Оркестр Биркенау бесплатное чтение
![](/img/b/103066.jpg)
© Марина Супрун, 2023
ISBN 978-5-0060-6235-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава первая
Альма стояла в переполненном товарном вагоне. Она стояла рядом с окном, если конечно – это можно было назвать окном. Это было просто небольшое отверстие, которое было закрыто колючей проволокой. Она смотрела вдаль, где-то там за проволокой была жизнь и мир. Каким же он прекрасным был этот мир! Поля, озёра, деревья, дороги, солнце и весело щебечущие птицы. Ей так и хотелось выбежать из этого душного и тесного вагона, туда наружу, где был этот мир, который переливался сотнями тысяч красок, где пахло свежей травой, цветами и свободной жизнью, но… Она не могла этого сделать.
Прошло уже несколько месяцев, как её арестовали в Париже во время гастролей и держали в тюрьме. Для неё это были самые тяжелые месяца: постоянные допросы, избиения, непонятные обвинения. И сейчас она стоит в тесном и душном вагоне товарного поезда, который везет её и сотни таких же, как и она людей неизвестно куда. Альма на некоторое время отвела взгляд от окна и посмотрела на женщин, которые ехали с ней.
Они были разных национальностей, но в основном – это были еврейки. Её внимание привлекла очень красивая молодая женщина с длинной черной косой, которую она положила на левое плечо. С ней рядом стояли два мальчика близнеца, видимо это были её сыновья, потому что они были очень похожи на неё. У них были такие же густые черные вьющиеся волосы, как и у их мамы и бездонно черные глаза. На вид им было лет пять они обнимали маму за талию и были напуганы. У неё в руках был небольшой чемодан, на который она иногда садила детей, когда они уставали, но они садились на него редко в основном они стояли.
Напряженная атмосфера чувствовалась во всем вагоне. Альме казалось, что эти сотни глаз задают один и тот же безмолвный вопрос: «Куда нас везут, и что будет дальше с нами?». Но никто не знал ответа на этот вопрос.
Тут раздался шум останавливающегося поезда и вагоны начали останавливаться. Когда вагоны остановились, двери распахнули несколько солдат в немецкой форме у них были немецкие овчарки на поводках. Собаки не выказывали особого дружелюбия и громко лаяли на людей в вагонах. Один из стоявших на платформе, высокий светловолосый мужчина, держа руки за спиной и расставив широко ноги, скомандовал, чтобы люди выходили из вагонов. Люди начали быстро выходить из вагонов, подгоняемые ругательствами солдат и громким лаем их собак.
Когда Альма вслед за остальными выбралась из вагона, перед ней открылась такая картина. На платформе у вагонов стояло несколько человек, которые видимо были старшими, потому что солдаты слушали их приказания. Среди них была белокурая женщина лет двадцати пяти, на ней была надета форма СС, она было довольно красивой девушкой. Позже она узнает, что это была Ирма Грезе, одна из самых жестоких надзирательниц Освенцима и не только Освенцима, а всего третьего рейха. Рядом с ней стоял красивый мужчина с темными волосами и карими глазами. Он был выше среднего роста и постоянно улыбался, между зубов у него была щербинка, но это никак не портило его, а наоборот добавляло некий шарм ко всей его привлекательной наружности.
Как только остановился последний вагон и все люди вышли. Эти двое молодых людей, которым помогали солдаты, начали сортировать людей по группам. Это был отбор на вакансии, как они называли то, что происходило. У женщин начали отбирать их детей. Поднялся крик и плач, потому что женщины не хотели отдавать своих детей солдатам, но их отбирали у них силой, кто-то пытался вступить в схватку с солдатами, но их быстро успокаивали. Где-то даже раздавались выстрелы и многих мам, которые пытались отбирать своих детей, просто убили.
Чуть поодаль у стены, на которой сверху была натянута колючая проволока, рядом с воротами, стоял оркестр, который играл Моцарта «Симфонию №40». Альма посмотрела в их сторону и подумала: «Зачем они здесь нужны? Боже, как они отвратительно играют! Особенно тот со скрипкой. Дали бы мне его скрипку, я бы так сыграла, что они все бы стояли, разинув рты.»
Но в этот момент её внимание от оркестра отвлек шум, который происходил рядом с ней. К ним подошел тот самый молодой человек, его внимание привлекли мальчики близнецы, которые ехали вместе с ней, те самые которые держались всю дорогу за маму. И в данный момент, они пытались спрятаться за неё. Когда он подошел к ним, Альме показалось, что он в миг изменился, что-то дьявольское мелькнуло в его глазах, а на губах появилась недобрая усмешка. Он вплотную подошел к их матери и дернул за руку одного мальчика, чтобы тот отцепился от матери. Мальчик громко заплакал, а его мама закричала: «Что вы делаете? Отпустите моего ребенка!» Но мужчина её не слушал, он оттолкнул её с такой силой, что она упала бы, если бы её не поддержала пожилая женщина, которая стояла позади неё, она была очень похожа на мать близнецов, поэтому Альма подумала, что это скорей всего бабушка этих детишек. Мужчина схватил упиравшегося мальчика, и оттащил его от матери и что-то скомандовал солдатам. Они тут же после его приказа подошли к его матери и начали отбирать у неё второго мальчика, который тоже прятался за ней. Она обняла его с такой силой, что солдатам пришлось бить её прикладами от автоматов, чтобы она отпустила мальчика. Мальчик плакал и кричал: «Мама, мама, я не хочу к ним!». Она тоже кричала, как и её сын во весь голос: «Я не отдам, вам моего ребенка! Уйдите от нас!». Наконец, одному удалось выхватить ребенка из её рук, и они отдали его тому мужчине, который забрал у ней первого сына. А он отдал детей солдату и приказал ему, чтобы он отвел детей в его мастерскую. Дети ещё пытались вырваться из его рук и продолжали плакать и звать маму.
Их мать упала на колени перед этим мужчиной и начала громко
и кричать:
– Пожалуйста, верните мне моих детей! Умоляю, прошу вас! Дайте мне пойти к ним!
Но мужчина презрительно посмотрел на неё и силой оттолкнул её от себя ной, произнеся ругательство: «Пошла прочь, грязная потаскуха!». Он вынул из кармана платок и вытер сначала руки, хотя они были у него в перчатках, потом сапог, за который пыталась его ухватить женщина. После этого он удалился вслед за солдатом, который увёл её детей. Это потом она и остальные узнают, что был – Йозеф Менгеле. Нацистский врач-садист, который покалечил и угробил тысячи жизней как взрослых, так и детей. Проводя над ними, ужасные опыты. За его ангельскую внешность и за дьявольский характер его прозвали: «Ангел смерти».
После этого к ним подошла та самая белокурая девушка, которую Альма видела на платформе с тем мужчиной, который ушел с близнецами. Она подошла с несколькими солдатами, у которых были собаки. Собаки злобно смотрели на людей и рычали. Она скомандовала, чтобы женщины шли за ней и не отставали. Они пошли к железным воротам на которых по-немецки было написано: «Труд освобождает». Когда они вошли за ворота, то увидели непонятные прямоугольные строения и особенно их внимание привлекло строение, которое было больше остальных и имело большие печные трубы, из которых валил густой дым. Пепел из этих труб разлетался по воздуху и было трудно дышать, многие начали кашлять.
Колонну из женщин остановили и приказали строиться в шеренги, когда все построились, то увидели, что перед ними стояли несколько человек с автоматами. К ним подошел мужчина средних лет, как позже они знали, что это был комендант их концлагеря. Он шел уверенно и насвистывал какую-то веселую песенку, солдаты отдали ему честь, поднятием руки вверх, он ответил им небрежно подняв, свою правую руку. Подойдя к заключенным, он оглянул их всех равнодушным взглядом, слегка зевнул и громко сказал:
– Вы приехали не в санаторий, а в немецкий концлагерь, если вы надеетесь из него выйти, то выход из него есть лишь один – дымоход! Добро пожаловать в Аушвиц! – при последних словах он показал на трубу из которой валил дым.
