Рисунок по памяти бесплатное чтение
![](/img/b/116587.jpg)
© Михаил Лидогостер, текст, 2024
© Юлия Дозорец, дизайн, марка серии, 2024
© «Книга Сефер», издание, 2024
Молчаливые дни
рассказ
Впервые я увидел ее во время службы в армии. Мне вместе с другим новобранцем выпал черед нести ночную смену на одной из вышек, расставленных по периметру военной базы. Нам выдали по магазину патронов, рацию и большую флягу с водой. Бутерброды и сигареты мы прихватили сами.
Сержант дал простой инструктаж – всматриваться в ночные барханы, и, если заметим что-то странное, сразу сообщать об этом дежурному. Винтовки следовало держать в боевой готовности, на связь выходить каждые полчаса, в туалет ходить по очереди. Мы поднялись наверх, бросили вещи на железный пол будки и завели неспешный разговор о том, чем займемся, когда служба закончится.
Я вполуха слушал рассказ Олега и думал об Эстер. В каждом дуновении ветра мне чудилось ее дыханье. Мы расстались перед самым призывом и уже несколько месяцев не общались. От знакомых я узнавал какие-то факты и слухи, и все, что я слышал, не давало мне спокойно спать. Несколько раз я порывался написать примирительное смс, но всегда останавливал себя. У меня даже вошло в привычку писать длинные черновики и на следующий день стирать их.
– Если три года ударно попахать в Эйлате, то наберется нужная сумма, – сказал Олег. – Вернемся с Ленкой в Одессу и запустим сеть маршрутных такси.
– Круто, – ответил я и достал из кармана пачку сигарет.
Меня всегда восхищали люди, у которых есть четкий жизненный план. В отличие от них, я даже не мог представить, что со мной будет через полгода. Я и в армию-то попал случайно.
Нагретая за день будка медленно отдавала тепло. Ночь не принесла с собой желанной прохлады. Даже небольшой ветерок, шумевший в кронах эвкалиптов, не спасал от жары.
Я чиркнул спичкой и прикурил. Дым от сигареты заполнил будку. Чтобы не задохнуться, я приоткрыл окно.
– Закрой, ты что?! – возмутился Олег.
Устав строго предписывал держать бронированные стекла будки закрытыми.
– Думаешь, мы и впрямь кому-то нужны? – спросил я.
– Конечно!
– Зачем тогда снял каску?
Олег улыбнулся:
– Затем, что сижу ниже уровня окон.
– Тоже мне лайфхак, – я поделился с ним сигаретой, но окно так и не закрыл.
– Говорят, прошлой ночью кто-то видел трассеры, – сказал Олег и тоже закурил.
– Это что вообще?
– Пули, которые используют для наводки артиллеристских снарядов.
Я недоверчиво поморщился:
– Парни просто боевиков насмотрелись.
Олег хмыкнул и неопределенно пожал плечами.
– Слышал, что на соседней базе недавно чуть не погиб целый отряд? – спросил он.
– Нет.
– Террористы прокопали туннель прямо под баскетбольную площадку и заложили туда взрывчатку. Солдаты всегда играли в одно и то же время. – Олег глубоко затянулся. – Тогда и произошел взрыв. В тот день ребят только чудо спасло. Начался чемпионат мира по футболу. Кто-то пришел и позвал их.
– Не иначе человек-мотылек, – усмехнулся я.
– Это еще кто?
– Американская городская легенда.
Олег скептически улыбнулся.
– Ты вообще во что-то веришь?
Я почесал в затылке.
– Во что-то, наверное, верю.
Где-то за забором завыли шакалы. Их жалобный вой, словно плач ребенка, разнесся далеко по округе. Показавшийся из-за тучи серп луны озарил будку болезненным бледным светом.
– Я думаю, это было божественное вмешательство, – сказал Олег. – С теми солдатами.
– Ты что, стал религиозным?
– Может быть, – он стряхнул пепел.
– И где твоя кипа? Цицит?
Олег пожал плечами.
– Я не еврей. Мне эти девайсы не нужны.
Мы помолчали. Я подумал о том, что история о чудом спасшихся солдатах наверняка одна из тех баек, которыми офицеры пугают новичков.
– Если это правда, почему же нигде об этом ни слова?
– Иди знай. У ЦАХАЛ свои резоны.
– Не сомневаюсь.
Олег махнул на меня рукой.
– Думай что хочешь.
Внезапно ожившая рация прервала наш разговор. В динамике раздался голос дежурного:
– Как дела, парни? Все ок?
– Порядок, – ответил я, – только кондиционер барахлит.
Повисла пауза. Я подмигнул Олегу. Тот поднял большой палец вверх и озорно улыбнулся.
– Разве у вас есть кондиционер? – удивился дежурный.
– Конечно. Ты что, новое распоряжение по базе не читал?
– Нет, – смущенно ответил дежурный. – Ладно, я проверю, кого можно послать.
– Давай. Только мигом.
Я затушил окурок и бросил его на землю.
– Он же сейчас всех перебудит, – испугался Олег.
– Ну, не одним же нам не спать!
– Вечно тебе экшена не хватает! – напарник поднялся на ноги. – Что-то мне в туалет приспичило. Пойду, подумаю о великом.
– Давай. Не усни там.
Олег усмехнулся и быстро спустился вниз. Я помахал ему рукой и перевел взгляд на простирающиеся за забором пески.
Сначала я подумал, что это просто тень от куста акации. Но когда она начала двигаться, сердце вмиг забилось чаще. Весь инструктаж о поведении в экстренной ситуации вылетел у меня из головы.
– Кто там? – крикнул я и схватился за ручку прожектора. Его мощный луч высветил иссушенную, одетую в лохмотья старуху. От испуга и неожиданности я не нашел, что сказать.
Старуха подошла ближе, и я увидел, что все ее руки увиты какими-то скрученными веревками и браслетами. В голове метнулась мысль, что, наверное, это какая-то сумасшедшая.
Внезапно умолкли цикады. Я так привык к их стрекотанию, что не сразу понял, что произошло. Вместе с цикадами стихли и все остальные звуки. Было слышно только хриплое дыхание старухи, в котором миллиарды песчинок терлись друг о друга.
По спине сбежала струйка пота. Я сглотнул застрявший в горле комок и снял винтовку с предохранителя.
Старуха приблизилась к забору. Ее длинные пальцы, словно змеи, обвились вокруг металлического штакетника. Антрацитовые глаза прожгли меня насквозь. Мне, наконец, удалось разглядеть ее лицо. Я подумал, что, наверное, когда-то давно, она была очень красива.
Какое-то гипнотическое чувство, сродни тому, когда смотришь с высоты в пропасть, овладело мной.
– Что тебе нужно? – крикнул я.
Сейчас я думаю, что слышал ответ, но тогда мне казалось, что ее слова прозвучали только в моей голове.
– Ты звал меня, и вот я явилась.
В раскрытое окно будки дыхнуло жаром. Я отпрянул назад и задел стоящую на столике рацию. Она с шумом упала на железный пол.
Когда я вновь взглянул в окно, там уже никого не было. В висках застучало. Дрожащей ладонью я вытер со лба пот.
Старуха исчезла, будто ее и не было. Цикады снова завели свою песню. Все звуки ночи вновь ожили.
– Все нормально? – Олег вернулся через несколько минут с двумя стаканами кофе.
– Все о’кей, – соврал я.
– Что-то на тебе лица нет.
– Просто жара достала.
Олег поставил кофе на столик у окна.
– Спасибо, – поблагодарил я.
– Сахар только забыл.
– Да и черт ним.
В ветвях высокого кипариса прокричала ночная птица. Легкий ветер донес до меня запах цветущего розмарина.
– Дежурный просил передать, что убьет тебя, как только наша смена закончиться, – сказал Олег, – он и впрямь разбудил Ицхака начет кондиционера.
– До конца смены еще дожить надо.
Я все еще держал ручку прожектора и рассматривал место, где стояла старуха. На мгновенье мне показалось, будто я что-то заметил.
– На что ты уставился? – напарник отхлебнул кофе и тоже посмотрел в окно.
– Подержи-ка секунду, – я отдал Олегу рычаг прожектора и начал быстро спускаться вниз.
– Эй, да что случилось?
– Хочу проверить кое-что.
Я спрыгнул на землю и подбежал к забору. На одном из его опорных столбов висела пожелтевшая от времени веревка с вплетенными в нее кожаными шнурками и костяными бусинами. Эта штука напоминала самодельные браслеты хиппи, только была шире и выглядела так, будто пролежала в песке сотни лет.
Повинуясь какому-то внутреннему порыву, я снял браслет с забора и сунул в карман.
– Все в порядке? – крикнул Олег.
– Да.
Несколько секунд я неподвижно всматривался в темноту, а потом развернулся и поднялся обратно в будку. Олег выключил прожектор и вернул его в исходное положение.
– Ну что там?
– Да ничего, – ответил я, – просто показалось.
Эстер откинула со лба непослушную рыжую прядь и, глядя куда-то вдаль, сказала:
– Давно нужно было решиться. Не понимаю, почему мы столько тянули.
Ее короткое летнее платье сидело точно по фигуре. Белый цвет выгодно контрастировал с ровным, оливковым загаром. Наверное, купила специально к встрече, подумал я.
Отстраненное выражение лица Эстер сводило меня с ума. Хотелось сказать ей что-то резкое, чтобы оно, наконец, исчезло. В голове роились десятки слов, но все они казались глупыми и тяжеловесными.
Мы сидели на скамейке в маленьком сквере на окраине Беэр-Шевы. Мимо шли люди. Все со своими радостями и заботами. Каждый из них, от старика до ребенка, казался мне счастливее нас обоих.
– Так ты подпишешь разводное письмо? – спросила она.
– А есть варианты? – ответил я.
Это прозвучало фальшиво.
Эстер резко посмотрела на меня. Поняв, что это не протест, а лишь форма ответа, она вновь принялась рассматривать кроны акаций.
– Можешь видеться с Леей, когда захочешь. Я не буду этому мешать.
– Хорошо.
– Будет лучше, если ты сам ей все объяснишь.
– Лучше кому?
Кажется, мне, наконец, удалось пробить брешь в ее защите. Она повела бровью и глубоко вздохнула.
– Знаешь, иногда я жалею, что мы не порвали, когда ты только призвался. Уже тогда я понимала, что у нас ничего не получиться. Зачем я только допустила все эти бесконечные камбеки?
– Действительно, зачем?
Я достал сигарету и закурил.
Зеленые глаза Эстер сузились. Теперь она рассматривала меня как какое-то докучливое насекомое.
– То есть ты обвиняешь меня?
– Я никого не обвиняю.
Облачко дыма поднялось вверх и поплыло над скамейкой. Луч солнца, пробившийся сквозь листву, упал мне на лицо. Я зажмурился и улыбнулся ему.
– Тебе кажется это смешным?
– Нет, Эстер, мне не так не кажется.
– Тогда чему ты улыбаешься?
– Это просто солнце.
Эстер недоуменно покачала головой.
– Б-же, и что я в тебе нашла?
Я стряхнул пепел и посмотрел на жену.
– Хотел бы я знать.
Наверное, что-то в моем взгляде заставило ее замолчать. Она поправила прическу и потянулась за сумкой. Меня подмывало спросить – не появился ли у нее кто-то, но я промолчал.
– Ладно, мне пора, – Эстер сунула мне визитку. – Это контакты человека в раввинате. Он все объяснит.
