Династия Одуванчика. Книга 2. Стена Бурь бесплатное чтение
![](/img/b/148280.jpg)
Ken Liu
THE WALL OF STORMS
Copyright © 2016 by Ken Liu
Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.
All rights reserved
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина
Карты выполнены Александром Сабуровым, Татьяной Павловой
© А. Л. Яковлев, перевод, 2024
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024
Издательство Азбука®
Правила произношения
Многие имена собственные на языке дара взяты из классического ано. В данной книге при транслитерации двойные гласные не сдваиваются, а каждая произносится раздельно: например, в слове «Réfiroa» четыре слога – ре-фи-ро-а; а в «Na-aroénna» пять слогов – на-а-ро-эн-на. Звук «и» всегда произносится кратко; «о» – как обычное «о»; «ü» с двумя точками наверху аналогична умляуту в немецком языке или в системе транскрипции китайских иероглифов пиньинь.
Другие имена и географические названия имеют различное происхождение и не содержат звуков классического ано: например, «кса» в «Ксана» (Xana) или «ха» в «Хаан» (Haan), но и в этих случаях каждый гласный звук произносится раздельно. Таким образом, в слове «Хаан» тоже два слога.
Передача имен собственных и прочих слов из языков льуку и агон представляет собой иную проблему. Поскольку в этом романе мы знакомы с ними лишь через посредство народа дара и его языка, они дважды подверглись преобразованию, что неизбежно привело к определенным потерям и искажениям. Точно так же носители английского языка, пытающиеся транслитерировать при помощи латиницы услышанные ими китайские слова, достигают лишь отдаленного сходства с оригинальными звуками.
Список главных персонажей
Куни Гару – император Рагин, повелитель Дара.
Мата Цзинду – гегемон Дара (покойный).
Джиа Матиза – императрица Джиа, умелая травница.
Рисана – королева-консорт, иллюзионистка и талантливый музыкант.
Кого Йелу – премьер-министр Дара.
Гин Мадзоти – маршал Дара, королева Гэджиры, величайший тактик своего времени.
Айя Мадзоти – ее дочь.
Рин Кода – имперский секретарь предусмотрительности, друг детства Куни.
Мюн Сакри – главнокомандующий пехотой.
Тан Каруконо – главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота.
Пума Йему – маркиз Порина, знаток тактики набегов.
Тэка Кимо – герцог Арулуги.
Дафиро Миро – командир дворцовой стражи.
Ото Крин – кастелян императора Рагина.
Сото Цзинду – наперсница и советница Джиа.
Принц Тиму (детское имя Тото-тика) – первенец Куни от императрицы Джиа.
Принцесса Тэра (детское имя Рата-тика) – дочь от императрицы Джиа.
Принц Фиро (детское имя Хадо-тика) – сын от королевы-консорта Рисаны.
Принцесса Фара (детское имя Ада-тика) – дочь от королевы-консорта Фины, умершей во время родов.
Луан Цзиа – главный стратег во время восхождения Куни, отказавшийся от всех титулов; возлюбленный Гин Мадзоти.
Дзато Рути – императорский наставник, ведущий моралист своего времени.
Дзоми Кидосу – лучшая ученица некоего таинственного учителя, дочь простого рыбака с Дасу.
Кон Фиджи – древний философ ано, основатель школы Морали.
Ра Оджи – древний сочинитель эпиграмм ано; основатель школы Потока.
На Моджи – древний инженер из Ксаны, изучавший полет птиц; основатель школы Модели.
Ги Анджи – более поздний философ, принадлежащий к эпохе государств Тиро; основатель школы Воспламенизма.
Пэкьу Тенрьо Роатан – предводитель льуку.
Принцесса Вадьу Роатан (прозванная Танванаки) – дочь Тенрьо, лучшая наездница гаринафина.
Принц Кудьу Роатан – сын Тенрьо.
Киджи – покровитель Ксаны; повелитель воздуха, бог ветра, полета и птиц; предпочитает носить белый дорожный плащ; его пави – сокол-минген.
Тутутика – покровительница Аму, младшая из богов; богиня земледелия, красоты и пресной воды; ее пави – золотой карп.
Кана и Рапа – сестры-близнецы, покровительницы Кокру. Кана – богиня огня и смерти; Рапа – богиня льда и сна. Их пави – два близнеца-ворона: один черный, другой белый.
Руфидзо – покровитель Фасы; божественный целитель; его пави – голубь.
Тацзу – покровитель Гана; непредсказуемый, любитель хаоса и риска; бог морских течений, цунами и затонувших сокровищ; его пави – акула.
Луто – покровитель Хаана; бог рыбаков, предсказателей будущего, математиков и ученых; его пави – морская черепаха.
Фитовэо – покровитель Римы; бог войны, охоты и кузнечного ремесла; его пави – волк.
Шепчущие ветры
Глава 1
Прогульщики
- Слух приклоните скорей, о почтенные мужи и жены.
- Позвольте в словах вам представить отваги и веры картины.
- Министры и герцоги, военачальники и служанки —
- Все выступают на этой божественной сцене.
- Что есть принцессы любовь?
- Что страшит короля?
- Если язык мне развяжете выпивкой,
- Коли согреете душу монетой,
- Я все без утайки открою по ходу рассказа…
Небо хмурилось, холодный ветер гнал по воздуху редкие снежные хлопья. Повозки, а также пешеходы в толстых плащах и меховых шапках спешили по широким улицам Пана, Безупречного города, стремясь обрести тепло в стенах домов.
Или в уютной харчевне вроде той, что называлась «Трехногий кувшин».
– Кира, разве теперь не твоя очередь покупать выпивку? Только не прибедняйся! Все знают, что муж тратит на тебя каждый медяк.
– Уж кто бы говорил! Да твой супруг чихнуть не посмеет без твоего разрешения! Только мне кажется, что сегодня очередь Джизаны, сестрица. Я слышала, что богатый купец из Гана пожаловал ей вчера вечером пять серебряных монет!
– За что это, интересно?
– Она проводила купца к дому его любимой наложницы с другой стороны, через лабиринт улочек, и помогла ему улизнуть от слежки лазутчиков, которых отправила за ним ревнивая жена!
– Джизана! Я и понятия не имела, что ты занимаешься столь выгодным ремеслом…
– Слушай больше выдумки Киры! Разве я похожа на обладательницу пяти серебряных монет?
– Ну, вошла ты сюда, положим, очень довольная, с широкой улыбкой на лице. Бьюсь об заклад, тебя щедро вознаградили за помощь в устройстве брака на одну ночь…
– Ой, перестань! Послушать тебя, так я прямо как зазывала из дома индиго.
– Ха-ха! Зачем же ценить себя столь низко? Как по мне, способностей у тебя хватит управлять домом индиго, а то и… алым домом! Я прямо-таки истекаю слюной при виде тех мальчиков. Надеюсь, окажешь маленькую помощь нуждающейся сестрице?
– А почему маленькую? Не будем мелочиться!
– Хватит уже нести чушь! Можете вы обе на минутку вытащить свои мозги из сточной канавы? Погодите-ка… Фифи, мне показалось, что я слышала звон монет в твоем кошельке, когда ты вошла, – никак посчастливилось выиграть прошлой ночью в «Воробьиную черепицу»?
– Не понимаю, о чем ты толкуешь.
– Ага, так я и знала! Да у тебя на лице все написано: просто диву даюсь, как тебе удается обмануть кого-то во время игры. Послушай, если хочешь, чтобы мы с Джизаной не проболтались твоему муженьку насчет пристрастия его женушки к азартным играм…
– Ах вы, фазанихи бесхвостые! Только посмейте ему заикнуться!
– Трудно хранить секреты, когда в горле пересохло. Как насчет глотка «увлажнителя мозгов», как называют этот напиток в народной опере?
– Да вы совсем совесть потеряли… Ладно, с меня угощение.
– Вот славная сестричка.
– Это всего лишь безвредная забава, но я не вынесу, если муженек станет ныть и ворчать всякий раз, как я соберусь выйти поиграть.
– Повелитель Тацзу благоволит тебе, тут ничего не скажешь. Но следует делиться с другими, если не хочешь, чтобы удача от тебя отвернулась.
– Видно, родители перед моим рождением воскурили мало фимиама в храме Тутутики, раз мне достались две такие, с позволения сказать, подружки…
Здесь, в стенах «Трехногого кувшина», затерявшегося в тихом уголке города, подогретое рисовое вино, холодное пиво и кокосовый арак текли такой же щедрой рекой, как и беседа. Потрескивали поленья в горящей у стены жаровне, огонь плясал, поддерживая в харчевне тепло и заливая все мягким светом. Мороз покрыл оконные стекла причудливыми узорами, не позволяющими видеть, что творится снаружи. Посетители сидели по три-четыре человека за низкими столиками в позе геюпа, расслабленные и довольные, угощаясь из маленьких блюд жареным арахисом в соусе таро, подчеркивающим вкус спиртного.
Как правило, выступающий в подобных заведениях сказитель не ждет, когда в постоянном гомоне разговора наступит перерыв. Но постепенно шум спорящих голосов смолк. Хоть и ненадолго, но на какое-то время стерлись границы между конюхами купца с Волчьей Лапы, служанками ученого из Хаана, мелкими государственными чиновниками, улизнувшими пораньше из конторы, рабочими, отдыхающими после того, как честно трудились весь день, лавочниками, которые заглянули сюда развеяться, оставив жен смотреть за товаром, горничными, которых отправили с поручениями, и матронами, пришедшими на встречу с подругами: все они стали слушателями и завороженно внимали рассказчику, расположившемуся в центре таверны.
А тот отхлебнул пенного пива, поставил кружку, хлопнул пару раз в ладоши, высвободив кисти из-под длинных свисающих рукавов, и продолжил:
…тогда Гегемон обнажил На-ароэнну, и король Мокри отступил на шаг, дабы разглядеть великий меч: похититель душ, отсекатель голов, разрушитель надежд. Даже луна словно бы разом померкла в сравнении с ясным сиянием этого оружия.
«Великолепный клинок, – сказал король Мокри, защитник Гана. – Он затмевает другие мечи подобно тому, как консорт Мира затмевает прочих женщин».
Гегемон презрительно посмотрел на Мокри, и его двойные зрачки блеснули.
«Ты нахваливаешь оружие, поскольку считаешь, что я получил несправедливое преимущество? Так давай же обменяемся мечами, и я не сомневаюсь, что все равно сумею сразить тебя».
«Ты ошибаешься, – возразил Мокри. – Клинок я хвалю, ибо верю, что воина можно распознать по выбранному им оружию. В жизни нет ничего лучше, чем встретить противника, воистину достойного твоего искусства!»
Лицо Гегемона смягчилось.
«Мне жаль, что ты взбунтовался, Мокри…»
В углу, лишь едва освещенном мерцанием очага, притулились за столом два мальчика и девочка. Одетые в домотканые халаты и туники, простые, но добротные, они выглядели детьми фермера или, быть может, слугами из обеспеченной купеческой семьи. Старший из мальчиков, лет двенадцати, обладал светлой кожей и пропорциональным телосложением. Глаза у него были добрые, а темные волосы, от природы волнистые, были собраны на затылке в непослушный пучок. Напротив него сидела девочка, годом младше, такая же светлокожая и кудрявая, но только волосы она носила распущенными, позволяя прядям ниспадать каскадом, обрамляя симпатичное круглое личико. Уголки губ были вздернуты в легкой улыбке, пока девчушка острым взором оглядывала помещение: ее острые глаза, имевшие форму грациозного дирана, с живым интересом впитывали все, что происходило вокруг. Рядом с ней сидел мальчик помладше, лет девяти, смуглый и с прямыми черными волосами. Старшие дети расположились по обе стороны от него, зажимая между столом и стеной. Озорной блеск в бегающих глазах мальчугана и его неспособность спокойно сидеть на месте красноречиво объясняли, почему они так поступили. Сходство черт всех троих ребятишек наводило на мысль, что они родные братья и сестра.
– Ну разве это не здорово? – прошептал младший мальчик. – Клянусь, мастер Рути до сих пор думает, будто мы сидим в своих комнатах, отбываем наказание.
– Фиро, – сказал мальчик постарше, слегка нахмурившись. – Ты же понимаешь, что это всего лишь отсрочка. Сегодня каждому из нас предстоит написать три эссе о том, как выглядят наши проступки с точки зрения «Трактата о нравственности» Кона Фиджи, как следует умерять энергию юности образованием и как…
– Тихо, – шикнула на них девочка. – Я слушаю сказителя! Хватит нотаций, Тиму. Ты ведь уже согласился, что нет никакой разницы между тем, чтобы сперва поиграть, а потом поучиться, и чтобы сперва поучиться, а потом поиграть. Это называется «сдвиг времени».
– Сдается мне, что эту твою идею точнее будет назвать «растратой времени», – возразил старший брат. – Вы с Фиро не правы, насмехаясь над великим Коном Фиджи, и мне следовало бы быть с вами строже. Вам нужно было безропотно принять наказание.
– Ха, ты еще не знаешь, что мы с Тэрой… Бу-бу-бу…
Девочка ладонью зажала рот младшему брату.
– Давай не будем отягощать Тиму лишним знанием, ладно?
Фиро кивнул, и Тэра убрала руку.
Младший мальчик вытер губы.
– У тебя ладонь соленая! Тьфу! – Потом он обратился к Тиму: – Раз уж тебе так не терпится засесть за эссе, Тото-тика, я, так и быть, с радостью отдам тебе свою долю, так что можешь написать шесть работ вместо трех. Все равно твои эссе мастеру Рути нравятся больше.
– Вздор! Я согласился улизнуть с тобой и Тэрой лишь по одной-единственной причине: потому что я старший и отвечаю за вас. А вы, между прочим, обещали отбыть наказание позже…
– О, Тиму, я в ужасе! – Фиро скроил серьезную мину, в точности как их строгий наставник, прежде чем устроить ученикам очередную выволочку. – Разве не написано в «Повестях о сыновнем послушании» великого и мудрого Кона Фиджи, что младший брат должен в знак почтения предлагать старшему на выбор лучшие сливы из корзины? И разве там не говорится, что старший брат обязан оберегать младшего от трудов, непосильных оному, ибо долг сильного – защищать слабого? Эти эссе для меня словно твердый орех, для тебя же они подобны спелой сливе. Выступая с подобным предложением, я стараюсь вести себя как добрый моралист. Мне казалось, ты должен был обрадоваться.
– Так это… ты не должен… ну, в общем… – По части искусства спора Тиму не мог тягаться с младшим братом. Раскрасневшись, он строго посмотрел на Фиро. – Ты бы лучше применил свой изворотливый ум, чтобы делать домашние задания.
– Тебе стоило бы радоваться, что Хадо-тика в кои веки выполнил урок по чтению, – заметила Тэра, старавшаяся сохранить серьезное лицо, пока братья спорили. – А теперь помолчите оба, я хочу послушать сказителя.
…обрушил На-ароэнну, и Мокри принял ее на щит из крепкого дуба, усиленный чешуйками крубена. Это было похоже на то, как если бы Фитовэо ударил копьем в гору Киджи или Кана обрушила свой огненный кулак на морскую гладь.
Нет лучше пути, как описать эту битву в стихах:
- С одной стороны – поединщик от Гана,
- На Волчьей был Лапе рожден он и вскормлен.
- С другой – Гегемон всего Дара,
- Последний потомок он маршалов древней державы.
- Первый – гордость туземцев,
- Островитян, потрясающих копьями смело;
- Второй – воплощение бога войны Фитовэо.
- Положит ли На-ароэнна предел всем сомненьям
- О том, кто владыкою станет над Дара?
- Иль поперхнется Кровавая Пасть
- Куском человеческой плоти?
- Меч бьется о меч, а палица щит сокрушает.
- Стонет земля, когда два великана
- Прыгают, бьются, врезаются с силой друг в друга.
- Девять дней и девять ночей не кончалась
- Та страшная схватка на одинокой вершине,
- Боги же Дара сошлись на дороге китов,
- Чтоб о воле судить тех героев…
Говоря нараспев, сказитель постукивал большой кухонной ложкой по скорлупе кокосового ореха, подражая ударам меча о щит; он подскакивал, взмахивая длинными рукавами то в одну, то в другую сторону и изображая в тусклом свете харчевни боевой танец героев легенды. Голос его становился то громче, то тише, в один миг гремел, в другой же становился усталым, и слушатели словно бы перенеслись в другое место и время.
…Спустя девять дней и Гегемон, и король Мокри обессилели. Отражая очередной удар меча На-ароэнны, чье название означает «Конец Сомнений», Мокри отступил и споткнулся о камень. Он упал, меч и щит распростерлись по бокам от него. Теперь, сделав всего один только шаг, Гегемон мог размозжить ему череп или рассечь чело.
– Нет! – не сдержался Фиро.
Но Тиму и Тэра даже не зашикали на него, ибо были поглощены историей не меньше брата.
Сказитель одобрительно кивнул детям и продолжил:
Однако Гегемон не сдвинулся с места, ожидая, пока Мокри встанет и поднимет меч и щит.
«Почему ты не положил конец поединку прямо сейчас?» – спросил тот, переводя дух.
«Потому что великий человек не заслуживает, чтобы жизнь его прервалась по воле случая. Пусть мир несправедлив, но мы должны стремиться его исправить».
«Ах, Гегемон! – воскликнул Мокри. – Я и рад, и огорчен, что встретил тебя!»
И снова устремились они друг на друга, на нетвердых ногах, но гордые сердцем…
– Вот это манеры настоящего героя, – прошептал Фиро, и в голосе его звучали восхищение и грусть одновременно. – Эй, Тиму и Тэра, вы ведь воочию видели Гегемона, правда?
– Да… Только это было очень давно, – прошептал в ответ Тиму. – Я ничего толком не помню, лишь то, что он и вправду был высоченным, а взгляд его странных глаз был воистину страшным. Мне тогда еще подумалось, какой же силой надо обладать, чтобы размахивать таким здоровенным мечом, что висел у него за спиной.
– Судя по всему, великий был человек, – сказал Фиро. – Такая честь сквозит в каждом его поступке, такое благородство по отношению к врагам. Как жаль, что они с папой не сумели…
– Чш-ш-ш, – прервала его Тэра. – Не так громко, Хадо-тика! Хочешь, чтобы все вокруг узнали, кто мы такие?
Фиро мог подначивать брата, но старшую сестру слушался, а потому понизил голос:
– Извини. Просто Гегемон выглядит таким храбрецом. И Мокри тоже. Нужно будет рассказать Ада-тике про этого героя с ее родного острова. Почему мастер Рути ничего не говорил нам про Мокри?
– Это все просто легенда, – заявила Тэра. – Сражаться без остановки девять дней и девять ночей – неужели ты можешь поверить, что такое и вправду было? Ну сам подумай: сказителя ведь там не было, откуда ему знать, о чем говорили Гегемон и Мокри? – Затем, заметив разочарование на лице брата, девочка смягчилась. – Если хочешь услышать подлинные истории про героев, я в свое время расскажу тебе, как тетушка Сото не позволила Гегемону причинить вред маме и нам. Мне тогда было всего три года, но я помню все так, словно это случилось вчера.
Глаза у Фиро загорелись, он готов был уже засыпать сестру вопросами, но ему помешали.
– Хватит! Я уже сыт по горло этой дурацкой историей, мошенник бессовестный! – вдруг раздался грубый возглас.
Сказитель умолк на половине фразы, ошеломленный таким вмешательством в свое представление. Посетители харчевни стали искать взглядом говорившего. У жаровни стоял мужчина – высокий, с мощным торсом и мускулатурой грузчика. Без преувеличения, он был самым крупным и сильным из всех посетителей заведения. Неровный шрам, начинавшийся у левой брови и заканчивавшийся на правой щеке, придавал лицу незнакомца свирепое выражение, которое только усиливалось благодаря ожерелью из волчьих зубов, что колыхалось поверх густой поросли волос на груди, выглядывающих из-под расстегнутого воротника, словно тот был оторочен мехом. Да и собственные желтые зубы мужчины, ощеренные в ухмылке, наводили на мысль о хищном оскале волка.
– Как смеешь ты кропать такие историйки про этого мерзавца Мату Цзинду? Он же старался помешать справедливому восхождению на трон императора Рагина, результатом чего стало множество ненужных жертв и страданий. Воспевая презренного тирана Цзинду, ты принижаешь победу нашего мудрого императора и бросаешь тень на величие Трона Одуванчика. Твои слова равносильны государственной измене.
– Да неужели?! Значит, рассказать пару легенд – это измена? – Сказитель разгневался, однако заявление незнакомца выглядело столь абсурдным, что его начал пробирать смех. – А следом ты заявишь, что все актеры народной оперы – мятежники, потому что изображают восхождение и падение древних династий Тиро? Или что мудрый император Рагин должен запретить пьесы театра теней про императора Мапидэрэ? Ну и дубина же ты!
Владельцы «Трехногого кувшина», дородный мужчина низкого роста и его такая же полная жена, вклинились между двумя спорящими в надежде примирить их.
– Господа! Не забывайте, что это скромный приют для развлечений и отдыха! Никакой политики, пожалуйста! Мы все пришли сюда после трудового дня, чтобы пропустить по стаканчику и немного повеселиться.
Хозяин заведения повернулся к незнакомцу со шрамом на лице и низко поклонился ему.
– Господин, вы, как вижу, человек сильных страстей и строгой морали. Позвольте заверить вас: я хорошо знаю присутствующего здесь Тино. Не сомневаюсь, что у него и в мыслях не было оскорбить императора Рагина. Более того, прежде чем стать сказителем, он сражался на его стороне в войне между Хризантемой и Одуванчиком в Хаане, в ту пору, когда император был еще королем Дасу.
Жена трактирщика заискивающе улыбнулась.
– Позвольте презентовать вам за счет заведения флягу сливового вина? Если вы с Тино выпьете вместе, то, я уверена, позабудете об этом маленьком недоразумении.
– С чего это ты решила, что я стану пить с ним? – спросил Тино, презрительно взметнув рукава в сторону Шрамолицего.
Остальные посетители таверны загудели, поддерживая сказителя:
– Сядь, безмозглый осел!
– Коли тебе не нравятся легенды, ступай прочь отсюда! Никто не заставляет тебя сидеть и слушать!
– Да я сам тебя вышвырну, если ты не заткнешься!
Шрамолицый улыбнулся, сунул руку за отворот куртки, под пляшущее ожерелье из волчьих зубов, и извлек оттуда металлическую табличку. Он помахал ею, показывая посетителям, а потом сунул под нос хозяйке заведения.
– Узнаешь это?
Женщина скосила глаза, чтобы рассмотреть получше. Табличка была размером с две ладони, и на ней были выгравированы две большие логограммы. Одна логограмма читалась как «видеть» – стилизованный глаз с исходящим из него лучом. А другая означала «далеко» и состояла из числа «тысяча», дополненного изображением извилистой тропы вокруг него.
– Так вы из… – пролепетала пораженная кабатчица. – Вы от… э-э-э…
Человек со шрамом убрал табличку. Холодная, злая ухмылка на его лице стала шире, когда он обвел глазами помещение, проверяя, осмелится ли кто выдержать этот его взгляд.
– Все правильно, – подтвердил он. – Я служу герцогу Рину Коде, имперскому секретарю предусмотрительности.
Гомон среди посетителей моментально стих, и даже Тино утратил независимый вид. Шрамолицый походил скорее на разбойника с большой дороги, чем на правительственного чиновника, но всем было прекрасно известно, что герцог Кода, глава шпионской сети императора Рагина, привлекает к сотрудничеству представителей самых криминальных слоев общества Дара. Так что он вполне мог воспользоваться услугами этого типа. Хотя никому в таверне не приходилось слышать, чтобы какого-нибудь сказителя привлекли к ответу за приукрашенные легенды о Гегемоне, в обязанности Коды входил поиск предателей и недовольных среди бывшей знати, плетущей заговоры против государя. Никто не хотел рисковать, бросая вызов соглядатаям герцога.
– Постойте… – заикнулся было Фиро, но Тэра схватила брата за руку, стиснула ее под столом и медленно покачала головой.
Видя, как разом присмирели все присутствующие, Шрамолицый удовлетворенно кивнул, потом отодвинул в сторону владельцев заведения и направился к Тино.
– Изворотливые, неблагонадежные шуты вроде тебя – опаснее всех, – сказал он. – То, что ты некогда сражался за императора, еще не дает тебе права говорить что вздумается. По-хорошему, надо бы отвести тебя куда следует для дальнейшего допроса… – Тино в ужасе попятился. – Но я сегодня добрый. Если заплатишь штраф в двадцать пять серебряных монет и извинишься за свое поведение, то, может, я и ограничусь всего лишь предупреждением.
Сказитель заглянул в чашу для подношений на столе и повернулся к Шрамолицему. Потом принялся часто кланяться, словно цыпленок, клюющий зерна с земли.
– Господин «предусмотрительный», пожалуйста, войдите в мое положение! Это ведь сумма двухнедельного заработка даже при самом удачном раскладе. У меня дома престарелая матушка, которая больна и…
– Ну еще бы, – протянул Шрамолицый. – Ей придется ужасно трудно, если тебя арестуют, не так ли? Расследование по заведенному порядку может занять дни, а то и недели. Это ты понимаешь?
На лице Тино поочередно сменилось несколько выражений: гнева, унижения и, наконец, полного признания своего поражения, когда он сунул руку за отворот куртки, доставая кошель. Прочие посетители старательно отводили глаза, не осмеливаясь даже пискнуть.
– А вы, остальные, не думайте, что отделаетесь просто так, – продолжил Шрамолицый. – Я слышал, как многие из вас хлопали, когда этот нечестивец высказывал затаенную критику императора в своей полной лжи легенде. Каждый из вас заплатит штраф в одну серебряную монету как сообщник преступника.
Мужчины и женщины в таверне разом погрустнели, но некоторые уже со вздохом полезли за деньгами.
– А ну прекратите!
Шрамолицый завертел головой, ища, от кого исходит этот голос: звучный, резкий и нисколько не искаженный страхом. В темном углу харчевни поднялась какая-то фигура. Человек направился к освещенному очагом месту, неровный ритм прихрамывающей походки дополнялся бодрым стаккато прогулочной трости.
Хотя фигура была облачена в длинную свободную мантию ученого, отороченную голубым шелком, принадлежала она женщине, совсем молодой, лет восемнадцати от роду, обладавшей светлой кожей и серыми глазами, суровый блеск которых плохо сочетался с юным возрастом. Расходящиеся по сторонам рубчики бледно-розового шрама, похожего на рисунок распустившегося цветка, покрывали левую щеку незнакомки, тогда как стебель этого цветка, напоминающий рыбий костяк, спускался на шею, странным образом придавая живость невыразительному в иных отношениях лицу. Светло-каштановые волосы были собраны на затылке в тугой тройной пучок-свиток. На синем кушаке трепетали подвешенные кисти и повязанные узелками шнурки: это была мода далеких северо-западных островов древней Ксаны. Опершись на деревянную палку для ходьбы, доходившую ей до переносицы, девушка положила правую руку на висящий на поясе меч, рукоять и ножны которого выглядели старыми и потертыми.
– Это еще что такое? – спросил Шрамолицый.
Однако прежняя надменность исчезла из его тона. Собранные в пучок-свиток волосы молодой женщины, а также то, что она открыто расхаживала по Пану с мечом, указывали на ее принадлежность к ученым, достигшим ранга кашима – на классическом ано это слово означало «практикующий». Она прошла вторую ступень императорских экзаменов.
Император Рагин восстановил и расширил издавна использовавшуюся в королевствах Тиро и в империи Ксана систему экзаменов, необходимых для поступления на государственную службу, превратив ее в единственный способ подняться по карьерной лестнице для людей, наделенных соответствующими амбициями. Тем самым перекрывались все иные традиционные пути к выгодным административным должностям, такие, например, как их покупка или наследование, покровительство или протекция со стороны почитаемой знати. Отбор на экзаменах был жесткий, а император, поднявшийся к власти не без помощи женщин, занимавших важные посты, теперь открыл доступ к ним представительницам слабого пола наравне с мужчинами. Хотя число женщин среди токо давиджи (этот ранг присваивался тем, кто выдержал Городскую экзаменацию, то есть прошел первую ступень) было невелико, а среди кашима они встречались еще реже, им полагались точно такие же привилегии, какие давал подобный статус их коллегам-мужчинам. Например, все токо давиджи освобождались от принудительных работ, а кашима, будучи обвиненными в преступлении, имели право предстать сразу перед императорским судом, в обход предварительного допроса констеблями.
– Перестань досаждать этим людям, – спокойно произнесла девушка. – И имей в виду: уж от меня ты точно не дождешься ни единого медяка.
Шрамолицый, никак не ожидавший застать персону подобного ранга в заведении пошиба «Трехногого кувшина», поспешил заверить ее:
– Госпожа, вам, конечно, не придется платить никакой штраф. Я уверен, что вы не принадлежите к неблагонадежным негодяям, вроде прочих собравшихся тут простолюдинов.
Молодая женщина покачала головой:
– Я вообще не верю, что ты работаешь на герцога Коду.
Шрамолицый сдвинул брови:
– Вы сомневаетесь, даже увидев знак «предусмотрительных»?
Она улыбнулась:
– Ты так быстро убрал его, что я не успела толком разглядеть. Позволишь мне рассмотреть его получше?
Шрамолицый неуверенно хмыкнул:
– Ученый вашего уровня наверняка способен распознать логограммы с первого взгляда.
– Нет никакой сложности в том, чтобы изобразить соответствующие символы на восковой табличке, а потом покрыть ее серебрянкой. А вот достоверно подделать приказ секретаря предусмотрительности Коды гораздо сложнее.
– Что?! Да о чем таком вы говорите? Сейчас настало время Великой экзаменации, когда сливки ученого сообщества Дара собираются в столице. Смутьяны охотно ухватятся за любую возможность причинить вред талантливым мужам… и женщинам тоже, съехавшимся, дабы послужить императору. Вполне естественно, что повелитель отдал герцогу Коде приказ усилить бдительность.
Девушка покачала головой и невозмутимо продолжила:
– Император Рагин – благоразумный правитель, отнюдь не склонный повсюду видеть врагов и заговорщиков. Он даже воздал должное Дзато Рути, который некогда сражался в другом лагере, из уважения к его учености назначив Рути наставником своих детей. Если на основании некоей поэтической вольности обвинить сказителя в государственной измене, то это лишь ожесточит сердца мужчин и женщин, которых император всячески старается расположить к себе. Герцог Кода, как никто знающий государя, никогда бы не отдал приказа, разрешающего делать то, что ты пытаешься сейчас устроить.
Шрамолицый аж побагровел от злости, и толстый рубец запульсировал, словно по щеке у него ползла змея. Но он прирос к месту и не приближался к женщине.
Та рассмеялась и сказала:
– Если уж на то пошло, думаю, это мне следует послать за констеблями. Выдавать себя за имперского чиновника – это преступление.
– Ой, а вот это она зря, – прошептала сидящая в углу Тэра.
– Что такое? – тихо спросили в один голос Тиму и Фиро.
– Никогда не стоит загонять в угол бешеную собаку, – простонала девочка. – Ой, что сейчас будет!
Шрамолицый прищурился: страх перед кашима обернулся в нем отчаянной решимостью. Он взревел и бросился на нее. Застигнутая врасплох девушка неуклюже метнулась в сторону, волоча больную левую ногу, и сумела в последний миг увернуться. Ее обидчик врезался в стол, вынудив сидящих за ним посетителей с руганью и криками отпрыгнуть в сторону. Вскоре он снова взобрался на помост, и вид у него был еще более взбешенный. Разразившись громкой руганью, Шрамолицый опять двинулся на противницу.
