Выродок бесплатное чтение
![](/img/b/148224.jpg)
– Фамилия, Имя, Отчество.
– Родионов Дмитрий Андреевич.
– Год рождения.
– Тысяча девятьсот восемьдесят третий.
– Где родились?
– Город Москва.
– Как называется оружие, которое у вас было?
– Вепрь двенадцать и Бенелли М три.
Я слышу свой голос будто со стороны. Будто это не я говорю. И этот затравленный человек, ослепленный вспышками фотокамер – это не я, а кто-то другой.
Я больше не думаю об Ане. Ее имя для меня пустой звук. Мы поменялись ролями. Теперь Я ее страшный бред.
Вокруг меня суетятся люди. Они все при исполнении. Вот более опытный оперативник объясняет менее опытному, как должно проходить изъятие оружия и боеприпасов. А кто-то громко кричит в телефон какому-то Артёму, как проехать к нашей фабрике. И этот Артем ведь может сюда и не ехать. И не быть здесь. А я не могу отсюда уйти. Уже не могу… Я только сейчас осознаю, что они лучше меня, умнее меня. Они обыграли меня. Их сила в их обычности. Заурядность и бытовуха делает из них буйволов. Я же ничтожен и слаб по сравнению с ними. Я так завидую им. Они на работе. И вечером поедут домой. Лягут в свои кровати. Я тоже мог бы. Если бы не это…
Я сижу на стуле. Связанный. Чьи-то руки сзади, держат меня. Как зверя. Никто меня не боится. Все испытывают ко мне отвращение. Они хотят скорее закончить свою работу. И разъехаться по домам. Я всего лишь их быт. Их рутина. Ничего не изменилось. Только чувство отвращения ко мне окружающих усилилось. Я чувствую, как неприятно прикасаться ко мне тем, кто меня держит. Наверное, они потом будут тщательно мыть руки. Как же я устал…
Мама. Вчера она что-то стряпала на кухне. Так вкусно пахло мясом и чесноком. Сегодня я мог бы сидеть за столом, есть приготовленный мамой ужин. Мог бы видеть ее. И папу. Я вздыхаю. Слабый стон вырывается из груди. Никто не обращает на это никакого внимания.
Как объяснить им, что у меня не было другого выхода. Ведь они все равно не поймут. Ничего не поймут. Они никогда не понимали меня. Я осознал это еще в детстве. Когда учительница по литературе вызвала меня к доске, рассказывать стихотворение Некрасова про какого-то зайца. Я помню, как все ждали, что я начну рассказывать. А я молчал. Я смотрел в эти лица и не хотел произнести ни звука. Потому что ничто не могло пробить эту стену между ними и мной. Я получил двойку. И получал каждый раз, пока мама с папой не пришли в школу и не попросили учителей не вызывать меня к доске. Они сказали, что я боюсь аудитории. Я не оспаривал это, хоть и знал – никакой это не страх.
В юридической академии я перевелся на заочный по той же причине – я не хотел видеть их лица. Я не хотел говорить с ними. Я оставлял на потом этот разговор.
…
Я прыгал с работы на работу, нигде не задерживаясь. Мне надоедало однообразие и вынужденное общение с теми, кто осточертевал с первых дней знакомства. Я вымучивал из себя стандартные фразы, стараясь скрывать то, что я абсолютный чужак.
Но настал день…День, когда я впервые захотел говорить…Захотел стать одним из них…Потому что пришла ОНА. И ОНА была одна из них.
Это был мой первый рабочий день в фармацевтической компании, куда я устроился юристом по договорам.
Ее любопытные как у ребенка глаза я увидел впервые, когда заносил в финансовый отдел заявление на выдачу зарплатной карты. Она улыбнулась мне и сказала:
– Привет!
Я молча кивнул в ответ. Положил заявление на стол нужному сотруднику и вышел.
В 12:00 все, кто сидел рядом со мной, засобирались на обед. Подбадривающими голосами и снисходительно-приветливым тоном, которым обычно разговаривают с новичками, позвали и меня. Я сделал вид, что очень занят, и пообещал подойти чуть позже. На самом деле, я просто выждал несколько минут, чтобы у меня была возможность сесть отдельно от всех, после того, как они уже рассядутся за столами.
В столовой я выбрал рыбный суп, пюре и тефтели. Взял еще салат. Я сел за столик у окна. И только приготовился есть, как услышал:
– Приятного аппетита! Можно к тебе? – это была ОНА. Я вздрогнул и пролил суп из ложки на дисплей лежащего на подносе мобильного телефона.
Она не дождалась моего согласия. Она села за мой стол. Напротив меня и протянула салфетку:
– Теперь рыбный запах долго не ототрешь – улыбнулась она.
Я улыбнулся в ответ.
– Меня Аня зовут, – продолжала она, – я работаю в финансовом отеле.
– Дмитрий. Родионов, – голос почему-то был хриплым.
– Очень приятно. Ты же юрист, правильно?
– Да. Первый день сегодня, – я не знал, как есть, потому что у меня дрожали руки, а я не хотел, чтобы она видела мое волнение.
– Наверное, сложно адаптироваться? У нас непростой коллектив.