Не глядя на визитку, я положил ее в карман. Эстер поспешно встала и одернула платье. Казалось, она ждет каких-то слов, но, возможно, мне только хотелось так думать.
В комнате Леи пахло красками. На стенах висели акварели, выполненные ее детской рукой. Несколько недель назад дочери исполнилось девять. Я и не заметил, как она успела овладеть техникой рисунка и научилась передавать свои чувства с помощью кисти.
Главной темой ее работ были пейзажи Беэр-Шевы – города, в котором она родилась и выросла. Каменистые склоны древних холмов. Небесная лазурь в кронах финиковых пальм. Традиционный бедуинский базар. Рукотворный лес Ятир. Красные крыши частных домов. И, конечно, городские кошки. Эти бездомные бродяги мелькали почти на каждом рисунке. Наверное, потому что, несмотря на бесконечные просьбы Леи, сами мы кошку так и не завели.
Я сидел на краешке детской кровати и пытался отыскать нужные слова.
В голубых глазах ребенка притаился испуг. Дочь чувствовала мое волнение. Оно, словно вирус, передалось и ей. Лея сжимала в руках плюшевую овечку (подарок за хорошую учебу) и внимательно наблюдала за каждым моим движением.
– Понимаешь, дорогая, – начал я, – иногда людям нужно побыть одним. Это не значит, что я не люблю маму. Просто мы слишком устали друг от друга.
Лея посмотрела в окно.
Мгла опустилась на улицы и затопила простирающуюся за окном пустыню. Изогнутые фонари гирляндой обвили соседние холмы. Где-то вдалеке провыла сирена полицейской машины.
– Я понимаю. Но почему так сложно извинится друг перед другом, и перестать, наконец, ссориться?
Я вздохнул и пожал плечами.
Дочка поджала губы и замолчала. Я погладил ее по голове и поцеловал.
– Мне кажется, вы просто не слышите друг друга, – сказал она, – или не хотите слышать.
Стрелки часов на стене показывали половину одиннадцатого.
Лее давно пара спать. Обычно уже в десять я дочитывал ей очередную главу из какой-нибудь детской книги и шел в свой кабинет, чтобы доделать работу, которую не успел завершить за день.
– Знаешь, у индейцев есть такая пословица: чтобы услышать себя, нужны молчаливые дни. Видимо у нас с мамой как раз такой период.
– Может быть, вы еще помиритесь? – с надеждой в голосе спросила Лея.
– Может быть. Но сейчас кому-то пора спать.
Я поднялся с кровати и включил ночник.
– Подожди, – сказала Лея. – Я кое-что нарисовала для тебя.
Не вылезая из-под одеяла, она открыла ящик стола и достала оттуда листок с акварелью.
– Вот, – дочь протянула мне листок, – как-то само нарисовалось.
Я принял ее подарок и поднес к лампе. На фоне песчаных барханов стояла древняя старуха в лохмотьях из мешковины. Ее длинные руки были сплошь увешаны браслетами и обтянуты кожаными ремнями.
Конечно, я сразу узнал ее. На секунду мне даже показалось, что в раскрытое окно вновь дыхнуло суховеем. Рисунок чуть не выпал у меня из рук. Видимо, я изменился в лице, и это не скрылось от глаз Леи.
– Тебе не нравится? – спросила она.
– Очень красиво, – медленно ответил я, – но где ты ее видела?
– Нигде, – встрепенулась Лея, и в глазах ребенка я прочитал, что она говорит правду. – Просто выдумала.
– Может, расскажешь о ней?
Некоторое время дочь молчала, подбирая слова. Видно, они дались ей нелегко, но все же она заставила себя произнести их:
– Это дыхание пустыни, – наконец ответила Лея. – Она приходит только к тем, кто готов говорить с ней.
Я накрыл ребенка одеялом.
– И что же она рассказывает?
– Смотря, о чем спрашивать. У нее тысячи историй. Для каждого – своя.
Я посмотрел на приставленный к окну детский письменный стол и подумал о том, сколько времени дочь провела за ним, глядя на раскинувшиеся за окном пески. Лея, будто уловив мои мысли, виновато пожала плечами.
– Уже слишком поздно, малыш, – сказал я, перед тем как выйти из комнаты. – Закрывай глаза и засыпай.
На безлюдной улице было так тихо, что казалось, будто уже далеко полночь. Соседская кошка, неизменная героиня Леиных рисунков, услышала шум моих шагов и спряталась за кустом мимозы.
Я спустился вниз по каменным ступеням и свернул за угол. Старый потрепанный рюкзак слегка оттягивал плечо. Пришлось наскоро впихнуть в него самое необходимое, чтобы хотя бы на пару дней хватило чистой одежды.
Воздух, успевший немного остыть за вечер, наполнился ароматами цветов и плодовых деревьев. Из пекарни, расположенной выше по улице, доносился запах корицы. Работа там стихала разве что на шаббат и еврейские праздники. Уже с ночи кондитеры замешивали тесто, чтобы ранним утром порадовать горожан свежей сдобой.
Я вышел на перекресток. Возле него светилось уютное окно круглосуточного киоска. Владелец магазина, седой марокканец с серьгой в ухе, завидев меня, приветственно махнул рукой.
По укрепленному под потолком телевизору шел футбольный матч.
– Опять ночная смена? – не отрываясь от экрана, спросил Йоав.
– Вроде того, – соврал я.
Не спрашивая меня, он положил на прилавок пачку сигарет и назвал цену. Я расплатился и положил сдачу в коробочку для цдаки[1].
Йоав пожелал мне приятной смены и начал громко распекать нерадивого вратаря, пропустившего гол.
Дойдя до остановки, я закурил и принялся ждать автобус. Он подошел минут через пятнадцать. Кроме меня в салоне сидела молодая семейная пара и несколько усталых солдат. Их обветренные лица напомнили мне бывших сослуживцев.
Я прошел в середину салона и сел у окна.
За стеклом проплывал охваченный огнями ночной город – некогда южная окраина владений колена Иегуды. В который раз меня захватила мысль о многовековой истории этого перекрестка торговых дорог из Египта в Ханаан. Я думал о том, что всего лишь каких-то пятьдесят лет назад здесь не было ничего, а сейчас – дома. В окнах горит свет. Там живут люди и строят планы, воспитывают детей, верят в то, что посреди выбеленных солнцем камней и раскаленного песка можно быть счастливыми.
Солдаты сошли на железнодорожном вокзале, а молодая пара вскоре после них. Водитель довез меня до конечной. Здесь, в новом квартале, находилась дешевая гостиница, где я рассчитывал провести ночь. Отыскать ее было не сложно. Навигатор быстро вывел меня к нужной улице.
Хозяин, молодой бедуин в современной одежде, посоветовал мне лучший, по его словам, номер (постояльцев все равно было немного) и предложил кофе. Я знал, что отказываться не принято, поэтому согласился. Кофе оказался неожиданно вкусным и очень крепким. Терпкий запах кардамона заставил меня ненадолго отвлечься от тяжелых мыслей.
Поблагодарив хозяина, я прошел в номер. Не знаю, был ли он действительно лучшим. Мне на тот момент подошло бы все, что угодно. Кондиционер работал исправно, а из комнаты имелся выход во двор. Прямо за ним начиналась пустыня.
Я бросил рюкзак на кровать и достал из него Леин рисунок. Теперь у меня появилось время более детально рассмотреть его. Первый раз, из-за волнения, я не смог этого сделать. Все совпадало. Каким-то образом Лея воспроизвела образ старухи, который отложился в моей памяти.
Курить в номерах запрещалось, поэтому пришлось выйти на улицу. Я присел на оставленный на веранде стул и достал сигарету. Молча покрутил ее в пальцах и чиркнул спичкой. Дым приятно обжег горло, и я пожалел, что так быстро допил кофе. Сейчас он бы пришелся кстати.
Стрекот цикад воскресил в моей памяти ту странную ночь на военной базе. Все прошедшие после этого годы я не переставал думать, почему старуха сказала тогда, что я звал ее? Кем она была и чего хотела?
Теперь к этим вопросам добавился еще один: как дочь добилась такого потрясающего сходства?
О том, что случилось много лет назад, она знать не могла. Даже Эстер была в неведении.
Я затянулся и стряхнул пепел. Впервые за многие годы мне захотелось взглянуть на оставленный старухой амулет. Я вытащил из внутреннего кармана куртки тряпичный сверток и развернул его. Браслет выглядел так, будто я нашел его только вчера – время было не властно над ним.
В памяти сам собой всплыл текст сообщения, которое я писал Эстер той ночью. Повинуясь внезапному порыву, я затушил сигарету и набрал на телефоне слова, которые тогда так и не отправил.
Аппарат завибрировал. На дисплее высветился отчет, что сообщение доставлено.
Меня охватила уверенность, что сделай я это десять лет назад, все могло бы сложиться иначе. Легкий порыв ветра растрепал мои волосы. Я глубоко вздохнул и надел браслет на руку.
Звуки стихли. Не было слышно ничего, кроме шума пересыпающегося песка.
Она появилась из ниоткуда. Но на сей раз я не испугался.
Огнестрельных пять
повесть
В окне автобуса мелькнул синий дорожный указатель, который сообщил, что мы почти на месте. Спустя несколько секунд водитель сбавил скорость и свернул с трассы. Нас окружил густой осенний лес, непроглядный, с рваными клочьями тумана в высокой траве. Но вскоре он отступил, и мы заехали на круглую асфальтированную площадку. Там автобус скрипнул тормозами и остановился.
– Фу-ф, – выдохнул Меир, потягиваясь в кресле. – Жутко отлить хочется, – он посмотрел на меня. – А ты как?
– Пока вроде нормально, – соврал я.
– А меня просто разрывает. Все из-за пива.
Я молча кивнул.
– Да, не стоило так накидываться.
С пивом мы, действительно, погорячились. Торчать в московских пробках с переполненным мочевым пузырем – то еще удовольствие. Но, открывая перед посадкой бутылки, мы, конечно, об этом не думали.
Народ с задних рядов начал протискиваться к выходу, а мы, вытянув шеи, уставились в окно. Отчасти из-за любопытства, отчасти в поисках туалетной кабинки. Ее, к слову, нигде не было видно.
Метрах в двадцати от автобуса дорога плавно сворачивала в лес. По обе стороны от нее стояли покосившиеся кирпичные колонны, выкрашенные в светло-зеленый цвет. Глядя на них, мне представилась компания полупьяных дембелей, подпирающих стены какого-нибудь сельского клуба в российской глубинке.
В стороны от колонн расходился дощатый забор. Установленные между колонн ворота (тоже светло-зеленые) были распахнуты. При взгляде на них меня охватило ощущение, будто я перенёсся в тридцатые годы прошлого века.
– Дичь, – сказал Меир. – Несколько километров от Москвы, а ощущение, будто заехал в Кимры. Неужели нормальный забор нельзя поставить?
– Может, так они пытаются сохранить… – я на секунду замолчал, подбирая слова. – Атмосферу времени?
Меир с интересом посмотрел на меня. По его взгляду я понял, что эту мысль нужно разъяснить.
– Ну, представь себе… Допустим, где-нибудь в Аушвице… Не лучшее, конечно, сравнение… Но… Забор из профлиста.
– Не к месту он, да.
– Там все осталось, как есть. Вернее, как было. И здесь, наверное, та же идея. Ничего не трогать. Это и звучит-то даже дико – модернизация расстрельного полигона.
– Согласен, – кивнул Меир. – А ты там был? В Аушвице?