– Надеюсь, дерется она не хуже, чем говорит. – Фиро хлопнул в ладоши и засмеялся. – Это самая веселая из всех наших вылазок!
– Держитесь позади меня! – скомандовал Тиму, раскинув руки и встав так, чтобы заслонить сестру и брата от толчеи, возникшей в центре харчевни.
Правой рукой молодая женщина обнажила меч. Опираясь на палку, она, неловко держа клинок, наставила дрожащее лезвие на противника. Но Шрамолицый словно бы рассудка лишился. Он бесстрашно ринулся вперед, схватившись за лезвие меча голыми руками.
Посетители в ужасе отвели глаза, а те, кто продолжал смотреть на происходящее, испуганно сжались, ожидая, что сейчас хлынет кровь. Однако его пальцы сомкнулись на клинке, и…
Щелк! Меч с сухим треском сломался пополам, а девушка беспомощно повалилась на пол. Она продолжала сжимать в ладони обломок меча, и при этом не видно было ни единой капли крови.
Шрамолицый захохотал и зашвырнул вторую половину меча в жаровню, где деревянный клинок, покрашенный, чтобы сойти за настоящий, тут же занялся пламенем.
– Ну и кто тут настоящий мошенник? – Верзила осклабился. – Вор вора видит издалека, правда? Ха, теперь тебе придется заплатить.
Он двинулся к ошеломленной девушке, словно волк, собирающийся прикончить жертву. Подол мантии у упавшей задрался, и его глазам предстала ее левая нога, заключенная в своего рода приспособление, какое носят солдаты, лишившиеся конечности во время войны.
– Так ты еще и бесполезная калека. – Шрамолицый плюнул на нее и занес обутую в тяжелый кожаный сапог правую ногу, целясь в голову.
– Не смей ее трогать! – вскричал Фиро. – Не то я заставлю тебя пожалеть об этом!
Мужчина остановился и обернулся посмотреть на трех детей в углу.
Тиму и Тэра испуганно воззрились на Фиро.
– Учитель Рути всегда говорит, что настоящий моралист обязан помогать тем, кто в беде, – оправдываясь, заявил младший брат.
– Так ты выбрал именно этот миг, чтобы начать прислушиваться к наставлениям учителя? – простонала Тэра. – Ты что, думаешь, будто мы во дворце, в окружении стражников, способных остановить негодяя?
– Простите, но она ведь вступилась за честь папы! – яростно прошептал Фиро, отказываясь отступать.
– Бегите, оба! – крикнул Тиму. – Я задержу его. – Он взмахнул нескладными руками, не зная толком, как сумеет осуществить обещанное.
Разглядев толком трех «героев», Шрамолицый расхохотался.
– А вами, щенки, я займусь после того, как разберусь с ней!
Он отвернулся и наклонился, чтобы сорвать дорожный кошель, висящий у кашима на поясе.
Тэра обшарила глазами зал: одни посетители испуганно жались к стенам, стараясь держаться подальше от драки; другие потихоньку пробирались к двери, норовя улизнуть. Никто даже не пытался остановить грабеж, грозящий перерасти в нечто более серьезное. Девочка схватила братишку за ухо, прежде чем он успел убежать, развернула лицом к себе и прижалась лбом к его лбу.
– Ой! Ты чего делаешь? – прошипел Фиро.
– Тиму храбрый, но недостаточно хорош в поединке, – сказала Тэра.
Младший брат кивнул.
– Если только они не станут соревноваться в умении, кто лучше напишет редкую логограмму.
– Верно. Поэтому мы с тобой должны ему помочь.
И она торопливо изложила свой план. Фиро широко заулыбался.
– Ты самая лучшая старшая сестра.
Тиму, все еще робко переминавшийся с ноги на ногу, тщетно пытался вытолкнуть обоих:
– Уходите!
Стоя за очагом, Шрамолицый рассматривал содержимое кошеля, который сорвал с девушки, а та неподвижно лежала у его ног. Возможно, еще не пришла в себя после неудачного падения.
Фиро юркнул в толпу посетителей и скрылся из виду. Тэра, вместо того чтобы убежать, запрыгнула на стол.
– Эй, тетушка Фифи! Тетушка Кира! Тетушка Джизана! – вскричала она и указала на трех женщин, пятящихся к двери.
Они остановились и переглянулись, удивленные тем, что какая-то неизвестная девочка обращается к ним по именам.
– Вы ее знаете? – прошептала Фифи.
Джизана и Кира замотали головами.
– Она сидела за соседним столом, – промолвила Кира. – Наверное, подслушала наш разговор.
– Не вы ли всегда учили, что, если хочешь быть счастлива в семейной жизни, нельзя позволять мужчинам помыкать собой? – продолжила Тэра. – Раз мужики удирают, трусливо поджав хвосты, то, может, вы поможете мне поучить этого осла уму-разуму?
Шрамолицый изумленно перевел взгляд с Тэры на трех женщин, не зная, что предпринять. Но девочка не дала ему времени решать.
– Эй, кузен Ро! Да тут почти весь наш клан в сборе! С чего это вы вдруг так испугались этого недотепу? Труса празднуете, да?
– Только не я! – ответил голос из толпы. Звучал он молодо и звонко, почти по-девичьи.
Затем из тени у двери вылетела чашка и врезалась в Шрамолицего, облив его душистым горячим чаем.
– Ха! Да если каждый из нас плюнет в негодяя, то он захлебнется! Тетушка Фифи, тетушка Кира, тетушка Джизана, вперед!
Толпа людей, только что пытавшихся улизнуть из харчевни, остановилась. Три женщины, которых Тэра назвала по имени, злобно пялились на Шрамолицего, вид у которого сделался вдруг словно бы у цыпленка, застигнутого грозой. Подруги переглянулись и усмехнулись.
Мгновение спустя три кружки с пивом просвистели в воздухе и разбились о Шрамолицего. Тот яростно взревел.
– А это тебе от меня! – Тэра схватила со стола кувшин с рисовым вином и метнула его Шрамолицему в голову. Сосуд пролетел рядом с целью и разбился о жаровню, разлившееся вино зашипело в огне.
Толпа, как известно, отличается непредсказуемостью. Подчас одиночного примера достаточно, чтобы робкое стадо обратилось в хищную стаю.
Едва лишь первые удары женщин увенчались успехом, мужчины переглянулись и вдруг обнаружили утраченное мужество. Даже сказитель Тино, такой раболепный еще мгновение назад, запулил в грабителя наполовину опорожненной кружкой пива. Чашки, кубки и кувшины со всех сторон летели в Шрамолицего, который закрывал голову руками и пятился, завывая от боли. Трактирщик с женой суетились, умоляя народ не уничтожать их имущество, но было уже поздно.
– Мы всё вам возместим! – крикнул Тиму среди гомона, но неясно было, расслышали его хозяева харчевни или нет.
Немалое число снарядов обрушивалось на Шрамолицего, и тот весь покрылся синяками. Из пореза на лице текла кровь, он был мокрый от чая, вина и пива. Сообразив, что с возбужденной толпой ему уже никак не справиться, он злобно плюнул в Тэру. Но ему пора было убираться, пока люди, окончательно осмелев, не набросились на него.
В желании напакостить негодяй напоследок швырнул кошель в жаровню, а потом ринулся вперед и проложил себе дорогу через толпу. Посетители, каждого из которых страшили его габариты и силища, невольно раздались в стороны. Шрамолицый вылетел за дверь, как волк, изгнанный из овчарни сворой лающих псов, оставив за собой только завихрения из порхающих в воздухе снежинок на пороге. Вскоре снежинки тоже исчезли, как будто недавнего гостя тут никогда и не было.
Мужчины и женщины сновали по таверне, похлопывая друг друга по спине и поздравляя с проявленной храбростью, а тем временем хозяин и хозяйка вооружились метлой, совком, ведром и тряпкой, убирая черепки керамики и осколки фарфора.
Фиро протиснулся сквозь толпу и встал рядом с Тэрой.
– Залепил ему по шее первой же чашкой, – похвастался он.
– Отличная работа, кузен Ро, – с улыбкой отозвалась Тэра.
Тино и владельцы харчевни подошли поблагодарить троих ребятишек за вмешательство. Трактирщик с женой заодно хотели удостовериться, что им в самом деле возместят убытки. Оставив Тиму обмениваться цветистыми заверениями во взаимном уважении и расположении, а также выдавать расписки, Тэра и Фиро пошли посмотреть, все ли в порядке с молодой кашима.
Та была оглушена после столкновения с грузным грабителем, но серьезно не пострадала. Дети помогли ей сесть и дали выпить немного теплого рисового вина.
– Как вас зовут?
– Дзоми Кидосу, – произнесла девушка слабым голосом. – Я с Дасу.
– А вы в самом деле кашима? – поинтересовался Фиро, указывая на лежащий рядом с ней сломанный деревянный меч.
– Хадо-тика! – Тэра возмутилась бестактностью младшего брата. – Ну разве можно задавать такие вопросы!
– А что такого? Раз меч не настоящий, то, может, и звание тоже.
Однако молодая женщина ничего не ответила. Она смотрела на огонь в жаровне, где догорала вторая половинка меча.
– Мой пропуск… Мой пропуск…
– Какой еще пропуск? – спросил Фиро.
Но Дзоми продолжала бормотать, словно бы и не слышала его. Тэра посмотрела на поношенную обувь молодой женщины и на ее заплатанную мантию; взгляд девочки на миг задержался на хитроумном приспособлении на левой ноге, подобного которому ей не доводилось видеть даже у императорских врачей, лечивших самых доверенных из стражников отца. А еще она отметила мозоли на указательном и среднем пальцах и на задней стороне безымянного, а также кусочки воска и следы чернил под ногтями.
«Эта женщина проделала долгий путь из дома, да к тому же упражнялась в письме, причем упражнялась очень много».
– Разумеется, перед нами настоящая кашима, – сказала Тэра. – Она приехала сюда на Великую экзаменацию, а тот болван сжег ее пропуск в экзаменационный зал!
Глава 2
Низвергнутые короли
Вьюга усилилась, пешеходов и всадников на улице стало мало – все поспешили укрыться дома или найти приют в придорожных харчевнях и гостиницах. Стайка воробьев, забившихся под карниз, возбужденно зачирикала, когда птицам послышался в завываниях ветра чей-то голос.
– Что за проказу ты затеял, Тацзу? Решил нарушить гармонию Безупречного города?
Раздался бурный взрыв хохота, сопровождаемый перекрывшим вой вьюги скрежетом, словно бы клацнула зубами голодная акула. Но звук этот померк так быстро, что даже воробьи недоумевали, на самом ли деле слышали его.
– Киджи, брат мой, ты такой бесчеловечный вопреки всем прожитым годам. Как и ты, я прибыл понаблюдать за объявленным Куни состязанием умов, соревнованием острых слов и безупречных логограмм. Сочувствую тебе в части испытаний, выпавших на долю твоей юной ученой госпожи, но уверяю, что не имею никакого отношения к человеку, испортившему ей нынешний день. Это не означает, однако, что я не буду иметь с ним ничего общего впредь, после того как он привлек мой интерес. Тем не менее ты впал в такую ярость, что невольно возникает вопрос: что это за девушка и какой бог ей покровительствует?
– Я тебе не верю. Ты всегда вносишь хаос в порядок, раздор в мир.
– Я обижен! Хотя вынужден признать, что меня и впрямь всегда немного злит, когда смертные выхолащивают хаотичную правду истории, сводя ее к легендам – слишком гладким, складным и «гармоничным». Иной раз это меня даже бесит.
– В таком случае ты обречен пребывать в бешенстве всю жизнь. История – это долгая тень, которую прошлое отбрасывает на грядущее. А тени, по природе своей, обделены деталями.
– Ты рассуждаешь как философ из числа смертных.
– Мир не так-то легко заслужить. Не буди призраков, питающихся плотью живых.
– Но мы же не хотим, чтобы Фитовэо заскучал, правда? Что ты за брат такой, если не заботишься о том, чтобы он пребывал в надлежащем расположении духа?
Раздался звон металла, перекрывающий шум бури, как если бы подковы загремели о железный мост, перекинутый через ров, который кольцом опоясывает дворец. Воробьи попрятались и притихли.
– Моя стезя – война, но это еще вовсе не означает, что я упиваюсь смертью. Это скорее уж забава Каны.
Красная вспышка мелькнула за облаками, словно бы сквозь пелену тумана прорезался вулкан.
– Тацзу и Фитовэо, не порочьте мое имя. Да, я правлю тенями на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает, но не воображайте, будто я желаю увеличить их количество без важной на то причины.
Поднялся беспорядочный снежный вихрь, похожий на смерч, проносящийся над белым морем.
– Ай-ай-ай! Да что же такое случилось, что это отбило у вас тягу заниматься самыми интересными делами? Вы все сделались страшными занудами. Ну да ладно. В основании Дома Одуванчика лежит позорное пятно, ибо империя родилась благодаря тому, что Куни предал Гегемона. Этот изначальный грех не смыть, и он будет преследовать Куни, как бы тот ни утешал себя мыслью о том, что руководствовался благими стремлениями.
Молчание других богов ясно свидетельствовало о том, что они признают справедливость слов Тацзу.
– Смертные никогда не бывают довольны и станут поднимать смуту вопреки всем вашим желаниям. Запах крови и гнили приманивает акул, и я просто занимаюсь тем, что для меня естественно. Не сомневаюсь, что, когда грянет буря, вы все поведете себя точно так же.
Сумбурный вихрь слился с завывающей вьюгой, и вскоре снег засыпал следы, оставленные последними из прохожих.
Дору Солофи пробирался по снегу, стараясь шагать как можно быстрее. Наконец он решил, что ушел достаточно далеко от «Трехногого кувшина», и, свернув в переулок, привалился к стене, дабы отдохнуть. Он дышал с трудом, а сердце его бешено колотилось.
Будь проклята эта кашима, и будь прокляты эти детишки! До этого его нехитрый трюк отлично срабатывал несколько раз и принес кругленькую сумму. Впрочем, Дору вскоре спустил все в игорных притонах и в домах индиго. Если кашима в самом деле донесет на него констеблям, ему придется на какое-то время залечь на дно, пока заваруха не утихнет. При любом раскладе, наверное, было слишком рискованно оставаться в столице, ибо меры безопасности там строже, чем где-либо, но Дору не хотелось покидать ее кипучие улицы и рынки, где от близости к власти, казалось, сам воздух потрескивал.
Он был словно волк, которого выгнали из логова, и теперь тосковал по дому, который отныне ему не принадлежит.
Хлоп! Сзади в шею ему врезался снежок, и ощущение холода резануло острее, чем боль. Дору повернулся, закрутившись волчком, и увидел какого-то мальчишку, стоявшего в нескольких шагах дальше по переулку. Малец ухмыльнулся во весь рот, показав полный комплект желтых зубов, казавшихся неестественно острыми. Это впечатление еще усиливалось благодаря ожерелью из акульих клыков, висевшему у него на шее.
«Кто он такой? – подивился Дору Солофи. – Дикарь с Тан-Адю, где жители подпиливают зубы клинышком, повинуясь своему варварскому обычаю?»
Хлоп! Малец метнул еще один снежок, на этот раз попав Дору прямо в лицо.
Солофи смахнул с глаз снег, чтобы лучше видеть. Вода от тающего льда и снега стекала за воротник рубахи, отчего на груди и на спине было мокро. Он чувствовал, как мурашки бегут по коже, особенно в местах, обожженных горячим чаем. Лед добавлялся к спиртному и чаю, уже прежде намочившим одежду Дору, и зубы у него стучали на пронизывающем ветру.
Он взревел и прыгнул на мальца в намерении преподать тому урок. Было невыносимо думать, что даже какой-то жалкий сопляк позволяет себе издеваться над Дору Солофи, некогда самым сильным человеком в этом городе.
Парнишка ловко уклонился – так проворная акула ускользает от громоздкой рыбачьей лодки. Хохотнув, сорванец побежал прочь, и Солофи бросился в погоню.
Мальчик и мужчина мчались по улицам Пана, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Легкие у Солофи горели от обжигающего ледяного воздуха, ноги наливались свинцом, он спотыкался и поскальзывался на снегу. А вот шустрый ребенок скакал так же уверенно, как козел по утесам горы Рапа, и словно бы дразнил его, всегда оставаясь буквально на шаг впереди: вот еще чуть-чуть – и схватишь. Несколько раз Дору хотел уже бросить погоню, но всякий раз, стоило ему остановиться, мальчишка поворачивался и запускал в него снежком. Солофи только диву давался, откуда у тщедушного мальца такая сила и выносливость, казавшиеся неестественными, но злость затуманила разум, и он мог думать только о том, с каким удовольствием размозжит этому гаденышу череп о какую-нибудь стену.
Мальчик свернул в очередной пустынный переулок и скрылся за углом. Солофи ринулся за ним и остановился как вкопанный, едва оказался в переулке.
Перед ним, на сколько хватало глаз, раскинулся миниатюрный город, построенный из мрамора с серыми прожилками, грубо отесанного гранита и потемневшего дерева; он весь состоял из пирамид, цилиндров и простых прямоугольных блоков размером в человеческий рост, разделенных между собой решеткой засыпанных снегом проходов. Увенчанные статуями воронов надгробия и памятные таблички были испещрены рядами логограмм, пытавшихся подвести итог человеческой жизни в нескольких стихотворных строчках.
Юный сорванец привел его на крупнейшее кладбище города, где покоились многие из тех, кто умер в Пане во время восстания против империи Ксана и позднее, когда разразилась война между Хризантемой и Одуванчиком. Мальчишки нигде видно не было.
Солофи сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он не был суеверным и никогда не боялся привидений. А потому решительно вступил в город мертвых.
Сначала осторожно, а потом лихорадочно он рыскал среди надгробий, выискивая хоть какой-то намек на следы своего обидчика. Но юнец словно бы испарился, растворился в воздухе, как мираж или сон.
У Солофи волосы зашевелились на затылке. Неужто он гнался за призраком? Не одного человека довелось ему убить за годы войны…
– Раз, два, три, четыре! Быстрее! Быстрее! Вы чувствуете это? Чувствуете силы, что струятся сквозь вас? Три, два, три, четыре!
Солофи завертел головой и понял, что крики исходили от человека, который стоял на ступенях исполинского мраморного мавзолея, посвященного духам Восьми сотен – первых воинов, присоединившихся к Мате Цзинду, будущему Гегемону, когда тот поднял знамя восстания против императора Мапидэрэ на островах Туноа.
– Четыре, два, три, четыре! Суадэго, тебе следует поработать над постановкой ног. Посмотри на своего мужа: с какой сосредоточенностью он танцует! Шесть, два, три, четыре!
Мужчина на ступенях был жилистым и смуглым, а его манера двигаться – одновременно решительная и вороватая, как у мыши, которая залезла на обеденный стол после того, как погасили свет, – показалась Солофи знакомой. Он стал подбираться ближе, чтобы получше рассмотреть этого человека, стараясь укрываться за высокими надгробиями.
– Семь, два, три, четыре! Пода, тебе следует вращаться быстрее, ты выбиваешься из общего ритма. Если не исправишься, я тебя отчислю. Раз, два, три, четыре!
Оказавшись ближе, Солофи увидел около сорока мужчин и женщин, выстроившихся в четыре ряда на площадке перед ступенями мавзолея. Насколько он мог судить, они исполняли некий танец, да вот только танец этот не походил ни на один из виденных им ранее. Все дружно кружились в пьяной версии этакой пляски меченосцев Кокру; люди протягивали руки к небу, а затем сгибались, чтобы коснуться пальцев ног в нелепом подобии движений закутанных в покрывала танцовщиц Фасы, и подпрыгивали на месте, хлопая над головой в ладоши, словно солдаты-новобранцы, которых муштруют на плацу. Музыки не было. Единственным аккомпанементом служила смесь из завываний ветра, восклицаний отсчитывающего ритм мужчины на ступенях мавзолея, да топот собственных ног танцующих. Хотя снег вовсю продолжал валить, плясуны обливались потом, а дыхание, вырывающееся изо рта белыми облачками пара, оседало сосульками на их волосах и бородах.
Расположившийся на возвышении человек-мышь продолжал прохаживаться по ступеням, отдавая ученикам указания. Солофи никак не мог уразуметь, к чему стремится этот странный наставник.
– Отлично, на сегодня закончили, – объявил мужчина.
Когда танцоры выстроились перед ступенями, он спустился и, проходя мимо шеренг, стал обращаться к каждому по очереди:
– Очень хорошо, Суадэго. Духи довольны твоими успехами. Завтра будешь танцевать во втором ряду. Ну что, ощущаешь общий прилив энергии? Ага, а вот и новообращенные… Дайте-ка я посчитаю, сколько благословенных знаков веры продала ты и твои рекруты… Всего двое новеньких за минувшую неделю? Я разочарован! Вы с мужем обязаны поговорить с каждым из родственников: с двоюродными и троюродными братьями и сестрами, с дядюшками и тетушками, с племянниками и племянницами, а также с их супругами и детьми, с супругами детей и так далее – словом, со всеми! Помните: ваша вера измеряется размером вашего вклада, и чем больше людей вы завербуете, чтобы распространять эту веру, тем довольнее будут духи! У вас ведь есть мощное средство – переговорная пилюля. Положите ее под язык, прежде чем начать беседу, и вообразите успех, поняли? Вы обязаны верить, иначе это не сработает!
Он общался в том же духе с каждым из танцоров: одних понижал, других возвышал, но все неизменно вращалось вокруг числа новых рекрутов, которых необходимо было завербовать.
К тому времени, когда наставник закончил с последним учеником, который получил выволочку, потому как не привлек новых членов и был отлучен от следующей танцевальной сходки, Солофи наконец-то сообразил, почему этот человек показался ему таким знакомым.
Он вышел из-за надгробия, за которым прятался, и поприветствовал его:
– Нода Ми! Давненько я тебя не видел, лет десять уже, наверное, прошло!
Когда восстание против империи Ксана увенчалось успехом, Гегемон вознаградил тех, кто, по его мнению, внес наибольший вклад в победу, создав множество новых государств Тиро и посадив там этих людей королями. Нода Ми, начинавший как поставщик зерна в армию Маты и поднявшийся затем до должности квартирмейстера его войска, закончил королем Центральной Гэфики. Дору Солофи, служивший простым пехотинцем, был повышен за храбрость и в итоге стал королем Южной Гэфики, где и располагался Пан. Во многом это произошло благодаря тому, что он первым разоблачил амбиции Куни Гару.
Во время войны между Хризантемой и Одуванчиком Нода и Дору были сметены с тронов мощью армии Гин Мадзоти и лишились милости Гегемона. В последующие годы они сделались беглецами: скитались по островам, промышляя воровством и разбоем, торговали протухшим мясом и порченой рыбой, не брезговали похищением людей и мошенничеством, при этом ловко скрываясь от констеблей императора Рагина.
– Вот так зрелище, – сказал Солофи. – Два бывших короля Тиро на кладбище!
Он горько хохотнул, пнув ногой снег, скопившийся на ступенях мавзолея. Потом предложил Ноде трубку с травкой счастья.
Нода отмахнулся, давая понять, что накурился уже достаточно. Вместо затяжки он сделал глоток из фляги, в надежде, что обжигающее глотку пойло спасет его от пронизывающего холода.
– Ты явно нашел верное применение своим впечатляющим мускулам, – заметил Нода, услышав его историю. – Этот трюк со сказителями в чайных домах определенно хорош. Спасибо за наводку, я как-нибудь и сам попробую.
– У тебя не сработает. Ты не сможешь в достаточной мере запугать народ, – заявил Солофи, окинув презрительным взглядом щуплую фигуру Ми. – Зато твоя затея с пирамидой тоже недурна. Как тебе удалось убедить такую кучу идиотов скакать перед тобой и еще платить за это деньги?
– Легко! За время мира многие в Пане разбогатели и заскучали, им хочется чем-то разнообразить свою жизнь. Я пустил слух, что способен направить энергию умерших таким образом, чтобы она приносила удачу живым, и многим захотелось проверить, правдивы ли мои обещания. Суть вот в чем: как только люди собираются в толпу, они теряют здравый рассудок. Я без труда заставляю всех плясать, как идиотов, и никто не осмелится мне противоречить, потому что, когда человек ведет себя не так, как остальные, он выставляет себя дураком. Если в ответ на мой вопрос одна из женщин признает, что действительно ощущает струящуюся через нее энергию, то другие станут наперебой твердить, будто испытывают то же самое, ведь иначе придется признать, что им-то духи не благоволят. На самом деле они изо всех сил стараются уверить меня, насколько лучше себя чувствуют, занимаясь танцами, чтобы казаться более одухотворенными в глазах товарок.
– Поверить не могу…
– Ха, даже не сомневайся. Нельзя недооценивать стремление казаться лучше других: это мощный стимул для поведения людей, и я им успешно пользуюсь. Устраиваю маленькие соревнования: повышаю одних танцоров, переводя их из задних рядов в передние, если они выглядят более воодушевленными, и понижаю других, которые проявляют недостаточно энтузиазма. Награждаю призами в зависимости от того, насколько рьяно они кружатся и скачут. А некоторым говорю, что они, дескать, готовы и сами стать духовными наставниками, и отправляю их вербовать адептов для участия в собственном магическом танце. Ну и, естественно, получаю процент с платы. Нет более действенного способа заставить дурака поверить в мошенническую схему, чем сделать мошенником его самого. Бьюсь об заклад, если однажды я встану перед ними голышом и скажу, что только посвященные способны увидеть мои духовные одежды, они наперебой кинутся описывать все великолепие моего наряда.
При этих словах глаза у Солофи на миг затуманились.
– А ведь когда-то мы с тобой щеголяли в одеждах из дорогого муара, расшитого золотом.
– Да, щеголяли, – отозвался Нода с такой же грустью в голосе. Но потом, глядя на приятеля, вдруг просиял. – А быть может, и снова будем: не все еще потеряно.
– Ты о чем это? – изумился Солофи, позабыв на время про зажатую в руке трубку с травкой счастья.
– Когда-то мы были королями, а теперь перебиваемся жалкими крохами, обращаясь к костям мертвых и к тщеславию живых, прямо как крысы. Ну разве это жизнь? Разве ты не хочешь снова стать королем?
Солофи рассмеялся.
– Эпоха королей Тиро миновала, – сказал он. – В наши дни люди, обладающие амбициями, ползают в ногах у Куни Гару и надеются сдать экзамены, чтобы получить право служить ему.
– Не все, – возразил Нода, глядя Солофи прямо в глаза. Он понизил голос. – Когда Хуно Крима и Дзапа Шигин встретились, то подняли восстание, уничтожившее труд всей жизни Мапидэрэ. Когда встретились Куни Гару и Мата Цзинду, они разорвали все эти острова на клочки, а потом сшили их снова. Неужели ты думаешь, будто десять лет спустя судьба случайно свела нас с тобой в этом месте, где великое множество призраков до сих пор взывает к отмщению Куни Гару?
Дору Солофи поежился. Из мавзолея у него за спиной вдруг словно бы заструился холод. Пристальный взгляд и гипнотический голос Ноды Ми завораживали. Теперь Дору стало понятно, как этому человеку удается убедить толпу отдавать ему деньги… Ему вспомнился мальчик с ожерельем из акульих зубов, который привел его сюда.
«Уж не знак ли это на самом деле? Что, если Нода прав?»
– Есть и другие, кто думает так же, как мы: разжалованная знать, ветераны, сражавшиеся бок о бок с Гегемоном, завалившие экзамен ученые, купцы, лишившиеся возможности укрывать доходы и вынужденные платить налоги сполна, а потому не получающие той прибыли, какую им бы хотелось… В Дара может царить мир, но людские сердца мира не знают. Я поднаторел в науке раздувать пожар из искорки недовольства, а в тебе есть мощь, способная повести за собой толпу. Боги недаром свели нас сегодня, и нам по силам затребовать назад славу, украденную у нас вором-императором. Помни, что прежде Куни Гару был ничем не лучше нас.
И едва лишь он произнес эти слова, как небольшой вихрь налетел на кладбище, закружив снег в подобии той свирепой воронки, что когда-то за один день поглотила двадцать тысяч солдат Ксаны.
Дору Солофи протянул руки и положил их на плечи Ноде Ми.
– Так давай же назовем друг друга братьями и дадим клятву свергнуть династию Одуванчика.
Глава 3
Принцы и принцессы
– Мастер Рути, пожалуйста! Не спешите так! – взмолилась императрица, пока они бежали по длинному коридору, соединяющему личные императорские покои с общественными залами в передней части дворца.
Пожилой мужчина с сумкой через плечо бодро шагал впереди нее, даже не удосуживаясь обернуться.
Поскольку двор сегодня император не собирал, Джиа была одета в простой шелковый халат и обута в деревянные шлепанцы. Этот наряд позволял женщине бежать, что было бы просто немыслимо в церемониальном платье, обшитом сотнями нефритовых и коралловых диранов, в тяжелой и высокой короне из серебра и бронзы, и в трехфутовой длины придворных туфлях, похожих на маленькие сапоги. Мчалась императрица так быстро, что совсем запыхалась, а ее раскрасневшееся лицо стало под цвет огненно-рыжим волосам. Свита из дюжины фрейлин, придворных и дворцовой стражи трусила рядом, держа дистанцию: они не смели вырваться вперед, пока государыня не даст команды схватить убегающего мужчину, а уж этого приказа ожидать от нее сейчас явно не стоило. В общем, ситуация сложилась воистину непростая для всех, кто был в нее вовлечен.
Императрица остановилась, и стражники, придворные и фрейлины тоже резко затормозили; кое-кто из них налетел друг на друга: послышались лязг оружия и доспехов, возгласы удивления и бряканье драгоценностей.
– Кон Фиджи говорил, что ученый муж не должен заставлять стремящихся к знанию бегать за ним! – крикнула императрица Джиа, переведя дух.
Дзато Рути, наставник императорских детей, замедлил шаг, а потом со вздохом остановился. Однако оборачиваться не стал.
Чинным шагом, но все еще пыхтя и отдуваясь, Джиа догнала его.
– Ваше императорское величество, – произнес Рути, по-прежнему не оборачиваясь. – Боюсь, меня нельзя с полным основанием назвать ученым мужем. Вам лучше было бы поискать для принцев и принцесс более способного наставника. Дальнейшее исполнение мною своих обязанностей может лишь повредить образованию августейших отпрысков.
Голос его звучал так натянуто, что слова походили на жареные каштаны, отлетающие от стенки.
– Согласна, дети бывают иной раз непослушными и озорными, – сказала императрица, расплывшись в улыбке. – Но именно поэтому они нуждаются в вас, человеке, способном дисциплинировать их умы при помощи наставлений и мудрых…
– Дисциплинировать? – перебил ее Рути.
Придворные и фрейлины сжались – никто не осмеливался перечить императрице в гневе, но слова Джиа явно задели учителя за живое, и он позабыл о приличиях.
– Честное слово, я всячески пытался привить им дисциплину, но поглядите, чем увенчались мои труды! – продолжил Рути. – Принцев и принцесс и след простыл, тогда как им полагается сейчас сидеть в своих комнатах и работать над эссе, которые я велел написать детям в качестве наказания!
