Страна вечного завтра бесплатное чтение
![](/img/b/120289.jpg)
1. Гостиница
Мы с Бедняковым сидели за столиком на веранде кафе на территории гостиницы Memories Miramar Habana и пили мохито. Эта большая четырехзвездочная гостиница находится в десяти минутах езды от колониального центра Гаваны и имеет общую большую территорию с трехзвездочной гостиницей Montehabana, в которой мы, собственно говоря, и жили. На этой территории расположены теннисные корты, дорожки для прогулок, бассейны с шезлонгами и барами с напитками и мороженым и несколько открытых кафе, в которых можно очень неплохо пообедать. Ел я в одном из них, правда, всего один раз, в воскресенье, когда у меня был выходной и по какой-то причине я остался в гостинице. Еда там действительно достойная – что, впрочем, неудивительно, потому как, скорее всего, обед и должен быть хорошим, когда платишь за него больше месячной зарплаты среднестатистического кубинца.
Сейчас же был вечер, и после рабочего дня и ужина мы с Бедняковым пошли пропустить по стаканчику. Официанты передвигались вяло, а часто и вовсе не доходили до веранды, ограничиваясь обслуживанием посетителей в части кафе в самой гостинице, а потому мы, допив свои мохито, не особо рассчитывали на то, что кто-то подойдет и можно будет спросить добавки. Я поднялся, собираясь зайти внутрь и взять еще напитков в баре.
– Вам такого же? – спросил я Беднякова.
Он был старше меня и по возрасту, и по должности, поэтому я обращался к нему на «вы». Лет ему было около пятидесяти, работал он у нас начальником отдела бурения, где делали проекты на строительство (бурение) скважин. Я же занимался проектированием наружного обустройства месторождения: трубопроводы, линии электропередач, водоводы и все такое прочее, необходимое для того, чтобы добытую нефть от пробуренной по проекту Беднякова скважины доставить до потребителя. Само собой, ни я, ни Бедняков не работали в одиночку, и за нами стоял целый ряд инженеров. Но все они почти постоянно находились в России, а мы, как главные, частенько бывали на Кубе, чтобы решать возникающие вопросы непосредственно на месте, где бурились скважины и строились объекты. Это была уже наша третья поездка.
– Да, возьми мохито. Сколько там надо? – ответил Бедняков и полез за деньгами.
– Пять куков вроде.
Кук – это конвертируемый песо, валюта для туристов. По своей стоимости кук примерно равен доллару. Туристам можно расплачиваться только такими деньгами, в то время как местные используют обычный песо, который в то время был в двадцать пять раз дешевле. Не знаю, насколько строгим в действительности было правило насчет того, что туристам к местным песо прикасаться нельзя, но на всякий случай мы его соблюдали и местные деньги раздобыть не пытались. К тому же никакого смысла в этом не было: не тратить же их в пустом магазине советского образца на спички и мыло! Да и там-то не потратишь, потому что почти все по талонам.
Я зашел внутрь и стал пробираться сквозь толпу к бару. Народу было много. Столики внутри все оказались заняты, а на сцене готовилась играть какая-то местная группа. Спустя минут пять я пробрался к бармену, сказал: «Дос моитос» («два мохито») и протянул две пятерки, свою и бедняковскую. Тут же раздались звуки первых аккордов: коллектив начал исполнять какой-то испанский (какой же еще?) мотивчик. Я взял два стакана и вернулся за столик.
– Там музыканты сегодня, – сказал я, садясь и передавая один мохито Беднякову.
– Думаешь, стоит зайти? – спросил он, отпив из трубочки.
– Да можно. Для разнообразия.
– Можно… Правда, для меня вся эта их музыка на один манер.
– Есть такое. Ну, там еще женщины… жопами вертят.
– Тогда пошли.
Войдя, мы принялись протискиваться сквозь толпу и в итоге нашли себе место, более или менее подходящее для того, чтобы посмотреть шоу, – не за столиком, конечно, а так, стоя, метрах в трех от сцены. Трое гитаристов играли что-то испанское – как мне казалось, очередную версию малагеньи1. Впрочем, слушая их музыку, я каждый раз так думал и в этом был совершенно согласен с Бедняковым, который две минуты назад сказал, что она вся на один манер. Приезжаешь сюда в первый раз, слушаешь – и вроде кажется эта их музыка такой необычной, веселой, задорной, чувственной, что ли… А проходит две недели – и не слышишь в ней ничего, кроме одного и того же бренчания трех аккордов, только обыгрываемых по-разному. Впрочем, наверняка у них к нашей музыке такое же отношение, и какой-нибудь «Ой мороз, мороз» вызывает только желание умереть где-нибудь под березой… Ну, или под пальмой – если уж умирать здесь.