– Был. Один раз.
– И что?
– Домики поразили.
– Домики?
– Ну да, вплотную к лагерю. Аккуратненькие такие. С ухоженными лужайками. Они и тогда там стояли. Домики эти. За забором – ад, а вплотную к нему – ровные газоны, яблони плодоносят, – я помолчал, вспоминая ту поездку. – Знаешь, на что хозяева жаловались?
– На что?
– На то, что пепел им сушить белье мешает. Пачкает простыни. Мол, усовершенствуйте как-то процесс. Фильтры поставьте.
Меир покачал головой.
– Теперь их дети там живут, – сказал я.
– Тоже, наверное, чем-то не довольны?
– Наверное. Может, туристами. Шумят сильно.
Несмотря на желание отлить, мы так заговорились, что вышли из автобуса последними.
Воздух пах сыростью и прелыми листьями. Лес застыл в предчувствии дождя. Все вокруг говорило о том, что он вот-вот начнется: низкие тяжелые тучи, притихшие птицы, и далекие, но отчетливые раскаты грома.
Завидев Игоря – нашего экскурсовода, мы спросили его про туалет, а когда вернулись, все уже собрались вокруг Эфраима – высокого и худощавого раввина с полуседой бородой.
– Как вы, наверное, знаете, накануне Рош Ха-Шана[2] принято посещать могилы близких, наводить там порядок, – сказал он, внимательно оглядывая нас. – Но это место особенное… Мы не знаем, где захоронены, те, ради которых мы сюда пришли. Здесь все лежат вместе. И палачи, и их жертвы. И разобраться, где чья могила нельзя.
Его слова повисели в холодном воздухе и медленно осели у нас в душе.
– Обычно каддиш[3] по умершим читают в течение года после смерти, – продолжил он. – Но, боюсь, по тем, кто лежит в этой земле, его не читали никогда. Поэтому, мы сегодня здесь. И сделаем исключение. Прочтем и каддиш и псалмы. Так что спасибо всем, кто согласился дополнить миньян[4]. Не будь тут хотя бы одного из вас – я имею ввиду парней – вся эта поездка не имела бы смысла.
В кронах деревьев зашумел ветер. Стая ворон сорвались с веток, и, громко каркая, перелетела вглубь полигона.
– Ну вот, – толкнул меня Меир. – Не поехал бы и обломал всех.
Я хотел что-то возразить, но в итоге решил промолчать. В конце концов, одно потраченное воскресное утро стоило того, чтобы лучше понять историю страны, где я родился и вырос.
– В Талмуде сказано, что каждый человек – это целый мир, – раввин покачал головой. – И тот, кто лишает кого-то жизни – разрушает целый мир… Известное выражение. Вы, наверняка, его слышали.
Все молча закивали.
– Оно учит нас тому, что жизнь любого человека важна. Ведь другого такого нет. И не будет, – лицо Эфраима приняло какое-то отстраненное выражение.
– Но сегодня я хотел бы напомнить вам о судьбе раввина Гурарье. Главного раввина Москвы, и неформально – всего Союза. В тридцать восьмом году он был арестован и расстрелян. Это произошло здесь, – Эфраим кивнул в сторону забора. – За этими воротами.
Никто не нашелся что ответить. Экскурсовод, по-видимому, устав от нас, отошел в сторону, и закурил. Дым от его сигареты напомнил мне запах горелых листьев – в детстве дворник сгребал их в кучи и поджигал. И они тлели так целыми неделями, пока не вымокали насквозь под холодным осенним дождем.
Наша небольшая группа медленно продвигалась вперед. Эфраим и Игорь шли впереди, мы – на небольшом отдалении от них. Парней было ровно столько, сколько требовалось для миньяна, девушек заметно больше. Им, судя по разговорам, было любопытно побывать на необычной экскурсии. Время от времени в общине анонсировались поездки по еврейской Москве, но поехать на расстрельный полигон предлагалось впервые.
Возле ворот мы ненадолго остановились. Наше внимание привлекла стальная табличка на одной из колон. Надпись на ней гласила:
«В этой земле лежат тысячи жертв политического террора 1930-1950-х годов. Вечная им память!».
За уголок таблички кто-то положил пару гвоздик.
Мы прошли через центральные ворота и огляделись. Первое, что бросилось в глаза – желтый поклонный крест над грудой валунов. В памяти тут же всплыла ассоциация с Соловками. Внезапный порыв холодного ветра усилил это впечатление.
– В этой земле лежат представители разных национальностей, – пояснил экскурсовод. – Но в тысяча девятьсот девяносто девятом году территория полигона была передана ФСБ в ведение Русской православной церкви.
Молча обойдя крест, мы двинулись дальше.
– С конца двадцатого года прошлого века тут располагалась дача наркома Ягоды, – Игорь докурил, и бросил окурок на мокрый асфальт. – После его ареста дачу передали НКВД. Ягода превратился во «врага режима», а дачу переоборудовали под полигон. Примечательно, что инициатором процесса выступил Ежов, – экскурсовод помолчал, словно хотел удостовериться, что мы понимаем, смысл сказанного. – Приемник Ягоды.
Я попытался представить, что мог чувствовать человек, чей росчерк пера еще вчера обрекал на смерть любого неугодного, когда сам попал под арест? Верил ли, что удастся избежать смерти? Или изначально понимал, что это конец? Наверное, все же на что-то надеялся, раз не приставил к виску пистолет. Так как лучше других знал, что его ждет. А, может, все произошло так стремительно, что он просто не успел. Ведь арестовывать его, судя по словам Игоря, пришли бывшие подчиненные. Мог ли нарком знать, что на этот раз пришли за ним?
– Все тела сбрасывали в один котлован? – прервал мои размышления Меир.
– Нет, – ответил Игорь. – Котлованов было более ста. По некоторым данным около ста тридцати. Расстрелянных – более шести с половиной тысяч.
Неприветливый лес беззвучно поглотил его слова.
Наверняка многие из этих деревьев были свидетелями того, что здесь происходило, подумал я. И их дрожащие ветки стали последним, что видели те, кто ложился в эту землю.
– Площадь территории объекта – около двадцати гектаров, – продолжил Игорь. – Большинство захороненных – верхушка партийной элиты: военачальники, дипломаты, директора заводов, ученые, инженеры, директора газет. Участь многих из них разделили близкие – жены, родственники. Среди погибших также немало и обыкновенных советских служащих: врачи, библиотекари, учителя.
– Интересно, к кому теперь чаще ходят? – спросил я.
– Такой статистики вам никто не даст.
– А жаль.
– Да, – поджав губы, сказал Игорь. – Интересное получилось бы исследование.
Я обратил внимание, что кроме нас посетителей на полигоне почти нет. Лишь изредка встречались одинокие прохожие, больше похожие на чьи-то заблудившиеся тени. Оставалось только гадать, что привело их сюда. По их обращенным внутрь себя взглядам сказать это было невозможно.
– В восемнадцатом году при поддержке «Мемориала» здесь открыли Стену памяти. На ней перечислены имена всех, – на этом слове Игорь сделал ударение, – захороненных здесь людей. Вне зависимости от наличия или отсутствия реабилитации.
– Ягода тоже в списках? – поинтересовалась девушка из группы.
Игорь кивнул:
– Да.
По лицу девушки пробежала тень, но развивать свой вопрос она не стала.
– По поводу Стены в обществе было много дискуссий, – сказал Игорь. – Не всем понравилось, что в списках имена палачей соседствуют с именами жертв.
– Было? – переспросил я.
– Да. Сейчас немного утихло.
– Это хорошо или плохо?
– Хороший вопрос…
Я решил сменить тему.
– Много экскурсий в день приходится проводить?
– Когда как. День на день не приходится.
– А кто чаще всего сюда приходит? В смысле, что за люди?
– По-разному. То школьники со студентами. Вроде вас. То старики. Делегации разные. Международные тоже бывают. Тут граждане разных стран похоронены: Франции, Германии, Польши. Из бывшего Союза тоже много погибших.
Шурша опавшими листьями, мы медленно шли вперед. Все как-то незаметно перешли на шепот. По дороге мы набрели на несколько мемориальных стел, посвященных жертвам репрессий, но подолгу возле них не останавливались.
В глубине полигона лес стал гуще. В просветах между стволами буйно разросся кустарник. Из-за этого создавалась впечатление, будто находишься в старом запущенном парке. За которым перестали следить уже очень давно.
Следующую остановку мы сделали у выстроенных в ряд стендов с именами расстрелянных.
– Стена памяти, – пояснил Игорь. – Пришли.
Группа остановилась. Сами собой прекратились разговоры. Кто-то делал фотки. Кто-то (включая меня) молча глазел по сторонам. Было необычайно тихо. Только где-то в вышине слышался далекий гул самолета.
– Имя раввина Гурарье есть в списках? – спросил Эфраим.
– Разумеется, – ответил Игорь.
Эфраим подошел к стендам, внимательно вгляделся в список имен. Прошло несколько минут, прежде чем он нашел то, что искал. За это время самолет улетел так далеко, что мы перестали его слышать.
– Вы не против, если мы прочтем поминальную молитву? – спросил Эфраим, когда вернулся.
– Конечно, – ответил Игорь. – Разумеется.
Он снова закурил, и отошел в сторону.
Несколько долгих секунд мы вслушивались в тишину. Затем Эфраим вздохнул, и сказал:
– Пожалуйста, отвечайте «амен».
Когда слова молитвы стихли, Игорь сказал:
– Ну, мы вроде как закончили. На самом деле, конечно, тут можно часами рассказывать о каждой тропинке. Но у вас, насколько я понял, лимит по времени.
Эфраим посмотрел на часы.
– Все верно. Нам пора возвращаться.
– Тогда, я с вами прощаюсь. У меня через полчаса еще одна группа. Нужно немного подготовиться. Приятно было познакомиться.
– И нам. Спасибо!
После ухода Игоря у меня возникло ощущение, будто мы потеряли проводника, и теперь, никогда не выберемся из этого сырого, темного леса.
– Я еще постою здесь, – обратился к нам Эфраим. – Кто хочет, может еще побродить по территории. Кто устал – можно иди к автобусу. Я скоро буду. – Общий сбор через пятнадцать минут.
Меир толкнул меня в бок.
– Ну что, двинули?!
Его слова вывели меня из какого-то сонного оцепенения, в которое я незаметно для себя погрузился.
– Ты иди.
– А ты что?
– Останусь еще.
– Ладно, жду в автобусе.
Группа начала расходиться. Сначала ушли девушки, потом парни. Я не заметил, как остались только мы с Эфраимом.
– А ты почему не ушел? – спросил он, перелистывая страницу псалмов.
– Не знаю.
Я действительно не знал. Никакого рационального объяснения у меня не было.
Эфраим посмотрел на меня. Затем его взгляд немного смягчился, и он спросил:
– Хочешь, почитаем еще Теилим вместе?
– Я медленно читаю на иврите. Лучше просто послушаю.
– Как скажешь.
Эфраим погрузился в чтение. А я стоял и слушал, как тихие, отполированные временем слова срываются с его губ и тают в воздухе. В какой-то момент я почувствовал, что сейчас лучше оставить его одного. Наедине с этой истерзанной землей и неприветливым небом. Стараясь не шуметь, я развернулся и медленно побрел обратно по тропинке.
На сосновых иголках висели мелкие капли воды. Птицы по-прежнему молчали. До моего слуха доносились только приглушенные голоса студентов, которые шли где-то впереди.