Он пошел вдоль шеренги вальяжной походкой, руки у него были за спиной. Он равнодушно смотрел на узниц. Он остановился возле Альмы, посмотрел прямо в её глаза и снова громко сказал:
– Евреи и коммунисты, шаг вперед! Выйти из строя!
У Альмы сердце екнуло от страха она поняла, что ничего хорошего они не обещают людям, которых они назвали, что скорей всего их сразу же убьют. Она понимала, что эту участь ей не миновать, ведь она – еврейка. Возможно, они даже узнают кем она была, ведь её арестовали прямо чуть ли не на сцене. Её имя гремело на всю Европу, она ведь была второй скрипкой Европы, виртуозно играя, на этом инструменте, у неё даже был свой собственный оркестр. И сейчас когда этот немец смотрел ей прямо в глаза, она поняла, что он точно узнает кто она и какого она происхождения.
Никто так и не вышел из строя. Тогда он начал просто указывать пальцем на людей, чтобы они вышли из строя, многие сопротивлялись, говоря, что они не евреи и не коммунисты. Таких буйных выводили те самые солдаты, которые стояли впереди строя. Подойдя снова, к Альме он опять посмотрел ей в глаза и она подумала, что всё – это конец, но он отвел взгляд на девушку, которая стояла рядом с ней (это была мама близнецов). Он приказал ей выйти вперед, но она не стала сразу выходить, она сказала, что она не еврейка и не коммунистка. К ней подошли солдаты и схватили её под руки и поволокли вперед, она начала кричать, чтобы её отпустили и что они ошибаются, что она никакого отношения к евреям и коммунистам не имеет, но её никто не стал слушать.
Тех, кого комендант вывел, построили спиной к остальным, кто остался в шеренге. Комендант встал напротив чуть поодаль от солдат и взмахнув рукой, отдал им приказ – стрелять. Воздух содрогнулся от звуков выстрелов, люди которых расстреляли мгновенно упали на землю и были уже мертвыми, но автоматчики со свойственной немцам педантичностью добивали лежачих на земле женщин, как им казалось подававшим признаки жизни.
Все, кто стоял в шеренге переглянулись с диким ужасом в глазах, и все сразу поняли, что они будут следующими, только чуть позже, может быть для них фашисты придумали другую смерть более извращенную.
Глава вторая
После расстрела Альму и остальных узниц заставили отдать все вещи охранникам, потому что у многих людей особенно у тех, кто прибыл не из тюрьмы, а из оккупированных фашистами территорий, были с собой чемоданы с вещами. Ведь им сказали, что их будут переселять в Германию, а оказалось, что их привезли в Аушвиц. Во дворе возле бараков, были горы из вещей людей, которых привезли сюда. Нацисты раскладывали эти горы вещей аккуратно, и каждая куча не перемешивалась с другими. Здесь были: детские и женские туфли, одежда, зубные протезы, протезы рук и ног, музыкальные инструменты и даже женские волосы.
Альма увидев, кучу из музыкальных инструментов, сразу глазами отыскала скрипку. Она была абсолютно новой, своим профессиональным взглядом она определила, что на ней играли раза два или три. Скрипка была лакированной, и вся светилась на солнце. Альма про себя подумала: «Вот бы мне сейчас взять её в руки! Я бы сыграла на ней ту самую мелодию Моцарта, которую играли на входе, только я бы сыграла её в сто раз лучше, чем они! Особенно тот со скрипкой, как он ужасно фальшивил, наверно толком никогда и нигде не играл. Я бы сыграла для этих бедных женщин, они ведь так напуганы. А услышав, мою мелодию они бы хоть немного успокоились. Боже мой, нас же всех убьют! Обязательно убьют. Только не всех сразу, а по очереди!».
После того как у них забрали все вещи их повели на регистрацию. У них спрашивали их имена. Альма сильно испугалась, она понимала, что её по любому убьют, но она не хотела сегодня умирать, лучше уж прожить день другой, чем умереть сейчас. Когда очередь дошла до неё она назвала фамилию своего второго мужа голландца. Она боялась, что помимо того, что её фамилия еврейская, она ещё и известная, а она не хотела вокруг себя лишней шумихи. Ведь если бы она сказала свою бы настоящую фамилию, то все сразу бы узнали, что к ним в лагерь приехала, никто иная как вторая скрипка Европы.
После этого их заставили раздеться и оставить свою одежду, взамен которой им дали лагерную полосатую форму. На руку и на форму им нанесли номера, так у них исчезли имена и их там называли только по номерам. Отрезали всем волосы.
После этого многих женщин из числа тех, с кем приехала Альма забрали в баню для дезинфекции. После Альма узнала, что это не баня, а газовая ка мера, в которой люди умирали мучительной смертью. Позже Альма вспоминала как их вывели, чтобы они смотрели, что их ждет в будущем. Охранники СС отобрали почти половину женщин, с которыми она приехала сюда. И повели их не понятному кирпичному строению без окон с большой массивной железной дверью. Предварительно там несколько охранников рассыпали по полу какой-то белый порошок, споря при этом достаточно ли они насыпали его или насыпать больше. Потом туда завели женщин и закрыли дверь. Через некоторое время изнутри послышались крики о помощи. Слышно было, что пытались открыть дверь, но было бесполезно дверь была плотно закрыта и открыть её изнутри никак не получилось бы. Дверь пинали, царапали, стучали по ней, но им никто не открывал.
Больше всего Альму поразило, что солдаты, которые закрыли женщин внутри. Были абсолютно равнодушны к их крикам и мольбам о помощи и спасении. Они сели недалеко от дверей и закурили у одного была губная гармошка и он начал на ней играть. Через минут пять примерно к ним подошел тот самый молодой человек, который на перроне увел близнецов. Он с интересом слушал у дверей крики женщин и записывал что-то в блокнот. Потом он убрал блокнот и начал просто смотреть на дверь и слушать стоны и крики женщин, которые были внутри. На миг Альме показалось, что ему приносит удовольствие слушать их крики.
Через минут десять крики и стоны прекратились. Охранники открыли дверь, один из них надел противогаз, и зашел внутрь и через некоторое время вышел и что-то сказал ему. Он ответил ему что-то и показал на мешки с порошком, которые стояли рядом с дверью. Охранник подозвал своего товарища, тот тоже надел противогаз, и они занесли один мешок во внутрь. После они вышли уже без мешка и снова закрыли дверь. Прождав несколько минут, они снова туда зашли, выйдя оттуда они снова что-то сказали тому молодому человеку, он им что-то ответил и с улыбкой наслаждения ушел оттуда, снова что-то записав, в блокнот. А охранники начали выносить оттуда тела и нести их в здание с большими печными трубами, которое было рядом и оттуда снова повалил белый густой дым. Альма и женщины, которые стояли рядом с ней поняли, что они сжигают трупы тех, кого закрыли в камере.
Альма посмотрела на девушку рядом с ней, которая от увиденного тряслась так, как будто у неё была лихорадка. Альма спросила у неё шепотом:
– Ты чего дрожишь?
– Как чего? – ответила ей девушка. – Ты, что не видела разве, что произошло? Они их убили, убили! А потом сожгли! Значит нас тоже также убьют, лучше бы расстреляли, как тех первых.
– Не бойся. – сказала ей Альма. – Всех уж точно не убьют, кто-то да выберется отсюда.