– Ну, если говорить точнее, то отсутствуют не все. Фара у себя в комнате и упражняется в написании логограмм…
– Фаре всего четыре года! Уверен, что остальные не захватили ее с собой лишь потому, что понимают: малышка окажется только помехой в задуманной ими проделке. Озорникам еще хватило наглости заставить слуг шуршать в их комнатах бумагой, чтобы я, подойдя поближе, подумал, будто они работают!
– Разумеется, подобные детские уловки не смогли обмануть столь изощренного преподавателя, ибо…
– Да разве в этом дело! Государыня, вам прекрасно известно, что я в меру своих скромных сил самоотверженно занимаюсь образованием наследников, но даже у самого терпеливого человека есть свой предел. То, что дети прогуляли занятие, само по себе плохо, но это еще полбеды. Вы только посмотрите на это. Вот, пожалуйста, полюбуйтесь! – Учитель сбросил с плеча сумку и повернулся так, чтобы императрица видела заднюю полу его мантии.
На ткани детским почерком был начертан буквами зиндари стишок:
- «Играю на цитре жующей корове.
- Мычит мне корова: зачем хмуришь брови?»
Лица придворных, фрейлин и дворцовых стражей задергались в попытке подавить рвущийся наружу смех.
Рути сердито глянул на них.
– Вы находите столь забавным сравнение с тем болваном из стихотворения Лурусена, который играл на цитре коровам, а потом жаловался, что они его не понимают? Неудивительно, что учение так плохо укореняется на столь бедной почве.
Свита Джиа смутилась, и все потупили взгляды.
Сама императрица оставила скрытое оскорбление без внимания.
– Но если взглянуть на это с другой стороны, – предложила она вкрадчиво, – то разве не отрадно, что ваши старания привить ученикам классику увенчались успехом? Никогда не слышала, чтобы дети цитировали Лурусена, если не считать, быть может, Тиму, который всегда отличался усердием…
– Так вы полагаете, что я должен радоваться? – Рути взревел так, что даже Джиа вздрогнула. – Подумать только: в былые времена я обсуждал с Таном Феюджи и Люго Крупо наилучшие пути управления государством! А теперь пал так низко, что должен терпеть оскорбления проказливых детишек… – Голос изменил ему, он несколько раз моргнул, сделал глубокий вдох и добавил: – Я удаляюсь домой, в Риму, где смогу уединиться в хижине в лесах и продолжить научные изыскания. Простите, государыня, но императорские отпрыски необучаемы.
Тут на сцене появился новый персонаж и звучным голосом произнес:
– Ах, мастер Рути, как же вы ошибаетесь насчет детей! Сердце мое разрывается, когда я вижу, что их не понимают!
Рути и Джиа повернулись к говорившему. С противоположной стороны коридора шел средних лет мужчина, чей великолепного покроя халат не мог вполне скрыть пивной живот. С печальным выражением на лице, в окружении собственных придворных и стражников, к ним приближался Куни Гару, известный ныне как Рагин, император Дара.
«Спасибо», – одними губами прошептала Джиа, обращаясь к Дафиро Миро, капитану дворцовой стражи. Тот молча кивнул в ответ. Миро бегом бросился разыскивать императора, едва только Дзато Рути принялся ругаться, обнаружив, что комнаты принца Тиму, принца Фиро и принцессы Тэры пусты.
Даже пребывая в ярости, Дзато Рути не мог совершенно пренебречь правилами дворцового этикета и склонился в глубоком поклоне.
– Ренга, прошу простить, что вышел из себя, но совершенно очевидно, что я утратил уважение детей.
– Нет-нет-нет! – Император качнул головой, как музыкант трещоткой, а потом театрально воздел руки в жесте отчаяния. – Ах, как это напоминает мою собственную юность, когда я занимался у учителя Тумо Лоинга. Ну почему детей из семьи Гару всегда преследует рок быть неверно понятыми?
– О чем вы говорите? – спросил Рути.
– Вы совершенно не так истолковали двустишие, сочиненное моими отпрысками, – заявил император.
– Неужели?
– Да, в корне неправильно. Отец лучше знает своих детей. Все трое явно устыдились своего поведения – уж не знаю, что они там натворили…
– Они сочиняли глупую историю о том, как Кон Фиджи был обманут труппой актеров из народной оперы, тогда как им следовало…
– Согласен! Это ужасно, просто ужасно! Поэтому дети и решили, что обязаны извиниться перед вами.
По лицу Рути пробежала судорога – ему потребовалось просто невероятное усилие, чтобы задать вопрос вежливым тоном:
– Так, стало быть, каракули у меня на спине – это извинения?
– Видите ли, они сравнивают себя с коровами, тупыми животными, не понимающими красоты музыки, которую для них исполняют. И если немного перефразировать, то вот что дети хотели сказать: «Учитель, мы искренне сожалеем, что рассердили вас. А потому готовы взяться за плуг и под вашим руководством трудиться на ниве познания».
Тут дирижируемые капитаном Дафиро Миро собравшиеся придворные и фрейлины единодушно закивали и защебетали, подобно хору певчих птиц, в поддержку слов императора:
– Ах, принцы такие скромные!
– Принцессы так раскаиваются!
– Никогда и нигде не доводилось мне видеть более искренней покаянной записки!
– Где придворный историк? Он обязан запечатлеть рассказ о мудром, как диран, учителе и прямодушных, словно соколы, учениках!
– Не забывайте о достойном крубена глубоком истолковании императора!
Куни нетерпеливо махнул рукой, давая им знак замолчать. Свита старалась помочь ему как могла, но все хорошо в меру.
Джиа пыталась сохранить серьезную мину. Императрице вспомнилось, как однажды, очень давно, еще в ту пору, когда Куни ухаживал за ней, он предложил весьма необычную трактовку поэмы Лурусена, что сыграло не последнюю роль в развитии их отношений.
По мере того как Рути переваривал слова императора, лицо его постепенно разглаживалось.
– Тогда почему дети тайком сделали надпись сзади на моей мантии? Полагаю, это произошло, когда Фиро предложил помассировать мне спину, пока я читал остальным лекцию по риторике. Это как-то мало похоже на чистосердечное извинение.
– Люго Крупо однажды сказал: «Слова и действия следует рассматривать в свете намерений». – Куни вздохнул. – Перспектива решает все. Мои дети старались следовать максиме моралистов, гласящей, что искреннее раскаяние должно исходить из сердца, но его не следует выставлять напоказ. Вряд ли их побуждение можно было бы счесть искренним, извинись они сразу после того, как вы устроили им выволочку. Дети сделали надпись у вас на спине, полагая, что вы увидите ее, когда будете ложиться спать, и в этот миг спокойного созерцания сумеете верно оценить их порыв.
– Тогда зачем они сбежали, вместо того чтобы корпеть над эссе в своих комнатах, как я им велел?
– Ну, это потому что… потому что… – Император, похоже, совсем запутался и никак не мог связать концы с концами, но тут, на его счастье, появились сами виновники истории: по коридору шла Рисана, королева-консорт, а за ней плелись прогульщики.
– Госпожа Сото и кастелян Крин поймали их при попытке пробраться в свои комнаты, – сообщила Рисана с улыбкой. – Все трое переоделись в простолюдинов, и наверняка поэтому стражникам, отправленным в город на поиски, не удалось их найти. Сото и Ото привели их ко мне, я рассказала детям, какой переполох из-за них поднялся, и вот теперь они здесь, чтобы объяснить свое поведение. – Она склонилась перед императором и императрицей в глубоком джири.
– Папа! – вскричал Фиро, подбежал к императору и обнял его ноги.
– Отец, – промолвила Тэра с улыбкой, как если бы ничего не произошло, – у нас есть для тебя настоящая история!
– Ренга. – Тиму низко склонился, коснувшись ладонью пола. – Твои верные, но глупые дети к твоим услугам.
Куни кивнул Тэре и Тиму и бережно, но твердо отцепил Фиро от своих ног.
– Я тут как раз объяснял мастеру Рути, который очень сердит, вашу неуклюжую попытку извиниться.
Тиму смутился.
– Какую еще…
– Да, вашу попытку извиниться, – перебил его Куни, строго посмотрев на Тэру и Фиро. Эти трое переговаривались между собой одними глазами.
– Ах да, это была моя идея, – кивнул Фиро. – У меня на душе было так скверно, когда учитель Рути накричал на нас, вот я и решил, что надо как-то исправить дело.
– Я сразу заподозрил, что это твои каракули, – заявил Куни. – А потом ты решил сбежать, наверняка от стыда. Верно?
– Идея была моя, – вмешалась Тэра. – Я решила, что нам следует выказать свое раскаяние действием, а не одними лишь словами. – Не поднимая головы, девочка подошла к Дзато Рути и вручила ему пару табличек. – Я купила их у торговца, который заверил, что они изготовлены в На-Тионе, вашем родном городе.
– Но это же счет за… – начал было Тиму, однако прикусил язык, когда сестра зыркнула на него.
Затем Тэра бросила взгляд на Куни, и отец с дочерью обменялись почти незримыми улыбками.
Рути внимательно рассмотрел таблички и покачал головой.
– На вид они как будто из какой-нибудь дешевой таверны. Посмотрите, тут даже нарисован значок для неграмотных. Если не ошибаюсь, что-то вроде кувшина на трех ножках? А что это за цифры, нацарапанные на задней стороне?
– Ой, неужели нас обманули! – в притворном ужасе воскликнула девочка и сразу вся сникла. – Вообще-то, таблички сразу показались мне грубоватыми, но торговец говорил так убедительно! Он сказал, что цифры якобы обозначают номер обжига и мастера.
– Какая нелепица! Тэра, тебе следует быть осмотрительней на рынках, там полно мошенников. – Рути упрекал ее, но добрым голосом. – Тем не менее важен сам порыв.
– Ах да, чуть не забыл! – Фиро пошарил рукой и извлек из рукава полупустой мешочек с жареным сладким арахисом. – Я купил это для вас, учитель, потому что знаю, как вы любите орешки. – И тут же смутился. – Только они так вкусно пахли, что я не смог удержаться и попробовал немного…
– Все хорошо, – заверил его Рути, окончательно сменивший гнев на милость. – Маленькому мальчику так сложно побороть искушение. В твоем возрасте я тратил все карманные деньги на засахаренные обезьяньи ягоды… Но со временем, Фиро, ты обязан выработать умение владеть собой. Ты ведь принц, а не уличный мальчишка. – Наставник повернулся к Тиму, его лучшему ученику. – Ну а вы что скажете в свое оправдание, молодой человек?
– Я… да я на самом деле… это, как его…
Куни нахмурился.
Джиа вздохнула в глубине души. Ее сын рос умным и послушным мальчиком, но ему не хватало смекалки, когда требовалось наплести с три короба. Она хотела уже заговорить сама, но тут вмешалась Рисана:
– Полагаю, что, как первенец, принц Тиму счел своим долгом найти самый лучший подарок, дабы выразить искренние сожаления. Но ему не встретилось на рынке ничего, что было бы достойно статуса и положения высокочтимого наставника, не так ли?
Рути посмотрел на Тиму, а тот, весь красный, кивнул.
– И тогда ты решил, что выразишь свои чувства отличным эссе, которое сочинишь сегодня вечером, – продолжила Рисана.
Поскольку она славилась даром улавливать истинные чувства тех, кто ее окружает, а дети всегда были с ней более откровенны, чем с другими взрослыми, наставник поверил.
– Побуждения ваши верны, да и сердца тоже на правильном месте, – изрек он тоном, более подобающим любящему дедушке, чем наставнику императорских детей.
– Это, безусловно, ваша заслуга, ибо трудно переоценить пользу мудрых наставлений, – вставила Джиа. – Рада, что мы исчерпали это ужасное недоразумение.
– Тем не менее раз уж ученики так вас рассердили, – произнес Куни, придав лицу самое строгое выражение, – следует наложить на них дополнительное наказание. Полагаю, этим троим предстоит в течение недели чистить уборные вместе со слугами.
Дети приуныли.
– Но, ренга! – воскликнул ошеломленный Рути. – Это слишком сурово в сравнении с их проступком. Все началось с того, что детям стало скучно штудировать «Трактат о нравственности» Кона Фиджи. Думаю, предписанные мною эссе были достаточным наказанием, а все случившееся впоследствии стало цепью досадных случайностей.
– Как? – У Куни аж голос дрогнул от возмущения. – Им наскучил Единственный Истинный Мудрец?! Да это еще хуже! Две недели чистки уборных! Три!
Рути поклонился и заговорил, не поднимая головы:
– Вполне объяснимо, что абстрактные выдержки из Кона Фиджи кажутся детям слишком утомительными. Принцы и принцессы столь умны, что я иногда забываю, что они еще совсем юные и непосредственные, и я отчасти сам виноват, ибо чересчур давил на них. Учитель, требующий слишком многого от своих учеников, похож на крестьянина, дергающего за ростки в надежде, что они поскорее вырастут, а в результате, увы, получается как раз наоборот. Если вы собираетесь наказать их, ваше величество, то накажите заодно и меня.
Дети переглянулись, и все втроем бухнулись на колени и поклонились Рути, коснувшись лбом пола.
– Учитель, это наша вина. Мы искренне сожалеем и обещаем исправиться.
Куни положил руку на плечо наставника и заставил его выпрямиться.
– Не стоит упрекать себя, мастер Рути. Я и матери детей очень благодарны вам за то старание, которое вы проявляете в воспитании детей. Что ж, в таком случае я предоставляю вам самому определить меру их наказания.
Сопровождаемый учениками, Дзато Рути неспешно направился в свою комнату в семейной части дворца, напрочь позабыв о недавнем намерении вернуться в Риму.
– Ой, учитель, а вы знали, что Гегемон жаждал найти понимание? – спросил Фиро, семенивший рядом с наставником.
– О чем это ты говоришь?
– Да мы слушали одного воистину великого сказителя в…
– На рынке, – вклинилась Тэра, прежде чем Фиро успел порушить с таким трудом достигнутый мир упоминанием про харчевню. – Пока мы по нему ходили.
– На рынке, да, – подхватил Фиро. – Он там рассказывал про Гегемона и короля Мокри, а еще про госпожу Миру. Учитель, а вы можете поведать нам еще больше историй про них? Вы ведь наверняка много всего знаете про все, что тогда было, как и тетушка Сото. И эти легенды куда увлекательнее, чем… чем Кон Фиджи.
– Ну, то, что известно мне, это история, а не сказки, которыми вас потчует гувернантка. Но быть может, и впрямь не помешает добавить в наши занятия больше уроков истории, раз уж вам так интересно…
Куни, Джиа и Рисана прислушивались к голосам – Фиро радостно щебетал и хихикал, а Рути терпеливо объяснял, – затихающим вдали коридора, и чувствовали облегчение при мысли, что смогли избежать очередного семейного кризиса. Отказ императорского наставника продолжать занятия по причине «необучаемости» принцев и принцесс вылился бы в самый настоящий скандал, особенно в свете грядущей в нынешнем месяце Великой экзаменации, этого торжества учености.
– Примите мои извинения, ренга, – сказал капитан Дафиро Миро. – Мне следовало внимательнее следить за детьми и не позволять им незамеченными выскользнуть из дворца. Непростительный просчет охраны.
– Это не твоя вина, – возразила Рисана. – И за обычными-то детьми уследить сложно, за этими же в десять раз трудней. Знаю, у тебя связаны руки, потому что речь идет о твоих повелителях, но я позволяю тебе оттаскать Фиро за уши, если он в следующий раз затеет нечто ставящее под угрозу их безопасность.
– И я даю разрешение наказать Тиму и Тэру, – добавила Джиа. – Они совершенно отбились от рук, и я засомневалась даже, принимают ли дети каждое утро прописанный мной отвар из растений: это снадобье должно было сделать их более послушными и менее взбалмошными.
Куни рассмеялся:
– Давайте не будем относиться к нормальным непоседливым ребятишкам так, как если бы их нужно было лечить. Так ли уж плохо, что они прогуливаются по рынкам без хвоста из слуг и стражи? Как еще они узнают о жизни простого народа? Я и сам так рос.
– Да, но вот только времена переменились, – заметила Джиа. – Ты не должен смотреть на проделки детей сквозь пальцы. Не забывай, что у тебя много врагов, которые постараются навредить тебе при первой же возможности.
Куни кивнул, соглашаясь с женой.
– И все-таки, – добавил он, – проделки Фиро сильно напоминают мои собственные.
Рисана улыбнулась.
Мимолетная тень пробежала по лицу Джиа, но почти сразу оно сделалось таким же невозмутимым и величественным, как прежде.
– Ада-тика очень расстроилась, что мы не взяли ее с собой, – сказал Фиро, войдя в комнату Тэры и прикрыв за собой дверь. – Я отдал ей все свои засахаренные ягоды, а она все еще капризничает. Сейчас тетушка Сото рассказывает ей историю, поэтому у нас есть какое-то время.
– В следующий раз я постараюсь придумать какое-нибудь приключение, куда можно взять и ее, – пообещала Тэра.
– А я попозже вечером почитаю ей книжку, – промолвил Тиму.
Ада-тика, официальное имя которой было принцесса Фара, была младшей дочерью Куни. Поскольку ее мать, королева-консорт Фина, рано умерла, остальные дети относились к сестренке с особенной заботой.
Фина была принцессой из правящего дома Фасы. Куни Гару женился на ней, чтобы угодить древней знати Фасы, поскольку это было одно из последних государств, завоеванных армией Дасу, и в ближайшем окружении Куни не имелось советников или генералов оттуда. Эта свадьба стала первой в задуманной серии политических браков нового императора. Однако Фина умерла, производя на свет Фару, и Куни, заключив, что тем самым боги дали понять, что не благоволят подобным союзам, прекратил все дальнейшие разговоры о династических браках.
– Скоро ужин, и, если мы хотим помочь Дзоми, времени остается совсем мало, – заметил Фиро.
– Знаю, – отозвалась Тэра. – Я думаю.
Погрузившись в размышления над проблемой, она грызла ноготь.
Впечатленные храбростью молодой кашима и (хотя об этом прямо не говорилось) испытывая к ней благодарность за то, что вступилась за честь их отца-императора, дети пообещали Дзоми, что помогут ей попасть в Экзаменационный зал без пропуска. Девушка поблагодарила их за заботу, но, похоже, не приняла всерьез обещание, данное в таверне тремя ребятишками, пусть даже те явно принадлежали к некоей богатой семье. С видимой неохотой она сообщила им адрес своей гостиницы и подчеркнула, что у нее нет времени на всякие пустяки.
– Нам надо было сразу сказать, кто мы такие, – проговорил Фиро.
– Зато недоверие Дзоми позволит нам еще сильнее насладиться успехом, – с улыбкой возразила Тэра.
– Нельзя, чтобы люди знали, что мы расхаживаем по улицам, одетые как простые горожане, – заявил Тиму. – Это вопиющее нарушение протокола.
Фиро не удостоил его ответом.
– Почему бы нам просто не пойти к папе и не попросить его сделать исключение? – предложил он.
Тэра покачала головой.
– Отцу ни под каким видом нельзя вмешиваться и хоть в чем-то помогать кому-либо из претендентов. Это противоречит правилу беспристрастности.
– Ну, пусть тогда Даф отправит Дзоми на воздушном корабле обратно на Дасу, где дядя Кадо выпишет ей новый пропуск.
– Начнем с того, что дяди Кадо сейчас нет на Дасу: он охотится на острове Полумесяца, – сказала Тэра. – К тому же тебе прекрасно известно, что вместо него на Дасу всем заправляет его регент, так что дядя может вообще не знать, кто такая Дзоми Кидосу.
– Тогда надо послать ее напрямую к регенту.
– Дасу находится слишком далеко. Чтобы добраться до острова, понадобится два дня, даже на самом быстром воздушном корабле. Столько времени у нас нет, потому что Великая экзаменация уже завтра. Тебе, Хадо-тика, в самом деле стоит более прилежно учиться, у тебя серьезные пробелы в географии. К тому же такой публичный жест смутит Дзоми и может сказаться на ее шансах пройти экзамены.
– Тогда… может, поговорим с дядей Рином?
Тэра призадумалась.
– Дядя Рин отвечает за охрану в Экзаменационном зале, и он всегда не против поиграть с нами, так что это неплохая идея. Беда в том, что пропуска собирают у испытуемых вместе с последними ответами и передают их судьям для проверки. Позволить Дзоми попасть в зал – это лишь полдела: нам нужно добыть для нее подлинный пропуск на экзамен. Даже секретарь предусмотрительности не имеет полномочий выписывать такие документы.
– А подделать его мы не сумеем?
– Думаешь, дядя Рин устраивает процедуру проверки только для вида? Нет, там все очень серьезно. Пропуска вырезают из одного листа бумаги, в который еще в мастерской вводят специальные золотые нити, расположенные в виде неповторяющегося рисунка. А затем отправляют в провинции и фьефы, чтобы раздать их там определенному количеству кашима. Все неиспользованные пропуска обязательно присылают обратно. В конце экзаменов дядя Рин складывает использованные и неиспользованные пропуска вроде большой мозаики, по рисунку золотых нитей, и поддельный документ сразу окажется заметен, как бельмо на глазу, потому что не совпадет с остальными.
– Откуда ты так много об этом знаешь? – Тиму вмешался наконец в разговор, и в голосе его слышалось удивление. – Понятия не имел, что тебя так интересует Великая экзаменация.
– У меня есть мечта и самой в один прекрасный день попасть туда, – призналась Тэра, покраснев.
– Ч-что? – переспросил ошеломленный Тиму. – Но это же не…
– Знаю, это невозможно. Нет смысла объяснять.
– Как вообще можно мечтать об экзамене, тем более о таком сложном? – изумился Фиро. – Это же сколько работать надо, чтобы его сдать!
– Будучи наследными принцами, вы рано или поздно займетесь важными государственными делами, когда отец состарится, – пояснила Тэра. – А вот я и Фара… Нас просто выдадут замуж.
– Уверен, папа поручит тебе что-нибудь, стоит только попросить, – сказал Фиро. – Он говорит, что ты самая умная из всех нас, а среди чиновников в Дара ведь есть и женщины.
Тэра покачала головой:
– Они такая же редкость, как бивень крубена или чешуйки дирана… К тому же вам не понять. Вы прекрасно будете работать на отца без всяких испытаний, потому что вы мальчики и вам предстоит… однажды занять его место. А вот я… Ну да ладно, пока это не важно. Давайте лучше подумаем, как помочь Дзоми. Нам нужен человек, наделенный полномочиями выдавать пропуска, и надо убедить его дать Дзоми второй шанс.
– Пока вы заняты этим, – вмешался Тиму, – я начну сочинять эссе за всех нас. По части хитрых замыслов я не мастак, но могу хотя бы разгрузить вас. Только не забудьте позже вечером переписать работы с моего черновика собственной рукой.
Хотя в устах старшего брата это звучало просто, Тэра знала, что сочинять за нее и Фиро – задача не из легких. Тиму предстояло не только найти правильные цитаты для полного раскрытия темы и должным образом расположить аргументы, но еще и построить фразы так, как если бы их составили сами Фиро и Тэра. Тиму действительно был очень умен, но не в том смысле, как хотелось бы его отцу, и Тэра чувствовала, что подчас брат завидует ей и Фиро, но старается этого не показывать.
– Спасибо тебе, – поблагодарила девочка. – Но я не хочу, чтобы ты это делал. Мы напишем свои эссе сами.
– Ты это серьезно? – спросил удивленный Фиро.
– Серьезней некуда, – заявила Тэра твердо. – Может, «извинение» наше и началось как очередной розыгрыш, но мне действительно стыдно за то, как мы обошлись с мастером Рути. Он на самом деле желает нам добра и даже не хотел, чтобы нас наказывали строже, чем мы того заслужили.
– Ну, может, он не такой уж и плохой, – проворчал Фиро.
– И вот еще что, Фиро: не забывай историю про Гегемона и короля Мокри. Это дело чести.
– Да! – У мальчишки заблестели глаза. – Мы будем как древние правители Тиро: доблестные принцы и принцессы, обладающие величием королей.
– Очень рад это слышать, – проговорил Тиму с облегчением. – Сочинять эссе с ошибками, которые обычно допускает Хадо-тика, – это настоящая пытка.
Спешащие по коридорам дворца слуги и служанки даже не замедлили шаг, когда из покоев императорской семьи донеслись взрыв хохота и возмущенные крики.
– …просто на ум не пришел больше никто, кто мог бы нам помочь, – сказал Фиро.
– Никто, – подтвердила Тэра. – Это задача, требующая отваги Фитовэо и мудрости Луто, не говоря уж о достойном Руфидзо чувстве сострадания и…
– И о безрассудстве Тацзу, – перебила ее Гин Мадзоти, королева Гэджиры и маршал Дара.
Гин принимала детей в своей опочивальне, а не в официальной гостиной. Во многих отношениях дети относились к ней как к родной тетушке. В императорский дворец она прибыла только сегодня. Мадзоти нечасто посещала столицу, поскольку управление Гэджирой и руководство рассредоточенной, но могучей армией отнимало у нее все время. Однако предстоящая Великая экзаменация, первая в правление Четырех Безмятежных Морей, была особым случаем, и Гин возлагала большие надежды на ученых Гэджиры, полагая, что те добьются успеха.
– Хм… Лично я бы выразилась иначе, – возразила Тэра. – Мне представляется, что следует сделать упор на отваге, мудрости и сострадании, присущим…
– Лесть тебе не к лицу, Рата-тика, – отрезала Гин. – Ты пришла вербовать меня в сообщники, чтобы я защитила вас от гнева отца, когда ваша глупая затея провалится.
– Ты нас недооцениваешь, тетушка Гин! Перспективы очень даже…
– Ой, перестань. Думаете, вам удастся одурачить меня своими трюками? Запомните, детки: я знаю вас еще с тех времен, когда вы лепили пирожки из грязи и сражались ивовыми веточками вместо мечей. Мне известно, как у вас головы устроены. Как гласит народная пословица: «Ты еще пояс не развязал, а я уже знаю, какого цвета у тебя дерьмо».
Дети захихикали. За это они и любили тетушку Гин: она никогда не сюсюкала с ними и выражалась так же цветисто, как и перед строем солдат.
Перешагнув тридцатилетний рубеж, Гин Мадзоти по-прежнему ходила с коротко остриженными волосами, а ее миниатюрное тело, вопреки тому, что она вела жизнь королевы, оставалось мускулистым и гибким, напоминая стоящий посреди моря скалистый риф или свернувшуюся в клубок змею, готовую к прыжку. К боковой стенке ее комода был прислонен меч – хотя никому во дворце, кроме членов семьи правителя и стражников, не дозволялось носить оружие, королева Гин получила от императора Рагина эту особую привилегию. Она командовала вооруженными силами империи и являлась, вероятно, самым могущественным вельможей во всем Дара, что не мешало детям попытаться вовлечь ее в опасную игру – обойти систему безопасности на Великой экзаменации.
«Да уж, с отпрысками Куни Гару не соскучишься».
– Помоги нам, тетушка Гин, – вступил в разговор Фиро. – Он скроил самую умильную из своих улыбок и добавил, слегка подвывая: – Пожа-а-а-луйста.
Фиро всегда нравился Гин больше всех детей Куни. И не только потому, что был смышленым мальчишкой и вечно просил ее поведать истории про войну. Говоря по правде, из всех жен императора самые лучшие отношения у Гин сложились с консортом Рисаной. В период восхождения Куни Джиа пребывала в качестве заложницы у Гегемона, тогда как Рисана постоянно была рядом с мужем, и маршал Мадзоти уважала ее как советницу короля. Втайне она надеялась, что Куни назначит своим наследником именно Фиро.
– Не скрою, у меня и правда есть несколько лишних пропусков, – сказала Гин. – Но, согласно правилам, они предназначены для выдачи взамен утраченных соискателям из Гэджиры, а не кому-то, кто явился на Великую экзаменацию с Дасу.
– Но тут речь идет о воистину необычной ситуации, – упорствовала Тэра. – Бедняжка ведь лишилась пропуска только потому, что проявила храбрость и встала на защиту невиновного.
– А еще она заступилась за честь папы, – добавил Фиро.
– Иногда за отвагу и благородство приходится платить, – заявила Гин. – Эта женщина вполне может вернуться домой и подождать еще пять лет.
– Но через пять лет ей снова придется соревноваться с новыми и старыми кашима за те немногие места, что выделяются для Дасу.
– Ну и что? Однажды ей уже удалось пройти экзамены второго уровня. Уверена, что она сумеет отличиться еще раз.
– Ты что, боишься, вдруг эта соискательница окажется лучше, чем ученые из Гэджиры?
Кровь бросилась в лицо Гин, и на миг она впилась в Тэру взглядом, но потом рассмеялась.
– Ты продвигаешься в искусстве манипуляций, Рата-тика. Да вот только я освоила стратагемы еще до того, как ты научилась ходить.
Поняв, что ее уловку раскусили, девочка покраснела, однако сдаваться явно не собиралась.
– Поставь себя на ее место. Вот скажи честно: ты сама бы обрадовалась, если бы премьер-министр Кого Йелу не порекомендовал тебя моему отцу, а посоветовал подождать возможности со временем отличиться?
Лицо Мадзоти помрачнело.
– Вы дерзите, принцесса.
– Просто эта женщина заслуживает шанса, как и ты тогда. Она ведь не дочка какого-нибудь богатого купца и не происходит из семьи ученых. На самом деле она так бедна, что носит раскрашенный деревянный меч, потому что не может позволить себе настоящий. Мне кажется, ты способна понять ее, как никто другой. Да разве смогла бы ты стать королевой, если бы не…
– Довольно!
Тэра обиженно закусила губу, но замолчала.
– Тетушка Гин, – пропищал Фиро, – ты боишься императрицу Джиа, да?
Маршал нахмурилась:
– Ты о чем это таком говоришь, Хадо-тика?
– Я слышал, как императрица говорила премьер-министру Йелу, чтобы он провел испытания с предельной честностью и в строгом соответствии с правилами. «Слишком многие аристократы полагают, – сказала она, – что при помощи красноречивых рекомендательных писем сумеют выхлопотать для детей своих друзей пропуска в Экзаменационный зал. Позаботься, чтобы результаты были справедливыми».
– Джиа прямо так и сказала?
– Ага. И отправила сердитое письмо маркизу Йему, потому что тот отдал пропуск своему племяннику, показавшему себя хуже других кандидатов, и маркизу пришлось извиняться.
– И как отреагировал на это император?
– Дай-ка подумать… – Фиро свел брови на переносице. – Как помнится, папа не сказал вообще ничего.
– Даже не предложил дать Йему шанс объясниться?
Фиро и Тэра замотали головами.
Гин посидела некоторое время в задумчивости, переваривая услышанное, а когда подняла глаза, то снова встретила взгляд Тэры.
– А императрица знает про эту вашу подругу? – осведомилась она командным голосом маршала Дара, без всякого намека на снисхождение, с каким обычно обращалась с императорскими детьми. – Только не врите.
Тэра сглотнула, но глаз не отвела.
– Нет, мы ничего ей не говорили. Мама не поняла бы.
Гин выждала немного.
– А с какой это стати вам так хочется, принцесса, чтобы эта молодая ученая попала на Великую экзаменацию?
– Я уже говорила: потому что она очень храбрая!
Гин покачала головой:
– Вам прекрасно известно, как серьезно ваши родители относятся к правилам проведения экзаменов. Вопреки этому вы почти умоляете о нарушении правил, которое может обернуться скандалом…
– Я говорю правду! С какой стати мне…
– Может, я и не обладаю даром консорта Рисаны читать в человеческих сердцах, но чувствую, что тут кроется нечто большее, чем просто восхищение храбрым поступком! А ну признавайтесь: чего вы хотите на самом деле?