– Да нет, я уже освоился. А что не так с коллективом?
– Ну, у нас все молодые, амбициозные. Могут казаться заносчивыми.
– Не заметил.
В это время Аню позвали девушки из ее отдела.
– Ой, извини! – сказала она, – я обещала с моими коллегами обсудить кое-что, поэтому я тебя оставлю.
Я кивнул.
Аня взяла поднос, и направилась к своим коллегам, обернувшись ко мне, она вдруг сказала:
– Дима, а знаешь, у тебя очень голос приятный.
И ушла. Я смотрел ей вслед, а в душе у меня творилось что-то невероятное. Меня будто бы окунули в холодную прорубь после горячей сауны. Тысячи иголок вонзились в меня.
…
Из звенящей ужасом реальности продолжают доноситься вопросы протоколиста:
– Женаты?
– Нет.
– Дети есть?
– Нет.
Отвечая на эти вопросы, я вдруг на минуту задумался, а как бы я чувствовал себя, если бы мог ответить положительно, и не просто был бы женат, а был бы женат на НЕЙ, и у НЕЕ были бы от меня дети.
Так могло бы быть, если бы жизнь не отказала мне в праве быть таким, как они.
…
Собираясь на следующий день на работу, я поймал себя на том, что тщательнее выбираю одежду. Переборов лень, я погладил мятые брюки. И надел новый свитер, который, как мне казалось, мне очень шел.
Но за целый день я увидел ее только один раз. В столовой. И то мельком. Когда я пришел, она уже уходила, о чем-то оживленно беседуя с парнем из ее отдела. Она меня не заметила, и мое настроение скатилось к нулевой отметке.
Потом шли дни. И ничего особенного не происходило. Моя работа была скучной. В день приходило с десяток запросов: «Дима, рассмотри, пожалуйста, договор и одобри». Я читал контракты, правил их, комментировал, одобрял.
За обедом Аня больше ко мне не подсаживалась, хотя я соблюдал ее расписание. Я наблюдал за ней издалека, угрюмо пережевывая столовские котлеты, а она щебетала со своими коллегами, и всегда смеялась больше обычного, если среди них были мужчины.
Однажды я задержался, обсуждая по телефону с партнёром компании правки, которые сделал к его форме договора. Разговор затянулся больше, чем на час, и я едва успел в столовую до закрытия обеденной раздачи. Мне казалось, что столовая пуста, но вдруг в самом углу я заметил ЕЕ. Сидя перед подносом с нетронутым обедом, она плакала. Лицо раскраснелось, губы дрожали.
Я взял свой обед, подошел к ней и кивнул на место напротив:
– Позволишь?
Она подняла на меня полные слез глаза и кивнула.
Я сел и молча ждал. Я не знал, что сказать. Она заговорила первая.
– Работа не место для эмоций, правда?
– Ну почему? Я где-то читал, что эмоции вредно сдерживать. Что у тебя случилось, если не секрет?
– Не секрет. С молодым человеком поссорилась.
– Он тебя обидел?
– Не то, чтобы обидел. Понимаешь, он очень невнимательный. Забывает о моих просьбах. Мне обидно его равнодушие.
– Ань, не переживай. Не думаю, что забывает. Скорее набивает себе цену. О тебе невозможно забыть.
Моя попытка перевести все в шутку увенчалась успехом, она заулыбалась. Ее улыбка, просиявшая сквозь слезы, была похожа на солнце после дождя.
Я любовался ею. Аня заметила это. Я вздрогнул и опустил глаза. И вдруг она положила свою руку на мою и сказала:
– Дим, спасибо тебе за поддержку.
Снова тысячи иголок вонзились в меня.
…
Эта чертова жизнь издевается над нами. Она отнимает у нас всё, чем мы больше всего дорожим сразу, как только мы перестаем скрывать свое сокровище. Так уж устроен мир. То, что тебе всего нужнее, всегда бесследно растворяется в воздухе, лишь попав тебе в руки. Я ненавижу эту жизнь. Я ненавижу людей, которые с этим смирились и прячут свою боль за глухими стенами принципов и догм. Прячут так, что потом уже им не пробить эти стены и никогда не стать счастливыми. И вот они наклеивают улыбки на свои постные лица, и начинают искать утешения во вкусной жратве, в погоне за модой и стилем, последними новинками в технике и прочей дребеденью, постепенно превращаясь из великих создателей в ничтожных потребителей. Великими создателями мы были лишь в детстве, потому что мы сами создавали свой мир, мы не боялись быть счастливыми и не боялись признаться, что именно делает нас счастливыми, каким бы глупым это что-то ни было. А потом мы выросли и загадили свою жизнь гниющими догмами и не мы стали царить над миром, а мир – над нами, превратив нас в безликих тварей, отняв у нас право на счастье.
…
Я помню тот день, когда во мне зародилась надежда. Я приехал с работы домой разъяренный. Эти фрикообразные недоумки в метро довели меня до белого каления. Грязное вонючее стадо. Мне хотелось снизить население Москвы как минимум вдвое. Этот маршрут Медведково-Кантемировская был призван убить во мне остатки человеколюбия…Мама молча накрыла на стол, она уже знала, что когда я прихожу вот такой, то меня лучше не трогать. Ужин немного утихомирил пламя ярости. Я закрылся в своей комнате и включил компьютер. Открыл Контакт…и вздрогнул…Заявка в друзья…ОНА!