– Да ты что! – воскликнула девушка, продолжая дрожать, – забыла, как тот главный сказал, что выход отсюда только – дымоход. – она показала пальцем на трубу. – Вот наша – смерть. Какие же они звери и изверги! А тот стоял ещё записывал, небось время считал, через сколько они умрут.
Альма открыла рот и хотела ей, что-то ответить, как другая высокая смуглая женщина, резко повернувшись к ним, строго сказала:
– Замолчите, вы обе! Разве не заметили, что за нами наблюдает один из них. – кивком головы она указала на одного эсэсовца, который стоял возле газовой камеры и смотрел на них. – Сейчас подойдет и убьет. Лучше уж завтра умереть, чем сегодня!
Глава третья
К вечеру того же дня, немцы снова всех построили, разделили на группы и отправили по разным баракам. Альму и ещё нескольких женщин отправили в барак под номером 10. Старожилы концлагеря, которые тоже вышли на вечернюю перекличку, с сожалением посмотрели на Альму и других женщин, которых вместе с ней отправили в барак №10. Кто-то даже перекрестился.
Альма же с ужасом смотрела на этих людей, точнее на то что от них осталось. Это были «ходячие мертвецы», они были ужасно худы. От голода у них были вздуты животы. Руки и ноги были настолько тонкими, что можно было увидеть кости. Они были грязные, по ним бегали вши и блохи. Из-за постоянного недоедания они мерзли и при ходьбе их качало из стороны в сторону.
Альма спросила у одной из женщин почему та перекрестилась, когда сказали, что она отправится в барак №10. Та с ужасом взглянула на Альму и ответила:
– Оттуда, никто не возвращается живым. Выносят оттуда вперед ногами. Это ещё тебе повезёт если в газовую камеру попадешь. Видела же утром, как там новых травили? – спросила она Альму. Та кивнула в ответ. – Ну так это счастье будет если тебя сразу убьют. А самое страшное, если ты к доктору попадёшь. Видела этого красавчика сегодня? Ну вот, он доктор здешний. Уйму людей уже загубил и изуродовал. Он получает удовольствие от страданий других. Садист – одним словом. Мы его здесь «ангелом смерти» называем, потому что он красивый и обаятельный, а на деле Сатана в человеческом обличье. – Женщина, с которой разговаривала Альма, была видимо молодой, потому что голос у неё был молодым, а выглядела она как настоящая старуха. Хотя она говорила с Альмой по-немецки, но слышался у неё польский акцент.
– Простите, вы из Польши? – спросила её Альма.
– Да, из Варшавы. Мои братья и муж погибли во время войны в Польше, а семьи тех, кто воевал потом немцы вычислили и отправили по разным тюрьмам и концлагерям. А вы откуда?
– Я из Вены. – ответила Альма.
– Руки у вас такие нежные и тонкие, видно не занимались тяжелой работой. – сказала ей женщина, внимательно рассматривая, руки Альмы.
– Да. Я – музыкант. Играла на скрипке.
Их разговор прервали солдаты с приказом, чтобы все расходились по своим баракам.
– Удачи! Надеюсь, что вы вернетесь живой! – крикнула ей вслед женщина, с которой она разговаривала.
Альма открыла рот, чтобы поблагодарить её, но охранник не дал ей этого сделать, толкнув её в плечо, прикладом от автомата. Альма только кивнула ей в ответ.
Когда её вместе с остальными привели к их бараку. Они увидели деревянное строение с двустворчатыми дверьми и заколоченными окнами, на которых зачем-то были сделаны решетки. Когда их загнали во внутрь они увидели, что внутри ничего нет. Кругом валялись беспорядочно разбросанные доски. И крысы шныряли из одного угла в другой, как только они зашли внутрь их закрыли.
– НО ведь невозможно в таких условиях спать! – возмутилась Альма. – Нужно сказать им, чтобы они дали нам матрасы с одеялами. Мы ведь не собаки какие-то, а люди!
– Думаете, они нас послушают? – ответила Альме, высокая девушка с черными бровями.
– Должны послушать!
– Должны, но не обязаны. Мы для них никто, даже собак своих они ценят больше, чем нас. Собак они кормят три или четыре раза в день, а нас ни разу. А вы про какие-то матрасы с одеялами говорите!
– Но здесь невозможно спать! Неужели, вы будете спать на холодной земле? – возмущенно спросила их Альма. – Вы, как хотите, а я не буду спать на холодной земле. Я сейчас же, их позову. – сказала Альма и решительно направилась к дверям.
– Ты что? С ума сошла, что ли? – спросила у неё, та девушка с черными бровями. Она попыталась её остановить и ухватилась за рукав, но Альма убрала её руку и продолжила идти к дверям.
– Убьют, ведь ты что не ходи! – послышалось со всех сторон.
– Пускай убивают. Днем раньше умру или днем позже. Разве это имеет значение? Мы с вами в бараке №10, а из него никто не выходит живым.
Альма подошла к двери и начала стучать по ней и звать охранников:
– Господа офицеры, подойдите к нам!
Поначалу никто не подходил, потом подошел какой-то солдат и грубо ответил ей:
– Ну чего разорались? Что надо?
– Господин офицер, мы хотели бы попросить у вас матрасы и одеяла, невозможно спать на голой земле.
– А может перину тебе ещё пуховую принести?! Иди спать, не шуми, а то убью! – злобно ответил он ей и пригрозил автоматом.
– Господин офицер, не угрожайте мне! Я требую, чтобы вы принесли нам одеяла, мы тоже люди и нам холодно! – продолжала настаивать на своем Альма.
– Слушай меня, ты – еврейка, закрой свою пасть и марш спать! Не выводи меня из себя. – крикнул на неё охранник.
– Господин офицер, позовите кого-нибудь из старших, если вы не можете удовлетворить мою просьбу, я поговорю со старшими офицерами. – не унималась Альма.
– Ну всё, сучка еврейская! Ты меня достала! – злобно закричал он и начал открывать засов на дверях, открыв двери он с ненавистью посмотрел на Альму и снова закричал. – Я тебя сейчас убью, мразь!
Он подошел к Альме вплотную и ударил её кулаком по лицу, она упала. Тогда он начал её пинать ногами и бить по спине прикладом от автомата, при этом он кричал на неё:
– Тварь еврейская, перину ей захотелось! А больше тебе ничего не хочется? Может орешков золотых тебе принести?
Женщины, которые были вместе с ней в бараке, подбежали к охраннику и начали умолять его, чтобы он перестал бить её. В этот момент мимо барака проходила женщина в форме СС. На вид ей было около 35 лет, у неё были светло-русые волосы и светло серые глаза. Она шла с несколькими офицерами, увидев, что охранник избивает Альму она остановилась и спросила:
– Что здесь происходит?
Охранник вздрогнул от неожиданности, повернувшись и увидев её, он вскочил и отошел от Альмы с почтительностью посмотрел на неё и подняв, правую руку в знак приветствия ответил ей:
– Извините фрау Мандель, эта еврейка подняла шум и не давала никому спать. Кричала на весь барак, нарушая дисциплину, пришлось её проучить.
Альма подняла голову, чтобы посмотреть на фрау Мандель. Лицо у Альмы было всё окровавлено и из носа текла кровь, видно было, что охранник сломал ей нос. Она посмотрела прямо в глаза фрау Мандель и сказала:
– Я просто попросила одеяла и матрасы, потому что здесь невозможно спать на голой земле.
Мария Мандель так её звали, она была комендантом над женской половиной лагеря Аушвиц-Биркенау. Она с удивлением посмотрела на Альму, потому что поразилась её смелости, во-первых, попросить одеяла, а во-вторых, что она повторила эту просьбу и ей, не испугавшись её. Потому что её боялись больше остальных надзирательниц, её даже прозвали «чудовище». Она сказала Альме:
– Мы никому не даем одеял и матрасов. А вашему бараку тем более, потому что завтра вас убьют. Зачем вам одеяла?