За очередным поворотом я заметил, что к стволам некоторых деревьев прикреплены (где проволокой, где скотчем) старые черно-белые фотографии.
Видимо, это такая стихийная форма поминовения близких, пронеслось в голове. Лишенные возможности найти могилу, родственники погибших пытаются хоть как-то обозначить место, куда можно приходить. Все лучше обезличенного рва, который уже давно сравняли с землей.
От взгляда на эти фотографии мне стало не по себе. И появилось жутковатое ощущение, будто за мной наблюдает множество неморгающих глаз. Чтобы избавиться от него, я свернул с основной дороги, и стал держаться ближе к забору.
Местами масляная краска на досках потрескалась и пошла пузырями. Порой встречались примитивные граффити, сделанные черным фломастером или ручкой. Судя по свежим пятнам новой краски, все эти попытки народного самовыражения оперативно ретушировались руководством объекта.
Проходя мимо очередной такой галереи, я заметил одинокую девушку. Она стояла на некотором отдалении от меня, и всматривалась в чье-то лицо на фотографии. Не обращая на меня внимания, девушка прошептала какие-то слова, и перешла к другим деревьям. У меня сложилось впечатление, будто она ищет кого-то определенного, но никак не может найти.
На вид ей было лет двадцать пять. Ростом немного ниже меня. Точеная, женственная фигура. Темные пряди волнами сбегают на хрупкие плечи. Одета в черное приталенное пальто, которое выглядит немного старомодным, но на ней смотрится актуально, и даже подчеркивает индивидуальность.
– Привет, – сказала она, подняв на меня взгляд.
– Привет, – ответил я.
У нее были умные, выразительные глаза насыщенного табачного цвета.
– Не напугала тебя?
– Если только самую малость.
По ее губам скользнула улыбка.
– Извини. Засмотрелась на эти фотографии, – она поправила сумку на плече. – Сложно поверить, что все это было по-настоящему, да?
Я кивнул.
– Сложно.
Где-то недалеко от нас послышались глухие раскаты грома. С минуты на минуту должен был начаться дождь.
– Дина, – представилась она.
– Артем.
– Красивое имя, – сказал я.
– В честь бабушки.
Ее надломленный, будто простуженный голос, совсем не вязался с внешностью.
– Не обращай внимания, – словно прочитав мои мысли, сказала она. – Это у меня с детства. Неудачная операция на гландах.
– Тебе даже идёт.
– Да ну, брось.
– Нет, серьезно.
– Приехала с группой? – поинтересовался я.
– Да. Шла обратно, но увидела эти деревья с фотографиями и захотела рассмотреть их поближе.
– Жутковато, правда?
Дина пожала плечами.
- – Не бывать тебе в живых,
- Со снегу не встать…
Я с интересом посмотрел на нее.
- – Двадцать восемь штыковых,
- Огнестрельных пять.
– Что это?
– Ахматова.
– Надо же…
- – Горькую обновушку,
- Другу шила я.
- Любит, любит кровушку
- Русская земля.
Эти слова прозвучали как заклинание.
– Ощущение, что написано сейчас.
– Потому что ничего не меняется. На самом деле – почти сто лет назад.
– История ходит по кругу.
– По спирали, – Дина спрятала ладони в карманы пальто. – Иногда я думаю, откуда она могла знать про «пять»?
Я не понял, что она имеет ввиду, поэтому переспросил:
– Что за «пять»?
– Рекомендуемое количество выстрелов при высшей мере.
– Это правда?
– Устная разнарядка. Чтобы наверняка. Документально нигде не подтверждена. Нашла в архиве упоминания об этом. А когда увидела у Ахматовой – сразу вспомнила.
– Может, просто совпало?
– Может. А может, и нет.
– Интересно, почему пять? Ни три, ни семь, ни десять?
Дина задумалась.
– Кроме пентаграммы ничего в голову не приходит.
– Хм… – я представил себе рубиновые звезды кремлевских башен. – Интересно.
– Поэт в России всегда немножко пророк. Пусть даже сам этого не понимает. Хотя, может она ни о чем таком и не думала. Просто понравилось сочетание цифр.
– А у тебя сборника Ахматовой не осталось?
– Не помню, нужно посмотреть.
– А «ножевые» тогда что значат?
– Понятия не имею…
– Слушай, – я с опаской посмотрел на наливающиеся свинцом тучи, – а какие у тебя планы на вечер? Может, попьем кофе где-нибудь?
– Если честно, я дико тороплюсь.
– Может, я провожу?
Дина постучала сапожками друг о друга, стряхивая с них налипшие комья мокрой земли.
– Как-нибудь в другой раз. За мной уже и такси подъехало.
Над нашими головами зашумели клены. Ветер срывал с них последние листья и устилал ими аллею.
– Извини, – кутаясь в воротник пальто, сказала она. – Просто мне действительно пора.
– Конечно, – как можно безразличнее бросил я. – Увидимся.
Водитель автобуса вырулил на шоссе и переставил дворники на ускоренный режим. Иначе разглядеть дорогу было просто невозможно.
– Вот зарядило-то, – буркнул он, перекатывая в губах незажжённую сигарету.
От косых струй дождя на лужах вздулись пузыри. Подхватывая на своем пути разный мусор, к ливневым стокам устремились потоки мутной воды. Прохожие пряталась под зонтиками, менее предусмотрительные – укрывались от тяжелых капель кто чем: пакетами, папками, накинутым на голову капюшоном.
– Дина? – переспросил меня Меир.
– Да.
Он удивленно повел бровями.
– Не знаю.
– Ну как? В черном пальто. Немного старомодном. Ты ведь всех записывал?! Брюнетка такая. Яркая.
Он откинул голову на спинку сиденья и зевнул.
– Ну, записывал. И что? Может, она пришла с кем-то? Кто-то из группы позвал, а мне не сказал.
– Так бывает?
– Да обычная история. Студенты же.
Я замолчал.
Город за окном вымок насквозь. Но, сидя в сухом салоне, наблюдать за разгулом стихии было даже уютно.
– Может, кинешь в группу объявление? – спустя какое-то время предложил я.
На лице Меира растянулась довольная улыбка.
– Как тебя зацепило-то.
– Так напишешь?
– Прямо сейчас что ли?!
Сумерки еще не сгустились, но где-то в уголке небес уже проявились первые тени – предвестники наступающей ночи.
Дождь немного ослаб, но теперь появилось ощущение, что он будет лить вечно. По крайней мере до тех пор, пока реки не выйдут из берегов и не затопят все вокруг: дома, улицы, магазины.
– О чем задумался? – Ольга неслышно подошла сзади и положила руки мне на плечи.
– Так, – вполоборота ответил я. – Ни о чем.
– А что у тебя с голосом? Ты как будто простужен.
– Да?! Вроде все нормально.
– Хм. Странно, – она приложила ладонь мне ко лбу. – Температуры нет. Может быть, чай тебе заварить?
– Нет, спасибо. Не хочется.
Ни есть, ни пить и впрямь не хотелось. Будто все процессы в организме замедлились, и только мысли лихорадочно метались с темы на тему.
На улице похолодало – моросящий дождь смешался с мокрым снегом. Полупрозрачные хлопья едва успевали долететь до земли, и тут же таяли. Несмотря на то, что в квартире уже включили отопление, я невольно поежился, глядя на пейзаж за окном: голые ветки тополей, опустевший двор, глубокие лужи с желтыми листьями на дне.
В душу незаметно прокралась беспричинная осенняя тоска, и холодом разлилась по венам.
Словно почувствовав этот холод, Ольга спросила:
– Что-то случилось?
– Да нет. Просто устал.
Она замолчала. Тишина поглотила все звуки в комнате. Только из-за неплотно закрытого окна доносился едва различимый шум капель.
– Из Австрии пришёл ответ, – спустя некоторое время сказала Ольга. – Меня приняли.
Я повернулся к ней.
– О, здорово. Поздравляю!
– Спасибо, – поджав губы ответила она.
– Ты не рада?
– Рада, конечно.
– Но?
– Но колледж – это три года.
– Ты говорила два с половиной.
– Да какая разница?! За это время люди расходятся даже если живут в одном городе.
– Мы ведь уже говорили об этом.
– Да. Говорили, – ее взгляд стал каким-то рассеянным. – Просто, если честно, я не верила, что пройду.
– Понимаю.
– Серьезно?!
– Ну… Ты же всегда можешь отказаться.
Ольга посмотрела на меня так, будто я разговаривал с ней на каком-то иностранном языке.
– Ну, откажусь. И что дальше?
– Не знаю. Это ведь ты уезжаешь, а не я.
Она снова замолчала.
– Если ты ждёшь, что я стану тебя останавливать, то не стану, – сказал я. – Не хочу, чтобы ты потом винила меня в том, что я сломал тебе карьеру.
– Б-же, Тема, какой ты заботливый!
– Нам обязательно ругаться, когда мы обсуждаем это?
Ольга вздохнула и отвела взгляд.
– Ты прав. Не обязательно. А вот от горла что-то выпить просто необходимо. Тащи-ка коробку с лекарствами.
Через полторы недели Ольга уехала. Я хотел проводить ее в аэропорт, но она отказалась. Сказала, что доберется сама. По тону я понял, что уговаривать ее бессмысленно.
Все это время дождь то прекращался, то начинал лить с новой силой. Я настолько привык к нему, что уже не обращал внимания на редкие солнечные просветы в низком октябрьском небе.
Как, интересно, не намокают те фотографии на полигоне? – думал я. – Наверное, их как-то защищают от влаги – ламинируют или что-то вроде этого. Иначе, все размокло бы за день.
Посередине недели я позвонил Меиру. Он сбросил вызов, но отправил сообщение:
«На встрече. Не могу говорить. Пиши».
Я вздохнул и посмотрел в окно. На улице уже стемнело. Зажглись фонари. По стеклу медленно стекали струйки воды. Они напоминали юрких разноцветных ящерок, которые скрываются из виду, стоит только обратить на них внимание.
«Удалось что-то узнать насчет той девушки?» – написал я.
Ответ пришел через пару минут:
«Пока нет. Все молчат».
Из приоткрытой форточки повеяло сыростью. Мне нравился этот запах, в котором горечь опавших листьев смешалась с криками перелетных птиц.
Отправив Меиру грустный смайлик, я в который раз просмотрел соцсети, в надежде найти профиль Дины. Все безрезультатно. Без фамилии – это был поиск иголки в стоге сена. Тогда я начал просматривать фотоальбомы молодежных программ при общине, но там было так много фоток, что понадобился бы целый IT-отдел, чтобы проверить их все.
Похоже, Дина соврала мне насчёт того, что приехала на полигон в составе группы.
Вопрос зачем?
Я отложил телефон и налил себе воды. Залпом опустошил стакан, открыл окно и уставился на улицу.
Свет от фонарей отражался в лужах, отчего казалось, что их поверхность покрыта масляной пленкой. Вдалеке, в жёлтом тумане, высилась стена многоэтажек. Сотни горящих окон подсвечивали облака призрачной электрической дымкой. Глядя на нее, я вдруг почувствовал себя дико одиноким. Похоже, ветер с расстрельного полигона открыл в моей душе какую-то потаенную калитку, о существовании которой я даже не подозревал. И теперь, стоя на ее пороге, оставалось только гадать – для чего она распахнулась передо мной?