– Я хочу справедливости! – вскричала Тэра. – Эти правила несправедливы!
– Почему же, позволь спросить? Каждый достойный кандидат имеет возможность получить пропуск…
– Но я-то не смогу получить пропуск, как бы ни старалась! – выпалила девочка.
Фиро, никогда не видевший свою благоразумную, невозмутимую сестру в таком состоянии, смотрел на нее, изумленно открыв рот.
Гин выжидала, что будет дальше.
Тэре удалось взять себя в руки, и она продолжила, уже более спокойно:
– Та, за кого мы просим, такая же девушка, как я, но у нее хотя бы есть шанс выдержать экзамены и показать себя. А я… Даже если отец назначит меня на некий официальный пост, ученые станут говорить, что негоже принцессе править, и все будут шептаться, что я получила должность только потому, что я дочь императора. Никто даже не станет слушать моих оправданий. Я хотела бы сдать экзамен, как любая другая кашима, и доказать, чего я стою на самом деле. Но раз уж для меня этот путь закрыт, я хочу хотя бы помочь другим.
– Ты еще слишком юная, чтобы разочароваться в мире. Разве ты не учила заповеди Кона Фиджи о подобающем местоположении знатной женщины, обладающей незаурядным умом? Существуют иные пути оказывать влияние на…
– Кон Фиджи – осел.
Гин рассмеялась:
– Ты воистину дочь своего отца. Он тоже никогда не видел большого прока в великих мудрецах.
– Как и ты сама, – с вызовом заявила Тэра. – Мастер Рути редко говорит о маршале Мадзоти, но я наслышана разных историй о тебе.
Гин кивнула, а потом вздохнула:
– Иногда мне кажется, что тебе просто не повезло родиться на свет в эпоху мира. Многие правила, не допускающие, по мнению великих мыслителей, исключений, отходят на задний план во время войны.
Затем женщина встала, порылась в своем походном столике, нашла небольшую пачку бумаг и взяла лежащий наверху лист.
– Как зовут вашу подругу?
Фиро и Тэра показали ей логограммы, обозначающие имя Дзоми Кидосу.
– Жемчужина Огня? Очень мило, – проговорила Гин, капая на пустой бланк воск, после чего несколькими решительными росчерками нанесла логограммы. – Поскольку имя ее происходит от названия растения, оно весьма сочетается с династией Одуванчика. Быть может, это доброе предзнаменование.
С этими словами Мадзоти достала печать Гэджиры и приложила ее к воску вокруг логограмм.
– Вот, – сказала она, передавая пропуск Фиро.
– Спасибо, тетушка Гин! – воскликнул тот.
– Спасибо, ваше величество, – поблагодарила Тэра.
Гин небрежно взмахнула рукой.
– Будем надеяться, что ваша подруга на самом деле окажется такой, какой вы ее тут расписывали.
Дети уже давно ушли, а Гин Мадзоти все еще продолжала сидеть за столом.
За спиной у нее из-за ширмы появился мужчина. Был он высокий и стройный, с длинными руками и ногами, и двигался грациозно. Хотя смуглую кожу на лице избороздили глубокие морщины, а волосы давно уже поседели, зеленые глаза светились кипучей энергией.
– Дзоми Кидосу… Красивое имя, – произнес мужчина. – Быть может, такое же утонченное, как и ее ум. – Он помедлил, словно бы размышляя, что еще сказать. Потом добавил: – Наверняка у этой соискательницы были бы и другие шансы заявить о себе, даже если бы ее нынче и не пустили на Великую экзаменацию. А ты, как ни крути, только что вмешалась в организацию испытаний, явно превысив свои полномочия.
Гин даже не повернулась.
– Не надо снова читать мне нотации, Луан. Я не в настроении.
Произнесены эти слова были мягко, но с намеком на печаль.
– Я сказал все, что хотел, еще пять лет назад на пирушке в Дзуди. Если ты не пожелала слушать меня тогда, то определенно не станешь делать это и теперь.
– Мне самой когда-то предоставили возможность подняться. Наверное, такова воля Руфидзо, чтобы я тоже дала шанс этой незнакомой девушке.
– Ты меня сейчас пытаешься убедить или себя саму?
Гин повернулась и хмыкнула:
– Мне очень не хватало той глуповатой прямолинейности, которая у тебя сходит за мудрость.
Однако Луан не улыбнулся в ответ.
– Я знаю, почему ты выписала ей пропуск, Гин. Ты, может, и великий тактик, но… но в политических играх не слишком сильна. Ты полагаешь, что предупреждение, которое я сделал пять лет, назад было обоснованным, и теперь пытаешься понять, по-прежнему ли Куни доверяет тебе сейчас, когда Джиа стелет дорожку к трону для своего сына.
– Тебя послушать, так я веду себя как неверная и ревнивая жена. Вообще-то, никто не станет отрицать, насколько велики мои заслуги перед Домом Одуванчика.
– Пума Йему тоже сделал для Куни немало, Гин, но император все-таки не вмешался и не дал тому шанс сохранить лицо, когда Джиа его унизила. Если ты не в состоянии уловить перемену ветра…
– Я не Пума Йему.
– Это был глупый шаг с твоей стороны, Гин. И попомни мои слова: ничем хорошим дело не кончится.
Она беззаботно плюхнулась в кровать.
– Давай не будем больше об этом говорить. Иди ко мне, милый. Покажи, сохранил ли ты форму после того, как пять лет проболтался на воздушном шаре.
Луан вздохнул, но не стал перечить Гин и лег в постель.
Глава 4
Великая экзаменация
Экзаменационный зал являл собой впечатляющее сооружение.
Это было единственное в Безупречном городе здание цилиндрической формы с диаметром в четыре сотни футов. Построенное на месте прежнего арсенала Мапидэрэ, прямо за стенами нового императорского дворца, оно не уступало высотой сторожевым башням столицы, а крыша из покрытых позолоченной черепицей концентрических кругов горела на солнце, похожая на исполинский цветок: причем одни находили в ней сходство с хризантемой, а другие – с одуванчиком.
Помимо прочего, здание сие служило центром академического квартала города, состоявшего также из: Императорской академии, где фироа (так назывались соискатели, вошедшие во время Великой экзаменации в первую сотню по количеству набранных баллов) совместно со специалистами вели научные изыскания по многим темам; Императорской обсерватории, где астрономы наблюдали за звездами и предсказывали судьбу Дара; Императорских лабораторий, в которых известные ученые осуществляли исследования в самых различных областях; и аккуратного ряда дормиториев и отдельных домиков для постоянных обитателей и гостей.
Взойдя на трон, император Рагин сделал науку краеугольным камнем своего плана по возрождению Дара, и Пан теперь наступал на пятки Гинпену, этому расположенному в Хаане древнему городу, грозя отобрать у него титул столицы учености. Соискателям, отличившимся во время предстоящих испытаний, предстояло служить императору на важных постах в гражданской администрации или углублять и расширять границы науки.
Внутри Экзаменационного зала было свободно и просторно, само помещение представляло собой просто большую круглую комнату с высоким потолком. Верхнюю половину цилиндрической стены пронизывали многоярусные, как соты, ряды окон, а через огромное, похожее на гигантский глаз отверстие посреди крыши лился поток солнечного света. Пол был разделен на концентрические круги восьмифутовой высоты стойками, в этих секторах размещались испытуемые: всего сюда могло поместиться почти две тысячи человек. В центре зала стояла высокая колонна, а на ней, почти под самым потолком, примостилась, словно «воронье гнездо» на корабле, платформа. Восседающим на этой платформе чиновникам, ответственным за проведение экзаменов, открывался с высоты птичьего полета великолепный обзор, что позволяло без труда разоблачить любого обманщика. Примерно посередине, над экзаменуемыми, но ниже упомянутых чиновников, стену опоясывала узкая галерея, по которой прохаживались надзиратели, обеспечивавшие дополнительные меры безопасности.
Когда солнце поднялось над стенами дворца, герцог Рин Кода, имперский секретарь предусмотрительности, посмотрел на премьер-министра Кого Йелу, сидевшего рядом с ним на центральной платформе.
– В прежние времена, когда все мы обретались в Дзуди, мог ли ты представить, что однажды наступит день, когда самые светлые и острые умы Дара станут отвечать на твои вопросы и следовать моим указаниям, если захотят продвинуться? – спросил Рин.
Кого благодушно улыбнулся:
– Мне кажется, пора уже перестать жить прошлым. Пришло время думать о будущем.
Задетый за живое, Рин повернулся к входу в Экзаменационный зал и провозгласил:
– Откройте двери!
Кашима съехались в столицу из всех частей Дара: из прославленных древних академий Гинпена, стены и портики которого обвивают плющ и пурпурный вьюнок; из раскинувшихся под открытым небом школ Мюнинга, где учителя и ученики прогуливаются по установленным на плоскодонные лодки платформам, плавающим по сверкающим водам озера Тойемотика; с окутанных туманом форумов Боамы, где преподаватели и студенты поутру обсуждают высокие идеи, чтобы затем отправиться на овечьи выгоны для упражнений и отдыха; из деревушек в Кольцевом лесу вокруг На-Тиона, где школяры в уединении созерцают природу и искусство; из блестящих, величавых и роскошно обставленных аудиторий Тоадзы, где отвлеченные науки сплетаются с коммерческой выгодой; из обнесенных каменными стенами научных залов Крифи, где древние доблести превозносятся с целью умерить боль от недавних страданий; из частных гимназий Сарузы, где полы классов устланы соломенными матами, чтобы ученики могли как штудировать книги, так и практиковаться в боевых искусствах – кулачном бое, борьбе и фехтовании.
То были лучшие, наиболее способные ученики со всего Дара. Великая экзаменация императора Рагина, детально разработанная премьер-министром Кого Йелу и императорским наставником Дзато Рути, представляла собой возрожденную и усовершенствованную древнюю концепцию испытаний, прежде существовавшую в различных государствах Тиро и в империи Ксана. Опираясь на заранее утвержденные вопросы и единую систему оценок, экзамены эти имели целью отобрать таланты, какие могла предложить империя Дара, и привлечь на государственную службу лучших кандидатов, вне зависимости от их пола и происхождения.
Ежегодно студенты по всему Дара принимали участие в Городской экзаменации, проводившейся в ближайшем к ним крупном городе. Соискатели отвечали на вопросы по различным предметам, от астрономии и литературы до математики и зоологии моря и суши, после чего успешно сдавшие экзамен получали ранг токо давиджи. Из сотни подавших заявки пройти испытание удавалось не более чем десяти, ну от силы – двадцати кандидатам.
Затем каждые два года токо давиджи принимали участие в Провинциальных экзаменациях, где соискателям предстояло сочинять эссе на различные темы. Эссе оценивались по нескольким критериям: эрудированность, вдохновение, творческий подход, умение работать с источниками и красота каллиграфии. Из сотни токо давиджи всего лишь двоим или троим удавалось подняться в ранг кашима.
И наконец, каждые пять лет – со времени воцарения династии Одуванчика это происходило впервые – кашима из всех провинций и фьефов собирались в столицах областей, и из них отбирали участников Великой экзаменации. Поскольку каждому фьефу или провинции выдавалось ограниченное количество пропусков, то губернатору, королю, герцогу или маркизу приходилось тщательно отбирать соискателей, учитывая количество полученных теми баллов, личные таланты и дарования, рекомендации авторитетных лиц и множество иных параметров. Отобранные кашима, лучшие из лучших, съезжались в Пан, дабы продолжить испытания.
Все они готовились к этому событию годами, иные шли к нему всю жизнь. Некоторым удавалось выдержать Провинциальную экзаменацию с первой попытки; другие безуспешно раз за разом пытались выдержать ее еще со времен королей Тиро и империи Ксана, так что теперь, с учетом нарушивших распорядок экзаменов восстания и войны между Хризантемой и Одуванчиком, эти люди получили новый шанс, уже сделавшись седыми. Их путь сюда был долгим и трудным во всех смыслах, ибо заключался не только в поездке в тряском экипаже или плавании по морю, но и в долгих часах корпения над свитками классиков ано и прочими фолиантами, а также в отказе от удовольствий юности, летней неги и праздности зим.
На участниках Великой экзаменации сосредоточились надежды целых семей. Аристократы, завоевавшие свои титулы на поле боя, уповали на то, что их наследники упрочат положение рода при помощи писчего ножа и кисти. Скопившие громадные богатства купцы стремились набросить на себя покров респектабельности, обеспечить который мог только ученый отпрыск, состоящий на службе у императора. Отцы, сами не преуспевшие на поприще славы, желали увидеть исполнение своих грез в детях. Кланы, мечтающие выпрыгнуть из безвестности, всячески поддерживали одного-единственного одаренного ребенка. Многие за солидное вознаграждение нанимали наставников, обещавших научить кандидатов сочинять идеальные эссе; еще больше денег утекало шарлатанам, сбывавшим шпаргалки и памятки, настолько же дорогостоящие, насколько и бесполезные.
И вот наконец долгожданный день настал. Потоком вливающиеся в Экзаменационный зал кашима предъявляли стражникам пропуска для доскональной проверки. Кроме того, каждого соискателя тщательно обыскивали с целью удостовериться, что он не прячет в пышных складках или длинных рукавах мантии листы бумаги, густо исписанные крошечными, как мушиная головка, буковками зиндари, или готовые эссе, заблаговременно составленные нанятыми сочинителями. Не разрешалось даже приносить собственные любимые кисти или писчие ножи, равно как и талисманы, приобретенные в храмах Луто, а также Фитовэо, – ведь Большой экзаменационный зал был, как ни крути, настоящим полем битвы для ученых! Ставки на Великой экзаменации были чрезвычайно высоки, что лишь подогревало соблазн смухлевать, однако герцог Кода твердо решил провести беспристрастное испытание.
Когда все соискатели нашли свои места и устроились, Рин Кода зачитал инструкции:
– В течение последующих трех суток кабинка, в которую поместили каждого из вас, станет вашим домом. Вы будете в ней есть, спать и испражняться в горшок, который найдете внутри. Если по какой-то причине вам понадобится выйти, вы автоматически отстраняетесь от экзаменации, потому как ее участникам строго-настрого запрещены все контакты с внешним миром. В каждой кабинке имеются: свиток чистого шелка, бумага для черновиков, а также кисти, чернила, воск и писчий нож. Ваша итоговая работа должна поместиться в деревянной шкатулке в правом верхнем углу стола при закрытой крышке, поэтому пишите логограммы убористо. Еду вам будут приносить три раза в день, а для освещения ночью полагается две свечи. Не пытайтесь контактировать с кем-либо из других экзаменуемых: строго возбраняется стучать в стену, передавать записки или изобретать какие-либо иные способы общения. Любая такая попытка приведет к немедленной дисквалификации, и надзиратели выведут вас из Экзаменационного зала. Свой ответ вы должны подготовить до захода солнца третьего дня. Я предупрежу вас за час до окончания испытаний, но к тому моменту, когда время истечет, вы обязаны уже вложить готовую работу в шкатулку. Сразу говорю: просить о продлении срока бесполезно.
Секретарь предусмотрительности помедлил и огляделся: почти тысяча пар глаз наблюдала за ним, уши соискателей ловили каждое слово. Перед экзаменуемыми лежали листы бумаги; кисти, которые окунули в чернила, зависли в воздухе; куски воска ждали в раздаточных ящичках. Рин Кода улыбнулся, наслаждаясь важностью момента. Потом прочистил горло и продолжил:
– В этом году тему для эссе выбрал лично император Рагин. Звучит она следующим образом: «Какую политику вы порекомендовали бы неуклонно вести, чтобы улучшить жизнь народа, если бы были главным советником императора Дара?» При этом следует учитывать как уроки истории, так и перспективы на будущее. Идеи Ста школ философии приветствуются, но не бойтесь излагать собственные мысли. На этом всё. Вы можете приступать.
Для большинства экзаменуемых следующие трое суток обещали стать одним из самых трудных периодов жизни. Великая экзаменация была не только проверкой их знаний и умения анализировать, но также испытанием выносливости, крепости духа, силы воли и целеустремленности. Вообще-то, три дня – это слишком долгий срок для написания одного эссе, и худшим врагом соискателя были его сомнения в себе.
Некоторые в первый же день исчерпали запас черновиков и оказались вынуждены соскабливать написанное и писать сверху. Другие чересчур поспешно принялись переносить работу на шелк, и в результате проклинали себя, передумав насчет какой-нибудь восковой логограммы, которую нельзя было теперь переместить или убрать, не замарав ткани. Иные часами пялились в стену, пытаясь припомнить идеальную цитату из эпиграмм Ра Оджи; она вроде бы крутилась на кончике языка, но ускользала в самый последний миг, словно серебристая рыбка, ныряющая в темные воды моря. Кое-кто до мяса обгрыз ногти, пытаясь угадать, что сам император думает по этому вопросу, чтобы подольститься к нему, дав правильный, с его точки зрения, ответ.
Через шесть часов после начала экзамена сломался первый из испытуемых. Скорый на руку писатель, он уже закончил эссе и начал переносить его на шелк, когда вдруг с ужасом заметил в своих умопостроениях губительную дыру. Отодрать такое количество воска и начать заново означало порушить каллиграфию, а оставив все как есть, он получил бы изъян в своих доказательствах. Видя, как годы усилий пропадают втуне по вине его собственного нетерпения, несчастный не смог этого вынести и принялся кричать и резать себя писчим ножом.
Организаторы испытаний были готовы к такому повороту событий. Четыре надзирателя мигом оказались в нужной кабинке и вытащили бедолагу из Экзаменационного зала. Они передали его врачам, а потом препроводили в гостиницу поправляться.
– Готов сделать ставку, сколько из них продержатся все три дня? – спросил Кого Йелу у секретаря предусмотрительности. – По моим прикидкам, менее девяноста из сотни.
Рин Кода покачал головой:
– Я рад, что у нас с Куни никогда не было стремления сдавать экзамены.
К исходу первого дня герцог и премьер-министр спустились с наблюдательной платформы и удалились на ночной отдых, но надзиратели продолжали бдительно патрулировать Экзаменационный зал. По всему периметру его были зажжены большие масляные лампы, и надзиратели при помощи искривленных зеркал позади пламени направляли яркие лучи света в ту или иную кабинку, чтобы пресечь любые попытки сжульничать.
Перед экзаменуемыми стояла дилемма: будет ли разумнее использовать две свечи сразу, чтобы хорошенько поработать над черновиком, а правку и каллиграфию оставить на следующие два дня, или же лучше хорошенько выспаться в первую ночь и сберечь свечи для непрерывного труда во вторую? Постепенно около половины кабинок погрузились в темноту, тогда как прочие остались освещенными. Однако сложно спать, когда соседи шуршат бумагой и ерзают на циновках, поверху бродят лучи прожекторов, а страх, что ты попусту теряешь время, гложет сердце.
На протяжении ночи из ячеек вывели еще три дюжины экзаменуемых, не выдержавших напряжения.
Второй день и вторая ночь оказались еще хуже. В ноздри испытуемым бил запах немытых тел, объедков и полных испражнений горшков. Многие шли на отчаянные меры, цепляясь за любое преимущество. Кто-то прикидывал, сколько воска потребуется для чистовой записи ответов, и лепил излишки к свечам, чтобы продлить время их горения. Кто-то, исчерпав запас бумаги, начинал использовать стены кабинки в качестве поверхности для письма. Были и такие, кто брал принесенную вместе с миской супа металлическую ложку, нагревал ее, а затем прикладывал с изнанки к шелку, чтобы аккуратно отделить неудачную логограмму, не оставив следа на ткани. Находились те, кто подливал поданный для питья кокосовый сок в чернила, чтобы их хватило подольше. Были даже такие, кто изготавливал чистовик в темноте, на ощупь придавая форму кускам воска.
Надзиратели, склонные толковать такие поступки как нарушение правил, подошли посоветоваться с премьер-министром и секретарем предусмотрительности.
– Не думаю, что это стоит рассматривать как обман, – задумчиво нахмурившись, сказал Кого Йелу. – По меньшей мере сомневаюсь, что правила запрещают напрямую подобные поступки.
– Полагаю, соискателям следует дать шанс, – промолвил Рин Кода великодушно. – Уверен, что Куни наверняка впечатлили бы некоторые из их уловок.
Еще пару дюжин экзаменуемых пришлось вывести, так как они лишились сознания от усталости или потеряли контроль над собой из-за усиливающегося напряжения. Островки пустых ячеек были разбросаны теперь по Экзаменационному залу подобно безмятежным атоллам среди моря кипучей деятельности.
Наконец, с третьим восходом солнца испытуемые вступили в последний отрезок соревнования. Почти все из них занимались перенесением чистового текста на шелк: с педантичной точностью к деталям вырезали из воска логограммы и подрисовывали завитушки к буквам зиндари, из которых состояли глоссы-пояснения. Шкатулка для итоговой работы была довольно мелкой, и логограммы на холсте следовало размещать со стратегической дальновидностью: каждая гора при свертывании должна была совместиться с подходящей долиной, а каждое возвышение тона сочетаться с тихим плачем. Экзамен требовал умения не только мыслить и убеждать, но и решать практическую проблему трехмерной геометрии.
Сделавшие ставку на бдение во вторую ночь вскоре убедились, что совершили ошибку: руки у них тряслись от усталости, они не могли твердо держать нож, и в результате на воске оставались неровные поверхности и зазубрины. Некоторые сочли, что единственным средством восстановить силы будет прикорнуть ненадолго, однако потом несколько человек обнаружили, к своему ужасу, что проспали слишком долго.
Когда солнце опустилось за стены Пана, Рин Кода встал на наблюдательной платформе и предупредил, что пошел последний час испытания.
Но лишь немногие из соискателей при этом сообщении вышли из общего ступора. Большинство решили, что лишний час все равно уже ничего не изменит. Они свернули эссе, уложили их в шкатулки и улеглись на циновки, закрыв глаза руками. Несколько человек лихорадочно суетились, понимая, что не успеют закончить в срок.
– Время истекло! Всем отложить ножи и перья! – провозгласил Кода, и для экзаменуемых это было самое приятное объявление за минувшие три дня. Для них этот приказ означал вызволение из преисподней.
– Я сделала все, что могла, учитель, – прошептала Дзоми Кидосу, закрыв крышку шкатулки и усевшись в позе мипа рари на циновку, устилавшую пол ее кабинки. – Дальше положимся на судьбу.
Девушке хотелось, чтобы наставник был сейчас рядом и она могла бы спросить, верно ли решение, принятое ею по пути в Пан: у Дзоми был свой секрет, раскрытие которого, как надеялась соискательница, не уничтожит все, чего ей удалось достигнуть. Но отныне она, увы, была предоставлена самой себе.
Поэтому Дзоми, вспомнив наставления учителя, вознесла молитву как Луто, богу расчета и тщательного планирования, так и Тацзу, отвечавшему за чистое везение.
Глава 5
Мими
Однажды зимним днем, в год Орхидеи, на двадцать втором году правления Единых Сияющих Небес, ставшего также последним годом жизни императора Мапидэрэ, в деревушке на северном берегу Дасу у простого рыбака Оги Кидосу и его жены Аки появилась на свет девочка.
Хотя семья Кидосу жила бедно, их крошечная хижина всегда согревалась сиянием радости. Аки ухаживала за огородом, чинила сети и готовила жаркое из остатков рыбы с приправами из диких растений, садовых улиток и маринованных гусениц – это угощение казалось ее домашним таким же вкусным, как лакомства, подаваемые в роскошных дворцах Крифи и Мюнинга. Ога день за днем бороздил море вместе с другими рыбаками, а по вечерам латал глинобитные стены хижины и развлекал жену и детей историями, которые сочинял буквально на ходу. Старшие дети заботились о младших и осваивали ремесло родителей, помогая им. Эти люди вели жизнь обычную, но не обыденную, скромную, но не убогую, трудную, но не изматывающую.
Появившись на свет, девочка громко закричала, однако голос новорожденной вскоре заглушил вой ветра.
В тот самый день флот императора Мапидэрэ покинул Дасу, чтобы найти путь в Страну бессмертных.
В последние годы Мапидэрэ становился все более одержим стремлением продлить себе жизнь. Самозваные волшебники и алхимики роились при императорском дворе, предлагая эликсиры, снадобья, заклятья, ритуалы, упражнения и прочие средства, способные остановить или даже обратить вспять воздействие времени на тело. Каких только идей не выдвигали, однако при всем их головокружительном многообразии у них имелось одно общее свойство – они требовали от казны воистину огромных затрат.
Год за годом, невзирая на немалое количество денег, уплаченных энтузиастам с горящими глазами, которые шепотом высказывали самые невероятные обещания, вопреки всем экзотическим гимнастикам, диетам или молитвам, император Мапидэрэ слабел здоровьем, становясь все более дряхлым, и даже казни лживых шарлатанов ни на йоту не помогали сдвинуться с места.
А потом, когда император готов был уже махнуть на все рукой, из Гана приехали два человека, Ронадза Мэту и Худжин Крита, и рассказали историю, вновь раздувшую огонь в обратившемся было в пепел сердце государя.
Есть на севере одна страна, говорили они. Лежит она далеко за горизонтом, за самыми северными островами Дара, за россыпью островков, служащих прибежищем пиратам, за рифами и атоллами, где гнездятся чайки, за пределами досягаемости огненных перстов госпожи Каны, богини смерти, – а мужчины и женщины в той стране обладают даром бессмертия.
– Обитатели этой земли, ренга, владеют тайной вечной молодости, и нам хорошо известен путь туда. Все, что нужно сделать, это доставить сюда нескольких бессмертных и выведать у них секрет.
– Откуда вам сие ведомо? – хриплым шепотом вопросил император.
– Купцы Гана всегда ищут новые земли и новые торговые маршруты, – ответил Худжин Крита, более молодой и красноречивый из двоих. – Нас давно уже заинтересовали многочисленные легенды о чудесах той земли.
– В поисках подсказок мы перерыли массу древних книг и обследовали найденные рыбаками обломки кораблекрушений, выброшенные на берег, – добавил Ронадза Мэту, человек более трезвого, аналитического ума. – Цепь умозаключений ведет к одному неизбежному выводу: Страна бессмертных и впрямь существует.
Мапидэрэ с завистью взирал на крепкие мускулы и красивые волевые лица купцов и словно бы слышал в их голосах звон монет.
– Бывает, что легенды – это просто миражи, навеянные дурманящими травами госпожи Рапы, – заметил он, – так что не стоит им верить.
– Но что тогда есть сама история, как не собрание легенд, которые люди постоянно рассказывают и пересказывают друг другу? – возразил Крита.
– И разве единство Дара не было всего лишь мечтой, ренга, пока вы не превратили ее в реальность? – добавил Мэту.
– Мир велик, и моря бескрайни, – продолжил Крита. – Любая история должна нести в себе зерно истины.
Императору пришлись по душе их речи. В доводах этих людей было мало логики, но бывают времена, когда логика не так важна, как вера.
– Ну так расскажите мне, как туда добраться, – велел Мапидэрэ.
Ганцы переглянулись, а потом посмотрели на государя.
– Некоторые тайны нельзя разглашать, не познав их, даже перед императором Ксаны.
– Ну конечно. – Повелитель грустно усмехнулся в душе. За минувшие годы ему немало довелось узнать о людях, и он с горечью узнавал признаки, указывающие на мошенников. Но так трудно было сопротивляться соблазнительной песне надежды. – Какова ваша цель?
– Ну… – Его собеседники колебались. – Страна бессмертных находится очень далеко, и нам нужен флот из могучих кораблей, почти что плавучих городов, способных выдержать долгое путешествие.
– Как насчет воздушных кораблей? – осведомился император.
– О нет! Это путешествие займет месяцы, возможно, даже годы – слишком долго, учитывая, что воздушный корабль может нести лишь скудный запас провизии. Вам необходимо выстроить особый флот для длительного плавания, по нашим чертежам.
«Может, весь смысл их затеи в том, чтобы поживиться средствами, выделенными на строительство кораблей?» – размышлял император. И решил, что это не важно, ибо ему известны способы борьбы с подобным злом.
– Один из вас будет заведовать строительством кораблей, пока другой станет собирать команды и заготавливать припасы. Я дам все, что вам нужно.
Двое ганцев явно обрадовались.
– А потом, когда все будет готово, – продолжил Мапидэрэ, – один из вас возглавит экспедицию, а другой останется здесь, ждать добрых новостей. – Он пристально наблюдал за лицами собеседников. – Вместе со мной.
Купцы переглянулись.
– Поплывешь ты, старина, – сказал Крита. – Ты более толковый моряк.
– Нет, – ответил Мэту. – Эту честь следует отдать тебе, потому что ты лучше умеешь убеждать людей. Я же позабочусь о наших семьях. Не сомневаюсь, что ты не подведешь ни нас, ни императора.
«Мошенники лишены чести, – размышлял Мапидэрэ. – Будь эти двое и в самом деле обманщиками, ни один не захотел бы остаться в заложниках, опасаясь моего гнева, когда другой не вернется. Однако они ведут себя совершенно иначе и, похоже, совершенно не боятся за свои семьи. Так, может, им и в самом деле известен путь в Страну бессмертных?»
Дни и ночи напролет корабелы Мапидэрэ строили по чертежам купцов огромные города-корабли. Каждое судно было высоким, как дозорная башня Пана, с палубой такой широкой и длинной, что лошадь запросто могла скакать по ней галопом. У всех кораблей имелись глубокие трюмы, чтобы вместить припасы на несколько лет, и роскошные каюты, в которых предстояло разместить бессмертных гостей на обратном пути. В общей сложности для экспедиции в неведомые северные воды были отобраны двенадцать тысяч человек: опытных моряков, танцовщиц, поваров, портных, плотников, кузнецов, солдат. Одним из них предстояло впечатлить аборигенов высокой культурой Дара, другим же – убедить их повиноваться приказу императора более доходчивыми и чувствительными средствами, если это понадобится. В состав делегации, в знак того как высоко император ценит бессмертных, был также включен один из принцев, отпрыск не самой любимой жены повелителя.
Его старший брат, кронпринц Пуло, лично приехал, чтобы присутствовать при отплытии флота с Дасу, самого северного из островов Дара. Вместе с экипажами судов он вознес молитвы Киджи, повелителю неба и ветров, и Тацзу, господину морских течений и водоворотов. А затем отдал приказ вставить «глаза» в нарисованные на носах кораблей глазницы, чтобы они могли находить путь сквозь туман и волны.
Тот день выдался холодным, но небо было ясным, а море спокойным. Вполне подходящая погода, чтобы отправиться в экспедицию.
Шторм начался, как только мачта последнего корабля скрылась за горизонтом. Ветер выл, проносясь над сушей и над морем, срывал крыши с хижин и гнул деревья, пока они не ломались. С неба обрушились потоки дождя, такие плотные, что не видно было вытянутой руки. Почетные гости и чиновники, прибывшие проводить флот, попрятались в подвалы, дрожа от страха, когда над головами у них гремели раскаты грома и вспыхивали разряды молний.
На четвертые сутки буря прекратилась столь же внезапно, как и началась, а через море аркой перекинулась яркая радуга.
Принц Пуло распорядился отправить на поиски флота воздушные корабли. Те вернулись спустя три дня, ничего не обнаружив.