Альма попыталась встать в этот момент, но у неё не получилось, тогда она села на землю и снова посмотрела в глаза Марии Мандель и сказала ей:
– Раз нас завтра убьют, то позвольте мне сыграть на скрипке, чтобы нам не так были тягостны часы до казни.
Марию эта просьба ещё больше удивила, чем просьба про одеяла и матрасы. Она спросила у Альмы:
– Вы умеете играть на скрипке?
– Да умею, до войны я работала музыкантом. – ответила ей Альма.
– А вы хорошо играете на скрипке? – снова спросила у неё Мария Мандаль.
– Да. По крайней мере люди, которым я играла меня хвалили.
– Хорошо. Сейчас проверим как вы играете. – после этих слов Мандель обратилась к охраннику, который бил Альму и приказала ему. – Принесите ей скрипку. Музыкальные инструменты у нас находятся во дворе, где мы принимаем новых людей.
Он сразу же отправился выполнять её поручение. Через несколько минут он вернулся со скрипкой в руках. Альма увидев, у него в руках – скрипку, сразу вскочила на ноги и взяла её в руки, как только он ей её протянул. Глаза у Альмы загорелись и она начала разглядывать скрипку, к её удивлению это была та самая скрипка, которую она видела среди кучи инструментов. Она сразу её узнала. Скрипка была новая, она даже ещё сохранила запах лака, которым её покрыли. Альма взяла скрипку и приготовилась играть, проведя смычком по струнам она остановилась и сказала:
– Я хочу сыграть не с целью, чтобы вам понравиться, а чтобы женщины в моем бараке расслабились перед завтрашней казнью. И хотя бы перед смертью послушали бы настоящую музыку, а не ту, что играл ваш оркестр сегодня утром!
После её слов офицеры, которые стояли рядом с Марией Мандель переглянулись и вопросительно посмотрели на неё, чтобы увидеть как она отреагировала на слова Альмы об оркестре. Но она видимо осталась равнодушной к её словам. Одобрительно кивнув ей, она сделала жест рукой, чтобы та начала играть.
Альма начала играть, ту самую мелодию, которую играл утром оркестр – это Моцарт «Симфония №40». Казалось, Альма не играла на скрипке, а танцевала вместе с ней, какой-то невероятно красивый танец – танец музыки. Её игра заворожила всех и женщин в бараке, которые обступили сзади Альму. И Марию Мандель, которая была поражена вместе с офицерами, которые стояли рядом с ней, тому как виртуозно играла на скрипке Альма.
А Альма не обращая внимание, на других продолжала играть. Из-под её рук вылетали волшебные звуки музыки. Музыки – в которой не было войны, насилия, убийств. Которая своей красотой объединяла в этот момент и женщин узниц и их убийц. Она была полна той вечной недосягаемой красоты, к которой постоянно тянутся люди, но так и не могут достать её. Той музыке, в которой хочется раствориться, забыв про всё на свете и слушать её до бесконечности. Музыка – в бараке №10, находящемся в самом страшном концлагере Аушвиц-Биркенау, объединила на каких-то пять минут нацистов и их жертв. Одни стали – людьми, а вторые почувствовали, что они – люди!
Когда Альма закончила играть, ей зааплодировали сначала женщины узницы, а затем Мария Мандель с офицерами. Она была поражена в самое сердце виртуозной игрой Альмы. Во время игры Альмы на скрипке, Мария мысленно отправилась в Германию. В свое детство, где она тринадцатилетняя девчушка с двумя косичками через плечо, каталась на велосипеде по полю, недалеко от её дома. Там ей было легко и свободно, там были родители, там была свобода, там не было концлагеря, не было узников, которых нужно было убивать во имя чистоты нации. Которые иногда по ночам во сне к ней приходили и снились в кошмарах, от которых она просыпалась в холодном поту. Там было всё легко и просто, а здесь… Она прослезилась от этих воспоминаний и поэтому не сразу поняла, что музыка закончилась, что Альма не играет, а стоит и вопросительно на неё смотрит. Она только через некоторое время пришла в себя. Она улыбнулась Альме, а про себя подумала: «Она точно не просто музыкант. Она наверное, играла в каком-нибудь оркестре в филармонии. Потому что её игра не похожа на ту, что играют в кабаках или на свадьбах. Так виртуозно владеть скрипкой может только – профессиональный музыкант.»
– Ты раньше работала профессиональным музыкантом? – спросила она Альму.
– Да. – ответила та ей.
– И где же ты работала раньше? В какой филармонии играла?
– Я работала в Вене, у меня был свой собственный женский оркестр. Мне рукоплескали лучшие театры и филармонии Европы.
Эти слова Альмы удивили Марию Мандель и офицеров, которые стояли около неё, она переглянулась с ними и снова спросила Альму:
– Тебе рукоплескали лучшие театры в Европе? Кто же ты?
– Я – Альма Розе. Меня арестовали в Париже после концерта, потому что я: еврейского происхождения. После нескольких месяцев, которые я провела в тюрьме, меня прислали сюда.
После этих её слов изумлению не только Марии Мандель с офицерами, но и женщин с её барака не было предела. Между всеми пробежал шепот: «Альма Розе – это та самая вторая скрипка Европы! Ничего себе!».
– Ты правда та самая Альма Розе? – после небольшой паузы спросила её Мария.
– Да. – ответила ей Альма.
– Вот, это сюрприз! – воскликнула она. – Что ты там просила вам принести?
– Я просила, чтобы нам принесли одеяла и матрасы, невозможно спать на холодной земле.
– Сейчас вам принесут всё, о чем ты просила. – сказала ей Мария. После она повернулась к охраннику, который бил Альму и сказала ему, чтобы он принес одеяла и матрасы для всех женщин, которые были с Альмой в бараке. Он нехотя, пошел выполнять поручение, потому что внутри себя уже возненавидел Альму, потому что она была – еврейкой.
Ему казалось, что она чересчур горда и надменна для узницы немецкого концлагеря. И он был крайне удивлен и озадачен, тем что Мария Мандель самая суровая комендантша лагеря, вдруг проявила к ней симпатию и ещё выполняет просьбу этой скрипачки. Хотя он и пошел выполнять её поручение, потому что ослушаться приказа главной комендатши женского лагеря было нельзя. Ослушание – просто стоило бы ему жизни. Он считал полной бессмыслицей, то что Альма сейчас играла и то, что своей игрой затронула всех, кто был там. Он считал, что несмотря на то, что у неё был – талант, она всё равно оставалась – еврейкой, которую немедленно следовало – убить. Ведь евреи – враги арийской нации, так ведь говорил фюрер, а Мария Мандель видимо так не считает, думал он про себя пока шел.
Он хотел закурить со злости, но его спички срочно закончились, он выругался про себя и пошел дальше. Подойдя к офицерской, он увидел двух подвыпивших охранников, которые шли к нему на встречу.
– Рудольф и Генрих, какого чёрта вы тут шляетесь, да ещё и пьяные? – злобно он прикрикнул на них.
– Фридрих, ты чего орешь? – ответил ему вопросом на вопрос один из них. – Ты почему такой злой как Дьявол?
– Тут не то, что злым как Дьявол станешь, тут скоро самим Сатаной станешь. – злобно ответил Фридрих. И вытащив сигарету, засунул её себе в рот и начал шарить по карманам в поисках спичем, потом вспомнив, что их у него нет, он обратился за помощью к товарищам. – У тебя спички есть? Мои закончились, дай прикурить.
Один из охранников дал ему прикурить и удивленно глядя, на него спросил:
– Что у тебя случилось?