Две кубинки под эту стандартную для здешних мест музыку танцевали стандартный танец: не то самбу, не то румбу, вертели всем, чем полагается вертеть, для того чтобы вызывать у зрителя какие требуется ассоциации. Именно такие у них танцы – со своеобразными намеками на что-то большее. Впрочем, с этими танцами точно как с музыкой: очень скоро все они мне стали казаться одинаковыми, и различались только параметры танцовщиц: больше или меньше задница, грудь, выше или ниже ростом, светлее или смуглее кожа. В остальном – одно и то же.
Выпив примерно половину содержимого своего стакана, Бедняков сказал:
– Ну что, обратно пойдем?
– Пошли… Может, сразу еще взять? Чтоб потом не ходить, – предложил я, показывая на стакан.
– Давай.
Протиснулись к бару и взяли еще два мохито за десятку. Вернулись за столик на улице. Какое-то время прошло в молчании. Каждый думал о своем.
– Как там с вашей скважиной? – наконец спросил я.
– Да хреново, – ответил Бедняков. – Муфта так и не открылась.
– И что теперь делать?
– Не знаю… Можно попробовать разве что сверлящим перфоратором. Я больше вариантов не вижу.
– А у них есть?
– У узбеков этих? Да откуда?
Про узбеков он сказал, потому что бурил выигравший тендер (бог знает по каким причинам) узбекский подрядчик. Бурил на китайском станке с использованием китайского скважинного оборудования, которое, собственно, и не справилось. А почему не справилось, теперь можно было только гадать: то ли потому, что руки у этих узбекских буровиков росли не из того места, то ли потому, что муфта была китайская, то ли потому, что установили ее по русскому проекту на наклонном участке скважины и из-за большого наклона пробка не смогла открыть циркуляционные окна… По мне, так сработало все и сразу, а исход намечался один: если завтра при помощи русско-узбекско-кубинского мата и чуда не удастся открыть окна этой муфты или найти перфоратор, чтобы насверлить в ней дырок, то придется доложить наверх, что скважина непригодна для эксплуатации по назначению, и ждать реакции, которая будет, само собой, незамедлительной и беспощадной.
– Перфоратор… Тут и гвоздей-то нет, – продолжил Бедняков, сказав, впрочем, всем известную и часто произносимую здесь истину, и добавил: – Может, завтра у Шлюмов спросим. Посмотрим.
К нам подошла девушка и после приветственного «буэнос ночес» попросила закурить. Бедняков достал зажигалку. Она поблагодарила и что-то сказала – как мы поняли, задала вопрос, можно ли сесть с нами. Бедняков показал жестом на свободный стул, вроде: пожалуйста. Для себя я отметил, что девушка симпатичная, даже красивая. Конечно, нельзя исключать, что некоторое влияние на мою оценку оказал третий мохито, который, как и любой алкогольный напиток, склонен подталкивать мужской разум сперва к преувеличению женской красоты, а затем и к связанным с этой красотой поступкам.
Вообще, что касается привлекательности кубинских женщин, то это история отдельная и не такая простая, как многими преподносится. Можно услышать тысячу восторженных отзывов о внешности кубинок, но увидев их, сделать вывод, что женщины здесь, как и везде, разные.
Эта же, подсевшая к нам, определенно была красивой. Далее начался разговор на русском, испанском и английском языках без перевода. Бедняков владел только русским, я – русским и в достаточной степени английским, а наша новая знакомая – испанским и совсем чуть-чуть английским. Но язык в этом случае не имел совершенно никакого значения, потому как все было ясно: девушка предлагала себя на этот вечер, или на ночь, или хоть на всю оставшуюся жизнь. Главное – за деньги.
В итоге, после того как она докурила свою сигарету – а мы за это время узнали, что за свою услугу она хочет сто куков независимо от времени (хоть за час, хоть за ночь), что у нее есть муж, что деньги ей очень нужны и все такое прочее, – Бедняков сказал ей:
– Ты давай это… Приходи… маньяна.
Маньяна – это по-испански «завтра», которое, в отличие от нашего, никогда не наступает. Здесь вообще нет другого времени, кроме настоящего, – настолько неопределенно будущее. Оговоренное с кубинцем «через час» может наступить и через три часа, может и через пять, а может и не наступить вообще. А если услышал «маньяна» – забудь. Когда я только приехал сюда и узнал об этом от других, то не понял, как такое вообще может быть. Однако потом, и очень быстро, убедился, что именно так и есть.
Решив, видимо, попробовать хоть что-то получить от безрезультатного общения с нами, девушка показала на мой стакан и спросила что-то вроде:
– А можно мне такой же?
Я улыбнулся:
– Ну закажи.
– А давай я там, в баре, закажу. И там же выпью…
Я рассмеялся. Само собой, ничего она заказывать не будет, просто заберет деньги, которые ей достанутся после дележки с официантом и, возможно, сутенером, – доллар с пятерки, может быть, или два. Но я был добрый, а она миленькая.
– Хорошо, – сказал я. – Один мохито твой.
Она попрощалась и ушла довольная, думая, не иначе, что с паршивой овцы хоть шерсти клок.