Пока собирали военный флот, все рыбацкие лодки с Дасу немедленно вышли в океан. К тому времени уже почти не осталось сомнений, что экспедиция погибла, и рыбакам велели искать спасшихся. На самом деле чиновники переживали только за принца. Хотя сам император едва ли помнил имя незадачливого отпрыска – иначе с какой стати он выбрал бы его для такой идиотской миссии? – однако принц, как ни крути, оставался сыном повелителя, а потому губернатор и магистраты Дасу страшились того, какими могут оказаться последствия, если они вдруг не проявят должного рвения в поисках.
Поэтому бедным рыбакам не давали передышки. Едва лишь они вернулись, как им велели снова отправляться в море и заплыть еще дальше. Не важно, насколько уставшими они выглядели и как долго не спали: им приказали искать до тех пор, пока принц не будет найден.
Многие так и не вернулись домой.
Принц Пуло все это время проводил на берегу. Он уже оставил надежду увидеть младшего брата живым и просто ждал, когда на сушу выбросит остатки потерпевших крушение кораблей. Но никакие из обнаруженных на побережье обломков не принадлежали, похоже, этому флоту.
На десятый день после окончания шторма из Мюнинга на острове Арулуги подошла наконец мощная боевая эскадра. Но принц Пуло к тому времени уже решил, что поиски следует прекратить.
«Наступает сезон бурь – сказал он, – и я не хочу новых жертв. Я сам сообщу обо всем отцу».
Ронадза Мэту, оставшийся при императоре в качестве заложника, клялся, что миссия непременно увенчается успехом: наверняка флот удалился за пределы досягаемости воздушных судов и отправленных на поиски рыбацких лодок. Он утверждал, что внезапная буря есть не что иное, как особый способ повелителя Киджи ускорить ход кораблей.
Да вот только император Мапидэрэ трактовал это знамение иначе. Киджи и Тацзу, полагал он, уничтожили флот и пожрали обломки, так что кораблей словно бы и не существовало вовсе. Это ли не верный знак богов, что государь вновь имеет дело с мошенниками?
Мэту предали смерти, вместе со всеми родичами по мужской линии, как его самого, так и его товарища, вплоть до третьего колена. Императора не особо заботило, удовлетворила ли пролитая кровь богов: главное, что он сам был доволен. Мапидэрэ надеялся, что проявил достаточно рвения, а потому тень сына не будет преследовать его при жизни и он сможет без смущения встретиться с ним в загробном мире.
Штормы, подобные тому, что уничтожил флот из городов-кораблей, не были в Дара такой уж неслыханной редкостью. Предания Дасу и Руи утверждали, что это Киджи сердится на младших богов, и обычно считалось, что дети, родившиеся во время такого шторма, бывают невероятно удачливыми. Однако жрецы Киджи и вожди родов Дасу не отметили данный шторм в своих книгах предзнаменований и в семейных хрониках. Ведь разве император не выразил уже свое мнение? Этот час был проклят.
Вот только Аки Кидосу не желала подчиниться их вердикту. Ее супруг провел с их новорожденной дочерью всего несколько ночей, когда магистрат включил его во флотилию, которой предстояло выйти в зимнее море на поиски злополучного принца, участника экспедиции в Страну бессмертных.
– Прошу, ваша милость, освободите меня от этого! – взмолился Ога. – Я нужен жене и маленькой дочери. Эта девочка – подарок богов, она родилась, когда жена уже думала, что детородный возраст давно миновал, и монахини Тутутики предупредили нас, что им обеим может потребоваться особый уход…
– Деторождение – естественная часть жизни любой женщины, – заявил магистрат. – Нечего прятаться за юбку жены. Способный человек должен почитать за честь послужить императору. Мне сказали, что ты лучший моряк и пловец в окрестностях. Ты просто обязан выйти в море.
– Но мои сыновья уже помогают в поисках, и мы наверняка могли бы меняться с ними…
– А еще меня предупредили, что ты мастер рассказывать истории, – продолжил магистрат, и голос его зазвучал сурово. – Ловкий рыбак с языком скользким, как угорь. Не пытайся заболтать меня и уклониться от исполнения своего долга.
– Я хотел бы вернуться на следующий день…
– Нет, ты должен заплыть дальше остальных, ибо каждый год побеждаешь в весенних лодочных гонках. Если вернешься раньше прочих, я сочту тебя предателем.
Один за другим рыбаки приплывали обратно, донельзя уставшие и с пустыми руками. Наследный принц Пуло уехал, и это наконец убедило магистратов, что их долг исполнен, так что измученным мужчинам и женщинам разрешили вернуться домой и отдохнуть.
Но Оги среди них не было.
– Пожалуйста, помогите нам, – с мольбой обратилась Аки к магистрату. – Другие рыбаки слишком устали, чтобы снова выходить в море. Не могли бы вы попросить флот или воздушные корабли поискать моего мужа?
– Вот же вздорная баба! – вскричал магистрат. – Думаешь, императорским военно-морским и воздушным силам только и забот, что разыскивать простого рыбака?
– Но ведь мой муж отправился искать принца! Он служил государю!
– Значит, ты должна радоваться, что он отдал жизнь за императора Мапидэрэ.
Немного набравшись сил, односельчане отправились искать Огу. Они настояли, чтобы сыновья Кидосу остались дома с матерью: не хватало еще, чтобы их семью постигла новая трагедия. И вновь рыбаки возвращались с пустыми руками и смущенно оправдывались, извиняясь перед Аки.
Но она отказывалась поверить, что мужа нет в живых, до тех пор, пока собственными глазами не увидит его труп. Надежда имеет такую же власть над простыми людьми, как и над императором.
– Папа вернется, когда придет время убирать урожай сорго, – прошептала Аки малышке, покормив ее. Она назвала дочку Мими, потому что та причмокивала и сосала молоко в точности, как котенок. – И расскажет тебе множество историй, я знаю.
– Не печалься, моя Мими-тика, наш папочка скоро вернется, ведь все бури ему нипочем, – пела Аки колыбельную. И обещала девочке: – Он покатает тебя на спине, как будто ты плывешь на корабле по бурному морю.
– Думаю, он вернется до конца лета. Целый год в море – это слишком долго, – говорила Аки, и голос ее звенел от притворной бодрости. – Может, его спасли пираты и он теперь развлекает их историями о приключениях, которые рассказывал другим рыбакам зимними вечерами.
– Тебе уже почти два годика! То-то папа удивится, когда тебя увидит.
Но вдали от чужих глаз Аки тяжело вздыхала.
Каждое утро она обыскивала пляжи в поисках обломков кораблекрушения и продолжала расспрашивать возвращающихся домой рыбаков, не видели ли они чего, пока были в море. И каждый вечер бедная женщина молилась повелителю Киджи и повелителю Тацзу.
Раз в год, посещая рынки Дайе после сбора урожая, чтобы заплатить арендную плату землевладельцу, Аки осведомлялась в губернаторской управе о плененных пиратах и спрашивала, не подходит ли кто под описание Оги. Чиновники отмахивались от нее, как от назойливой мухи. У них имелись более важные заботы: на трон взошел новый император, Эриши, и ходили слухи о мятежах в отдаленных краях. Некогда было возиться с полоумной бабой, не способной смириться с гибелью мужа, тогда как немало других уже сгинуло при куда менее загадочных обстоятельствах.
Выйдя из особняка губернатора, Аки обязательно заглядывала в святилище Киджи, чтобы принести жертву и испросить наставления. Монахи и монахини неизменно советовали хранить терпение и веру в богов, но зачастую бросали ее, иногда буквально на полуслове, чтобы уделить внимание хорошо одетым мужчинам и женщинам, входившим в храм с сундучками, полными даров богу Киджи и его служителям.
Подобно большинству детей бедняков, Мими помогала матери в поле и на берегу, с тех самых пор как научилась ходить.
По весне, пока мать и братья, оба на десять с лишним лет старше ее, тянули плуг, малышка семенила следом и шаг за шагом бросала в землю семена сорго и проса. Летом девочка снимала с растущих в огороде растений гусениц, раздавливала им головы и бросала извивающиеся еще тела в лоток из листа лотоса, чтобы запечь на закуску, – у бедняков, которые не могли позволить себе мяса, это считалось настоящим лакомством. Во время рыболовного сезона Мими, еще слишком маленькая, чтобы самой выходить в море, чинила сети и разделывала рыбу для сушки и приготовления пасты. Она морщилась, когда острые чешуйки рассекали ладони, а соль разъедала пальцы, пока ладошки ее не покрылись мозолями и не стали напоминать выкопанные из земли клубни таро.
– Руки у тебя выглядят совсем как мои, – сказала однажды Аки. Это не было ни похвалой, ни жалобой – просто констатацией факта. Мими согласилась с утверждением матери, хотя ее ладони были намного меньше.
Она носила одежду, из которой выросли старшие братья и которая уже почти превратилась в лохмотья. Обувь девочка мастерила себе сама, остатками рыболовной лески привязывая к ступням кусочки выловленного из моря дерева. Она никогда даже не прикасалась к шелку, хотя порой мимо их поля проезжали верхом богатые люди, и полы их невесомых мантий и иных одеяний стелились на ветру, подобно облакам на закате. Жизнь Мими ничем не отличалась от жизни бесчисленного множества крестьянских детей по всему Дара. Но разве не удел бедняков много трудиться и терпеть тяготы и лишения?
Зато в играх Мими держалась особняком – не то чтобы недружелюбно, просто ей оказалось сложно вписаться в хитроумную систему власти и иерархии, возникающую среди детей. Пока прочие деревенские ребятишки играли в полях в догонялки, устраивали грязевые битвы, выбирали королей и королев, она предпочитала бродить в одиночестве, глядеть на проплывающие по небу облака или наблюдать за накатывающим на берег прибоем.
– Что ты там видишь? – спрашивали ее иногда другие дети.
– Я слушаю ветер и море, – отвечала Мими. – А вы разве не слышите? Они снова спорят… А теперь подшучивают друг над другом.
Имелось у девочки еще одно свойство: она умела говорить очень хорошо и складно. Еще задолго до второго своего дня рождения малышка общалась с матерью целыми предложениями и с пониманием в глазах слушала беседы взрослых. Ее смышленость отмечали все. «Может статься, этому ребенку предназначено общаться с богами», – подумала однажды Аки. Ходило множество легенд о великих жрецах и жрицах, монахах и монахинях, способных читать волю богов по знакам, оставляемым ими в природе. Но Аки сразу отбросила эту мысль. Ей не по карману было отдать хоть одного из своих детей на обучение деревенскому учителю, не говоря уж о взносе, который требовался за послушника в храме Киджи.
Затем вспыхнуло восстание против императора Эриши и империи Ксана, и новые короли повыскакивали по всему Дара, словно бамбуковые побеги после весеннего дождя. На островах бушевала война, хотя Дасу, по счастью, и был избавлен от худших ее проявлений. Когда маршал Ксаны Киндо Марана объявил призыв, многие молодые люди с этого маленького острова, находившегося в исконных владениях Ксаны, пошли в армию, чтобы подавить бунты на Большом острове. Некоторыми руководило стремление к славе, другие нанялись ради еды и платы, а кое-кого забрали вопреки их желанию – включая братьев Мими.
Ни один из этих молодых людей не вернулся обратно.
– Мои сыновья возвратятся вместе с отцом, – говорила Аки. И молилась еще усерднее.
Иногда девочка молилась вместе с матерью. А что еще оставалось делать, когда все мужчины их семьи сгинули? Надежда – это капитал, который никогда не иссякает, но разве не удел бедняков много трудиться и терпеть тяготы и лишения?
Мими пыталась истолковать знаки, подаваемые ветром и морем, читала по приливам и облакам. Слышат ли боги ее молитвы? Уверенности в этом у девочки не было. Рокот голосов помогал уловить настроения богов, но разобрать слова не удавалось, сколько ни старайся. Какой смысл в том, что ветер, доносящий глас Киджи, покровителя Ксаны, наполнен гневом и отчаянием, тогда как плеск волн, говорящих за Тацзу, бога хаоса и беспорядка, становится все более радостным? В чем важность того или иного восклицания? Имеют ли значение порядок слов и прочие тонкости?
Мими тщетно силилась проникнуть в суть окружающего ее мира: он был покрыт пеленой, через которую невозможно пробраться.
Когда Мими исполнилось пять лет, однажды ночью она проснулась в растерянности. Мать крепко спала рядом, и девочке никак не удавалось вспомнить разбудивший ее сон. Она ощущала, что за стенами их хижины происходит нечто важное, а потому потихоньку встала с постели, на цыпочках пробралась к двери и выскользнула на улицу.
Вокруг стояла непроглядная темень: на небе не было видно ни луны, ни звезд. Легкий ветерок дул с моря, принося знакомый соленый аромат. Но очень далеко на северном горизонте, там, где небеса встречаются с морем, мелькали сполохи молний, и до ушей девочки, с запозданием и приглушенно, докатывались громовые раскаты.
Прищурив глаза, Мими вглядывалась в даль. В непрерывных вспышках молний там вдруг поднялись какие-то неясные фигуры. На затянутом пеленой месте, где озаряемое сполохами небо сливалось с морем, вырисовывались очертания громадной, как остров, черепахи. Подобно большому воздушному кораблю она плыла к западу. Позади нее виднелась еще более огромная акула, которая время от времени щелкала пастью, описывая в могучем прыжке дугу над горизонтом, и скалила зубы, состоявшие из зигзагов молний. Хотя черепаха лениво шевелила плавниками, а акула лихорадочно била хвостом, хищнице никак не удавалось нагнать добычу.
Мими знала, что черепаха – это пави Луто, покровителя рыбаков, тогда как акула – пави Тацзу, бога разрушительной природы моря. Девочка завороженно наблюдала за разворачивающейся на ее глазах драмой, как за представлением одной из бродячих трупп народной оперы.
Затем озаряемая призрачным светом картина неба-моря снова переменилась, и на этот раз взору Мими предстал корабль странной конструкции, прыгающий на волнах. Единственная мощная мачта, совершенно белого цвета, вздымалась из середины судна, как стебель лотоса, хотя паруса на ней были либо давно убраны, либо сорваны ветром. Крошечные фигурки цеплялись за снасти или планширь, но с каждым очередным взлетом и спуском некоторые из них срывались и бесшумно падали в волны. Неверный свет, отбрасываемый молниями, словно бы подчеркивал ужасную участь, уготованную призрачному кораблю.
Исполинская черепаха подплыла к судну, нырнула, а затем поднялась, и корабль надежно примостился в глубокой борозде на ее панцире, как будто был всего лишь раковиной. Похожая на остров черепаха лениво погребла на запад, а акула, преследовавшая ее по пятам, злобно била хвостом и щелкала челюстями. Но черепаха, медленно и неотвратимо, плыла дальше.
«Перед лицом моря все люди братья».
Мими невольно чувствовала сопереживание и ужас, которое питают все островитяне к тем, кто отваживается пуститься по дороге китов. Перед необоримой мощью, что зовется морем, все человеческие существа одинаково бессильны. Девочка громко кричала, приветствуя черепаху и несомый ею корабль, хотя понимала, что, кто бы ни плыл на том судне: призраки, духи, боги или смертные, – они находятся слишком далеко, чтобы ее услышать.
Громадная акула еще раз подпрыгнула в воздух, выше чем прежде, и, достигнув верхней точки дуги, выпустила длинную извилистую полосу молнии. Словно язык огромного питона, пронзила она расстояние между акулой и черепахой и ударила в примостившийся на панцире корабль.
На миг все замерло в резком, холодном свете разряда, а затем тьма поглотила сцену бедствия.
Мими испуганно вскрикнула.
И снова горизонт озарился грозовыми сполохами. Громадная акула на горизонте как будто услышала малышку. Ударив могучим хвостом, она развернулась к острову, и великанские глаза, горящие, как прожекторы маяка, нацелились на девочку. Усеянные молниями челюсти клацнули, и несколько секунд спустя Мими содрогнулась от мощного раската грома, а дождь вдруг обрушился на нее потоком таким плотным, что ей показалось, будто она тонет.
«Вот что бывает, когда оскорбишь богов, – подумала девочка. – Неужели мне сейчас предстоит умереть?»
Акула плыла к берегу, ее исполинская фигура напоминала остров из клубящихся огней. Она снова открыла пасть, и оттуда вырвался длинный зигзаг молнии, устремившийся к Мими подобно щупальцу. Воздух трещал вокруг молнии, напоенный ее энергией и жаром.
Время замедлилось. Мими зажмурила глаза, уверенная, что ее краткой земной жизни пришел конец.
И тут нечто массивное пронеслось у нее над головой. Девочка открыла глаза и посмотрела вверх.
Исполинская мерцающая птица мчалась к океану, по направлению к огненному языку молнии. Крылья у сокола были такие широкие, что закрыли небо над головой у Мими подобно мосту из расплавленного серебра, а длинные перья на их концах сияли, как падающие звезды. Такого захватывающего дух зрелища малышке видеть еще не приходилось.
Сокол опустил правое крыло, подставив его, словно щит, под удар вылетевшей из пасти акулы молнии. Глаза акулы широко распахнулись от изумления, а потом сузились, и шипящий язык пламени соприкоснулся с крылом пернатого хищника. Снопом посыпались громадные искры, как при извержении вулкана. Трезубцы молний устремились во всех направлениях.
Одна из самых маленьких протянулась к Мими и ударила ей в лицо. Девочка ощутила, как обжигающий язык жидкого жара буквально прошел насквозь. Ей показалось, будто она превратилась в форму, которую заливают расплавленным камнем через макушку. Шипящая лава стекла в туловище, сжигая внутренности, а затем излилась через ее левую ногу и впиталась в почву.
Мими страшно завопила. А потом кричала снова и снова.
Девочка не помнила, сколько времени оставалась в сознании, пока жар пожирал все клеточки ее тела. Последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в беспамятство, это как гигантский светящийся сокол пикирует на акулу, а та выпрыгивает из океана, как будто небо и море сошлись друг с другом в титанической битве.
Удар молнии оставил шрам на лице у Мими, а левую ее ногу парализовало. Четыре дня пролежала она в беспамятстве, время от времени просыпаясь в слезах и бормоча что-то про увиденное той ночью.
– Красивая была девочка, – сказала деревенская травница Тора и тяжело вздохнула. В этом вздохе отразилась тысяча невысказанных словами скорбей: сожаление о том, что теперь Мими вряд ли сумеет найти достойного мужа; неверие в счастливое будущее Аки, оставшейся без сыновей; жалоба на переменчивость судьбы.
– Моя дочь трудолюбива, – спокойно ответила мать. – Этого качества шрам у нее не отнимет. Ты поможешь Мими?
– Я могу предложить лишь ледяную траву от горячки и кружево Рапы, чтобы девочка лучше спала, – пояснила травница. – Устроить так, чтобы малышка меньше страдала, – вот что мы можем для нее сделать… А еще… еще попроси соседей помочь выкопать могилу. Так, на всякий случай.
– Боги не дали бы мне дочь на склоне лет, если бы хотели забрать ее до того, как она исполнит их предначертания, – упрямо возразила Аки.
Тора лишь покачала головой, пробормотала что-то насчет проклятого часа рождения и вышла.
Аки отказывалась сдаваться. Она свернулась в постели рядом с Мими и согревала малышку теплом своего тела. Соседи принесли ей редкую находку, называвшуюся «кошель рыбачки»: приставшие к водорослям мешочки с икрой дирана, которые иногда удавалось обнаружить в подводных лесах. Аки клала их в суп и кормила Мими с костяной ложечки, чтобы придать больной сил.
Постепенно девочка пошла на поправку. Однажды утром она очнулась, посмотрела на мать спокойным, серьезным взглядом и рассказала о том, что видела в ту ночь, когда ее ударило молнией.
– Много фантастических фигур видится нам в бреду, – отозвалась Аки.
Мими не думала, что ее воспоминания – это всего лишь сон, но уверена не была. А потому решила не спорить.
Снова призвали Тору, спросить совета насчет левой ноги Мими. Нога онемела и отказывалась слушаться хозяйку. Она словно перестала быть частью ее тела, сделавшись чем-то чужим и лишним, что приходилось волочить за собой. Бедро девочки в том месте, где нога соединялась с туловищем, пронзала боль, словно в плоть вонзали тысячи иголок.
– Я могу дать отвар из креветочной пасты и водорослей, для утоления боли, – сказала травница. – Но эта нога… Увы, она никогда уже не будет ходить.
Аки улыбнулась и ничего не ответила. Разве не удел бедняков много трудиться и терпеть тяготы и лишения? Боги определенно не отнимут у Мими возможность делать это.
– Мне так больно, мама, что я не могу уснуть, – проговорила малышка. – Расскажи мне какую-нибудь историю.
Глава 6
Сто цветов
В детстве Аки рассказывала Мими много разных историй, которые девочка вспоминала в последующие дни. Да вот только память наша похожа на кусок воска, который меняет форму под ножом сознания при каждом прикосновении, и, когда Мими выросла и изменилась, вместе с ней изменились и истории.
Цветистые метафоры заменили немудреные сравнения, витиеватые фразы – простую речь; вместо рокота моря, сквозившего в говоре матери, в историях слышалось теперь эхо классиков ано. В точности воспроизвести слова Аки стало так же сложно, как удержать песок между пальцами раскрытой руки.
Но зерно историй оставалось неизменным, и те давние воспоминания навевали запах дома. То был пейзаж детских грез Мими, берег первых ее сочинений.
– Так вот, Мими-тика, до того, как у нас с твоим отцом родились дети, мы любили коротать долгие зимние вечера, рассказывая друг другу на сон грядущий всякие истории. Часть их мы слышали от своих родителей, а они – от бабушек и дедушек. Иногда мы прибавляли к этим историям что-то свое: так дочери чинят и украшают платья, доставшиеся от матери, или сыновья подлаживают и исправляют унаследованные от отца инструменты. Порой мы вертели одну и ту же историю туда-сюда, изменяя при каждом пересказе и всякий раз придумывая новые повороты событий.
Вот послушай, милая, что я тебе расскажу.
Тебе известно, что годы текут кругами по двенадцать лет, и каждый из них получил название в честь какого-то животного или растения. Начинается круг с года Сливы, за ней следует Крубен, потом Орхидея, Кит, Бамбук, Карп, Хризантема, Олень, Сосна, Лягушка, Кокос и, наконец, Волк, после чего снова приходит Слива. Судьба каждого ребенка управляется тем растением или животным, в год которого тот родился. Но каким же образом возникла так называемая Календарная дюжина? О, это отдельная история, которую стоит знать каждому.
Давным-давно, когда боги и герои еще вместе ходили по земле, сражались между собой и обнимали друг друга как братья, годы были лишены характера. Каждый год мог быть мирным, как карп, плывущий в горном потоке, и принести обильный урожай плодов суши и моря, а мог оказаться суровым, словно старая сосна, что машет скрюченными ветвями, холодным и голодным.
– Братья и сестры, – сказал однажды повелитель Руфидзо, сострадательный бог целителей. – Мы слишком долго позволяли времени течь вольной рекой. Но наша матушка, Повелительница Всех Вод, поручила нам заботиться о жителях Дара. Пора уже упорядочить время.
Остальные боги и богини поддержали это в высшей степени разумное предложение и договорились разделить время на круги по двенадцать лет, подобно тому, как могучая река Миру ныне укрощена дамбами и мельничными запрудами, построенными через каждую дюжину миль вдоль всего ее русла. Двенадцать – хорошее число: оно равно количеству четырех стихий (воздуха, земли, воды и огня), помноженному на три формы времени (будущее, настоящее и прошлое). И каждому году полагалось получить имя в честь животного или растения Дара, чтобы придать ему соответствующий характер. Таким образом, рассудили боги, крестьяне, охотники, рыболовы и скотоводы будут знать, чего ожидать и к чему готовиться в то или иное время.
– Особенность цивилизации состоит в том, чтобы давать имена вещам, имени не имеющим, – изрек господин Луто, всегда стремившийся придать любому делу налет книжной учености.
– Я предлагаю выбрать для первого года пару воронов… – начала госпожа Кана.
– …потому как общеизвестно, что вороны – самые мудрые из птиц, – закончила госпожа Рапа.
– Нет-нет-нет, – возразил господин Тацзу, обожавший противоречить сестрам-близнецам. – Полагаю, что не стоит называть годы в честь наших пави. Во-первых, на круг их не хватит. А во-вторых, совсем недавно мы вели войну с целью выяснить, кто из нас первый среди равных. Не начинать же все опять!
– Тогда что ты предлагаешь, Тацзу? – спросила Тутутика, которой тоже не хотелось, чтобы между богами вновь возникли ссоры.
– Давайте устроим игру!
– Давайте! Давайте! – радостно подхватили остальные боги и богини, ибо всем известно, что они, подобно детям, больше всего на свете любят игры.
– Мы известим все растения, деревья, цветы, птиц, рыб и зверей, что боги Дара приглашают желающих побороться за право стать проводниками времени. В назначенный день мы спрячемся в далеких уголках Дара, и первые двенадцать живых существ, которые нас найдут, удостоятся чести управлять годом.
Все боги и богини сочли эту мысль просто великолепной, и игра началась.
– Мама, вот бы мне увидеть богов!
– Это еще зачем? Разве ты не знаешь, что не будет добра тому, кто посмеет докучать богам в тот момент, когда они не хотят этого?
– Я бы только спросила у них: почему? Почему папа пропал? Почему забрали Фэро и Пасу? Почему в меня ударила молния? Почему мы так много работаем и так мало едим?..
– Тише, дитя. Не всегда есть ответы, иной раз есть только истории.
В назначенный день все растения и животные принялись обыскивать каждый уголок Дара, чтобы оказаться среди немногих счастливчиков, у которых будет свой собственный год.
Некоторые подданные растительного и животного царств пытались добиться успеха каждый сам по себе: так, например, блестящие киты, крупнейшие среди рыб, рыскали вокруг островов, торопясь проверить каждую укромную бухту и каждый уединенный пляж вперед остальных. Золотые хризантемы расцветали повсюду, наполняя воздух благоуханием в надежде выманить какого-нибудь падкого на красоту бога из укрытия. Мудрые вороны кружили над городами, зорко высматривая все, что покажется им скорее божественным, чем человеческим. Кокосы один за другим падали в воду, и всплески их сливались в новую и чарующую мелодию: они рассчитывали, что у какого-нибудь подслушивающего их бога вырвется восклицание восторга. Золотые и красные карпы танцевали в прудах и реках; они выставляли из воды полупрозрачные плавники и забавно шевелили усами, чтобы развлечь и заворожить бессмертных. Лотос развернул во всех направлениях на поверхности воды тысячеглазые стручки и раскрыл сотни отверстий в корнях, улавливая малейшие колебания: получилась этакая все видящая и все слышащая дозорная башня. Кролики и олени скакали по лугам на Экофи и на острове Полумесяца, причем каждый из них старался высмотреть в море травы необычную кочку, способную оказаться притворившимся богом; и те и другие понятия не имели, что растения тоже вынашивали коварные замыслы и устраивали обманные потайные места, чтобы отвлечь глупых травоядных, а сами тем временем пытались чувствительными корешками нащупать богов под землей.
Другие решили образовать необычные союзы, чтобы использовать уникальные свойства всех созданий Дара. Могучий крубен, властелин морей, сговорился со светящимся морским огурцом, этим наполовину растением, наполовину животным. Исходящий от последнего свет должен был помочь первому разглядеть прячущихся в темных морских впадинах богов и поймать их. Зимняя слива, бамбук и сосна, три самых привычных к холоду растения, сдружились с теплолюбивой пустынной жабой, поэтому пока бамбуковые рощи, сосновый бор и кущи зимней сливы перешептывались друг с другом через увенчанные снегом горные вершины, жабы обыскивали жерла вулканов. А волк, самый свирепый хищник суши, договорился с лианой устроить так, чтобы, когда стая его рыщущих по лесу и воющих собратьев спугнет и обратит в бегство прячущихся богов, они попали в цепкие объятия вьющихся растений.
В тот памятный день, с утра до полудня и с полудня до вечера, богов находили одного за другим.
Сначала сосна, бамбук и зимняя слива, обыскивая на островах все места, что были тронуты морозом, обнаружили на горе Висоти госпожу Рапу, принявшую вид изящного лица, высеченного на прозрачной поверхности замерзшего водопада. Вскоре после этого открытия лягушки отыскали госпожу Кану в зазубренной расселине, пробежавшей по стекловидной поверхности обсидиана.
Союз огня и льда сыграл свою роль.
Но не все альянсы выдерживали испытание. Самонадеянный крубен нырнул, заметив завихрения в одной из глубочайших морских впадин. Чернильный мрак вод рассеивали сотни светящихся морских огурцов, прицепленных к его голове подобно бриллиантам, украшающим верхушку скипетра власти. Но в последнюю минуту, как раз перед тем как крубен успел бережно сомкнуть челюсти вокруг смеющегося водоворота Тацзу, повелитель морей мотнул головой и сбросил морские огурцы со своих непробиваемых чешуек. Так водяной буйвол стряхивает облепивших его голову слепней. Пока крубен мчался, торжествуя, к поверхности, бедные огурцы, нежные и светящиеся, бессильно опускались в глубину бездонной впадины, подобно падающим с неба звездам.
Так рискуют те, кто пытается угождать великим и сильным.
– Мама, а почему те, у кого много власти, всегда ведут себя очень плохо?
– Мими-тика, разве рыбак, пожинающий плоды моря, злодей? И злодей ли крестьянин, срезающий метелки сорго? Или ткач, который вываривает коконы шелкопряда и распеленывает первоначальную одежду гусеницы, теперь превратившуюся в саван?
– Не понимаю.
– Великие властители, смертные или бессмертные, делают то, что делают, поскольку у них свои заботы, а у нас свои. Мы страдаем, потому как мы – трава, по которой ступают великаны. Слушай дальше, девочка.
В уединенной бухте на северо-востоке Большого острова киты, обыскивающие берега Дара, обнаружили древнюю морскую черепаху, панцирь которой, покрытый трещинами и похожий на коралловый риф, выглядывал из воды.
Киты окружили черепаху, в шутку облили ее струями своих фонтанов, и среди брызг засияла яркая радуга.
– Повелитель Луто, – сказала предводительница китов, огромная самка с куполообразной головой, чьи серые глаза повидали сотни весен. – Ты спрятался в точности там, где мы и предполагали.
Древняя черепаха рассмеялась и превратилась в смуглокожего небожителя, бога снов и предзнаменований.
– А почем знать, может, все обстоит как раз наоборот, и вы нашли меня именно там, где, по моим расчетам, и должны были искать?
Тут киты смутились.
– Но если ты заранее знал, что мы станем искать тебя здесь, то почему не спрятался где-нибудь еще? – спросила их предводительница.
Луто в ответ лишь улыбнулся и указал на радугу, меркнущую по мере того, как туман, поднятый фонтанами китов, рассеивался.
– Не потому ли, что хотя и ты предвидишь будущее, однако не можешь изменить его? – задала она другой вопрос.
Луто улыбнулся и вновь указал на радугу.
– Или же причина в том, что ты предвидел будущее и решил, что в конечном счете желаешь созерцать это зрелище? – предприняла новую попытку китиха.
Луто в третий раз улыбнулся и опять указал на радугу, от которой к тому времени в воздухе остался один лишь намек.
– Или потому, что… – Однако на этот раз ей не удалось закончить вопрос: Луто исчез с последними проблесками радуги.
– Мама, а почему господин Луто указывал на радугу, вместо того чтобы ответить?
– Этого никто не знает, дитя мое. Не знали киты, не знал твой отец, не знали наши родители, деды и прадеды. Вот почему сие зовется загадкой. Мне думается, что иногда боги дают нам уроки, которые нельзя понять при помощи одних только слов.