Уже через секунду я рассматривал ее фотографии, зависая на каждой по полчаса. Я изучал ее.
Битый час я думал, что ей написать в ответ на эту заявку. Но решил ничего не писать. Добавил и всё, зачем лишние слова.
Ночью я не мог уснуть. Я представлял, как она сидит перед компьютером, как ее изящные пальчики набирают мое имя в поиске и как ее прекрасные глаза разглядывают фотографии в поисках моего лица. Зачем она тратила время на то, чтобы меня найти? Если искала, значит, думала обо мне, а что она думала обо мне. Вопросы и домыслы роились в моей голове.
…
В очередной раз меня везут из СИЗО в здание суда. Толпа людей дожидается меня у дверей, несмотря на дождь. Неужели им так нравится тратить на меня свое время. Я слышу свист и проклятия, пока меня ведут от машины до дверей. «Выродок, мразь, тварь!» – кричат люди, их лица искажены злобой и ненавистью. Вдруг я различаю в толпе лицо моей матери. Я вздрагиваю. Я вижу немой вопрос «зачем?» в складках ее губ, вопрос, который я уже не раз задавал себе в стенах тюремной камеры. Она постарела лет на двадцать. Плечи опустились. И я вдруг осознаю, что если не все люди, собравшиеся здесь, то хотя бы большая их часть – это не праздные зеваки, а родственники и друзья тех, кого я убил. И я понимаю, что горе моей матери в сотни раз страшнее их скорби и ненависти. Она потеряла сына, ибо я сейчас живой мертвец, и она взвалила на свои плечи этот чудовищный груз вины за всех убитых мною и за боль и слезы их близких. И как страшно ей сейчас слышать эти слова проклятий в адрес самого любимого и дорогого ей человека.
…
На следующий день после того как я видел Анины слезы, я привез ей музыкальную игрушку «Не плачь, малыш!» В инструкции, прилагаемой к этой игрушке, я маркером выделил слова: «мягкая игрушка с уникальными музыкальными эффектами. Специально разработана Японской Лабораторией Акустики с целью успокоения малыша во время плача». Я положил ее Ане на стол с утра, когда ее еще не было на работе. Вернулся на свое место и стал ждать. Через полчаса раздался звонок на мой добавочный номер:
– Димка, ты супер! Спасиииибо!
Ее восторгу не было предела.
С тех пор каждое утро я оставлял на ее столе какой-нибудь сюрприз – сладости, игрушки, фрукты, цветы. Однажды оставил кактус в горшочке, но ей это не понравилось. Она написала мне в коммуникаторе: «Дима, кактусы – к расставанию. А я тебя терять не хочу…» Эти слова ворвались в мое сердце, как ураган. Значит, между нами есть ЧТО-ТО, раз она говорит о страхе расставания.
Как-то, когда я с утра принес Ане сюрприз и в очередной раз поймал на себе косые взгляды ее коллег, я чуть помедлил у дверей их отдела и услышал, как один из парней сказал другому:
– И на что этот ботан-губошлеп надеется?!
– Злой ты, Андрюха! – последовал ответ со смехом.
В этот момент я вспомнил другой раз, когда меня так назвали. Это было, когда я учился на третьем курсе. Когда четверо подонков отняли у меня велосипед. Я катался по ночному городу и наслаждался летней ночью. Они шли мне навстречу, отморозь, с ничего не выражающими лицами. Один из них, поравнявшись со мной, изо всех сил пнул по колесу, я не смог удержать равновесия и упал. Эти твари принялись бить меня ногами. Потом тот, который пнул по колесу, сел на велосипед и поехал, обернувшись он крикнул: «Ну че, ботан-губошлеп, видишь свой велик? Ахахаааа – больше не увидишь!»
И теперь, когда я снова услышал эти слова, приступ ярости разлился по мне, обжигая все внутри. С этого дня я возненавидел ИХ, и эта ненависть росла во мне с прогрессией снежного кома.
…
Я всегда испытывал трепет к оружию. Особенно к огнестрельному. Но я никогда не соотносил его с собой. Разве что только в детстве, когда представлял себя великим воином. Я и вообразить не мог, что когда-нибудь я возьму в руки настоящую винтовку. Этого не было даже на уровне мечты. Зато я всегда с большим энтузиазмом смотрел передачи про оружие, читал статьи, просматривал информацию в интернете. Это вдохновляло меня. Вдохновляло лишь как стороннего наблюдателя…До тех пор, пока я не пришел в отчаяние…
…
Я думаю, у слов "преданный" (в смысле "верный") и "преданный" (тот, которого предали) слишком близкие значения, чтобы считать их омонимами. Второе неизбежно для первого и наступает момент, когда два этих понятия сходятся в одну точку…Чем больше я привязывался к Ане, тем ближе я подвигался к этой точке…И где-то в глубине души я это знал…