– Аста маньяна2, – сказал я на прощание.
Больше я ее никогда не видел. Мы допили напитки и пошли спать. Завтра надо было с утра пораньше ехать на месторождение: Беднякову – разбираться с муфтой, а мне – решать другие вопросы, связанные с подключением наших трубопроводов к кубинской нефтебазе.
2. Автомобили
На другой день на месторождение я, однако, поехал без Беднякова. Он позвонил утром:
– Вова, поезжай один. Мне в контору надо. Я приеду потом с Иреком или Алексеем.
Я спустился в гостиничный ресторан, позавтракал, вернулся в номер, переоделся в джинсы и рубашку с коротким рукавом, взял свой стандартный рабочий набор – ноутбук, телефоны, фотоаппарат (который тогда я таскал с собой всегда и везде), бумагу и ручку – и спустился в паркинг, где меня ждал арендованный автомобиль. На этот раз это был образец китайского автопрома «Джили-Эмгранд». Это чудо техники по приезде сюда я взял в пункте проката и выбрал его не по своей воле, а потому, что других вариантов просто не было. Иначе взял бы то, что я обычно беру там, – что-нибудь корейское вроде «Киа-Пиканто» или «Хёндай-Солярис». Вообще, очень полюбил я здесь «Киа-Пиканто»: маленькая, а потому недорогая в аренде (учитывая просто безумную стоимость проката автомобилей на Кубе), очень экономичная и в то же время вполне достаточная для перемещения по городу. Но в этот раз все хорошее разобрали и пришлось довольствоваться тем, что осталось.
И это самое «то, что осталось» оказалось ужасным: то ли потому, что эта машина в принципе такая, то ли потому, что предыдущие арендаторы взяли от нее все, что можно было взять. Но выбирать не приходилось, и, вспомнив по случаю слова великого поэта: «Пускай ты выпита другим, но мне осталось, мне осталось…»3, – я сказал работнику стоянки, что беру это чудо на неделю.
Вообще с автомобилями – как, впрочем, и со многим другим – на Кубе непросто. И всем известная ситуация с обилием на острове ретромашин возникла не на ровном месте и не от хорошей жизни. Даже мне, гражданину не самого богатого в мире государства и не привыкшему, в общем, к излишествам, тяжело себе представить, как можно жить на двадцать долларов в месяц (а именно столько составляла средняя зарплата на Острове свободы в то время). По-моему, даже в девяностые, в безнадежной, казалось бы, нищете, мы были королями в сравнении с кубинцами, работающими буквально за гроши и умудряющимися как-то еще существовать (и здесь, если говорить о существовании, – у каждого свои методы). Вот и занимаются они тем, что чинят свои ретромобили, доставшиеся от американцев, которые в свое время настроили тут себе домов, привезли машины и жили, наслаждаясь жизнью, пока их не настигла революция. Оставили они тогда все и бежали обратно, в Штаты. Кого-то, разумеется, убили. А хозяйство перешло в руки кубинцев, пропитанных духом перемен и обретших наконец свободу. Дома эти, памятники архитектуры (фонд Всемирного наследия ЮНЕСКО), до сих пор хранят остатки капиталистического духа – фрагменты роскошной отделки (плитки, лепнины, мраморных ступеней и перил и прочего) и ждут момента, когда наступившая в 1959 году коммунистическая свобода окончательно возьмет верх и развалятся эти остатки буржуйского наследства окончательно. Кстати, все к этому идет, медленно, но уверенно: в подъездах штукатурка и даже кирпичи падают со стен и потолка, проводка висит прямо вдоль стен, ступени и перила шатаются. Находиться там, прямо сказать, небезопасно. А они не находятся – живут.
С машинами же ситуация несколько иная, и дело тут, как бы это ни было абсурдно, именно в проклятом и ненавистном здесь капитализме: машина – явление все же куда более личное, более собственное, чем коммуналка. И вот за этой более частной собственностью и ухаживают кубинцы, и поддерживают в работоспособном состоянии, и деньги при помощи нее зарабатывают, катая туристов. Вот так.
В итоге то ли государство начало наконец замечать эти капиталистические устремления, то ли еще что-то произошло, но случилось неслыханное, и случилось в то самое время, когда мы были на Кубе, – кажется, в две тысячи двенадцатом: правительство разрешило приобретать машины в собственность. А до этого нельзя было купить автомобиль ни за какие деньги! Вернее, не совсем так. Можно было продавать и покупать машины, выпущенные до 1959 года, то есть те, которые изготовлены (и, соответственно, привезены на Кубу) до революции. А те, что сошли с конвейера после (то есть по-настоящему коммунистические), – только по специальным разрешениям, которые выдавались особо важным деятелям, в основном, конечно же, политическим и военным. И вот спустя шестьдесят с лишним лет после революции государство наконец решило приподнять железный занавес, по крайней мере для автомобильного рынка, и разрешило ввоз и продажу машин.