– Мне кажется, господин Луто не самый хороший учитель.
– Хорошие учителя, милая, так же редки, как крубен среди китов или диран среди рыб.
Никого не удивило, что госпожа Тутутика, рожденная последней среди богов и находящая наивысшее наслаждение в красоте, поддалась очарованию ритмично падающих в море кокосов и золотому танцу карпов, а потому вышла из своего укрытия в устье реки Сонару. Говорят, будто отзвук того божественного представления сохранился до наших дней в движениях танцовщиц Фасы, когда музыканты отбивают ритм на кокосовых барабанах.
Стало вполне ожидаемым и то, что господин Руфидзо выдал себя, когда годовалый олененок споткнулся и поранился на скалистых возвышенностях близ окутанной туманом Боамы. Разве мог покровитель врачевателей равнодушно взирать на мучения живого существа, пострадавшего при поиске богов?
– Ну вот и хорошо: теперь Дара хотя бы один раз в двенадцать лет будет наслаждаться годом добрым, как олень, – сказал увенчанный зеленой шапочкой божественный целитель, и олененок запрыгал вокруг него, радуясь тому, что попал в Календарную дюжину.
Наконец под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, господин Киджи, покровитель дерзкого полета, завораживающего парения и открытого неба, озирал острова Дара, пребывая в образе сокола-мингена, скользящего над землей. Птица, опьяненная благоуханием цветов, колонной струившимся ввысь из сада хризантем в том месте, где встречаются горы Даму и Шинанэ, снижаясь по спирали, спустилась с небес и едва только приземлилась, как на нее набросилась стая волков, прижав к земле.
– Я был пойман царицей цветов и царем зверей! – воскликнул бог всех тех, кто стремится подняться выше остальных. – Ну что же, вполне достойный конец дня!
И было на Дара много веселья, ибо подчас боги ведут себя словно дети.
Волк, однако, радовался не так бурно, как все прочие представители Календарной дюжины, поскольку, как известно, это животное – пави повелителя Фитовэо, а его пока что никому отыскать не удалось.
– Ты говоришь про бога войны и раздора, мама?
– Да, детка, таковы владения господина Фитовэо.
– Лучше бы его вообще никогда не нашли. Без него не было бы войн и люди бы не страдали.
– Ах, Мими-тика, когда дело касается богов, редко все бывает так просто.
Как ты уже, наверное, догадалась, состязание это состоялось после войн Диаспоры, в которой божественные отпрыски шли в бой во главе огромных армий: брат на брата, сестра на сестру.
В одной из таких битв, стараясь защитить своего героя Илутана, Фитовэо десять дней и десять ночей сражался с Киджи. В конце концов молнии Киджи поразили глаза Фитовэо, ослепив его. Вот почему слепой бог не принимал участия в обсуждении вопроса о Календарной дюжине, но прятался в темной пещере под горами Висоти, врачуя свои раны и избегая всех живых существ.
С висящих на высоком потолке сталактитов капала вода, и за исключением светящихся грибов, разбросанных кучками там и тут, подобно далеким звездам на ночном небе, в пещере не было света. Слепой бог сидел в одиночестве, молчаливый и неподвижный.
Внезапно обоняния его коснулся запах такой слабый, что поначалу он не был уверен, будто и в самом деле почуял его. Но это был очень приятный аромат, простой и скромный, подобный привкусу мяты в стакане воды после грозы, или нотке мыльных бобов в свежевыстиранной одежде, которая сушится на солнце, или дыму кухонного очага, щекочущему ноздри усталого путника после долгого ночного перехода.
И вот, сам не сознавая, что делает, Фитовэо встал и пошел на запах, следуя указаниям носа.
Меж тем аромат все усиливался. Ночная орхидея, решил бог, и перед его мысленным взором возник белый цветок с крупной чашечкой, в центре которой прячется пестик, окруженный четырьмя полупрозрачными лепестками, раскрывающимися над чашечкой подобно крылышкам мотылька. Он приблизился к источнику запаха, и, когда невесомые крылышки коснулись его носа, высунул язык и обвел им очертания лепестков. Да, то действительно была ночная орхидея, по форме и впрямь отдаленно напоминающая того самого мотылька, который, как считается, единственный может ее опылить и появляется только ночью, при свете звезд. Этот простой цветок не в цене у знатных дам и садовников, предпочитающих что-нибудь более зрелищное и яркое.
Кончик языка Фитовэо ощутил сладостный вкус нектара.
– Я чувствую печаль в твоем языке, – раздался шепот, и он в изумлении попятился. – Что может опечалить бога?
Фитовэо понял, что голос исходит из центра цветка, который он поцеловал.
– Что толку от бога войны, который не в силах видеть? – с тоской отозвался Фитовэо.
– Разве ты не видишь? – спросила орхидея.
Бог указал на пустые глазницы, а когда не услышал ответа, сообразил, что в пещере слишком темно и орхидея не может рассмотреть его.
– Не вижу, – ответил он. – Брат ослепил меня разрядами молнии.
– Но кто сказал тебе, что ты ослеп?
– Но я действительно слепой! У меня больше нет глаз!
– И ты не пытался видеть иначе?
Фитовэо покачал головой и не стал ничего объяснять. Орхидея была не из тех созданий, кому понятны доводы разума.
– А я вот вижу, – промолвила она. – Хотя у меня и нет глаз.
– Чепуха, – буркнул Фитовэо.
– Но я увидела тебя, – заявил цветок уверенным тоном.
– Это как же?
– Я распространяла аромат до тех пор, пока он не привел тебя ко мне, – пояснила орхидея. – Это заняло время, но я все видела.
– Это не значит видеть по-настоящему, – отрезал Фитовэо.
– Я тебе скажу, что происходит вокруг, – продолжала орхидея. – С десяток летучих мышей висят под потолком над нами. И еще есть целое облако мотыльков, которые навещают меня каждый вечер, хотя ни один из них не подходит для опыления. А в суровые зимы в эту пещеру наведываются пушистые кроты. Я вижу то, чего не видишь ты, а ты утверждаешь, будто я слепая.
– Но… – Фитовэо на миг лишился дара речи. – Ладно, соглашусь, что это и впрямь своего рода зрение.
– Есть много способов видеть, – проговорила орхидея. – Разве не утверждали мудрецы ано, что зрение – это просто свет, исходящий из глаз и отражаемый миром?
– На самом деле… – начал было бог.
Но цветок не позволил ему закончить.
– Я вижу, выстреливая в мир струйками аромата и втягивая обратно то, чего они касаются. Если у тебя нет глаз, ты должен найти другой способ видеть.
Фитовэо втянул окружающий воздух. Он смог различить слева запах грибов, а справа доносился еще один цветочный аромат: более сильный и резкий, чем у орхидеи.
– Эта пещера уходит вправо?
– Да, – ответила орхидея.
– Тут есть что-то еще, – сказал Фитовэо, снова принюхиваясь. – Оно пахнет грязью и болотом.
– Очень хорошо: по другую сторону от меня находится пруд, где растут водоросли-клеоме и живут крошечные белые рыбки, у которых нет глаз, потому что тут очень темно.
Бог сделал глубокий вдох и уловил доносящийся справа слабый запах рыбы.
– Ну вот, – промолвила орхидея. – Ты уже составляешь карту запахов.
Фитовэо понял, что это правда. Поворачивая голову, он почти увидел кучки светящихся грибов, пещерные розы, цветущие у стены, а также пруд с ледяной водой позади орхидеи. Очертания их были смутными, словно бы у него все плыло перед глазами после чрезмерного количества кувшинов хмельного меда.
Но после минутной радости он снова погрузился в тоску.
– Я же не могу стоять на месте, как ты, – заметил Фитовэо. – Для растения, пустившего корни в землю, запахов, быть может, и достаточно. Но для бога войны, который должен постоянно двигаться, этого точно не хватит.
Орхидея ничего не ответила.
– Иногда судьба лишает тебя оружия, – вздохнул он, – и тогда тебе приходится покориться.
Орхидея не произнесла ни слова.
– Когда у тебя после честного боя не остается надежды, – заключил Фитовэо, – то волей-неволей приходится предаться отчаянию.
Орхидея по-прежнему молчала.
Фитовэо внимательно вслушивался в темноте и уловил какой-то звук, похожий на шорох шелка.
– Да ты никак смеешься? – взревел бог. – Ты дерзнула насмехаться над моим несчастьем?
Он встал и занес ногу. Запаха орхидеи было достаточно, чтобы определить место, где она растет. Один шаг вперед, и он раздавит цветок, растопчет его на неровном каменном полу пещеры.
– Я потешаюсь над трусом, величающим себя богом, – возразила орхидея. – Смеюсь над бессмертным, который даже не осознает своего долга.
– Что ты мелешь? Я бог войн и сражений! Мой долг состоит в том, чтобы увидеть блеск вскинутого в замахе клинка и отразить его боевым щитом. Я обязан видеть падающие стрелы, чтобы отвести их рукой в латной рукавице. Я должен видеть убегающего врага, чтобы вонзить в него крепкое копье. Какой мне прок от запахов?
– Слушай, – произнесла орхидея.
Фитовэо прислушался. В тишине пещеры вроде бы не было никаких других звуков, кроме стука капель, падающих через неодинаковые промежутки времени.
– Открой уши, – велела орхидея. – Ты пришел в место, где царит такая тьма, что глаза, видящие лишь свет, бесполезны. Неужели ты думаешь, что существа, обитающие здесь, передвигаются на ощупь?
И Фитовэо стал вслушиваться тщательнее. Ему показалось, что где-то над головой раздаются пронзительные, едва различимые попискивания, словно бы какие-то твари перекликаются друг с другом.
– Летучие мыши видят при помощи звуковых волн, которые исходят из их глотки, а когда звук возвращается, ловят его ушами.
Фитовэо вслушался и вдруг понял, что воздух наполнен и другими звуками: шумом торопливых крыльев. Летучие мыши описывали грациозные петли под потолком пещеры.
– А теперь опусти руки в пруд, – приказала орхидея.
Бог опустил руки в ледяную воду и всей кожей ощутил пощипывание, даже после того как привык к пробирающему до костей холоду.
– Крошечные белые рыбки, живущие в воде, напрягают мускулы и нервы, производя невидимые волны силы, пронизывающие воду, – объяснила орхидея. – Подобно той таинственной силе, что наполняет воздух перед грозой, эти невидимые волны искажаются и искривляются, касаясь живых существ, и таким образом слепые рыбы способны видеть телами.
Фитовэо сосредоточился и действительно почувствовал, как незримые линии силы ласкают его руку, и мысленно представил, как, отражаясь от руки, они возвращаются к крохотным рыбкам.
– Ты называешь себя богом войны, но война – это не только музыка стального клинка, бьющего в деревянный щит, или хор шуршащих стрел, вонзающихся в кожаные доспехи. Война – это также поле борьбы против превосходящих сил, на которое даже Тацзу и Луто не отваживаются вступить; царство, где жизнь нужно выхватить из цепких челюстей Каны, не заручившись союзом с Руфидзо; область, где надо отнять у многочисленной вражеской армии безмятежный покой Рапы, полагаясь лишь на свой ум; территория, где вопреки всем препятствиям следует найти неожиданный способ унизить гордого Киджи; сфера, где из уродства рождается красота, способная потрясти избалованную Тутутику.
Ты привык одерживать легкие победы над простыми смертными, пусть даже их и считают героями. Но война состоит не только из побед: это еще борьба и потери, и ты теряешь, чтобы сражаться снова.
Бог войны – это также бог тех, кто заточен в колесе вечной битвы; кто сражается, даже зная, что неизбежно погибнет; кто стоит рядом с соратниками против копья, катапульты и сверкающей стали, вооруженный одной только гордостью; кто выносит лишения и тяготы, все это время понимая, что ему не победить.
Ты не только бог сильных, но и бог слабых. Отвага очевиднее всего проявляется, когда все кажется потерянным и единственным разумным исходом представляется отчаяние.
Истинная отвага состоит в твердом намерении видеть, когда все остальные предпочитают бродить в темноте.
И тогда Фитовэо встал и завыл. Когда вой его наполнил пещеру, он словно бы все отчетливо увидел: свисающие над головой, словно бахрома, сталактиты; сталагмиты, растущие из земли, как побеги бамбука; летучих мышей, рассекающих пространство подобно боевым воздушным змеям; ночные орхидеи и пещерные розы, чьи цветы напоминают ожившие сокровища. Пещера наполнилась светом.
Бог войны рассмеялся, склонился к орхидее и поцеловал ее.
– Спасибо, что показала мне, как можно видеть.
– Я скромнейший из Ста цветов, – ответила орхидея. – Но ковер Дара соткан не из одних лишь гордых хризантем или надменной зимней сливы, бамбука, из которого строят дома, или кокоса, дарующего сладкий нектар и пленительную музыку. Цикорий, одуванчик, льнянка, десять тысяч сортов орхидей и бесчисленное множество других цветов – нам нет места на гербах знати, нас не выращивают в садах, нас не ласкают нежные пальчики знатных дам и угодливых придворных. Но мы тоже ведем свою войну против града и бури, против засухи и истощения, против острой тяпки и брызг уничтожающего сорняки яда. А еще мы заявляем свои права на время и заслуживаем бога, способного понять, что обычная жизнь простого цветка – это каждодневная битва.
И Фитовэо продолжал выть, сделав глотку и уши своими глазами, пока не вышел из пещеры на солнечный свет. Он взял два кусочка темного обсидиана и вставил их в глазницы, чтобы у него снова были глаза. Пусть они и не видели света, зато вселяли страх в сердце каждого, кто осмелился заглянуть в них.
Вот так скромная орхидея попала в Календарную дюжину.
Глава 7
Наставник и ученица
Вот так мудрая Аки помогла Мими подняться с постели и вручила ей костыль, выструганный из выброшенного на берег дерева. Она не сказала девочке, что та едва ли сможет когда-нибудь владеть ногой, но решила дать ей время: пусть сама придумает выход из положения.
Мать и дочь обходили пляжи, работали в полях и помогали рыбакам управиться с уловом. Аки решительно шагала вперед, не оглядываясь посмотреть, успевает ли Мими ковылять за ней. Для простых мужчин и женщин Дара каждый день был битвой.
И Мими научилась не замечать онемение в ноге и не обращать внимания на пронизывающую боль в бедре, научилась наклоняться, переносить вес тела на другую ногу и развила мускулы настолько, что смогла ходить, сунув костыль под мышку левой руки.
Однажды поутру, обыскивая пляж, мать с дочерью наткнулись на нечто странное. Какое-то судно потерпело кораблекрушение, но обломки рангоута и переборок были сделаны не из дерева, а из материала, похожего на слоновую кость, и украшены искусной резьбой с изображением неведомого зверя: длинный хвост, две когтистые лапы, пара огромных крыльев и тонкая, словно у змеи, шея, увенчанная непропорционально большой головой с рогами, как у оленя. Аки принесла находку вождю клана, но старейшина не мог припомнить, чтобы ему приходилось видеть нечто подобное.
– Это не от корабля из императорской экспедиции, – заключила Аки и более не ломала над этим голову.
Мир полон загадок. Странные обломки казались Мими дырами в завесе, прячущей тайну мира, но ей не удавалось понять, что же она видит сквозь них.
Они отнесли обломки на рынок и продали там за пригоршню медяков любителям собирать забавные редкости.
Но Мими продолжала грезить об удивительном звере. В ее снах он сражался с черепахой-бурей, акулой-штормом и соколом-шквалом, а молния на миг выхватывала их из тьмы, создавая череду впечатляющих картинок, настолько же прекрасных, насколько и пугающих.
Мими надеялась, что черепахе удалось спасти тот корабль из ее грез, а также уповала на то, что боги пощадили ее отца и братьев.
Пришли известия, что империи Ксана больше не существует. Великий властелин по имени Гегемон воссел на троне императора Эриши в Безупречном городе и вернул древних королей Тиро. Немногие в рыбацкой деревушке скорбели о конце империи: патриотизм подобен белому рису – это роскошь для обеспеченных.
Поговаривали, что Гегемон устроил сынам Ксаны резню на Волчьей Лапе, где также погибли и все молодые люди из их деревни, ушедшие сражаться под знаменами маршала Мараны. День за днем люди толпились у дверей дома магистрата в надежде узнать хоть что-то про своих сыновей, мужей, отцов и братьев, но двери неизменно оставались закрытыми. Магистрат совещался с помощниками и клерками, как ему лучше себя вести, чтобы заслужить доверие Гегемона и сохранить на голове темную шелковую шляпу государственного чиновника. Судьбы погибших солдат его нисколько не волновали.
По сыновьям, как и по мужу, Аки тоже отказалась делать поминальные таблички.
– Я не хоронила их своими руками, – сказала она. – И уж точно не стану хоронить в своем сердце.
Иногда, проснувшись среди ночи, Мими видела, что мама сидит на полу рядом с кроватью, согнув плечи и отвернувшись. Тогда девочка протягивала руку и касалась спины матери. Та молча обнимала ее и успокаивала, пока Мими не засыпала снова.
Со временем люди перестали осаждать двор магистрата и вернулись к своей бесконечной работе, которая обращает пот в еду, а боль в напитки. В их домах появились семейные святилища в честь мертвых или пропавших без вести, но никто не произносил пылких речей о судьбах Ксаны и не призывал отомстить Гегемону. Простой народ был слишком изможден, чтобы чувствовать ненависть; война – это занятие для важных господ, и кто мог с уверенностью утверждать, что Гегемон больше виноват в многочисленных смертях, чем маршал или император Эриши.
Отец и братья Мими не вернулись домой, зато на Дасу прибыл новый король.
Король Куни был необычным господином. Он снизил налоги, он не сгонял людей на принудительные работы по строительству нового дворца, зато платил рабочим за ремонт дорог и мостов. И еще Куни отменил суровые древние законы Ксаны, предусматривающие наказание буквально за все, даже если вдруг человек слишком громко чихнул. Новый король объявил, что обитатели других островов, все те, кого война согнала с места, вольны приехать в его владения, он даже поможет им обустроиться, выделив бесплатно семена для посева и инвентарь. Старики и вдовы на Дасу возрадовались: войны выкачали из острова мужчин, ощущался большой недостаток мужей и отцов. Хотя некоторые женщины соглашались стать второй или третьей женой, особенно у богатых людей, не всех устраивал такой расклад.
Кроме того, издавна существовал обычай: женщины, влюбленные или ищущие любви друг друга, могли вступать в «браки Рапы» – легенды гласили, что богиня влюбилась некогда в ледяную деву. Как пели актеры народной оперы:
- Любовь их была такова, что длится многие эры,
- Что выражается через мельчайшие жесты и через столетья,
- Сквозь шепот, эхо которого мчится в эпох коридоры,
- Через единственный взгляд, пронзающий миг мирозданья,
- Через тот танец, который переживет изверженье вулканов,
- И через день, когда Дара навеки опустится в море.
С войной число «браков Рапы» выросло, ибо таким образом женщины могли поддерживать друг друга: вместе легче обрабатывать поля и растить детей. Тем не менее по-прежнему было много женщин, которые предпочитали мужчин и не хотели делиться с другими, а потому чужакам здесь были искренне рады. Аки, вопреки поступающим предложениям, не соглашалась связать себя узами «брака Рапы». Не обращала она внимания и на селившихся в их деревне новых мужчин, хотя некоторые вроде как интересовались ею. Имея в качестве помощницы одну лишь Мими, она сражалась с нуждой, возделывая свой клочок земли и помогая рыбакам.
– Мой муж уехал, – отвечала она на все вопросы. – Он скоро вернется. И мои сыновья тоже.
– Мама, у нас есть какие-нибудь таланты? – как-то раз обратилась Мими к Аки.
– Почему ты спрашиваешь?
Семилетняя Мими вернулась домой пораньше, чтобы приготовить обед, пока мать заканчивает работу в поле. Девочке приходилось вставать на стул, чтобы дотянуться до кипящего на печи котла – это было опасно, но детям бедняков рано приходится учиться. Как раз в тот день по деревне проходил глашатай, громко зачитывая объявление из дворца в Дайе: король Куни ищет талантливых людей; не важно, какое место занимают они сейчас в обществе – он готов взять их к себе на службу и платить им.
Мими слово в слово повторила матери обращение короля Куни. Заканчивалось оно так: «Устрица, прикрепившаяся к ветке самого прекрасного коралла, и та, что лежит, зарывшись в грязи, в равной степени способны скрывать жемчужину».
У девочки всегда была великолепная память. Один раз услышав, она могла пересказать любую из историй Аки и долгими зимними вечерами развлекала мать, от начала и до конца воспроизводя представление народной оперы.
– Говорят, сын магистрата едет во дворец в Дайе, чтобы продемонстрировать королю свое искусство управляться с кистью и писчим ножом, – сказала Мими. – Деревенский учитель объявляет конкурс для учеников, чтобы выбрать двоих, кто знает больше всех стихов на классическом ано, дабы представить их королю. Я слышала, что дядюшка Со с другого конца деревни хочет показать государю новый способ вязать узлы на рыболовной сети, а тетушка Тора намерена представить свою коллекцию целебных растений. Мама, а у нас есть какие-нибудь таланты? Может, и мы поедем к королю и заживем, как сын магистрата?
Аки посмотрела на дочь.
«Она необыкновенный ребенок. Что, если король увидит Мими и заинтересуется?»
Но потом женщине вспомнилось, что сталось с ее мужем. «Способный человек должен почитать за честь послужить императору».
– Талант, доченька, он как нарядное перо в хвосте у павлина. Богачам приносит радость, а самой птице – только горе.
Мими поразмыслила над этими словами. Окутывающий мир занавес становился только плотнее.
Король Куни взбунтовался против Гегемона. Снова мужчины (а в этот раз и некоторые женщины) Дасу покинули родной дом, чтобы гибнуть в далеких землях. Аки не удивилась. Грезы великих повелителей о мире строятся на крови и костях простого народа. Удобрение для золотой хризантемы готовят из пепла, сжигая Сто цветов. Такова исконная правда жизни. Мир снова наступил, когда Мими исполнилось тринадцать, а король Куни стал императором Рагином, открыв эпоху правления Четырех Безмятежных Морей.
Однажды Мими отправилась на рынок в Дайе. К тому времени она уже достаточно повзрослела, чтобы Аки доверила дочери самой продавать зерно и платить арендную плату хозяину земельного участка. Да и торговка из нее была всяко лучше, чем из Аки.
Отпрыски богатеев скакали по улицам верхом, помахивая плетью, и Мими и прочим простолюдинам приходилось убираться с их пути. По причине хромоты и того, что она несла на плечах довольно увесистый мешок с образцом зерна, двигалась девушка слишком медленно, и пару раз ее едва не затоптали. Но Мими не жаловалась, а только стискивала зубы. Как есть много способов видеть, точно так же существует и много способов ходить.
Ученые и чиновники императора более чинно разъезжали по улицам в удобных повозках, влекомых упряжкой лошадей или людей, и воротили носы от грязных, тупых и исхудавших бедняков, жавшихся к сточным канавам на обочинах дорог. Мими подавляла гнев. Так ведь устроен мир, не правда ли? Предполагалось, что император Рагин заботится о жизни простых людей, но даже среди простого народа существует своя градация. По ее опыту, хвалу новому правлению пели только те, кто уже получил от него определенную выгоду.
Бессмысленно мечтать о том, как бы они с матерью жили в достатке и роскоши: одевались в шелка вместо грубой мешковины, ели мягкий белый рис вместо стачивающего зубы, словно песок, проса. С таким же успехом одуванчик мог грезить о почестях, положенных хризантеме.
В центре рынка собрались зеваки. Заинтригованная Мими, в надежде поглазеть на выступление фокусников или акробатов, пробиралась через толпу зрителей, орудуя тростью, как веслом, разгребающим ил и воду. И была разочарована, увидев всего лишь двух мужчин, сидящих на плетеной циновке лицом друг к другу. Волосы у обоих были собраны в двойной свиток-пучок, обозначающий их ранг токо давиджи, то есть ученых, прошедших первую ступень императорских экзаменов.
– …Известно, что чем ближе находится предмет, тем крупнее он кажется, а чем дальше, тем меньше, – произнес первый ученый.
– Следует ли из твоего суждения, что солнце приближается к нам на рассвете и на закате, но отдаляется в полдень, ибо это объясняет, почему оно кажется больше утром и вечером? – задал вопрос второй.
– Определенно, – согласился первый.
– Но всем известно также, что чем ближе находится источник жара, тем сильнее этот жар чувствуется. Как же в таком случае, если принять за данность, что в полдень солнце находится дальше от нас, ты объяснишь тот факт, что в это время оно значительно горячее, чем на восходе и на закате? – осведомился второй.
– Ну… – Первый спорщик сдвинул брови, озадаченный вопросом.
– Все очень просто, – заявил второй. – Твое суждение ошибочно.
– И вовсе даже не ошибочно, – возразил его оппонент, багровея. – Великий мудрец Кон Фиджи учил, что природа, подобно человеческому обществу, следует зримой иерархической структуре. Солнце настолько выше земли, насколько император выше простолюдинов.
– И что из этого следует?
– Боги наверняка решили, что, достигая высшей точки, солнце должно оказаться на наибольшем удалении от земли, символизируя величие и благородство императорского трона.
– Но как насчет полуденного жара, мой ученый друг? – не унимался второй ученый.
– Ну, это объяснить просто. – Его собеседник отпил из чашки глоток чая и украдкой бросил взор на обступившую их толпу. Теперь, когда послушать ученых собралось такое множество народа, ему необходимо было победить в споре, чтобы сохранить лицо. Поставив чашку, он возвысил голос, добавив в него надменной убежденности: иногда достаточно лишь казаться человеком, который прекрасно знает, о чем он говорит. – Ты исходишь из предположения, что солнце имеет постоянную температуру. Но на самом деле это не так. Задействовав чистый разум, мы придем к выводу, что если солнце ощущается самым горячим в точке наибольшего удаления от земли в полдень, то вызвано сие постепенным нарастанием жара по мере того, как оно поднимается, и остыванием, пока светило садится. Место, где солнце становится самым горячим, является одновременно и самым удаленным, и в этом воистину виден совершеннейший замысел богов.
«Может ли мир, следующий определенному замыслу богов, быть постигнут человеческим разумом? – размышляла девушка. – Если общество устроено так же, как природа, то значит, все естественно, а потому справедливо».
Никогда прежде не доводилось ей слышать подобных споров, и она была заворожена. Ученые мужи, похоже, полагали, что мир сам по себе – это некий язык и его можно расшифровать. Ей невольно вспомнились собственные детские попытки понять разговоры богов. Мими притягивало это знание, позволяющее истолковывать божественные знамения, смотреть через окутывающий мир покров и узреть Истину.
– Вы, моралисты, вечно склонны ставить вывод впереди доказательства, – сказал второй ученый презрительно. – Все в точности, как говорил Ра Оджи: ученик Кона Фиджи – это самая мощная в мире линза, потому как он собирает все лучи доказательств и фокусирует их в точке желаемого мнения. Даже если он голоден вследствие собственной лени, то будет спорить, утверждая, что в этом, дескать, виновата еда, так как она не признала его морального превосходства и не приложила усилий, чтобы попасть ему в желудок.
Толпа взревела от смеха.
– В конечном итоге моралист не в состоянии никого убедить, кроме себя самого, – продолжил второй ученый, довольный поддержкой собравшихся.
– Вы, поточники, мастера потешать искателей правды, однако не можете предложить им ничего полезного, кроме собственных острот, – заявил первый ученый дрожащим от гнева голосом. – Хорошо. Как тогда ты объяснишь, почему солнце меняется в размерах?
– Кто знает? Быть может, причина в том, что солнце действительно отдаляется, поднимаясь, как полагаешь ты, а возможно, оно сжимается при восхождении, подобно тому как медуза сокращает тело, толкая себя через воды океана. Вот только сам твой исходный посыл ложен: мы не должны силком загонять природу в модель, отлитую по нашему собственному желанию. Как говорили мудрецы ано: «Гипэн ко фидэра юнтиру нафэ шрасаа тефи нэ оту» – «Нам следует всего лишь согласовать свою жизнь с установленным природой ритмом». Я просыпаюсь на свежем утреннем ветру и наслаждаюсь завтраком из вяленых рыбных палочек, а потом покупаю в порту свежие, приправленные имбирем. В полдень я укрываюсь в тени зонтичного дерева, чтобы вздремнуть, и мне снится, будто я каракатица с развевающейся юбкой из плавников и что я в это время тоже снюсь каракатице. Я просыпаюсь на закате, чтобы прогуляться вдоль остывающего пляжа, восхищаясь нежным румянцем заходящего солнца. И такая жизнь нравится мне гораздо больше твоей.
– Плыть по течению вовсе не означает приблизиться к подлинному пониманию вселенной. Я не сторонник школы Воспламенизма, но Ги Анджи хотя бы двигался в верном направлении, когда утверждал, что ученый муж обязан понимать мир и совершенствовать его, поскольку мы не тупые звери и не одуванчики, разлетевшиеся по обочине, но наделены божественным импульсом преобразовывать земной удел, дабы приблизить его к уделу небесному.
– Реальность вселенной до́лжно постигать через опыт, а не через преобразование…
«Каково это – размышлять над такими вопросами весь день? – заинтересовалась Мими. – Не ограничивать мысли погодой, урожаем, уловом рыбы, не думать мучительно, что съесть на обед сегодня, а что завтра, а вместо этого полностью отдаться воображению, обсуждать свойства солнца и верить, что основополагающие загадки жизни возможно разрешить?»
Оппоненты продолжали спорить в том же ключе, а зеваки ликовали и время от времени предлагали свои наблюдения. Наконец дискуссия прискучила ученым, и они, истощив запас классических цитат и авторитетных мнений, разошлись. Толпа рассеялась, осталась одна Мими, погруженная в размышления и прокручивающая спор в голове.
– Рынок скоро закрывается, девушка, – вывел ее из задумчивости чей-то голос.
– Ой, нет! – Мими огляделась и убедилась, что это правда. Скупщики зерна собирали вещи и направляли телеги к складам. Придется ей снова прийти сюда завтра. Она разозлилась на себя: ну как можно быть такой беспечной?
Мими посмотрела на человека, заговорившего с ней: это был мужчина, высокий и стройный, как ствол корабельной сосны. Лет пятидесяти или немного моложе, волосы с проседью небрежно собраны в пучок, кожа коричневая, как панцирь большой морской черепахи. Хотя шрамы обезобразили лицо, которое можно было бы назвать симпатичным, зеленые глаза тепло и приветливо смотрели на нее в свете заходящего солнца.
– Тебя, похоже, заинтриговали дебаты, – сказал незнакомец, черты которого выражали явный интерес. – О чем ты сейчас думала?
Все еще колеблясь, Мими выпалила первое, что пришло на ум:
– Почему у столь многих мудрецов родовое имя заканчивается на «джи»?
Мужчина оторопел на миг, а потом рассмеялся.
Мими покраснела. Она вскинула мешок с образцом зерна на плечо и повернулась, чтобы уйти, но от смущения двигалась неловко.
– Прости! – воскликнул незнакомец у нее за спиной. – Было весьма любопытно услышать столь необычное наблюдение. Я вовсе не хотел тебя обидеть.
В его голосе девушка почувствовала искренность. Выговор у него был как у уроженца Большого острова, а манера говорить – любезной и приятной, как у певцов народной оперы, изображающих на сцене аристократов.
– Это было бестактно с моей стороны, – промолвил мужчина. – Мне остается лишь еще раз извиниться.