– Да, комендантша наша совсем из ума выжила! Послала меня за одеялами и матрасами для – евреев! Представляете? Вот правду говорят, что бабам на войне не место!
– Как так одеяла и матрасы для евреев? – спросили изумленные товарищи своего друга.
– А так! Там одна еврейка изумительно сыграла на скрипке и растопила сердце нашей Марии Мандель. Представляете ей, которую все в лагере называют – чудовище за её характер, а тут она даже прослезилась от игры этой еврейской сучки! И отправила меня за одеялами и матрасами для неё. Вот так вот в жизни бывает! Ну чего вылупились, пьянь? Помогите мне донести их до нашей из ума выжившей комендантши.
После этих его слов они были ещё сильнее удивлены, переглянувшись друг с другом они пошли вместе с Фридрихом к горам вещей, которые лежали во дворе лагеря, чтобы взять матрасы с одеялами. Они всё вопрошающе смотрели на Фридриха, хотели узнать от него подробностей. Фридрих заметил их взгляды, хоть он уже смягчился и не был уже так зол, но внутри он ещё был напряжен. Он начал им рассказывать.
– Ну, что вам рассказывать? В общем, в лагерь к нам попала одна еврейка, она отлично играет на скрипке и оказывается раньше была второй скрипкой Европы, а сейчас сюда к нам попала. Зовут её – Альма Розе. Ну и наша комендатша, как услышала, как она играет, ну и голову потеряла. Вот и решила она этой еврейской мрази помочь, той холодно, виделите-ка!
Кстати, нужно немного уточнить про его двух товарищей. Пока они идут выполнять приказ, мы немного поговорим про них.
Рудольф Штафф – был ярым нацистом. Он родился в Берлине в семье пекаря и кухарки. Во время Первой Мировой войны его отец отправился на фронт, там он получил серьезное ранение в ногу и после этого вернулся домой без правой ноги. Он ходил с костылем, естественно, работать он уже не мог. По ночам и во время непогоды то, что осталось от его ноги начинало очень сильно болеть и он кричал на весь дом от этой адской боли. Он проклинал войну и ненавидел правительство, потому что после войны о них, о ветеранах – забыли. Пенсии им не выплачивались. Да и не только правительство забыло о ветеранах, оно забыло обо всем народе. Немцы жили бедно, едва сводя, концы с концами, а цены на продукты росли с каждым днем. Нищих становилось всё больше и больше. Налоги росли не по дням, а по часам. Правительство говорило своим гражданам, что это всё происходит, потому что страна облажена огромными контрибуциями, и поэтому они пока не могут толком выплачивать пенсии и пособия.
Когда пришел Гитлер к власти, отец Рудольфа вместе с остальным народом поддержали его, потому что он им казался тем самым посланником свыше и, что он поднимет Германию с колен и сделает её вновь – великой. Гитлер перестал выплачивать странам победительницам контрибуции и репарации. Он знал, что рано или поздно начнет новую войну и поэтому он начал восстанавливать военную промышленность. Он открыл заводы по выпуску: танков, самолетов, ракет и артиллерии. У людей появились рабочие места и естественно уровень жизни у немцев немного поднялся. Поэтому они и молились Богу за то, что он послал им – Гитлера.
Рудольф тогда был подростком и вдохновленный пропагандой Геббельса, искренне считал, что на земле должна существовать только одна раса – арийская, а остальные должны быть уничтожены или работать на них. Рудольф и сейчас, находясь на службе в Биркенау не видел ничего страшного в том, что они убивают и мучают людей. Ведь они таким образом, очищают землю от недо людей и спасают арийскую нацию. Хотя каждый вечер его начинала мучить совесть, а по ночам ему снились убитые им люди. Он из-за этого начал много пить. Пил он каждый день, после смены вместе с такими же как и он охранниками, да все кто работал в их лагере пили каждый вечер, даже женщины. Чтобы забыться, чтобы внутри не щемило, что они убивают и мучают ни в чем неповинных людей. Чтобы те казни, которые они своими же руками проводят каждый день, не преследовали их. Благо шнапс им привозят постоянно и без ограничений. Напившись вечером, забыв про всё, они забываются и засыпают сладким сном, а утром встают снова на свою работу – убивать, мучать, сжигать. И так каждый день.
Рудольфу на данный момент было двадцать лет. Это был высокий блондин с красивым юным лицом с тонкими, правильными чертами лица и с большими голубыми глазами. Типичный ариец как его прозвали друзья. И у него ярого поклонника нацизма не укладывались в голове слова Фридриха о том, что комендантша заставила его нести одеяла какой-то еврейке, только из-за того, что она красиво играет на скрипке и в прошлом была знаменитой скрипачкой. Ведь евреи – это первые враги чистоты арийской расы, их нужно истреблять не жалея, уж тем более не выполнять их прихоти, кем бы они не были, хоть папой Римским. И уж кому, а Марии Мандель должно быть это известно.
У второго друга Фридриха – Генриха. В голове были точно такие же мысли, что и у Рудольфа. Он тоже был весьма удивлен поступком фрау Мандель, но они люди маленькие, и он понимал, что за непослушание их ждет – смерть. И поспешил помочь другу. Генрих был старше Рудольфа, ему было двадцать восемь лет. Он тоже был ярым нацистом, других просто не брали в отряды СС. Тем более в немецкий концентрационный лагерь. Он был среднего роста на голову ниже Рудольфа, волосы у него были рыжие, он не был красавцем как Рудольф. У него не было передних зубов и на левой щеке у него красовался – шрам, потому что, когда он был студентом он увлекался фехтованием и в одном поединке, получил свой шрам. Родителей у него не было, они погибли во время Первой Мировой войны. Отец во время «Верденской мясорубке» с французами, а мать от сердечного приступа, когда узнала, что её муж погиб. У него была сестра Грета, которая вышла замуж и уехала в Дрезден. Родом Генрих был из Баварии, до войны жил в Мюнхене. После того как сестра вышла замуж и уехала от него, он пристрастился к алкоголю. Так он запивал свое одиночество. В принципе только из-за одиночества он и пошел на службу в СС. Так и попал он в Аушвиц, где подружился с такими же как он – одинокими выпивохами. И также как и все вечерами запивал шнапсом неприятный осадок, который щемил его сердце постоянно.
Так они полные недоумения и гнева на Марию Мандель, дошли до гор одежды и всякого барахла в лагерном дворе. И найдя среди этого барахла, одеяла и матрасы, они начали брать столько, сколько могли унести. Фридрих поворчал, что-то вроде: «Придется два раза идти! Их там десять человек.».
Подойдя к бараку, они увидели, что офицеры, которые были с Мандель разошлись, а осталась она одна, мило беседуя, с Альмой о музыке. «Вот же гадина!» подумал про себя Фридрих о Марии Мандель.
Они занесли матрасы и одеяла в барак и положили их возле дверей на выходе. Фридрих, не скрывая, своего презрения посмотрел на Альму, она увидела его взгляд и посмотрела него с полным равнодушия взглядом. Мария Мандель похвалила Фридрих и его друзей и сказала им, что постоит ещё с Альмой пока те сходят за оставшимися одеялами, так они принесли только половину, она хочет проконтролировать, чтобы они вдруг не забыли принести остальные, поэтому остается их ждать.
Выйдя из барака, Фридрих с торжествующим видом на своих товарищей, которые до последнего не верили, что одеяла и матрасы, которые они несли, будут принадлежать – евреям. Фридрих, поправив ремень, на поясе сказал им:
– Что я вам говорил, а вы мне не поверили. – при этих словах он снова закурил, чтобы заглушить свою злобу, которая в нем кипела как лава в жерле вулкана. – Ну вот, мы все и увидели, как наша комендантша ползает перед этой еврейкой, только потому что она красиво чирикает на скрипке и у неё в Вене был свой оркестр. Подумайте только она вторая скрипка Европы и что с того, она прежде всего еврейка и её место в газовой камере!