Устав от бесконечных внутренних диалогов, я с головой ушел в работу. Это всегда помогало. Но в этот раз я то и дело ловил себя на мысли о том, что прокручиваю в памяти разговор с Диной. Обычные методы не срабатывали. Я отсиживал в офисе положенные часы, пытался сосредоточиться на деталях, но мысленно все равно возвращался к тому дню, когда увидел ее.
Как-то в обед я зашел в небольшую пиццерию рядом с работой. Не чувствуя аппетита, съел пару ломтиков. И, потягивая колу со льдом, стал разглядывать в окно случайных прохожих.
Людской поток медленно двигался вдоль улицы. До час-пика оставалось еще несколько часов. Никто не толкался и не обгонял впередиидущих. Иными словами – нетипичная для Москвы картина.
В какой-то момент, я вдруг осознал, что среди этого калейдоскопа лиц ищу только одно. И, понимая всю ничтожность шанса, продолжаю всматриваться в толпу. Я просидел в пиццерии еще с четверть часа. А после – с удивлением обнаружил, что изжевал всю пластиковую соломинку для колы. Да изорвал в мелкие клочки с десяток ни в чем не повинных салфеток.
Ко мне подошел официант.
– Будете еще что-то заказывать?
– Нет. Спасибо.
Он молча сгреб клочки салфеток со стола.
– Ждете кого-то?
Я рассеяно посмотрел на него.
– Нет. Просто задумался.
Нужно, конечно, выкинуть все эту историю из головы.
Я расплатился и оставил чаевые. Затем вернулся в офис и просидел там до поздней ночи.
– Про Рош Ха-Шана не забыл? – в голосе Меира звучало столько оптимизма, что каким-то образом его настроение передалось и мне.
– Спасибо, что напомнил. А то я немного выпал из жизни.
– Придёшь?
– Постараюсь.
– Давай. Весь мир на весах.
– Угу.
– Как пел Choen, who by water, who by fire[5].
– Я приду.
– Отлично.
Помолчав, я спросил:
– Ничего там нового?
– Ты о той девушке?
– Ну да.
– Я пробил по нашей базе. Есть несколько студенток с таким именем. Но на ту экскурсию никто из них не ездил.
В большом торговом центре было полно народу, но в книжный на втором этаже мало кто заглядывал. Я зашёл, покрутился у стендов с новинками. Прочитал несколько аннотаций. Мне нравилось быть здесь: вдыхать запах типографской краски, перелистывать шуршащие страницы, бродить по лабиринтам книжных рядов. Ещё мне нравилась царящая в магазине тишина. Редкие посетители старались не шуметь, говорили вполголоса, хотя никто таких правил не устанавливал. Видимо, это сама атмосфера книжного так влияла на людей. Я с трудом представляю себе пару, которая шепчется, выбирая новый пылесос или диван. А тут почему-то это воспринималось как нечто само собой разумеющееся.
– Что-то ищите? – спросила меня девушка-консультант.
– Да, – ответил я, переведя на нее взгляд. – Ахматову.
Когда я добрался до стихов, которые прочитала Дина, то будто снова услышал ее голос. Он эхом отозвался во мне и оживил картинку – покачивающейся на ветру сосны и чёрно-белые портреты погибших. Интересно, кого она искала среди них? Кого-то конкретного? Или просто бесцельно всматривалась в лица? Что ни говори, странное занятие для молодой девушки.
Я вскипятил воду, заварил чай и бесцельно уставился в пространство.
Прошло невообразимо много времени. На самом деле – нет – я посмотрел на часы. Не более пятнадцати минут. Даже чай не успел остыть.
Сделав несколько глотков, я закрыл книгу. Она ничего не дала мне. Я перечитал сборник стихов за двое суток, но он ни на шаг не приблизил меня к Дине.
Никаких ниточек от меня к ней не протянулось. Ничего не поменялось.
Только в глубине подсознания неслышно шевельнулась какая-то тень.
Настал канун Рош Ха-Шана. Я предупредил начальника, что пару дней буду не на связи, сложил в рюкзак необходимые вещи, и поехал к Меиру. Он жил возле Бронной[6], поэтому на праздники я иногда останавливался у него.
На вечерней молитве было не протолкнуться. Лица прихожан светились улыбками. В воздухе разлилась атмосфера праздника. Все поздравляли друг друга, обменивались рукопожатиями и добрыми пожеланиями.
В молельном зале мы встретили Эфраима – раввина, который был с нами на полигоне.
– Хорошего и сладкого года, – сказал он. – Пусть Вс-вышний запишет вас в книгу жизни!
– Спасибо, – синхронно ответили мы. – Хорошей записи и печати[7]!
– Дай Б-г, чтобы в следующем году вы пришли сюда уже не одни! Чтобы каждый нашел свою половинку!
– Ох, – вздохнул Меир. – Амен.
Я молча кивнул. Мысли против моей воли утянули меня на полигон. В памяти снова ожил наш короткий диалог с Диной.
– Все в порядке? – обеспокоенно спросил Эфраим.
– Да, – ответил я. – Все отлично.
Поспешность ответа заставила раввина пристальнее всмотреться в мои глаза. Пауза, возникшая вслед за этим, вобрала в себя все его невысказанные вопросы.
Ближе к вечеру начался банкет. Застолье затянулось допоздна, и дома мы оказались только после полуночи.
– Как у тебя с Ольгой? – спросил Меир, заваливаясь на диван.
– Никак, – ответил я. – Ей учиться три года. Ни у кого нет иллюзий по этому поводу, – усевшись в кресло, я устало вытянул ноги. – Ни у нее, ни у меня.
– Жалеешь?
– Ну… Это ее выбор.
– Но общаться продолжаете?
– Так, – я повел плечами. – Переписываемся иногда. По инерции.
Мы проболтали до середины ночи, выпили несколько бутылок пива, и разбрелись по комнатам.
Сон долго не шел. Не зная, чем заняться, я молча рассматривал пляшущие на потолке тени, и заснул только перед рассветом, когда они отползли к окну.
Утреннюю молитву, мы, разумеется, проспали. Но оставался ещё шанс услышать шофар[8]. Мигом собравшись, мы вышли (вернее выбежали) из дома. Вымокший город выглядел декорацией к какому-то неону-арному детективу. Воздух пах грозовой свежестью. Лужи вдоль обочин покрылись тонкими ледяными корками. В них, словно в треснувших зеркалах, отражались низкие мглистые тучи.
Проходя мимо Патриарших, я невольно подумал о Булгакове. И даже представил, как в сгущающихся летних сумерках он отрешенно всматривается в гладь воды и продумывает сюжетные линии своего знаменитого романа.
Несмотря на то, что утренняя молитва закончилась, в синагоге было ещё довольно людно. На входе в молельный зал стоял Эфраим. Он встречал опоздавших, и говорил, чтобы никто не расходился, потому что каждые полчаса часа будет организовано трубление в шофар.
– Шалом, – крикнул он нам. – Тору слушали?
– Нет, не успели. Только пришли, – ответил Меир.
– Ясно, подождите немного. Скоро будет ещё чтение.
Поблагодарив раввина, мы отошли в сторону.
– Чтобы мы без него делали? – спросил Меир.
– Вставали бы вовремя, – предположил я.
Пока мы ждали Эфраима, Меир рассказал мне про новый молодежный проект, в который требовался координатор.
– Может отправишь им резюме? – предложил он. – Что ты в конце концов теряешь?
– Мне нравится моя работа, – прямо ответил я. – Не хочу ничего менять. Во всяком случае, сейчас.
– Эй, парни, – прервал нас чей-то голос.
Мы подняли взгляд на лестницу. На ней стоял пожилой мужчина с седой копной волос. Он напоминал увлеченного предметом ученого, которого не интересует ничего, кроме науки.
– Помогите пожалуйста.
– Что нужно делать? – спросил Меир.
– У меня тут книги, – скрипучим голосом произнес он. – Нужно перенести с третьего на четвертый. А лифт в праздник не работает.
Я вопросительно посмотрел на Эфраима.
– Идите, конечно, – сказал он. Это смотритель нашего музея. Я потрублю женщинам, а потом ещё раз для вас.
– Спасибо вам, – сказал мужчина. – Спонсоры передали важные экспонаты. Пришлось разгрузить экспозицию. А у помощников сегодня выходной.
Мы поднялись на пару пролетов, и следуя за нашим провожатым, вошли в Зал памяти – музейное пространство, посвященное участию евреев в Великой Отечественной Войне. Сбоку от двери стояли несколько картонных коробок с книгами.
– Всего на один этаж поднять, – сказал смотритель. – Извините, что в праздник пришлось.
Перетащив коробки наверх (они оказались не настолько тяжёлыми, как казались), мы огляделись.
– Ещё раз спасибо! – повторил он.
– Не за что, – Меир отряхнул руки и посмотрел на меня. – Был здесь раньше?
– Да как-то мельком, – ответил я. – Толком ничего не видел.
– Это Зал героизма, – пояснил смотритель. – Здесь рассказывается о том, как в годы репрессий и гонений евреи сохраняли верность традиции.
Мы молча огляделись. Мой взгляд скользнул по стенам и остановился на ряде черно-белых фотографий напротив. Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я подошёл ближе, чтобы лучше рассмотреть их.
– Это раввин Гурарье, – сказал Меир.
– Тот самый? – удивился я, чувствуя, как внутри шевельнулось какое-то неясное беспокойство.
– Да, – Меир тоже приблизился к галерее. – Вот фото в синагоге, – он указал на портрет. – Вот в кругу семьи.
Я застыл на месте, не в силах вымолвить слова. К горлу подкатила дурнота, по всему телу – волна онемения.
Смотритель нетерпеливо перебрал в руке ключи.
– Ну, что? Идём? А то мне ещё…
– Кто это рядом? – не обращая на него внимания, спросил я.
– Дочь, – ответил Меир. – Тоже тяжёлая судьба. После ареста отца так и не пришла в себя. Открыто критиковала власть, требовала выдать место расстрела. В итоге получила несколько лет лагерей. Тяжело простыла, и… Похоронена где-то под Соликамском. Молодая была, – он помолчал. – И дико красивая.
Снизу раздался протяжный плач шофара. Пронзив тишину, он, наконец, снял с меня оцепенение. Я провел рукой по глазам, и снова посмотрел на фотографию.
Ошибки быть не могло. Этот взгляд я не спутал бы ни с каким другим.
– Мне приснился сон, – голос Ольги звучал четко и без помех. Создавалось впечатление, будто она сидит в соседней комнате.
Я поставил телефон на громкую связь.
– Что за сон?
– Про тебя.
За окном разлилось молочное утро. Улицы утонули в тумане. Казалось, он впитался в стены домов и асфальт, и вот-вот поглотит их.
– Про меня? Надеюсь, что-то хорошее?
Ольга замолчала. И молчала секунд десять. В какой-то момент я даже подумал, что туман добрался и до нее.
– Странный сон, – сказала она, наконец. – Не хочу рассказывать. Просто… Бессмыслица какая-то.
– Сны, в основном, такими и бывают.
– Ну да. Просто… – Волнение в ее голосе передалось и мне. – Будь осторожен, ладно?
– Конечно… – растерянно сказал я.
– Как у тебя дела вообще? Все в порядке?
– Да как обычно. Ничего особенного. А ты как? Привыкаешь к новой обстановке?
– В целом, все хорошо, да.
Я не знал о чем ещё говорить. И Ольга, видимо, это почувствовала.
– Ладно, – сказала она. – Мне пора.
– Хорошо.
– Но ты все же… Пиши, если вдруг что.
– Само собой.