Мими повернулась и поставила мешок на землю:
– Что смешного в том, что я сказала?
Собеседник посмотрел на нее очень серьезно, а потом спросил:
– Тебе знакомы работы кого-либо из мудрецов, которых цитировали эти двое?
Она покачала головой:
– Я никогда не ходила в школу. – А потом добавила: – Впрочем, я слыхала имя Кона Фиджи, Единственного Истинного Мудреца, потому что о нем упоминают иногда в народных операх.
Мужчина кивнул:
– Твой вопрос был вполне резонным, просто я никогда не обращал внимания на деталь, которую ты подметила. Иногда мы перестаем задавать вопросы касательно вещей, кажущихся нам само собой разумеющимися. На самом деле «джи» – это не часть родового имени мудрецов. В классическом ано – это суффикс, выражающий уважение, что-то вроде «учитель».
Мими уловила в его тоне снисхождение и почувствовала себя увереннее.
– Ты знаешь классический ано?
– Да. Я начал изучать его, еще когда был маленьким мальчиком, и совершенствуюсь до сих пор.
– До сих пор учишься?
– Учиться не перестаешь никогда, – с улыбкой произнес мужчина. – Не только классическому ано, но и другим предметам: математике, механике, богословию.
– Ты понимаешь богов? – Сердце Мими учащенно забилось.
– Так далеко я не забрался. – Он замялся, как если бы подбирал слова, чтобы объяснить нечто сложное. – Я разговаривал с богами, но не уверен, что даже они понимают друг друга. Не исключено, что чем больше мы знаем, тем меньше нам нужды полагаться на богов. И кстати, боги тоже учатся, как и мы.
Мысль была такой необычной, что Мими не знала, что сказать. И решила переменить тему.
– А сложно учить классический ано?
– Поначалу да. Но поскольку все важные книги и стихотворения написаны на этом языке, мой наставник заставил меня приложить усилия, дабы освоить его. Со временем читать логограммы классического ано стало так же просто, как и буквы зиндари.
– Я вообще читать не умею.
Он кивнул, и в глазах его мелькнула печаль.
– Я приехал из древнего Хаана, где у каждого ребенка есть шанс научиться читать. Теперь, когда воцарился мир, эту систему, наверное, необходимо распространить по всему Дара.
Идея показалась Мими нелепой, но в голосе незнакомца звучали такие пыл и надежда, что девушка не захотела его расстраивать.
– Что ты думаешь об этих дебатах? – спросила она.
– Я полагаю, что эти двое – весьма ученые мужи, – сказал ее собеседник, снова улыбнувшись. – Но это еще не означает мудрые. А что думаешь ты?
– Мне кажется, им следует взвесить рыбу.
Мужчина оторопел:
– Как? Что… что ты имеешь в виду?
– Этому меня научила мама. Она частенько спрашивала, знаю ли я, почему белая рыба становится тяжелее, после того как ее вытащишь из моря.
Незнакомец закрыл глаза и задумался.
– Вот это действительно загадка. Я склонен был полагать, что вытащенная из воды рыба делается со временем легче, а не тяжелее. Может, есть что-то необычное в структуре белой рыбы? Допустим, ее плоть способна впитывать влагу из воздуха? Или в живой рыбе содержится внутри газ, который делает ее легче, подобно соколу-мингену? Или…
Настал черед Мими улыбнуться.
– Ты ведешь себя в точности как я – исходишь из того, что тебе сказали правду. А вместо этого тебе следовало бы взвесить рыбу.
– И что это мне даст?
– Ты узнаешь, что на самом деле белая рыба со временем вовсе не становится тяжелее. Эту байку сочинили бессовестные торговцы, которые накачивали воздух рыбе в брюхо, чтобы она казалась больше. А когда, помещенная на весы, их рыба оказывалась легче, чем другая подобного же размера, мошенники напирали на то, что их улов более свежий и потому весит меньше.
– Как ты соотносишь эту историю с дебатами?
Мими посмотрела на заходящее солнце.
– Мне нужно засветло вернуться домой, но, если завтра утром ты будешь ждать меня у пристани к северу от города, я тебе кое-что покажу.
– Я обязательно приду. Кстати, как тебя зовут?
– Мими, из клана Кидосу. А тебя?
На краткий миг мужчина замялся, потом сказал:
– Я Тору-ноки, странник.
На следующее утро Тору был у пристани с первыми лучами рассвета.
– Ты пришел вовремя, – проговорила польщенная Мими. – Я, признаться, сомневалась, что ты воспримешь меня всерьез, поскольку у тебя вид ученого человека.
– У меня есть определенный опыт ранних свиданий у рыбачьей пристани, – ответил Тору. – Обычно они заканчиваются тем, что я узнаю о мире много нового.
Но никаких подробностей он не сообщил.
Девушка стояла, не опираясь на трость, которую воткнула в песок пляжа. К верхушке бамбукового шеста была приделана горизонтальная палка, на одном из концов которой находилось старенькое бронзовое зеркальце, причем центральная часть его была отполирована до блеска. На другом конце перекладины располагалась круглая рамка из тонкого побега бамбука, на ней был туго натянут банановый лист.
Мими поворачивала зеркальце, пока отражение восходящего солнца не упало на лист. Потом она аккуратно обрисовала его очертания кусочком угля.
– Ты это сама смастерила? – спросил Тору.
– Да. – Девушка кивнула. – Мне всегда нравилось наблюдать за природой: за морем, небом, звездами и облаками. Солнце слишком яркое, чтобы смотреть прямо на него, вот я и изобрела этот способ следить за отражением.
– Очень умно придумано, – восхищенно заметил Тору.
– Мы проделаем то же самое в полдень. Можешь вернуться попозже или подождать здесь. Мне нужно сходить в город и продать зерно. Это единственный наш заработок, а потому повременить нельзя.
– Твоя семья не ловит рыбу?
– Отец ловил, – ответила Мими, и голос ее стал глуше. – Но мать не захотела учить меня этому ремеслу. Отец… он пропал в море.
– Я пойду с тобой, – сказал Тору.
Они направились в город, и, хотя Тору предложил донести мешок с образцами зерна, девушка не позволила ему, заявив:
– Я, быть может, сильнее тебя!
Мужчина не стал настаивать, и Мими это оценила. Ей не нравились люди, считавшие ее из-за больной ноги неполноценной; она пыталась объяснить им, что они заблуждаются, но это получалось не всегда.
Мими собиралась попробовать продать свой товар на рынке, но Тору посоветовал заглянуть сначала в королевский дворец.
– В королевский дворец? Но правительство назначает обычно самую низкую цену.
– У меня такое чувство, что ты будешь приятно удивлена.
Император Рагин отдал остров Дасу в качестве фьефа своему старшему брату Кадо и пожаловал ему титул короля Дасу. Однако все знали, что это лишь символический жест, и король Кадо почти все время проводит в отстроенном заново Пане, Безупречном городе, оставив свое королевство на попечение императорских чиновников, которые правили и в других провинциях, подчиненных напрямую императору. Королевский дворец был в прошлом резиденцией Куни, а еще раньше, при империи Ксана, там жил губернатор. Здание это было немногим больше других особняков в Дайе, поскольку город этот никогда не являлся метрополией, в отличие от крупных городов на Большом острове или даже от Крифи, древней столицы Ксаны, располагавшейся на соседнем острове Руи. Стремление к показному величию не было свойственно императору даже в годы, когда он был просто королем Куни.
Чиновник, отвечающий за закупки, сидел во дворе дворца и изнывал от скуки. Император Рагин имел репутацию человека прижимистого, и регент короля Кадо, фактически губернатор Дасу, получил приказ предлагать за зерно цену пониже. В результате попытать счастья сюда приходили только те крестьяне, у которых зерно было настолько плохим, что его нельзя было сбыть на рынке. За весь вчерашний день чиновника, ведающего закупками, посетил всего лишь один человек, да и сегодня особого оживления он тоже не ожидал.
«Ого, а вот и вероятные продавцы пожаловали! – Глаза у клерка округлились, в них появился интерес. – Видать, скверный у них нынче выдался урожай, если они пришли сюда».
Присмотревшись повнимательнее к приближающимся посетителям – шедшему размашистой походкой долговязому мужчине и хромоногой девушке с палкой и тяжелым мешком с образцами зерна на плече, – чиновник выпрямился и потряс головой.
«Не может быть! А ему-то что здесь понадобилось?»
Во время коронации чиновник был вместе с регентом в Пане и запомнил примечательную фигуру этого человека, который стоял тогда рядом с премьер-министром Кого Йелу и королевой Гин.
И теперь, увидев здесь столь значительную персону, он подскочил, словно в ягодицы ему воткнули пружины.
– Э-э-э, ваше си… э-э-э, господин императорский… э-э-э… – «Этот человек вроде как отказался от всех титулов, – мелькнула мысль. – Как же к нему обращаться?»
– Меня зовут Тору-ноки, – произнес мужчина с улыбкой. – Титулов у меня нет.
Чиновник кивнул и принялся часто кланяться, словно марионетка, кукловод которой старается выдернуть запутавшиеся в веревочках пальцы.
«У него, наверное, есть веская причина скрывать свою личность. Лучше мне не раскрывать его инкогнито».
Девушка тем временем скинула мешок с плеча на землю.
– Тору, ты поможешь мне развязать мешок? У меня пальцы онемели, пока я его держала.
Клерк потрясенно наблюдал, как один из ближайших советников императора Дара присел на корточки, словно простой крестьянин, и стал возиться с завязкой на мешке с зерном.
«Должно быть, эта девица важная, очень важная особа».
Чиновник покрутил эту мысль в голове и понял, что нужно делать.
На зерно он почти не взглянул.
– Превосходное качество! Мы купим все, что у вас есть. Как насчет двадцати монет за бушель?
– Двадцати?! – удивилась Мими.
– Э-э-э… Ну, может быть, сорок?
– Сорок?! – В ее голосе послышалось еще большее изумление.
Бедняга растерянно посмотрел на «Тору-ноки».
«Да это и так уже в четыре раза выше рыночной цены!»
Но деваться было некуда. Он стиснул зубы. Если регент пожалуется, придется все ему объяснить.
– Хорошо, тогда восемьдесят. Но больше я, честное слово, дать не могу. Правда. Ну что, договорились?
Девушка окунула кисточку в чернила и с отрешенным видом, словно бы пребывала в забытье, поставила на бумаге подпись в виде кружочка.
– Телеги за зерном мы пришлем в течение двух дней, – сообщил чиновник.
– Спасибо, – поблагодарила его Мими.
– Спасибо, – с улыбкой сказал Тору-ноки.
– Удачно сторговались, – заметил Тору.
– Никакой это был не торг, – возразила Мими. – Кто ты вообще такой? Бедный чиновник вел себя как мышь, увидевшая кота.
– В наши дни я и в самом деле просто странник, – ответил Тору. – И я не солгал, сказав, что у меня нет титулов.
– Но это еще не означает, что ты не являешься важной персоной. Не скажешь мне правду?
– Бывает знание, которое может встать на пути у дружбы, – изрек Тору серьезным тоном. – Мне нравится, что мы ведем разговор как равные. Я не хочу лишиться этого преимущества.
– Отлично. – Мими неохотно кивнула. Потом лицо ее просветлело. – Полдень! Нам пора произвести второе измерение.
Она воткнула в землю трость, прислонила к ней зеркало и банановый лист, потом настроила приспособление, как раньше. Оба исследователя посмотрели на картинку полуденного солнца, спроецированную на банановый лист. Она в точности совпадала с кружком, нарисованным Мими утром.
– Я так и думала, – с торжеством объявила девушка. – Солнце на восходе и в полдень имеет одинаковый размер. Оно только кажется больше, когда расположено ближе к горизонту, но на самом деле это не так.
– Отличная работа, – одобрил Тору. – Все прямо как ты говорила: нужно взвесить рыбу. Я всегда верил, что вселенную можно познать, но твоя фраза выражает самую суть дела.
Но Мими, как ни странно, почувствовала разочарование.
– А ведь спор между учеными был такой интересный. Мне почти захотелось, чтобы солнце изменяло свои размеры.
– Нельзя построить крепкий дом на плохом фундаменте, – возразил Тору. – Если сама основа диспута иллюзорна, то не важно, насколько красивыми окажутся доводы. В словах древних ученых содержится немало мудрости, но нужно держать в уме, что они не могли знать все на свете. Модель может быть полезна для понимания мира, но она должна проверяться наблюдениями. А потому необходимо как поверить реальность опытом, так и воспроизвести ее.
Мими поразмыслила над его словами. Каким-то образом укрывающая мир завеса сделалась чуть-чуть прозрачнее.
«Не является ли мир всего лишь моделью идеала в умах богов? Или же он есть нечто лежащее за пределами любых моделей, в точности как то чувство, которое я испытываю, наблюдая за природой, но не могу выразить словами?»
– Эта мысль звучит разумнее всех тех, что высказывали оба токо давиджи, – сказала она.
– В том нет моей заслуги. Это цитата из трудов На Моджи, основателя философской школы Модели. Признаться, его воззрения мне наиболее близки, но думаю, что у представителей каждой из Ста школ есть чему поучиться. Все они используют для познания и понимания реальности различные инструменты, и с их помощью талантливый мастер способен заглянуть в устройство мира и воспроизвести его. Полагаю, в тебе тоже есть задатки моделиста и ты наделена большим природным талантом. Но тебе нужно развивать его.
Когда он заговорил про талант, на ум Мими невольно пришли слова матери: «Талант, доченька, он как нарядное перо в хвосте у павлина. Богачам приносит радость, а самой птице – только горе».
– Какое отношение талант и мудрость имеют к дочери простого рыбака? – спросила она. – У бедняков в жизни один путь, а у богатых – совсем другой.
– Разве тебе не известна история про королеву Гин? Она начинала как уличный сорванец, была беспризорницей и тем не менее, развив свой талант, стала величайшим полководцем Дара.
– То было во время войны, хаоса. А теперь царит мир.
– Есть таланты, востребованные на войне, а есть те, что полезны в мирную пору. Мне далеко не все известно про богов, но я уверен, что им не хотелось бы оставлять яркую жемчужину лежать во тьме, не дав ей возможности сверкать.
«Каково это – иметь в своем распоряжении множество умственных инструментов, при помощи которых ты можешь препарировать реальность и сшить ее обратно так же ловко, как мама за пять минут разделывает рыбу и превращает ее во вкусный обед?»
Мими никогда не завидовала детям богачей, ходившим в школу и учившимся читать и писать, но теперь вдруг ощутила такой острый голод познания, что ей стало больно. Она отведала вкус лежащего вокруг мира, увидела под его покровом проблеск Истины, намек на понимание речи богов. И захотела получить больше. Намного больше.
«Разве не может это знание обратиться в шелковое одеяние и белый рис? В слуг, экипажи и звонкие монеты, способные избавить нас с матерью от нужды? В уверенный и гордый взгляд на открытую впереди дорогу, а не на бесчисленное множество бедняков на обочинах?»
Девушка вдруг резко повернулась, опустилась перед Тору на колени и коснулась лбом земли.
– Ты обучишь меня, Тору-джи? Поможешь мне развить свой талант?
Но Тору отступил в сторону, избегая принимать ее поклонение. У Мими оборвалось сердце. Она подняла голову и прищурила глаза.
– А кто только что говорил про жемчужину, которую нельзя оставлять во мраке? Или ты слишком скромен, чтобы нырнуть в темное море и извлечь ее?
Тору тихо рассмеялся, но в смехе его чувствовался намек на печаль и упрек.
– У тебя яростный дух, и это замечательно. Но еще ты нетерпелива и невоздержанна на язык, а вот это не всегда хорошо.
Мими покраснела.
– Мне казалось, тебя интересует истина.
– Да, но этого мало, чтобы заострить блестящий ум, – заметил Тору. Взгляд его, казалось, был устремлен в некую далекую точку, в пространстве или во времени. – Дорога, по которой ты просишь повести тебя, извилиста и неровна, требует умения вовремя прикусить язык и преподать правду так, чтобы она звучала более приятно для могущественных ушей. Это не те искусства, которыми я в достаточной степени обладаю. Я способен обострить твое зрение и показать, как видеть окружающие тебя скрытые модели, но есть и нечто иное – такие модели власти, которые я не смогу научить тебя считывать.
– Ты поэтому странствуешь по Островам, вместо того чтобы помогать императору в Безупречном городе?
На миг Мими испугалась, что зашла слишком далеко, но затем лицо Тору разгладилось, он сделал несколько шагов, чтобы встать перед ее по-прежнему распростертой на земле фигурой, и поклонился девушке.
– А вдруг это боги пожелали, чтобы мы встретились, и кто я такой, чтобы противиться их воле?
Мими трижды коснулась лбом земли, очень торжественно, как делали актеры в народной опере, когда изображали учеников, поступающих в обучение к наставнику. Тору стоял на месте, принимая воздаваемые ему почести.
– Можешь называть меня учителем, – сказал он. – Но на самом деле мы станем обучать друг друга. Поскольку связь между учеником и его наставником строится на полном доверии, для нас важно узнать настоящие имена друг друга. Тору-ноки – это имя, которое дали мне друзья давным-давно в далекой стране. На самом деле я Луан из клана Цзиа в Хаане. Каково твое официальное имя, Мими-тика?
«Главный стратег императора Рагина. – Мими благоговейно воззрилась на собеседника. – И он обращается ко мне так, будто я его дочь». Она не могла поверить, что все это ей не снится.
– Я… у меня нет официального имени. Я всегда была просто Мими, крестьянской девушкой.
Луан кивнул:
– Тогда я дам тебе официальное имя.
Мими с ожиданием смотрела на него.
Луан задумался.
– Как насчет Дзоми?
Она кивнула:
– Звучит красиво. А что это означает?
– На классическом ано логограмма этого имени означает «жемчужина огня» – было такое растение на прародине ано, далеко за морем. Говорят, что дзоми первым вырастало из пепла на месте лесных пожаров, чтобы принести цвет в мир, лишенный оного разрушением. Пусть же яростный характер окажется подспорьем на твоем жизненном пути.
Глава 8
Хмельная пирушка
Праздник в честь сотого дня после рождения (или в данном случае усыновления) сына Мюна Сакри, главнокомандующего пехотой, удался на славу. Генерал Сакри не только пригласил всех соседей, проживающих в пределах трех кварталов от его особняка, – чтобы разместить пирующих, расставили триста столов, которые, разумеется, не влезли во двор дома, а потому пришлось занять большую часть улицы перед фасадом резиденции, – но и, развлекая гостей, собственноручно поборол в яме с грязью пять свиней.
В ходе праздника было выпито столько вина и пива и съедено столько свинины, что мясники, владельцы таверн и продавцы соусов в той части Пана годами потом вспоминали это событие как день, когда они получили настоящую прибыль.
Но после того как стемнело и большинство гостей, высказав хозяевам наилучшие пожелания и получив на память счастливые таро, окрашенные в красный цвет, отправились по домам, пришло время для пирушки в более тесном кругу, где генерал Сакри мог наконец переговорить с ближайшими своими друзьями.
Наро Хуну, супругу Мюна Сакри, с трудом удалось убедить несгибаемого генерала помыться перед тем, как отправиться к друзьям в семейную столовую.
– Ты выглядишь не лучше, чем свиньи, с которыми боролся, – сказал, хмурясь, Наро. Он всегда содержал и себя, и дом в безупречной чистоте, даже когда был простым привратником в Дзуди. – Лично я не прикоснусь к тебе, пока ты не помоешься. И перед гостями неудобно.
– Ну, положим, они и похуже видали, – буркнул Мюн. – Будучи на войне, мы с Таном как-то побились об заклад, кто дольше обойдется без бани.
Но он покорно поплелся в ванную, наскоро вылил на себя несколько ведер горячей и холодной воды, после чего вышел, обернув чресла полотенцем.
– Ты в самом деле думаешь, что это достаточно пристойный вид, чтобы… – возмутился Наро, но Мюн чмокнул его, и он сдался. В конечном итоге люди, которые воевали вместе с тобой, едва ли станут возмущаться при виде волос у тебя на груди.
И вот Мюн Сакри, полуголый, бережно держа спеленатого ребенка, уснувшего после встречи с кормилицей, и Наро Хун, в подобающем молодому отцу элегантном муаровом халате, расшитом изображениями оленей и рыбы-меч, вошли в натопленную столовую, где собравшиеся за большим круглым столом ведущие полководцы, аристократы и министры Дара угощались чаем с пирогами.
– Дайте-ка посмотреть на мальчика! – вскричал Тан Каруконо, главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота.
– Только обеими руками бери! – предупредил его Мюн. – И голову придерживай. Голову! Это тебе не полено, а ребенок, осел ты этакий! Поаккуратнее!
– Ну, вообще-то, ему уже приходилось иметь дело с младенцами, – заметила с улыбкой госпожа Пэинго, жена Тана Каруконо. – Я родила ему нескольких детей. Да и не стоит беспокоиться: все с малышом будет нормально – ему ведь скоро уже полгода исполнится!
– Поверить не могу: человек, который борется со свиньями, учит меня быть аккуратным, – заявил Тан. – Уж не знаю, как Наро тебя терпит: ты наверняка каждый день тарелки и кубки роняешь. Ага, видишь, твой малец мне улыбается! Уверен, твоя борода пугает его.
– Дай-ка мне подержать, – попросил Пума Йему, маркиз Порина.
Тан передал мальчика ему, и Пума тут же подбросил маленький сверток высоко в воздух.
– Клянусь Близнецами!.. – вскричал Мюн, а госпожа Пэинго испуганно охнула, но Пума поймал малыша и расхохотался.
– Я тебя убью, – пообещал Мюн.
– Я так со своими все время делаю, – сказал Пума. – Им нравится.
– Подозреваю, ты так развлекаешься, пока Тафэ и Джикри нет поблизости, – со смехом заметила госпожа Пэинго. – Среди мужчин ты можешь изображать из себя сорвиголову, но жены-то наверняка установили для тебя определенные правила.
Пума в ответ лишь улыбнулся и не стал спорить. Из свертка у него на руках донеслось бульканье. Наро и Мюн наперегонки бросились проверять, все ли с ребенком в порядке.
– В первый раз вижу, как он смеется! – объявил Наро.
– Ну еще бы, – кивнул Пума. – Я же говорил, что ему понравилось. Детишки любят летать.
Мюн вырвал младенца из рук маркиза и сердито зыркнул на Йему.
– Видишь, теперь он хнычет, – сказал Пума. – С такой бородищей ты хоть кого перепугаешь.
– Сыну нравится играть с моей бородой! – Мюн гордо погладил косматую бороду, торчащую во все стороны, словно иголки у дикобраза. Дитя у него на руках продолжало хихикать.
– Остается лишь надеяться, что мальчик пойдет скорее в Наро, чем в тебя, – заметил Тан.
– Так и будет, – пообещал Мюн. – Малыша ведь родила сестра Наро. Они с мужем знали, что мы ищем ребенка, чтобы усыновить, и с радостью помогли нам. Я научу мальца всему, что знаю, и стану счастлив, если он будет обладать внешностью Наро и моими боевыми навыками.
Все понимали, что сестра Наро, скорее всего, пошла на подобный шаг отнюдь не бескорыстно, но не имело смысла поднимать эту тему в такую светлую минуту. Не исключено, что ею одновременно могли руководить и любовь к брату, и личный интерес.
– А почему вы решили назвать мальчика Какайя? – спросил Рин Кода. – Весьма необычное имя.
Лицо Мюна залилось краской.
– Я… Мне просто понравилось, как оно звучит.
– А что оно означает?
– Почему имя обязательно должно что-то значить? – ответил Мюн уже раздраженно. – До выбора благоприятного официального имени еще годы.
Но Рин, с его развитой интуицией, чувствовал, что здесь кроется нечто большее.
– Ну же, колись! Мне в этом имени чудится что-то адюанское.
Все повернулись к Луану Цзиа, который много лет прожил среди народа Тан-Адю. Луан с улыбкой посмотрел на Мюна.
– Можешь рассказать, – буркнул тот неохотно. – Я же сам попросил тебя помочь с выбором имени, так что все нормально.
– Слово действительно адюанское, – сказал Луан, откашлявшись. – Оно означает густой и грубый волос на рыле кабана, который является для жителей Тан-Адю заветной добычей и считается среди островитян символом великой мощи.
Все принялись переваривать сведения, прикидывая, какой одобрительный комментарий будет в данном случае более уместным.
– Постой-ка, выходит, ты назвал сына «свиная щетина»? – недоуменно воскликнул Рин. А потом заухал и захохотал.
– Я горжусь своей прежней профессией, – огрызнулся Мюн. – И хочу, чтобы сын помнил свои корни. Наро дал добро, так что мне без разницы, кто из вас что думает!
Наро, в знак поддержки, хлопнул его по обернутым полотенцем ягодицам.
Через комнату потянуло сквозняком, язычки пламени на лампах и свечах затрепетали. Мюн поежился. Наро снял халат и накинул его супругу на плечи.
– Не хочу, чтобы ты простудился, – сказал он.
Мюн в ответ обнял Наро за талию. Лицо его разгладилось.
– Поглядеть на вас двоих, так подумаешь, что вы прям молодожены! – пошутил Пума Йему.
– Вот ты никогда так обо мне не заботишься! – с упреком произнес Тан Каруконо, глядя на госпожу Пэинго.
– Да я с удовольствием одолжу тебе свою одежду, если ты замерз, – ответила та. – Ты предпочитаешь платье с жемчужной застежкой или кофту с алыми пионами? Правда, боюсь, обе вещи могут оказаться тебе маловаты, но зато выигрышно обрисуют изгибы пивного животика.
Тан с притворной обидой посмотрел на Мюна и Наро.
– Вот так со мной дома и обращаются. Причем постоянно.
– Неправда! Только тогда, когда ты этого заслуживаешь, – возразила госпожа Пэинго.
Они с Таном переглянулись. Супруги улыбались друг другу, а глаза их лучились нежностью, похожей на свет луны.
– Наро и Мюн определенно постигли секрет долгой любви! – воскликнул с усмешкой Кого Йелу. – Вас вполне можно сопоставить с Иди и Мототой из древних легенд. «Истомы бдительная слабость!» – как сказал бы поэт.
Все перестали пить, в гостиной повисла напряженная тишина.
Кого обвел собравшихся взглядом.
– В чем дело?
– Зачем ты оскорбил старого друга, назвав его слабаком? – спросил Тэка Кимо, герцог Арулуги, до того молчавший.
– Да не говорил я ничего подобного, – возразил смущенный Йелу.
– Как я понимаю, Кого имел в виду старинную легенду, – вмешался Луан. – Много веков назад некий король Аму по имени Иди был настолько одержим своим любовником по имени Мотота, что, когда тот уснул в его объятиях, а королю пора было явиться ко двору, Иди повелел придворным отнести их прямо на кровати в зал для приемов, чтобы не будить возлюбленного. Поэты Аму использовали словосочетание «бдительная слабость» как метафору романтической любви.
– А что такое метафора? – осведомился Мюн.
– Это такое поэтическое… Короче, Кого просто-напросто хотел сделать комплимент, похвалить вас за то, как тепло вы относитесь друг к другу, только и всего.
Мюн выглядел польщенным, а Тэка смущенно извинился перед Кого. Но теперь слово взяла Гин Мадзоти, маршал Дара.
– Кого, ты, видно, слишком много времени проводил в Коллегии адвокатов или в Большом экзаменационном зале, если забыл, как следует разговаривать со старыми товарищами?
Луан посмотрел на Гин, удивленный резкостью ее тона, но женщина избегала встречаться с ним глазами.
– Вот так вопрос, Гин, – попытался отшутиться Кого.
Однако довольно суровое выражение лиц генералов говорило о том, что Мадзоти озвучила их общую мысль.
– Мы знаем толк в мечах и конях, – продолжила маршал. – Но вот читали мало: если ты поставишь в ряд Мюна, Пуму, Тана, Тэку и меня, то на всех нас вместе едва-едва наберется с полкниги. – Хотя Гин говорила вроде как с самоуничижением, в тоне ее ясно ощущался упрек. – Поэтому мы бы предпочли, чтобы ты пил чай, вместо того чтобы брызгать чернилами при каждом удобном случае.
– Я искренне извиняюсь, Гин, – сказал пристыженный Кого.
Она кивнула и не произнесла больше ни слова.
Луан постарался разогнать холодок, внезапно воцарившийся в комнате.
– Народ, как насчет того, чтобы поиграть?
– Во что предлагаешь? – спросил Мюн.
– Что, если в… «Зеркало дурака»?
Согласно правилам, участники этой игры по очереди сравнивали себя с какими-нибудь растениями, животными, минералами, мебелью, крестьянским инвентарем и прочим, а потом пили, если другие игроки находили аналогию удачной.
Мюн, Тан и Рин переглянулись и дружно расхохотались.
– Что тут смешного? – поинтересовался Наро.
Не меньше его озадачена была и госпожа Пэинго.
– Просто много лет назад именно во время игры в «Зеркало дурака» герцог… э-э-э, император Куни… согласился представить меня тебе, – пояснил Мюн Наро.
– А я-то все удивлялся, как ты вдруг набрался храбрости и попросил своего начальника прийти ко мне! Как я понимаю, тебе следовало сперва хорошенько напиться.
– Я вовсе не был пьяным! Только… как это… бдительно слабым.
Наро хохотнул и чмокнул Мюна в щеку. Остальные в обеденном зале зафыркали и загоготали.
– Думаю, тебе следует держаться мечей и коней, – проговорил Тан. – Ты не создан для поэзии. Не использовать ли нам снова тему цветов и иных растений, дабы посмотреть, насколько каждый из нас переменился?
Все согласились.
– Я начну, – предложил Мюн. – Некогда я был колючим кактусом, а теперь считаю себя шипастой грушей. – Он с любовью посмотрел на малыша на руках у Наро. – Ребенок меняет тебя, наполняя сладостью и светом изнутри. Как хорошо, что император призвал меня прежде, чем я стал отцом, иначе я никогда не согласился бы стать мятежником.
Гости воздели кубки, готовясь выпить.
– Нет-нет-нет, – запротестовал Тан. – Я не согласен с таким сравнением. Разве что ты переспелая груша – настолько сладкая, что даже приторно.
Мюн сердито посмотрел на Тана, а остальные разразились смешками. Наро поспешил на выручку супругу.
– Я буду следующим. Я пурпурный вьюнок, побег которого нашел опору в лице воистину могучего дуба. – Он обвил Мюна рукой. – Приятные слова даются легко, но не так-то просто найти истинную любовь, способную пережить период первого цветения, и я знаю, что мне повезло.
Мюн повернулся к нему, и лицо его смягчилось.
– Как и мне.
Не говоря ни слова, все выпили. Тан Каруконо привлек к себе госпожу Пэинго, и та, залившись краской, уселась к нему на колени. Луан и Гин переглянулись, и Луан почувствовал, как загорелось у него лицо. Но спокойные черты Гин оставались непроницаемы.
– Сложно идти следом за нашими любящими хозяевами, – сказал Пума Йему. – Но я попробую. Я в той игре много лет назад не участвовал, но императору служу почти так же долго, как и любой из вас. Я прыгающий боб из пустыни Сонару. По виду я, может, и не отличаюсь от обычного кустарника в глуши, но стоит какому-нибудь травоядному приблизиться, как тысячи бобов приходят в действие и производят шум, способный отпугнуть слона!
– Не знаю, как насчет слона, – усмехнулся Тан Каруконо. – Но когда мы, выпив, садимся играть, ты ругаешься так громко, что собаки в городе всю ночь лают.