Его товарищи с недоумением переглянулись, они слышали раньше, что в Вене есть скрипачка, которая виртуозно играет на скрипке и, что ей рукоплещет вся Европа. Но они и не подозревали, что она здесь, в их концлагере, а уж тем более, что она еврейка, они точно не знали. Эта новость поразила их как гром среди ясного неба. Они конечно, не понимали, почему Фридрих её возненавидел. На вид она была очень мягкой и симпатичной женщиной. Она вела себя с достоинством как с Марией Мандель, так и с охранниками. В ней не было этого раболепия, которое бывает у тех заключенных, перед охранниками и офицерами, которые попали под одобрение комендантов. Она держалась вежливо, но показывая, что ни за что не опуститься до раболепия перед ними, даже Мария Мандель это поняла.
Рудольфу понравились её глаза, когда-то давно в детстве он баловался тем, что иногда рисовал портреты людей. И сейчас, когда он увидел глаза Альмы, они настолько запали ему в душу, что он захотел их нарисовать. Они были черные как глухая ночь и казались настолько бездонными, что ему показалось, что в них можно утонуть. Он шел и думал только об одном, что когда придет к себе в комнату, то сразу же отыщет карандаш и приступит к рисованию её глаз.
Генриху было всё равно до всей этой истории, он всего лишь выполнял приказ. Хотя и до конца не понимал, почему вдруг комендантше понадобилось помогать еврейке. Но он был всего лишь солдат, который не должен размышлять над приказами, а слепо их выполнять.
Фридрих реагировал на эту ситуацию очень болезненно, потому что он считал, что его как преданного делу эсэсовца унизила сегодня их комендантша, да ещё и перед кем перед – евреями! А уж, этого он не мог стерпеть, внутренне он себе поклялся, что однажды убьёт Альму и не важно, что её покровительницей стал – Мария Мандель. Альма – еврейка и этим всё сказано, а евреи не должны жить, они должны быть уничтожены!
Так молча, они шли за второй партией одеял и матрасов, каждый думал о своем. Они быстро отнесли их в барак к Альме и каждый из них отправился в свою комнату, кроме Фридриха, который пошел в офицерскую столовую, где как обычно каждый вечер была – попойка. Он хотел напиться, чтобы хоть на несколько часов забыть свою обиду, но как назло, именно сегодня он никак не мог опьянеть, хотя выпил один – две бутылки шнапса.
Генрих, придя, к себе в комнату сразу завалился спать, а Рудольф нашел карандаш с листком бумаги и начал рисовать глаза Альмы. Он говорил себе всю ночь, что не влюбился в неё, что он просто не мог в неё влюбиться, она же – еврейка. Но что-то щемило в груди у него после их встречи, он не спал всю ночь, временами сидя у окна и думая об Альме, а временами садился и начинал рисовать её глаза. Он заснул только перед рассветом, так и держа в руках, карандаш с бумагой на которой были нарисованы глаза Альмы.
Глава третья
На следующее утро в барак, где была Альма, вошли охранники, среди которых был она узнала Фридриха. Он с нескрываемой злобой и ненавистью посмотрел на неё, она, не испугавшись, посмотрела смело прямо ему в глаза и отвернулась, усмехнувшись, Фридрих был немного растерян такой её реакции на него, он ждал, что она испугается его. Последней вошла молодая белокурая девушка, которую Альма видела на перроне. Это была одна из старших комендантов женского лагеря Аушвиц – Ирма Грезе. Когда она вошла она громким голосом скомандовала:
– Всем встать! И по одной выйти на улицу!
Женщины начали подниматься со своих мест и идти на улицу. Альма шла последней. Она подошла к Ирме и спросила:
– Куда вы нас ведете, в газовую камеру?
– На вас у меня нет приказа. – ответила она ей и продолжила говорить с улыбкой на лице. – Вы должны остаться здесь так распорядилась наша главный комендант – Мария Мандель. А на них у меня есть приказ. Я не могу сказать вам куда они идут.
Альма подошла к ней вплотную и прикоснувшись её рукава, спросила её шепотом:
– Не лукавьте, ведь вы их ведете в газовую камеру, а со мной решили расправиться по-другому. Ведь я нахожусь в самом страшном бараке, бараке №10, из которого никто не возвращается живым.
Ирма наклонилась к уху Альмы и тоже шепотом ответила ей:
– Я вам сказала чистую правду. Вы должны остаться здесь, если вы не сделаете этого добровольно, то мы применим силу. Для вас личный приказ от Марии Мандель: вам нужно остаться здесь и играть на скрипке, узникам, которые придут сюда, чтобы они не сильно нервничали. Она сама не могла прийти к вам, потому что она на утреннем построении. Надеюсь, вы меня поняли и не станете делать глупости.
Альма поняла, что другого выхода у неё нет как подчиниться Ирме и остаться. Она отошла от неё и села на свое место на полу, взяв в руки скрипку, она тяжело вздохнула, потому что поняла скрипка и есть её – смерть.
Ирма с охранниками вышла на улицу, где женщины из барака стояли, выстроившись в шеренгу и ждали покорно своей участи. Увидев, что Ирма вышла одна без Альмы, среди них пробежал недовольный ропот:
– Почему её оставили?
– Нас значит убьют, а она будет – жить!
– За какие, интересно такие заслуги её помиловали?
– Наверно из-за скрипки её дурацкой!
– Скажешь тоже, наверное, кого-нибудь сдала этим фашистам проклятым! Вот они её и пожалели!
Ирма, подойдя к ним, крикнула на них:
– Заткнулись все! Направо! Всем идти за нами и не отставать!
Женщины послушно последовали за ней, гадая, что же с ними сделают, какая смерть их ждет. Их привели к зданию, с трубами из которых выносили человеческие трупы и обгоревшие человеческие кости. Страх пробежал между женщинами, кто-то даже перекрестился. Все в этот момент подумали: «Неужели это конец?». Их не повели туда, откуда выносили кости, а повели в здание, которое было рядом. Оно было прямоугольной формы, построено было из темного кирпича. Окон у него не было. Снаружи была массивная железная дверь, которая с трудом закрывалась и открывалась.
Один из охранников, по приказу Ирмы, взял мешок, который стоял рядом с зданием, надев противогаз он вошел с мешком во внутрь, он раскидывал по полу белый непонятный порошок. Когда он вышел Ирма приказала, чтобы женщины зашли туда, но они начали сопротивляться, умоляя солдат пощадить их, кто-то даже упал перед ними на колени. Но эсэсовцы остались непреклонны. Они с силой загнали их туда, избивая их автоматами по голове и плечам.
Когда они попали во внутрь их оглушила тишина, несмотря, на то, что в помещении ничего не было, они не слышали даже эхо от своих голосов. По началу они просто стояли и ничего с ними не происходило, они с любопытством рассматривали белый порошок на полу. Кто-то даже взял его в руки, чтобы рассмотреть его поближе. В помещении было ужасно сыро и по углам везде валялись: дохлые крысы, детские соски и какие-то тряпки. Увидев дохлых крыс, женщины поняли, что порошок – это яд. Их ужасу не было предела, кто-то начал стучать в дверь, чтобы их выпустили, но никто не ответил им.