Ольга положила трубку, а я, сбитый с толку ее словами, ещё некоторое время вслушивался в телефонные гудки.
По полигону гулял пронизывающий ветер. Он забирался под пальто и вытягивал из меня все тепло. Ни шарф, ни поднятый воротник не спасали от его ледяных порывов.
На всем вокруг лежал тонкий слой снега. В воздухе не осталось почти никаких запахов, кроме едва уловимого аромата сосновой смолы.
Если в прошлый раз посетителей на полигоне было мало, то сегодня кроме нас с Игорем – никого. Только едва слышно поскрипывали качающиеся на ветру ветки.
Время перевалило за полдень. В бездонной высоте октябрьского неба кружились невесомые снежинки. Запрокинув голову, я молча наблюдал за ними, пока у меня не заломило шею.
– Те, у кого тут нет близких, дважды сюда не приходят, – сказал Игорь. Из его рта выплыло облачко пара, которое ветер тут же отнес в сторону. – Обычно. Я, по крайней мере, таких не помню. Возвращаются только те, чья кровь «взывает к ним из земли»[9]. Родственники. Или наоборот.
– Что ещё за наоборот?
– Те, кто эту кровь пролил.
– И такое бывает?
– А как же? Ты думаешь, просто это? Человека жизни лишить? Лишить, может, и просто – а жить с этим дальше – не всегда.
Фотографии на деревьях тоже слегка присыпало снегом. От этого лица на них стали почти неузнаваемы.
– И как отличить одних от других?
Игорь задумался, повел плечом, и ответил:
– По глазам. Только так и можно.
Я подумал о Дине. Читалось ли то, о чем говорит Игорь в ее взгляде? Вполне возможно. Только тогда я не предал этому значения. Принял за какую-то невысказанную мысль или эмоцию.
Время шло, а я так и не задал вопрос, ради которого приехал. Как всегда случается в подобных ситуациях, правильные слова подбирались с трудом.
– А бывает, что тут происходит что-то… Странное?
Игорь посмотрел мне в глаза, и долго не отводил взгляда.
– Бывает. Время от времени всякое…
Я достал из кармана распечатку – увеличенную копию фотографии с Бронной.
– А эту девушку тут не видели?
Игорь развернул сложенную бумагу, посмотрел на черно-белый портрет, и какое-то время молча изучал его.
– Сколько лет этой фотографии? – спросил он после долгой паузы.
Под его испытующим взглядом я почувствовал себя неуютно.
– Других не было.
Он откашлялся, помял в руках сигарету.
– Зря ты сюда вернулся, парень, – сказал он. – Тут на людей всякое находит, – Игорь вернул мне распечатку. – Место такое. Особенное.
Отогрелся я только в душе. И хотя физически, после часа под горячей водой, от холода не осталось и следа, мышечная память ещё хранила воспоминания о пробирающем до костей ветре. Поэтому, несмотря на заполнивший ванную пар, я все стоял под обжигающими струями, боясь выключить кран.
После ужина я плеснул в бокал немного виски, выпил его чистым, без льда, и забрался под одеяло. Посмотрел какой-то голливудский фильм с шаблонным сюжетом, погрыз соленые орешки, затем выключил свет, и попытался заснуть.
Снегопад усилился, а ветер, наоборот – стих. Наблюдая за игрой света на стене, я думал о прошедшем дне. Несмотря ни на что, сегодняшняя поездка на полигон все же была необходима. Хотя бы ради того, чтобы поставить точку в этой истории.
Усталость накатывала волнами. Покачиваясь на них, я не заметил, как провалился в сон.
Мне ничего не снилось. Вокруг просто сгустилась тьма, и я увяз в ней, как в смоле.
Среди ночи меня разбудил телефонный звонок. Обычно я отключаю телефон. А сегодня почему-то забыл.
С трудом разлепив глаза, я нащупал телефон и посмотрел на экран.
Незнакомый номер. Два часа ночи.
Первое желание – сбросить вызов. Вслед за этим – мысль: раз уже проснулся, может ответить?
Я ответил на вызов и поднес телефон к уху.
– Алле?
В тишине пустой комнаты собственный голос показался мне чересчур громким.
В динамике что-то зашуршало, пошли помехи.
– Алле?! – снова повторил я и резко сел на кровати.
Сон сняло как рукой. Боясь спугнуть не успевшую оформиться мысль, я молча вслушивался в помехи на линии. В какой-то момент мне стало казаться, что я слышу, как бьётся сердце у меня в груди.
Прошло несколько долгих минут. Затем тишина безо всяких причин оборвалась и в динамике раздались короткие безжизненные гудки.
В середине декабря руководитель компании, где я работал, организовал традиционный корпоратив. Арендовал хороший ресторан, пригласил известного стендап-комика, завез оборудование для караоке.
Я не очень люблю подобные мероприятия. Точнее – не люблю совсем. Все во мне противится атмосфере таких вечеринок – напыщенным физиономиям начальства, фальшивым улыбкам коллег. После того, как все напиваются, становится совсем невмоготу. Тем не менее, не появиться вообще было бы просто невежливо.
Обычно я отсиживал обязательную часть и незаметно уходил. И сегодня планировал поступить так же.
Прихватив с собой недопитый бокал виски, я устроился на диване в углу, надеясь уйти, когда все перейдут к караоке. Народ уже порядком набрался, официанты принесли кальяны, и на меня мало кто обращал внимания. Над столами поплыли клубы дыма. Воздух наполнился приторным запахом табачных смесей. Караоке ещё не включили, но в колонках уже ухал бас популярной мелодии из хит-парада недели. Перекрикивая друг друга, сотрудники компании произносили очередные тосты.
Я отпил из бокала, и посмотрел в окно. На улице уже зажгли фонари. Город плыл в их дрожащем огне, словно огромный океанский лайнер посреди ночного океана. На палубе – музыка и танцы, за перилами – безбрежная, безразличная ко всему тьма.
Поток машин ослаб. Прохожих тоже стало меньше. Мокрый снег лип к окну, таял и медленно стекал вниз.
Я просидел так с четверть часа. Погрузился в собственные мысли, и не заметил, как лёд в бокале успел растаять.
В колонках сменилось несколько композиций, но, если бы меня попросили сказать каких именно, я бы не вспомнил.
Я взглянул на празднующих коллег (вечеринка только набирала обороты), а когда снова посмотрел в окно, то мой взгляд уцепился за нечто, что заставило меня похолодеть.
Возможно ли это? Те же волосы, та же походка, то же пальто? Я тут же отругал себя, что секунду назад обернулся и не успел разглядеть лицо. И теперь видел ее лишь со спины.
У кого ещё может быть такое пальто? Это она! Конечно, она!
Опрокинув бокал, я вскочил с дивана. Боясь потерять ее из вида, выбежал на улицу. Забыл о куртке. И обо всем на свете. Огляделся по сторонам, заметил удаляющийся силуэт. Расталкивая прохожих, побежал за ней.
Выкрикнул ее имя. Но она не услышала.
Не оборачиваясь, шла вперёд.
Прохожие с удивлением смотрят на меня. Кто-то предлагает помощь.
Глотая холодный воздух, с новой силой бросаюсь за ней.
Сворачивает в переулок! – застучало в висках. – Ничего, успею. Нужно только быстрее бежать.
Поскальзываюсь, падаю, встаю. Не чувствуя боли, бегу дальше. Наконец, поворот. Сворачиваю в переулок.
– Дина!
Мой крик эхом отражается от стен и возвращается ко мне. Добегаю до конца переулка. Упираюсь в набережную. Река скованна льдом. Только в темных полынях плещется вода.
Сердце выскакивает из груди. Какое-то время пытаюсь восстановить дыханье. Изо рта валит пар. Я в одном свитере, но мне жарко. Не верю, не могу поверить, что упустил ее.
Мой взгляд скользит по стенам. Замечаю какую-то мемориальную табличку на углу. Текст виден отчётливо, но сознание слишком перегружено, чтобы вчитываться в него.
Покачиваясь от усталости, возвращаюсь назад. Ветер бросает мне в лицо россыпь мокрых снежинок. Растираю их рукой, чувствую, как покалывает и горит кожа.
У входа в ресторан стоят коллеги. Дым их сигарет держится в воздухе словно сонный дракон, пожирающий собственный хвост.
– Тема, где ты был? – спрашивает меня один из них.
– Вышел продышаться, – бросаю я первое, что пришло в голову. – Что-то перебрал.
– А что с голосом? Когда успел простыть?
Прошло несколько дней. Я без конца прокручивал в голове случай на корпоративе. И дома, и на работе, и в дороге. Меня кидало из крайности в крайность. Порой я почти убеждал себя, что ошибся. Но что-то мешало окончательно смириться с этой мыслью. Каждый я раз начинал заново строить догадки. И каждый раз приходил к разным, – противоположным выводам.
Если все, что с нами происходит, ведёт нас к какой-то цели, то к чему вел тот случай? И правильно ли вообще искать во всем смысл? Или в этом стремлении присутствует какая-то системная ошибка? В конце концов, в научных теориях всегда учитывается фактор случайности. Почему же я полностью исключил его? Наверное, потому, что слишком долго думал обо всем этом. Подсознание иногда проделывает с нами странные штуки. Нужно просто отпустить эту ситуацию, переключиться на что-то другое.
Погрузившись в собственные мысли, я заточил все карандаши в стакане.
– Ты в порядке? – спросил меня дизайнер Костик, увидев гору мусора на столе.
– Да, – отвлечённо ответил я. – Наверное…
Бровь на лице Костика изогнулись дугой.
– Может нарисовать тебе справку от врача? Отдохнёшь. У меня всегда прокатывает.
Я смахнул мусор в ведро.
– Да нет, не нужно. Спасибо.
– От настоящей не отличишь.
– Круто.
– Тебе за полцены сделаю, – он откинулся на спинку кресла. – Это у меня подработка такая. Справки рисую. Флайеры, листовки, таблички разные.
При этих словах у меня в голове что-то щелкнуло. Будто по оборванному проводу снова пустили электричество.
Табличка! На том доме, в переулке, тоже висела какая-то табличка. Или мемориальная доска.
Подчиняясь какому-то неясному движению души, я открыл поисковик. Забил адрес, включил панорамы улиц. Повторил свой маршрут. Отыскал мемориальную доску на углу дома. Увеличил разрешение.
И почувствовал, как сжался желудок, а к горлу подкатил неприятный комок.
Глаза забегали по строкам:
«… в этом доме… в 1935-1942… старший лейтенант управления НКВД Москвы и области……командовал батареей мотострелковой дивизии особого назначения……награждён орденами…».
Мне вдруг стало тяжело дышать.
– Так что? – снова спросил Костик. – Рисовать?
Я потер намокшие ладони о джинсы. И несколько секунд рассеянно разглядывал крупные черты его лица.
– Рисуй. На завтра.
В полумраке подъезда пахло хлоркой. Видимо, уборщица недавно промыла лестницы. Через арочное окно лился неясный серый свет. Я поднялся на несколько пролетов и остановился у высокой, выкрашенной в темно-красный цвет двери. Рука сама легла на звонок, но нажать на него оказалось сложнее, чем я думал. В конце концов мне удалось побороть себя, и до моего слуха донеслась короткая приглушенная трель. Прошло бесконечно много времени, прежде чем за дверью послышались чьи-то шаркающие шаги. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. В ее проёме возник старик.
Одет в вылинявшую рубашку и спортивные штаны. На ногах – стоптанные тапочки.
В руках – деревянная трость. Лицо избороздили морщины. Седые волосы спутаны. У них желтоватый, неприятный оттенок. Выцветшие глаза цвета мокрого пепла с безразличием уставились на меня.
– Вы к кому?
Его надменный голос сбивает меня с толку, но я быстро беру себя в руки.
– Я из «Жилищника». Вам звонили.
– А… – старик качает головой. – Да, кто-то звонил.
– Это новый проект мэрии. Собираем жалобы на содержание дома и благоустройство прилегающих территорий с учётом нужд пенсионеров. Не каждый может дойти. А нам важно учитывать все мнения.
– Ну, проходите, проходите.
В квартире пахнет кошкой. Оранжевый свет абажура отражается на затертых обоях, создавая иллюзию, что они запачканы жиром. Под ногами скрипит старый паркет. Узкий коридор заставлен картонками со всяким барахлом.
Мы проходим в некогда просторную комнату с занавешенными окнами. В ней тоже нет свободного места. Стены в фотографиях и картинах, на полу стопки книг и журналов. Шкаф ломится от книг. Полки уставлены сувенирами и открытками. На письменном столе – несколько грязных кружек, тарелки, квитанции, подборка бесплатных газет.
Старик тяжело опускается в кресло. Ставит рядом с собой трость. Вопросительно смотрит на меня.
– Совет жильцов присылал нам жалобу на отсутствие пандусов.
– Я почти не выхожу из дома. Пандусы меня не интересуют.
– Но наверняка есть что-то, что вас не устраивает.
Оценивающий взгляд старика вызывает у меня чувство, будто я нахожусь на допросе.
– Есть, – старик перекладывает руки на трость.
Я достаю блокнот. Показательно щелкаю ручкой.
– Почему у вас столько мигрантов работает?
– Простите?
Его худые пальцы стучат по наконечнику трости.
– Что, русских людей не осталось?
До меня начинает доходить, но я решаю промолчать.
– Вы их хотя бы проверяете?
– В смысле?
– Кто знает, чем они болеют?
Хочется уйти, но раз судьба завела меня сюда, нужно вытянуть из него больше информации. Второго шанса, вероятно, уже не будет.
– Если я вас правильно понимаю, вы жалуетесь на недобросовестную работу трудовых мигрантов?
– И на тех, кто их сюда привозит.
Многозначительно повожу бровью.
– Вы эти фамилии видели? – спрашивает старик.
Он хочет что-то добавить, но сдерживается.
Его глаза сканируют меня с ног до головы. Возможно, неславянские черты моего лица заставляют его более тщательно подбирать слова.
– Не очень понимаю.
– Прекрасно понимаете.
В воздухе повисает пауза. Прилагаю все силы, чтобы держать себя в руках. Внутренний голос подсказывает, что я нащупал верное направление, но нужно быть аккуратным. Нельзя хвататься за эту нить слишком сильно, чтобы не затянуть узлы.
Нужно, чтобы старик продолжал говорить.
– Сталкивались с неправовым поведением наших сотрудников?
Он пропускает мой вопрос мимо ушей.
– В наше время такого бардака не было.
Разговор не клеится. И мы оба это чувствуем.
Обвожу стены взглядом. Замечаю несколько фотографий молодого мужчины в военной форме: студийный портрет, фото в окружении сослуживцев, пейзажная фотография. Она привлекает взгляд больше других. Лес за спиной мужчины кажется мне знакомым. По спине пробегает холодок. Не уверен, но кажется, различаю там выкрашенный в зеленый цвет забор.
– Ваш отец? – спрашиваю я.
Старик кивает. Его заострённое лицо озаряется улыбкой. Видимо, воспоминание об отце доставляет ему удовольствие.
– Мемориальная доска на углу в память о нем.
Делаю вид, что впечатлен.
– И квартира эта тоже, – он делает круговое движение рукой. – За службу. Раньше тут жили только сотрудники, партийная верхушка. А сейчас… – старик поджимает губы, – кого только нет.
Он снова бросает на меня взгляд, но быстро отводит глаза. Тишина между нами пульсирует смыслами. Я почти слышу, как темные змеиные мысли шевелятся у старика в голове.
– Так что написать в анкете? – после короткой паузы спрашиваю я.
– Что хочешь.
Он уже переходит на «ты».
– То есть жалоб нет?
– Про жалобы я уже рассказал.
Пытаюсь найти повод продолжить разговор. И не нахожу его. Меня охватывает чувство проваленного экзамена, но я ничего не могу с этим поделать.
Всем своим видом старик намекает, что мне пора.
– Что ж… – разочарованного говорю я. – Наш телефон у вас есть. Вы можете позвонить мне в любое время.
– Скажи своим, чтобы не топили так сильно. Дышать нечем.
– Конечно.
В висках стучит вопрос: зачем я сюда пришел? Посмотреть на квартиру НКВД-шника, который приводил в исполнение приказ о расстреле тех несчастных, которых советская власть сочла врагами? Ну, посмотрел. И что теперь? Он давно в земле. Как и его жертвы. И старик вскоре отправится за ними.
Пишу в блокноте каракули, закрываю его и убираю в сумку.
– Что-то ещё, кроме отопления?
Старик отрицательно качает головой и отводит голову в сторону.
– Спасибо за ваш отзыв.
Старик безразлично пожимает плечами.
Выдавливаю из себя подобие улыбки.
– Всего доброго.
Только сейчас до меня доходит вся абсурдность ситуации, в которую я себя загнал. Лучшее, что в ней можно сделать – просто уйти. Не нужно было вообще приходить сюда.
Разворачиваюсь и иду к выходу из комнаты. Чувствую, как глаза старика буравят мне спину.
– Дверь просто захлопни.
– Конечно.
В коридоре меня встречает кот. Такой же худой и неряшливый, как его хозяин. Белый с серыми пятнами. И даже его светло-голубые глаза чем-то напоминают глаза старика. Кот сидит на стопке из коробок и не сводит с меня взгляда.
Когда я прохожу мимо, он вдруг решает перепрыгнуть на книжную полку, но не рассчитывает траекторию и повисает на краю, пытается зацепиться за книги, и обрушивает их на пол.
– Что за шум? – несётся из комнаты голос старика.
– Кот полку обвалил.
– Вот сволочь!
Слышу, как он кашляет, скрипит креслом и поднимается.
Пока старик идёт, кот предусмотрительно перебирается на шкаф и прячется среди пакетов с верхней одеждой.
Краем глаза смотрю на упавшие книги. Одна обложка привлекает мой взгляд больше других. Присматриваюсь внимательнее, и чувствую, как меня бросает в жар.
Не отдавая себе отчёт – зачем? – нагибаюсь, хватаю книгу и прячу ее за поясницу. Успеваю проделать это до того, как физиономия старика появляется в дверном проёме.
– Где эта гадина?
Жалею кота. Внезапно во мне просыпается солидарность с ним.
– Куда-то запрятался. Я не заметил.
– Ладно, – старик шарит взглядом по коридору. Книги его почти не интересуют. – Захочет жрать, выберется.
– Конечно, – одёргивая рубашку говорю я. – Помочь поднять книги?
– Оставь. Тут и так одно старье.
Пячусь к выходу. Книга за поясницей начинает выскальзывать. Набрасываю пальто. Стараюсь почти не дышать. И только когда за моей спиной захлопывается входная дверь, позволяю себе перевести дыханье и смахнуть со лба выступивший пот.
На улице шел снег. Он скрыл всю грязь, выстрелил переулок белым. Благодаря его плотному настилу звуки улицы стали приглушёнными и чуть менее резкими.
Я возвращался тем же маршрутом, котором пришел. И только через квартал решился вытащить книгу из-за пояса – мне все казалось, что сейчас старик хватится пропажи, высунется из окна, начнет кричать и заставит меня вернуть ее. Я быстро пролистал несколько страниц и сунул книгу в рюкзак. Испугался, что снежинки повредят пожелтевшую от времени бумагу.
Интуиция подсказывала, что я стал частью какой-то огромной головоломки, которая только что полностью сложилась. Не помню какое расстояние я прошел, прежде чем решил заказать такси.
К счастью, водитель попался неразговорчивый, и музыка, которую он слушал, не мешала мне собраться с мыслями.
За окном проплывал заснеженный город. Пробки стали длиннее, но я был этому даже рад – вжался в сиденье, вытянул ноги и закрыл глаза.
Минут через сорок водитель высадил меня возле Бронной.
В синагоге почти никого не было. В молельном зале царила тишина.
Я поднялся на четвертый этаж, осторожно открыл дверь в Зал Героизма. Смотритель вспомнил меня, и поприветствовал первым:
– О! Какими судьбами?!
– Вот, хотел посоветоваться.
– С радостью! Чем могу?
Я снял с плеча рюкзак. Достал книгу и протянул ему. Смотритель заинтересованно пробежал взглядом по обложке. Перелистнул несколько страниц.
– Откуда это у вас?
На его лице застыло изумление.
– Я бы предпочел не рассказывать.
– Очень старый сидур[10]. Но дело даже не в самой книге, – он указал мне на печать на титульной странице, – а в этом гербе. Просто поразительно!
– А что в нем такого?
Смотритель оторвался от книги и посмотрел на меня.
– Не берусь утверждать с полной определенностью… Конечно, нужна экспертиза. Но все выглядит так, словно это оттиск библиотеки, принадлежавшей раввину Гурарье. Вероятно, при аресте сидур позволили оставить – решили поиграть в лояльность, а на допросе уже изъяли.
Мы оба замолкаем. И молчим, наверное, с минуту. Каждому есть о чем подумать.
– Что будете делать с книгой? – словно очнувшись ото сна, спрашивает смотритель.
– Ее место здесь, – отвечаю я.
Он весь светится, словно ребенок, которому подарили щенка.
– Спасибо… Вы не представляете, насколько это ценный подарок…
Молча киваю.
– И все же, может, расскажете, как этот сидур попал к вам?
– Слишком долгая история…
– Ну, может когда-нибудь?
– Может быть.
Я перевожу взгляд на семейную фотографию раввина Гурарье.
Дина улыбается и выглядит такой счастливой…
И чем дольше я смотрю на нее, тем больше мне кажется, что она улыбается только мне одному.
Одежда для пустоты
рассказ
Орен проснулся от собственного крика.
Сел на кровати. Обвел комнату рассеянным взглядом. Вытер выступивший на лбу пот.
Сердце билось так часто, что казалось, еще немного и взорвется. Свет фар от проехавшей под окнами машины скользнул по стенам и выхватил из темноты армейскую фотографию в простой деревянной рамке.
На лицах сослуживцев защитная краска. В руках укороченные винтовки для ведения боя в городских условиях. Сам Орен сосредоточен. Показывает пальцем куда-то в сторону покрытых зеленью гор, и смотрит на солдата с рацией за плечами.
Почувствовав его волнение, Майя тоже открыла глаза.
– Снова тот же сон? – спросила она.
Орен кивнул. Потянулся к тумбочке, где лежали таблетки, но случайно задел стакан с водой. Тот с шумом упал на пол и разбился. В детской тотчас заплакал ребенок.
Майя включила ночник. Поднялась с кровати.
– Ничего, – тихо сказала она. – Я укачаю.
– Хорошо.
Он откинул одеяло и начал собирать осколки.
Колыбельная Майи напомнила ему детство. Слова давно забылись, но мелодия, словно одинокая бабочка под холодным лучом осеннего солнца, все еще жила в голове.