Через несколько минут из-за сырости порошок начал растворяться, выделяя ужасный запах похожий на газ. Все начали задыхаться и кашлять. Через пять минут у многих побежала кровь из ушей и носа. Они начали кашлять кровью вперемешку с легкими. Одна женщина упала на пол у неё с рук и ног начала слезать кожа, как только она задела порошок. Другая, чтобы вздохнуть воздух начала срывать с себя одежду и не заметила, как расчесала себе всю грудь в кровь. Она хотела содрать с себя кожу, потому что думала, что та ей мешает дышать. Третья уже билась в конвульсиях. У некоторых начало жечь глаза, и они расчесали их в кровь. Крики стояли ужасные их было слышно на улице. Но охранники не обращали на них внимания, весело рассказывая, друг другу анекдоты и, прикуривая сигареты.
Кошмар в камере продлился ещё немного, и все начали затихать. Кто-то уже был мертв, кто-то ещё готовился отправиться в мир иной. Были и те, кто продолжал слабо стучать в двери надеясь, что все-таки над ними смилостивятся и выпустят наружу. Прошло ещё пять минут и все уже стихли, их души покинули свои тела и были на пути в другой мир. В котором было тихо и спокойно, не было войны, в котором тебе ничего не угрожало в котором был – воздух.
Когда внутри камеры стихли стоны и крики Ирма, которая с несколькими солдатами оставалась снаружи и наблюдала за происходящим. Среди солдат был Фридрих, он был угрюмее обычного, что сразу его сослуживцам бросилось в глаза. Они поначалу, пытались узнать, что с ним случилось, но на все их попытки, он либо огрызался, либо молчал. И они перестали с ним разговаривать. У одного из них была губная гармошка и он, что-то пытался на ней сыграть, но так и не сыграл, потому что его товарищи рассказывали друг другу пошлые анекдоты, и он из-за смеха постоянно срывался и никак не мог доиграть свою мелодию.
Как только крики женщин прекратились Ирма приказала Фридриху, чтобы тот проверил остался ли кто-то живой и добавила к приказу, что если кто-то подает признаки жизни, то нужно просто добить их из автомата, потому что народу сегодня много, а если по два раза гонять камеру, то просто не успеют со всеми разобраться, да и газа уйдет много впустую. Фридрих пошел выполнять приказ, позвав с собой одного из остальных охранников, они надели противогазы и начали открывать дверь. Сразу же возле дверей они увидели несколько женщин, которые распластались на полу в невероятных позах. Рядом с ними были лужи крови с примесью легких, которые они выкашливали вместе с кровью. По сути, их легкие просто разорвались и частично вышли наружу. У одной зияла на груди огромная рана, из которой виднелись внутренние органы. Она нанесла её себе сама, потому что расцарапала грудь, думая, что та мешает ей дышать. У третьей рядом с лицом лежало глазное яблоко.
Фридрих с другим солдатом переступили через них, потому что они были мертвы и добивать их было не нужно. Они тщательно осмотрели всех, кто был внутри, убедившись, что все мертвы, они вышли наружу. Фридрих подозвал мужчин, которые были заключенными этого же концлагеря, но работали они в крематории, они сжигали трупы, таскали трупы из газовой камеры в крематорий и чистили печи крематория. Потому что солдаты СС считали это грязной работой и сами этого не делали. Их было шесть человек они зашли во внутрь и начали убирать трупы женщин, унося их в крематорий. Где они положили каждую в печь, похожую на холодильник в морге и сожгли.
Альма тем временем оставалась одна в бараке. Она сыграла на скрипке несколько мелодий Вивальди. Она это сделала, во-первых, для разминки, чтобы вспомнить как играть, потому что она не играла уже как полгода. Во-вторых, потому что она была одна, и чтобы как-то скоротать время, она начала играть.
К вечеру двери в барак распахнулись и конвой ввел туда женщин. Это была новая партия женщин из Франции, Австрии и среди них были две женщины из СССР. Большинство из них были еврейками, также среди них были австрийки, француженки и две женщины из СССР были украинки. Охранники грубо втолкнули их в барак, закрыли двери и ушли.
Женщины какое-то время стояли у дверей, не решаясь войти, и с любопытством рассматривали Альму, которая сидела на своем матрасе, закутавшись в одеяло, а руках она держала скрипку. Она с дружелюбием посмотрела на них и сказала, что они могут спокойно входить и располагаться на спальных местах, которые им понравятся.
Женщины разошлись по спальным местам в этот раз их было больше, чем их предшественниц и поэтому несколько девушек легли по двое на матрасы. Альма пригласила к себе на матрас молодую еврейку, которая была единственной кто владел немецким и Альма через неё общалась ч другими девушками.
Молодую еврейку звали Катерина она была тоже, как и Альма из Австрии. Она была очень симпатичной девушкой. У неё была смуглая кожа, черные брови тонкой дугой и большие темно-карие глаза. Ей было девятнадцать лет она была из небольшой деревушки, расположенной к югу от Вены. Её родителей расстреляли за причастность к антигитлеровской деятельности. А её привезли сюда за пособничество.
Женщины в этот раз были неразговорчивыми, а девушки из Украины вообще сторонились общаться, они были сильно напуганы и всего боялись. Они как вошли так сразу заняли место у входа в углу и жались друг к другу. Смотрели они отрешенным взглядом, на все вопросы они либо молчали, либо давали короткие ответы. Всем было все равно всё равно друг до друга, все были уставшими, многие сразу же уснули.
Через некоторое время, когда объявили отбой и все в бараке уснули, раздался душераздирающий крик – это кричала одна из украинок. Все сразу проснулись и подошли к ней, чтобы узнать в чем дело, но она была в беспамятстве и металась на своем спальном месте, повторяя лишь одно: «Отпусти её гад! Она же ребенок! Мама, мама, где ты?», с большим трудом её успокоили, усадив на матрасе, все столпились вокруг неё. Альма попросила всех разойтись по своим местам, с ней остались Альма и Катерина, потому что украинка немного знала немецкий, она учила его в школе.
Когда она пришла в себя она рассказала ужасную историю, которая произошла с ней. Её звали Ольга. Она со своей семьей жила в Киеве. У неё была небольшая семья: мама, Ольга и её маленькая сестра Алёна. Ей было семнадцать лет. Но за свою короткую жизнь она пережила столько ужаса и горя, что никто другой не увидит столько за всю свою жизнь.
Когда началась война она, как и все остальные была потрясена. Потом с каждым продвижением немцев в глубь страны и отступлением Красной Армии, у неё, как и у многих потрясение сменилось страхом. А когда фашистские войска подошли вплотную к Киеву, и оккупация превратилась в реальность. У всех был животный страх за свою жизнь. Она со своей семьей не успели эвакуироваться, они, как и многие верили, что Киев не сдадут, но его всё же сдали…
Как только немцы вошли в город они не стали особо церемониться с населением, в первые два дня на окраине города в Бабьем Яру было расстреляно несколько тысяч человек преимущественно евреи. Но были среди них и русские и украинцы и много других людей разных национальностей.
Через некоторое время немцы объявили, чтобы молодые парни и девушки явились в военкомат, чтобы поехать на работу в Германию. Не все пошли сразу, поэтому немцы начали огромную зачистку по поимки молодежи. Под зачистку попала и Ольга, их с матерью и сестренкой поймали в их доме и заставили идти с ними. Их вывели на улицу, где они присоединились к колонне людей, которых гнали в Германию. Люди шли пешком, даже ночью не останавливались на привал. Кто отставал сразу же убивали. Убивали всех и женщин и детей и мужчин, никого не жалели.