Завернув осколки в газету, Орен вышел на балкон.
На старой, рассохшейся от жары полке лежала пачка дешевых сигарет. Он закурил. Дым поднялся в небо и растаял в подсвеченной софитами вышине. Внизу пульсировали огнями улицы большого города.
Это была Майина идея – сразу после свадьбы переехать в Тель-Авив. Орен понимал, здесь больше возможностей, но душой был привязан к северу. Ему, выросшему среди галилейской тиши, так и не удалось привыкнуть к духоте, загазованному воздуху и вечному шуму. Он надеялся, что когда-нибудь они переберутся в горы. Может быть, в Маалот или Цфат. Туда, где зимой выпадает снег, а в синих сумерках слышны крики перелетных птиц.
Через несколько минут Майя вернулась. Принесла покрывало. Накинула Орену на плечи.
– Ночи стали холодными.
– Да, спасибо. Как там малыш? Уснул?
– Да. Я подогрела молока, но он не захотел. Наверное, зубы.
Громыхая на ямах, по улице проехал грузовик. Орен затянулся и подумал о том, как в таких условиях выживают жители нижних этажей.
– Ты ведь больше не поедешь туда? – Майя откинула длинные темные волосы и внимательно посмотрела на мужа.
Орен не ответил. Вздохнул и отвел взгляд в сторону.
Майя покачала головой.
– Ты даже не представляешь, – ее голос внезапно задрожал, – каково это – каждый раз снова выслушивать его родителей! Они опять будут звонить и просить, чтобы ты больше не приходил. Однажды я просто пошлю их к черту!
– Я не могу не поехать, – Орен затушил сигарету. – Ты ведь знаешь.
В поезде работал мощный кондиционер. Благодаря этому царящая снаружи жара казалась просто кадром из документального фильма.
Мальчишка, сидящий напротив Орена, вынул из рюкзака пакет чипсов и открыл бутылку колы. Его мама, аккуратная маленькая женщина, похожая на статуэтку из сандалового дерева, прислонилась к окну и дремала.
Поезд выехал на участок дороги, проложенной вдоль моря.
Орен подумал, что оправленные серебром опалы в кольцах его попутчицы светятся таким же сине-зеленым цветом, как набегающие на берег волны.
Через несколько минут машинист объявил остановку. Парящие над водой паруса виндсерферов скрылись из виду, а соседка Орена открыла глаза – цвета горчичного меда – и засобиралась. Она вытащила из-под сиденья сумку на колесиках и, подгоняя сына, направилась к раздвижным дверям. Мальчишка проворно запихнул в рот остатки чипсов, а недопитую колу взял с собой.
Орен проводил их взглядом. В этот момент в вагон зашел молодой раввин в загнутой к полу шляпе и выпущенной наружу рубашке. Огненно-рыжая борода и смеющиеся голубые глаза сразу выделяли его из толпы. Проходя между рядами, он предлагал мужчинам исполнить заповедь возложения тфилин[11] и прочитать отрывок из «Шма»[12]. На вид ему было лет двадцать пять, может чуть больше.
Когда он подошел достаточно близко, Орен смог уловить легкий американский акцент.
– Ты возлагал сегодня тфилин? – спросил раввин.
– Нет, – признался Орен.
– Тогда у тебя есть возможность сделать это прямо сейчас.
– Как-нибудь в другой раз.
– Это важнейшая заповедь Торы.
– Да, но я не готов.
Раввин поправил шляпу и почесал затылок.
– Ладно, – он достал визитку и протянул ее Орену. – Вот мой номер. Позвони, если вдруг захочешь поговорить.
Орен взял карточку. На ней было написано «Рахмиэль Глуховски», а внизу шрифтом поменьше указан адрес и телефон.
– Ты американец? – зачем-то спросил Орен.
– Нет, я из Аргентины.
Рахмиэль улыбнулся и двинулся дальше. Через минуту он уже объяснял что-то группе тель-авивских студентов и наматывал тфилин самому громкому из них.
За высоким каменным забором виднелась крыша большого двухэтажного дома. Орен подошел к кованым воротам и прислушался.
На лужайке царила тишина. Расставленные на террасе кресла и шезлонги пустовали. Лишь нагревшаяся на солнце ящерица лениво поглядывала на незваного гостя.
Сквозь закрытые окна не доносилось ни звука. Казалось, хозяева уехали и не показывались несколько дней. Какая-то часть Орена даже обрадовалась.
Тонкий голосок внутри зашептал: раз так, можешь спокойно уходить. Никто тебя не обвинит.
Усилием воли Орен заставил себя нажать на звонок.
Где-то внутри дома раздалась электрическая трель. Вслед за ней заливистый собачий лай. Орен удивленно повел бровями. В последний визит собаки не было.
Щелкнул электрический замок. Ворота медленно распахнулись, пропуская Орена на участок.
На пороге дома показалась средних лет женщина с распущенными каштановыми волосами. Длинный, весь в катышках, шерстяной кардиган, укутывал ее словно кокон.
Увидев Орена, она сузила желтые кошачьи глаза и изменилась в лице. Не удостоив гостя ни единым словом, женщина вернулась в дом.
В открытую дверь тут же проскочил золотистый ретривер. Завилял хвостом. Подбежал к воротам.
– Привет, – сказал Орен. – Дуду дома?
Пес гавкнул и склонил голову набок, будто хотел получше расслышать вопрос.
Вслед за женщиной к дверям подошел ее муж, похожий на высушенную ветку. Такой же серый и безжизненный.
Мужчина взглянул на Орена и глубоко вздохнул:
– Только недолго.
Орен прошел внутрь. Ретривер последовал за ним.
– Спасибо. Сегодня…
– Я помню, – прервал его хозяин. – Тебе не обязательно постоянно говорить об этом. Раз уж ты здесь, значит так и есть.
Орен поравнялся с мужчиной и протянул ему руку. Тот крепко пожал ее в ответ.
– Он за домом.
В тени кипарисов, растущих на заднем дворе, стоял маленький деревянный стол. На его потрескавшейся поверхности выстроились ровные ряды белых фигурок-оригами. Кого среди них только не было: люди, животные, птицы, летающие и ползающие насекомые, даже грифоны и единороги.
За столом сидел мужчина с тронутыми серебром висками. Он был настолько увлечен складыванием новой фигурки, что не заметил, как Орен подошел. Только когда ретривер подбежал к столу и громко гавкнул, тот отвлекся и поднял на гостя удивленный взгляд.
– Привет, Дуду! – сказал Орен.
– Привет, – ответил мужчина и поставил на стол фигурку богомола.
– Смотрю, ты стал настоящим мастером.
– Да?! Ты думаешь?
– И думать нечего. Говорю тебе!
– Хм, спасибо.
ДУДУ улыбнулся и изучающе посмотрел на Орена.
– Ты из службы социальной защиты?
– Нет. Я твой армейский друг.
– Ты, должно быть, ошибся, – Дуду развел руками. – Я никогда не был в армии.
Орен вытащил из рюкзака шуршащий бумажный пакет и поставил его перед собеседником.
– Я принес тебе «меринду» и бурекасы с грибами.
– О, это мои любимые.
– Я знаю, – сказал Орен и присел на свободный стул.
– Откуда?
– Несложно запомнить за несколько лет службы.
– Не хочу тебя обижать, – ответил Дуду, – но ты точно меня с кем-то путаешь.
– Каждый год одно и то же, – вздохнул Орен.
– Каждый год?
– Твоим родителям не нравится, что я прихожу сюда, – сказал Орен. – Они считают, это плохо отражается на твоем состоянии. Поэтому мы видимся только раз в году. В день памяти наших друзей.
Дуду пожал плечами.
– Послушай, я сочувствую. Но я даже не знаю, как держать оружие.
– Да уж, стрелок из тебя тот еще.
Орен замолчал и подумал: а что, если его собеседник прав? И это не Дуду сошел с ума и потерял память, а он сам? Что, если сидящий перед ним человек это лишь оболочка, а настоящий Дуду навсегда остался там? С теми, кто не вернулся. А после того, как его душа отлетела, в этой оболочке поселился кто-то другой. Тот, кто, действительно, никогда не был на войне.
Эта мысль настолько испугала Орена, что, несмотря на жаркий день, он побледнел. По коже пробежались мурашки.
– Ты был связистом. Шифровальщиком.
– Шифровальщиком? – по лицу Дуду скользнула тень.
С гор налетел легкий ветер и смел со стола несколько бумажных фигурок. Ретривер проводил их взглядом и положил голову на колени Дуду.
– Откуда у тебя пес? – спросил Орен.
– Он просто появился здесь несколько дней назад. Наверное, потерял хозяев и решил остаться у нас. А может, его бросили. Кто знает? – Дуду запрокинул голову и посмотрел на летящий по небу самолет. – Мы расклеили объявления, но никто так и не позвонил.
Орен помолчал и окинул взглядом поверхность стола.
– Почему оригами? Что ты в этом нашел?
Дуду не ответил. Молча взял со стола богомола и помощью нескольких ловких движений за пару минут сделал из него журавля.
– Держи!
Орен улыбнулся и принял подарок.
– Спасибо.
– Мне нравится, что из любой фигурки можно сделать что-то новое. Абсолютно непохожее на то, что было до. Неизменным остается только лист бумаги, а формы меняют друг друга, как одежды.
– Одежды для кого? – удивился Орен.
– Не знаю, – Дуду пожал плечами. – Может, для пустоты?
На старый Яффо тихо опустился вечер. Огненно-красное солнце закатилось за горизонт и утонуло в темных водах средиземного моря. В ультрамариновом небе взошли первые звезды. На набережной зажглись фонари.
В маленьком прибрежном ресторанчике стоял шум и гам. Свободных мест почти не осталось. Жители города, уставшие от рабочего дня, оккупировали все, даже самые неудобные столики. В открытие окна дул легкий бриз, принося с собой ощущение чистоты и чуть слышный запах водорослей.
На праздничном столе, за которым собрались родственники и друзья Майи, стояли свежие цветы. Горели свечи.
– Мазл тов, дорогая, – сказал отец именинницы и поднял пузатый стакан с виски. – Будь счастлива и радуйся каждому новому дню! Желаю, чтобы в твоем доме всегда звучал детский смех, а тучи обходили его стороной. Но если какая-нибудь все же набежит, пусть она принесет с собой лишь приятную прохладу и никогда не закрывает солнце!
– Лехаим, лехаим! – хором ответили гости.
– Спасибо, папа, – Майя сделала большой глоток вина. – Это замечательный тост! Надеюсь, все так и будет.
Она повернулась к Орену и шепнула ему на ухо:
– Вот что значит двадцать лет в журналистике.
– Цви, когда ты, наконец, напишешь роман? – Орен обвел гостей рукой. – Все уже устали ждать!
– Это точно, – подтвердила теща. – Дорогой, пора тебе всерьез браться за перо.
– Hy-y, – тесть повел плечом и отправил в рот кусок запеченной рыбы, – есть у меня пара задумок, но пока только на уровне идей. Не уверен, что кому-то они будут интересны.
– Ты недооцениваешь себя, – сказал Майин старший брат Идо, высокий крепкий парень с глазами цвета черного янтаря. – Я помню тот рассказ про Хагану. Он ничего.
– Ничего? – вскинулась Нурит, яркая шатенка, сидящая рядом с ним. – По-моему, очень сильная вещь!
Майя благодарно посмотрела на девушку.
– Ну а я что сказал?! – Идо растеряно пожал плечами.