Однажды, когда они проходили через какую-то деревеньку, вернее, что от неё осталось. Деревня вся была сожжена и разрушена, из сгоревших домов торчали лишь печные трубы. И эта сгоревшая деревенька разделила жизнь Ольги на до и после. Люди в колонне устали и начали просить офицеров остановиться, чтобы немного отдохнуть, потому что люди шли без отдыха несколько дней и ещё они не ели и не пили. Но офицеры ответили, что привала не будет. Тогда женщины с детьми ответили им, что никуда не пойдут, потому что их дети устали, в числе этих женщин была и мама Ольги. Офицеры начали угрожать им если они не встанут в строй и не продолжат идти, то их вместе с детьми убьют. Но женщины не унимались. Тогда офицеры начали отнимать у них детей и убивать детей на глазах у матерей, они просто брали детей за ножку и били о землю пока те не замолкали, так они расправлялись с детьми до пяти-шести лет. Более больших детей они уводили в сторону от матерей и убивали выстрелом в голову. Этой участи не избежала и Алёна сестренка Ольги, так как ей было всего четыре годика офицер взял её за ножку перевернул и начал бить о камень, который был на земле и бил её, до тех пор пока, она не перестала плакать и из головы не пошла кровь.
Её мама и Ольга вместе с остальными матерями подбежали к своим деткам, пытаясь их спасти, но солдаты оттащили их, и они с криками и воплями наблюдали как убивали их детей. После казни их детей, всех матерей немцы собрали в уцелевшее деревянное строение похожее на сарай закрыли за ними двери и, взяв солому, подожгли этот сарай. Ольга зарыдала так громко, что все кто были в колонне посмотрели на неё. Она упала на землю и как сумасшедшая билась головой о землю, причитая, во весь голос:
– Мама, мамочка родная моя, за что же тебя убили! Изверги, будьте вы прокляты!
К ней подбежала та самая девушка, с которой она попала в лагерь и подняла её, чтобы её не убили. Девушку звали Машей. Так они вдвоем дошли до Польши, где их отделили от основной группы и отправили сюда. Их посчитали слабыми, а остальных отправили дальше в Германию.
Услышав её историю, Альма была настолько потрясена, что первое время не могла сказать ничего. Слезы душили её, но она сдерживала себя, чтобы не заплакать. После того, как она немного успокоилась, она подошла к Ольге и сказала ей:
– Прости, я ничем не могу тебе помочь! Я бы очень хотела, но я такая же пленница, как и ты! Я лишь могу сыграть тебе мелодию на скрипке, чтобы сердце твоё немного успокоилось.
Ольга ответила ей, что она не против, чтобы Альма сыграла. В этот момент все в бараке не спали. Альма встала в центре барака, взяв скрипку, в руки она начала играть, играла она «Адажио» Алессандро Марчелло.
Музыка лилась по бараку №10. Все сразу смолкли каждый думал о своем. О том далеком времени, когда не было войны и где все любимые и родные люди были живыми и были рядом. А музыка лилась, унося в водоворот воспоминаний. Единственное, что сближает людей, несмотря на расы, нации и происхождения – это музыка. Так и сейчас в этом грязном, сыром бараке звучали её звуки. Они казались волшебными, потому что они были как из другого мира. Мира – любви и добра, радости и счастья. Мира – где не было зла и ненависти, войн и несчастий. Где не убивали людей, только за то, что они другой нации и у них другого цвета кожа. Где все были равны и жили в гармонии как друг с другом, так и с природой.
Но не только женщины из барака №10 наслаждались игрой Альмы на скрипке, за дверьми стояла Мария Мандель и тоже слушала игру Альмы. Она была поражена игрой Альмы ещё в первый раз, когда услышала её игру. А сейчас она просто влюбилась в её игру. Про себя она подумала: «Ну вот Мария, ты и нашла первую скрипку для своего оркестра, о котором ты так давно мечтала. Я её завтра позову сыграть на дне рождения нашего коменданта Рудольфа, пусть все услышат, какой я бриллиант нашла. Она обязательно научит других девушек из моего оркестра играть также великолепно, как играет она. И у меня будет самый лучший оркестр среди всех немецких концентрационных лагерей!». Подумав об этом, она, улыбнувшись пошла в офицерскую.
Мария Мандель не одна стояла за дверьми барака и наслаждалась звуками скрипки Альмы, был и ещё один человек, который увидев, Марию спрятался между соседним бараком и бараком Альмы, чтобы Мария его не заметила и тоже слушал скрипку Альмы. Это был вчерашний охранник – Рудольф. Он, найдя между досок, из которых был сделан барак, небольшую щелку, увидел Альму и любовался ею. Она была стройной шатенкой со вьющимися волосами и с большими глазами. Он любовался ею, как пылкий влюбленный юноша, он сам не понимал, что с ним происходит и почему ему нравится Альма. Но что-то страшное и необъяснимое тянуло его к ней. Он весь день только и думал о ней, он всё время, когда были свободные минуты доставал из кармана листок, на котором он нарисовал её глаза и изредка, чтобы не увидели его товарищи любовался ими.
Наутро в барак №10 вошли эсэсовцы, наши старые знакомые – Фридрих, Рудольф и Генрих. И с ними вместе вошел тот самый симпатичный молодой человек, которого Альма видела на перроне, когда приехала и который отобрал у матери близнецов. Он был сегодня в форме СС, но поверх кителя у него был надет медицинский халат. Халат был ослепительно белым, но внизу сбоку на нем были свежие пятна крови. Зайдя в барак, он сразу надел перчатки и сказал женщинам, чтобы они встали со своих мест и построились в шеренгу посередине барака.
Он подходил к каждой, внимательно осматривал снизу до верху, открывал рот, осматривал зубы, рассматривал руки. Когда он всех осмотрел он указал на Ольгу, Машу, Катерину и Альму. И сказал им, чтобы они пошли за ним. Фридрих, увидев, это злобно усмехнулся, взглянув на Альму. Когда она проходила мимо него он злобно зашипел над её ухом:
– Ну, всё грязная еврейка, пришел твой час!
Альма ничего ему не ответила, лишь презрительно посмотрела на него и прошла мимо. В этот момент Рудольф, увидев, что Йозеф выбрал Альму и поняв, какая участь её ждет, подошел к нему и робко сказал ему:
– Господин Йозеф, её нельзя отправлять на опыты, – указывая на Альму, сказал он и продолжил, – её вчера выбрала Мария Мандель, чтобы она играла на скрипке узницам.
Йозеф с любопытством посмотрел сначала на Рудольфа, а потом на Альму и усмехнувшись ответил ему:
– Да ты что? У нас тут появились неприкосновенные! Мне Мария ничего не сказала, поэтому я не в курсе этого. А раз я ничего не знаю, значит я могу делать всё, что захочу.
Рудольф, испугавшись гнева Йозефа, не стал ему перечить и опустив голову вниз с сожалением посмотрел на Альму, потому что он ничем не мог ей помочь. Сердце его в этот момент разрывалось на части.
К большому счастью Рудольфа и Альмы в этот момент в дверях барака показалась Мария Мандель, она спешила за Альмой. Она, увидев, что происходит сказала Йозефу:
– Йозеф, вот эту еврейку пожалуйста не трогай! – при этих словах она указала на Альму. – Это мой – военный трофей!
Йозеф презрительно посмотрел на Альму, усмехнулся и сказал:
– Хорошо. Я вижу, она попала в «хорошие» руки.
При этих словах они оба рассмеялись. И Мария Мандель сказала ему:
– Сегодня на дне рождении нашего коменданта, ты увидишь, что умеет делать эта еврейка!
– Меня как вы знаете мало интересует, что умеют делать люди. Меня больше интересует, что я умею делать над ними. Вы же знаете, что я ученый и мне нужно проводить научные исследования. – ответил он ей.
Мария прикоснулась к его рукаву, улыбнулась ему и сказала:
– Йозеф, не будь занудой! Сегодня вечером ты должен будешь прийти на день рождение к господину Рудольфу. Всё-таки он наш – комендант. А эта еврейка, её зовут Альма – мой подарок ему и всем. Ты должен увидеть, как она виртуозно играет на скрипке.