– Это все потому, что ты жульничаешь… – прорычал Пума Йему.
– На мой взгляд, сравнение удачное, – перебила его госпожа Пэинго. – Я не большой знаток войны, но получилась весьма живая картина.
– И очень правдивая, – вставила Гин. – Твою тактику неожиданных набегов, Пума, следует усвоить каждому солдату Дара.
Больше комментариев не последовало. Все снова выпили.
Луан с удовольствием потягивал чай, но его поразила странность ситуации. Учитывая, что Мюн и Наро были хозяевами дома, высказывать окончательное мнение об уместности приведенного игроком сравнения полагалось им. Но поскольку Наро не имел официального ранга, а Мюн был не мастак произносить речи, их роль естественным образом переходила к Кого и Гин, двум наиболее высокопоставленным чиновникам среди присутствующих. Впрочем, Гин явно решила, что может целиком забрать эту привилегию себе, не советуясь даже с Кого.
– Я следующий, – объявил Рин.
Он встал и обошел вокруг стола.
– Некогда я был цветущим в ночи цереусом, когда подпольно добывал свед… провизию для нашего императора. Но теперь я скорее похож на подлесок среди высоких деревьев.
Повисшая в зале тишина свидетельствовала о том, что собравшиеся несколько сбиты с толку подобным сравнением.
– Э-э-э… – задумчиво протянул Мюн. – Ты тоже классиков ано цитируешь или как? Помнится, ты ходил когда-то в школу…
Рин рассмеялся и хлопнул друга по плечу.
– Я всего лишь хотел сказать, что прохлаждаюсь в тенечке, пока вы все терпите палящее солнце и проливной дождь! Мне повезло, я это знаю. Мне не приходилось рисковать жизнью или карьерой так сильно, как вам, и я благодарен, что нахожусь в вашей компании.
– Красивое сравнение, но неуместное, – заявила Гин. – Ты такой же столп Дома Одуванчика, как и все мы. Придется тебе выпить.
Польщенный Рин Кода осушил кубок.
Луан нахмурился. Слова Рина можно было счесть за шутку, но в его сравнении крылся намек на горькую обиду.
«И Рин добивался того, чтобы Гин заверила его в обратном».
– Предлагаю следующим послушать Луана, – произнесла Мадзоти, прервав ход его мыслей.
– Хм… – Луан задумчиво погладил подбородок. – Мне кажется, что я морской анемон. Я несусь над морем, скачу на волнах и упиваюсь ветром. Все, что мне нужно, это немного солнца, и я вовсе не стремлюсь состязаться с изысканными цветками в цвете или аромате.
– Похоже на откровения одинокого человека, – заметил Наро грустно. Потом быстро поклонился Луану. – Я не хотел тебя обидеть.
– Скорее уж, это описание идеальной жизни для человека, отказавшегося от всех придворных титулов, – с улыбкой возразил Кого. – Лично я за это выпью.
– Предпочитаешь не иметь никаких привязанностей? – спросила Гин.
Луан взглянул на женщину.
«Неужели ее и в самом деле это волнует?»
– Предпочитаю вести жизнь, не зависящую от воли садовника.
Несколько мгновений Гин пристально смотрела ему в глаза, а потом кивнула и выпила. Остальные гости последовали ее примеру.
– Теперь мой черед, – сказал Тэка Кимо. – На службу к императору я поступил позже большинства из вас, но, полагаю, тоже внес свой вклад. И могу в подтверждение этого предъявить шрамы. – Он встал на колени и выпрямил спину, чтобы казаться выше. – Теперь, сдается мне, я чувствую себя похожим на ту старую яблоню, что растет во дворе и не дает больше плодов. Единственный прок от меня, если он вообще есть, это быть срубленным на дрова.
Луану невольно вспомнилось, как они с Гин беседовали много лет назад. «Ты маршал, а сейчас наступил мир, – сказал он ей тогда. – Как думаешь, в глазах императора ты сильно отличаешься от пса или лука, когда все кролики и дикие гуси уже в ягдташе?»
Он взглянул на маршала, ожидая выговора за такие провокационные речи. Остальные генералы тоже посмотрели на Гин, держа кубки в нескольких дюймах от губ. Луан заметил, что в их взглядах читается скорее сочувствие, чем потрясение.
– Я не могу с этим согласиться, – возразила она, и Луан с облегчением выдохнул. Однако Гин еще не закончила: – Та старая яблоня росла здесь еще до того, как Мюн построил дом, и будет расти, вероятно, и после того, как дома не станет. Твоя преданность запечатлена в твоих шрамах, которые хранятся дольше любой восковой логограммы, вырезанной деловитым чиновником. Император не забыл былых заслуг и понимает, как нужны твои меч и щит для поддержания драгоценного мира. Тебя не срубят на дрова, покуда я маршал Дара.
Луан зажмурил глаза.
«Что ты творишь, Гин?»
Тэка уважительно поклонился:
– Но, маршал, дошли ли до тебя слухи, что императрица Джиа ведет политику против наследственной знати, включая даже те династии, которые были основаны с приходом императора? У нескольких баронов уже конфисковали фьефы по надуманным обвинениям в измене или неповиновении. Боюсь, что…
Однако договорить ему не дали. В столовую вошел дворецкий и объявил:
– Прибыла их высочество королева-консорт Рисана!
Рисана ворвалась в комнату во главе целой свиты носильщиков и служанок с подарками для малыша и счастливых родителей. Тут были вырезанные из нефрита лошадки, чтобы мальчик играл в солдат и мятежников; отрезы дорогого шелка для одежды и обустройства дома; лакомства, доставленные из разных уголков Дара на воздушном корабле, включая и такие, что приберегались для императорского двора…
Она поворковала с младенцем, которого Наро держал на руках, и заверила Мюна, что тот сногсшибательно выглядит в одном полотенце вокруг бедер и небрежно накинутом на плечи халате.
– Не стоит стесняться меня: не забывай, что во время войн я жила вместе с вами в лагерях! – заявила Рисана и в подтверждение своих слов сняла официальный халат и осталась в простой домашней одежде.
Грациозной ласточкой пропорхнула она по комнате, кивая и улыбаясь гостям.
– Тэка! Как там рыбалка на Арулуги? Почему бы тебе на этот раз не задержаться здесь подольше и не съездить со мной половить рыбу на озере Тутутика? Пума! Ты нисколечко не переменился. Фиро на днях просил меня узнать, нельзя ли ему прийти к тебе поучиться верховой езде. Вам обоим нужно почаще наезжать в столицу с семьями. Тан! Как дети? Пэинго! Обязательно загляни ко мне во дворец…
Перед Гин, которая уже встала, она задержалась чуть дольше. Обе женщины тепло обнялись.
– Иногда я скучаю по тем дням, когда мы были на войне, – промолвила Рисана. – Мы тогда виделись гораздо чаще.
– Это точно, госпожа Рисана. Так оно и было.
Наконец королева-консорт подошла к Луану и опустилась в глубоком джири. Луан поклонился в ответ.
– Ты ничуть не переменился со времени нашей последней встречи, – сказала Рисана с усмешкой, оглядев его с головы до ног. – Подозреваю, что ты раскрыл секрет вечной молодости!
Луан хмыкнул.
– Ваше высочество чересчур добры. – Он не ответил комплиментом на комплимент, хотя красота этой женщины с годами нисколько не уменьшилась, лишь изменилась. Инстинктивно он чувствовал, что стоит держать дистанцию.
– Так или иначе, – продолжила она, – мне кажется, что ты столкнулся с новой тайной, которую намерен разгадать.
Если Луан и удивился, то не сильно. Рисана обладала талантом интуитивно угадывать сокровенные желания людей, хотя срабатывало это и не со всеми.
– Я действительно нашел нечто, что занимает мой ум. – Он извлек какой-то небольшой белый предмет необычной формы. – Как вы думаете, что это такое?
Рисана тщательно осмотрела необычную вещь. Создавалось впечатление, что сделана она была из кости или из бивня и представляла собой изображение какого-то довольно странного зверя с длинной шеей, двумя лапами и парой крыльев.
– Помнится, я видела что-то подобное много лет назад, в нашу бытность на Дасу. Это нашли на берегу моря, не так ли?
Луан кивнул:
– Я давно собираю подобные вещицы. Эту я купил на рынке в Пане. Хотя полной уверенности в их происхождении нет, все факты указывают на то, что находки были сделаны на северном побережье Островов. Я думаю, где-то на севере кроется загадка, определенно стоящая того, чтобы ею заняться. Отчасти именно поэтому я и приехал в столицу, дабы поговорить с императором.
– Ты никогда не перестаешь учиться, верно?
Обмениваясь репликами с Рисаной, Луан поймал себя на мысли, что ему очень приятно с ней беседовать. Это был еще один талант королевы-консорта: уделяя внимание тому или иному человеку, она умела сделать так, что ему начинало казаться, будто они с Рисаной только вдвоем в комнате. Люди неосознанно проникались к ней расположением.
Пока Рисана поочередно беседовала с каждым, ее свита расставляла жаровни с благовониями и переносные шелковые экраны. Затем королева хлопнула в ладоши.
– Чтобы отпраздновать день рождения малыша Мюна и Наро, я решила устроить небольшое развлечение!
Благовония к тому времени уже воскурили, а за экранами зажгли огни. Рисана стала танцевать и петь под аккомпанемент кокосовой лютни и девятиструнной цитры:
- Привольно четыре раскинулись моря,
- Они безмятежны на долгие годы.
- Гусь летит через пруд,
- Крик за ним на ветру остается.
- Идет человек через мир,
- За собой оставляя лишь имя.
- Забвенье героев ли ждет?
- Получит ли вера награду?
- Пусть буря свирепая звезды на небе колеблет,
- Бестрепетны наши сердца,
- И хоть волосы наши седеют,
- Но кровь остается по-прежнему алой.
Она прыгала и кружилась, сгибалась и поворачивалась, и ее длинные распущенные волосы описывали в воздухе грациозную дугу, подобно взмаху кисти в руке мастера каллиграфии. Пока тень Рисаны металась над шелковыми экранами, рукава ее колыхали дым, поднимающийся из кадильниц, придавая ему не слишком отчетливые формы: вот корабли, плывущие среди пенящихся волн и туч; вот две армии бряцают оружием на темной равнине; вот герои обмениваются ударами в воздухе; вот огромные флотилии кораблей сходятся в бою в небе и под водой.
Собравшиеся гости наблюдали за представлением как завороженные, и Луан, украдкой поглядывая на соседей, заметил, что при виде военной мощи Дара не по одному лицу струятся слезы восторга.
Даже самому долгому празднику приходит конец. Когда небо на востоке стало понемногу светлеть, гости распрощались с хозяевами.
– Неужели все действительно настолько плохо, как я опасаюсь, старый друг? – спросил Луан Цзиа, подгадавший так, чтобы остаться наедине с Кого.
Всегда осторожный, Кого выждал, пока они не дошли до кареты.
– Это зависит от того, что ты имеешь в виду. – Он устроился на сиденье и с облегчением выдохнул.
– К примеру, я обратил внимание, что ты держишь свою семью подальше от Безупречного города.
– Не все интересуются политикой, – сказал премьер-министр. – И не все в ней достаточно искусны.
– Я ощущаю страх и неуверенность среди старых генералов Куни.
– Мысль о том, что императрица намерена отобрать твой фьеф и выдворить тебя самого вон, определенно способна привести к паранойе.
– Паранойя ли это? Мне трудно судить, ибо не довелось провести много времени в обществе Джиа.
Кого посмотрел на Луана:
– Говорят, консорт Рисана боится императрицу, потому как не может угадать, чего та хочет. То же самое относится и к остальным из нас. Джиа много работает, продвигая ученых и помогая делать карьеру чиновникам, но вот занимается ли она этим, следуя собственным замыслам, или же просто выполняет волю императора относительно необходимости перехода от эпохи войны ко времени мира, никто не знает.
– А что происходит с Гин? Ну и странную лекцию она тебе прочитала. Пусть наша маршал и не училась в частной школе, но она самостоятельно штудировала классиков ано. Без сомнения, безграмотным солдафоном ее никак не назовешь.
– Гин возглавляет всех старых генералов императора. Я не осуждаю ее за стремление устроить спектакль для своих соратников.
– Она противостоит императрице?
– Мадзоти всегда держится особняком, как тебе прекрасно известно. Но я знаю, что в первый год правления Четырех Безмятежных Морей императрица предприняла попытку подружиться с ней. И как я понимаю, была отвергнута, потому что Гин хотела остаться верной консорту Рисане, которую считала – и продолжает считать – своим боевым товарищем.
Луан закрыл глаза и вздохнул.
«Ох, Гин, ты всегда была слишком прямолинейна. Я же советовал тебе держаться подальше от дворцовых интриг».
– Я обратил внимание, что на праздник сегодня пришла консорт Рисана, однако император и императрица не почтили его своим присутствием.
– Да, и не ты один это заметил.
«Означает ли отсутствие Куни, что он одобряет усилия Джиа?»
– Говорят, что рано или поздно император склоняется к совету консорта Рисаны, – сказал Кого, как будто угадав невысказанный вопрос Луана. – Он частенько заходит к ней, чтобы обсудить государственные дела, и, по слухам, полагается на суждения Рисаны о людях, ибо ценит ее способность определить искренность любого, кто рьяно добивается той или иной должности. Но императрица при этом вовсе не находится в опале, просто она реализует свое влияние другим способом. Пока консорт Рисана поддерживает дружбу с супругами старых генералов Куни, некоторые из фрейлин императрицы Джиа вышли замуж за высокопоставленных министров и ученых или стали доверенными управительницами в их домах.
– Разве иные из фрейлин Джиа не из числа юных девушек, которых она спасла на улицах Сарузы, пока была заложницей у Гегемона? – задал вопрос Луан.
– Все так, – ответил Кого. – Императрица для них как мать. Они упорны, находчивы и… – Он замялся, пытаясь подобрать нужное слово.
– …и безраздельно преданы Джиа, – закончил за него Луан. – Возможно, даже более ревностно, чем этого хотелось бы некоторым.
Кого хмыкнул:
– Императорский двор, он одновременно и гармоничен, и… нет.
Луан кивнул.
«Это очень похоже на Куни: чувствовать себя уютно среди разноголосицы».
– Тебе так и не представилось сегодня случая сравнить себя с растением, – заметил он.
Кого рассмеялся.
– Когда мы играли в прошлый раз, я назвал себя терпеливой мухоловкой, но император настоял, что меня следует сравнить с крепким бамбуком, поскольку я служу ему опорой в государственных делах. Не мне было оспаривать его метафору. В наши дни я скорее уподобил бы себя одиноко растущему побегу бамбука, который клонится так, что того и гляди сломается.
– Ты должен находиться в фаворе у императрицы, учитывая ее охлаждение к военачальникам.
– Ну, положим, находиться в фаворе у власть имущих – это палка о двух концах, – ответил Кого. – И кому, как не тебе, отказавшемуся от всех титулов и ставшему плавучим анемоном, понимать это.
– Прости, – сказал Луан. Ему не хотелось иметь ничего общего с борьбой придворных партий и соперничающими приспешниками императора, но его не могла не волновать судьба друзей и возлюбленной. – Кому ты на самом деле служишь, старина?
– Я всегда служил народу Дара, – смиренно заявил Кого.
Два немолодых человека ехали по темным улицам Пана, и каждый был погружен в свои собственные мысли.
К тому времени, когда свита Рисаны упаковала вещи и покинула особняк Мюна Сакри, все слишком устали и не заметили, что двоих из придворных недостает.
Во внутреннем дворе имелся сад, а в нем маленький домик, который Наро иногда использовал как кабинет. Теперь там стояли два человека в одежде танцоров Рисаны и любовались карпом, плавающим в бассейне, куда рыбу переселяли на зиму. Самые разные рыбки – кораллово-красные, солнечно-золотистые, жемчужно-белые и нефритово-зеленые – изредка показывались над темной поверхностью воды, чтобы блеснуть чешуйками в слабом свете масляной лампы, подобно мысли, пробивающейся через покров сна.
– Итак, твой ученик снова задумал пуститься в путь, – сказала женщина с золотистыми волосами и лазоревыми глазами.
Даже прелестный карп, едва взглянув на нее, нырнул поглубже, как бы не осмеливаясь состязаться с ней красотой.
– Похоже на то, – ответил мужчина, морщинистое загорелое лицо и крепкая фигура которого подходили скорее рыбаку, чем танцору.
– Ты не хочешь побудить его помочь Куни? Зреет смута, наши братья и сестры рвутся принять в ней участие. Тацзу вон уже в самой гуще бури.
– Тацзу никогда ничего не пропустит, и он делает жизнь интересной для всех нас. Но, сестренка, чем больше Луан познает вселенную, тем меньше он нуждается в моих наставлениях. И это правильно. Учитель должен только вести ученика по тропе, которую тот сам выбрал.
– Ты говоришь прямо… прямо как поточник, Луто. Я немного удивлена.
Немолодой мужчина хмыкнул:
– Не думаю, что нам следует презирать философию смертных, если она может чему-нибудь нас научить. Суть Потока мира такова, что дети и ученики растут, а для родителей и учителей наступает пора уходить. С течением столетий боги удаляются от сферы смертных, по мере того как их собственные познания растут. Люди молили Киджи о дожде, пока не научились использовать реки и каналы для орошения; молили Руфидзо об исцелении любой раны, пока не познали целебные свойства растений и не научились делать лекарства; они просили меня открыть им грядущее, пока не обрели уверенность, что будущее зависит от них самих.
– Однако они продолжают молиться.
– Некоторые. Но храмы теперь уже далеко не так могущественны, как во времена войн Диаспоры, и, как я подозреваю, даже молящиеся знают, что ныне боги отстоят от смертных гораздо дальше, чем прежде.
– Тебя это вроде как совсем не огорчает.
– Заключая соглашение, что мы будем вмешиваться в судьбы смертных, только давая им наставления и указывая направления, мы все сознавали, каким окажется неизбежный итог: они вырастут и станут меньше в нас нуждаться.
Тутутика вздохнула:
– И все-таки я не могу не переживать. Мне хочется, чтобы у них все было хорошо.
– Разумеется, мы не перестанем волноваться. Таково проклятие всех родителей и учителей, как смертных, так и бессмертных.
Некоторое время после этого двое богов молча вглядывались в призрачные очертания карпа в бассейне, словно желая узреть будущее среди мутных темных вод.
Глава 9
Дворцовая экзаменация
Экипаж, который вез короля Кадо и госпожу Тете в императорский дворец, опаздывал.
– В чем дело? – спросила Тете у кучера, высунув голову в окно.
– Прошу прощения, но тут толпа рассерженных кашима перегородила путь.
Действительно, дорогу запрудили около сотни кашима, и каретам приходилось осторожно пробираться среди них. Один из кашима забрался на перевернутый ящик для фруктов и обращался к собравшимся:
– Из сотни фироа больше пятидесяти – выходцы из Хаана, и только один приехал из древних земель Ксаны. Разве это честно?
– Но сам император начинал восхождение на Дасу! – выкрикнул один кашима из толпы. – И король Кадо брат императора. Судьи наверняка принимали это во внимание при подведении итогов.
– Может, он и король Дасу, но император прислушивается к своим советникам. Всем вам известно, какое влияние имеет при дворе Луан Цзиа, выходец из знатной семьи с Хаана.
– Луан Цзиа не появлялся при дворе со времени похорон отца императора!
– Тем удобнее тайком нашептывать на ухо государю. Давайте пойдем во дворец и потребуем провести расследование! Пусть нам покажут все эссе, и мы сообща рассудим, насколько достойны те, кого сочли вправе определять судьбу Дара, и заслуживают ли доверия императора назначенные им экзаменаторы!
Кашима в толпе громко выразили свое одобрение.
Поскольку разгоряченные ученые мужи не упоминали больше про ее мужа, Тете нырнула обратно в карету.
– Как я понимаю, они жалуются на результаты Великой экзаменации.
– Ну разумеется, – сказал Кадо. – Если ты не набрал достаточно баллов, чтобы занять место среди фироа и обеспечить себе доходное местечко среди императорских чиновников, тебе только и остается, что жаловаться на несправедливость.
– Ты уверен, что судьи действовали честно? – спросила Тете. – Кто-нибудь из испытуемых с Дасу прошел испытания?
– Откуда же мне знать, что решили на закрытом совете император и его советники? – Кадо горько улыбнулся. – Тебе не хуже меня известно, что Куни пожаловал мне титул только потому, что отец, умирая, попросил его сделать что-то для старшего брата. Едва ли меня стоит сравнивать с прежними королями Тиро.
Тете эта вспышка смутила: она понимала, что ее муж прав, но слышать эти слова все равно было неприятно. Куни все еще досадовал на нее и на Кадо за то, как они обошлись с ним в молодые годы. Кто мог подумать, что судьба осыплет милостями ленивого младшего брата Кадо, который расхаживал по улицам Дзуди, словно заурядный бандит?
– Куни в последнее время пребывает в хорошем настроении? – осторожно осведомилась Тете.
Она имела в виду, благосклонно ли относится Куни к брату, но Кадо истолковал вопрос супруги в более широком смысле.
– Я не знаю подробностей происходящего при дворе, но говорят, что, поскольку Куни медлит с определением наследного принца, борьба партий обострилась. Генералы и знать предпочитают Фиро, тогда как министры и Коллегия адвокатов стоят за Тиму. Разумеется, императрица и консорт Рисана тоже вовлечены в борьбу. Обе противоборствующие стороны совершают некрасивые поступки.
– Споры о наследовании – настоящий бич для всех, от мелкого лавочника до императора Дара. Не хочешь предложить себя в качестве посредника?
Кадо отрицательно помотал головой:
– Самая разумная с нашей стороны политика – это получать назначенное Куни пособие и стараться лишний раз не попадаться ему на глаза. Мы свою долю выгоды имеем, так пусть брат ведет дела по собственному усмотрению. Ра Олу, мой «регент» в Дасу, является истинным правителем острова, и он докладывает напрямую Куни. Я ничего не знаю, да оно и к лучшему.
– Тогда зачем нам вообще ехать во дворец?
– Ну, некие причины требуют моего присутствия, проформы ради, – пояснил Кадо, помахав листом с бланками лишних пропусков, присланных ему регентом Дасу. – Жители Безупречного города должны видеть, что императорский дом существует в полной гармонии, и нам следует играть свою роль. Поэтому будем просто с умным видом расхаживать туда-сюда, кивать и улыбаться всему, что Куни соизволит произнести во время Дворцовой экзаменации.
Хотя сто испытуемых, набравших больше всех баллов, удостоились ранга фироа и теоретически могли принять участие в Дворцовой экзаменации, только лучшие десять, отмеченные титулом пана мэджи, и впрямь получили шанс это сделать. Остальные поступали в резерв государственной службы, откуда министрам и генералам предстояло заполнять вакантные чиновничьи должности, которые обещали стать началом блестящей карьеры в органах управления.
Теперь пана мэджи расположились в два ряда перед помостом в конце Большого зала для приемов. Император намеревался лично побеседовать с каждым из них.
На помосте восьмифутовой высоты восседал император Рагин во всем блеске своей славы: пурпурную мантию украшали сотни золотых крубенов, играющих с одуванчиками, и тончайшая вышивка с изображением волн и мелких морских созданий; голову венчала корона с плоским верхом и бахромой из семи снизок раковин каури спереди, чтобы скрыть от посторонних выражение лица правителя, и семи снизок кораллов сзади для равновесия.
Император расположился в официальной позе мипа рари на троне, седалище из позолоченного твердого дерева, устланном подушками с лавандой, мятой и прочими очищающими ум растениями, собранными лично его супругой Джиа, самой знаменитой травницей империи.
Сама императрица Джиа занимала место слева от Куни Гару, а королева-консорт Рисана справа; обе женщины также были облачены в церемониальные мантии, а головы их венчали короны. Мантии были сшиты из плотного красного шелка, потому как красный считался цветом Дасу, откуда Куни Гару начал свой путь к трону Дара; правда, одежды Джиа и Рисаны имели немного более светлый оттенок, чем у императора. Мантию Джиа украшали дираны, держащие в пасти одуванчики, и летучие рыбы с изогнутыми радугой хвостами, – известный символ женственности; тогда как у Рисаны были вышиты изображения карпа – в честь ее родного острова Арулуги. У подножия устланного подушками трона королевы-консорта стояла маленькая бронзовая курильница в виде прыгающего карпа, из открытого рта которого струился дымок. Говорили, что по состоянию здоровья Рисане требовалось вдыхать дым определенных растений, поэтому подобные курильницы часто сопровождали ее.
Ниже помоста и по бокам от двух рядов ученых пана мэджи расположились наиболее могущественные лица империи: в определенном порядке, отражавшем степень их влияния на государственные дела. За время, минувшее с коронации императора Рагина, губернаторы отдаленных провинций и владельцы рассеянных по разным землям фьефов редко собирались в столице. Однако сегодня был особый случай, поэтому дворцовый этикет соблюдался во всех деталях.
Так, по левую руку от императора, у западной стены зала, государственные министры и губернаторы провинций, прибывшие в столицу, преклоняли колени в мипа рари, выстроенные в длинную колонну, обращенную к центру комнаты. У губернаторов серо-голубые официальные мантии из тяжелого узорчатого муара были украшены символами той провинции, откуда каждый из них прибыл: косяки корюшки для Руи на севере, могучие дубы для окольцованной лесами Римы, пышнорунные стада для северной Фасы, снопы сжатого сорго и связки мечей-хризантем для центрального Кокру, и так далее. Что же касается сановников, то орнамент отражал их сферу деятельности: множество стилизованных глаз у секретаря предусмотрительности Рина Коды, свитки и кодексы для главы Императорского архива, весы для главного сборщика налогов, трубы для первого герольда, писчие ножи для начальника Императорской канцелярии.
Поскольку самым старшим по рангу среди сановников и губернаторов был премьер-министр Кого Йелу, обычно он восседал ближе всех к трону. Но сегодня это почетное место занимал Луан Цзиа, облаченный в муаровую мантию с изображением крошечных прилипал. Хотя Луан не имел должности при дворе и официального титула, да и вообще очень редко посещал Пан, Кого настоял, чтобы его старый друг присутствовал на Дворцовой экзаменации в качестве ближайшего из советников императора Рагина.
Справа от государя, вдоль восточной стены зала, тоже в формальной позе мипа рари преклоняла колени колонна генералов и феодальной знати. В отличие от министров и губернаторов, эти важные персоны, добившиеся высокого положения благодаря заслугам на поле брани, были облачены в церемониальные доспехи из лакированного дерева, а на поясе у них висели декоративные мечи из коралла, надушенного картона или тончайшего фарфора. Как-никак никто, кроме дворцовой стражи, не имел права входить с настоящим оружием во дворец, а уж тем более в Большой зал для аудиенций.
Гин, королева Гэджиры и маршал Дара, главнокомандующая всеми императорскими вооруженными силами, занимала почетное место во главе колонны генералов и знати. Рядом с ней располагался Кадо Гару, брат императора, который не очень уютно чувствовал себя в церемониальных доспехах, тесноватых для его тучного тела. За ним следовали те, кто сражался за императора во время войны Хризантемы и Одуванчика: герцог Арулуги Тэка Кимо; маркиз Порина Пума Йему; Мюн Сакри, главнокомандующий пехотой; Тан Каруконо, главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота…
Две иерархии гармонично сплетались друг с другом в сбалансированное целое. А над ними, на балконах, устроились жены и помощники властителей Дара: они могли наблюдать оттуда за Дворцовой экзаменацией, но права голоса не имели.
Гин Мадзоти посмотрела через зал на Луана Цзиа и улыбнулась. Она не заметила, как по лицу императрицы Джиа пробежала легчайшая тень, когда взгляд ее остановился на мгновение на стальном мече Гин, гордо висящем на поясе: то было единственное леденящее напоминание о смерти в этом гармоничном в остальных отношениях помещении.
Строгое следование протоколу и упорядоченность императорского двора как небо и земля отличались от вольной атмосферы, царившей в лагере Куни Гару в военные годы или на разгульных пирушках, которыми были отмечены первые дни его правления, когда соратники Куни держались скорее как его друзья, чем подданные. Поскольку бо́льшая часть его приближенных имела скромное происхождение, их грубые манеры зачастую приводили в ужас древнюю знать Семи государств или последователей Гегемона.
Так, во время коронации Куни большинство его товарищей пили из кубков, а не из предписываемых ритуалом кувшинов, а ели руками вместо того, чтобы использовать палочки: одну для клецок и пельменей, две для лапши и риса, три для рыбы, фруктов и мяса (две пирующий брал в одну руку и придерживал ими еду, пока третьей разделял ее на кусочки помельче). Напившись, гости вскакивали и пускались в пляс, размахивая палочками и половниками, словно мечами, и громко стучали ими по колоннам нового дворца.
Среди старой знати и ученых по столице поползли презрительные шепотки и насмешки, и Кого Йелу посоветовал императору назначить специального министра-распорядителя, объяснив Куни, что теперь, когда Острова вступили в эпоху мира, соблюдение кодекса придворного этикета – дело пусть и мучительное, но необходимое.
– Как выразился Кон Фиджи: «Правильный ритуал направляет мысли в правильное русло», – сказал Кого.
– Значит, мы снова начинаем слушать Кона Фиджи? – спросил Куни. – Мне он никогда не нравился, даже когда я был мальчишкой.
– Разные философы уместны для разных времен, – вкрадчиво заметил премьер-министр. – Манеры, подходящие для военного лагеря или поля боя, не всегда то, что нужно для двора в мирное время. Как говорили мудрецы ано: «Ади ко какру ко пихуа ки тутиюри лоту крубен ма дикаро ко какру ки йегагилу акрутакафэтэта катакаю крудогитэдагэн» – «Крубену, вольно рассекающему открытое море, следует плыть осторожнее в гавани, полной рыбачьих шаланд».
– Достаточно было вспомнить старую деревенскую пословицу: «Вой, увидев волка; чеши башку, увидев обезьяну». Она куда образнее, чем твои цветистые цитаты из классиков ано. И переводить было совсем не обязательно: какой-никакой прок из уроков наставника Лоинга я таки извлек.
Рин Кода, знавший Куни дольше кого бы то ни было, и Джиа, привыкшая к тому, что ее муж любит общаться с простым народом, прыснули со смеху. Кого хмыкнул, и щеки у него слегка налились краской.
Кому поручить новую должность министра-распорядителя? После недолгого обсуждения Кого предложил кандидатуру Дзато Рути.
– Низложенный король Римы? – недоуменно спросил Куни. – Гин он совсем не понравился.
– А еще Дзато Рути самый известный из современных философов-моралистов, – заметил Кого. – Чем оставлять такого человека сидеть в лесной хижине, где он строчит гневные трактаты против тебя, не лучше ли воспользоваться его репутацией и знаниями?
– Это также даст ученым сигнал, что ты готов начать новую эру, когда книга будет цениться дороже меча, – поддержала премьер-министра Джиа. – Я знаю, тебе нравится насаживать на острогу двух рыб одним ударом.
Куни не был уверен в правильности такого шага, но к советам всегда прислушивался.
– Пусть старую заплесневелую книжку читать и не станешь, она вполне годится, чтобы подпереть ею дверь, – промолвил он. И велел призвать опального философа на императорскую службу.
Дзато Рути внезапное возвышение обрадовало. Составлять протокол для нового императорского двора казалось ему делом куда более важным, чем укреплять армию или разрабатывать налоговую политику: такую работу лучше поручить людям вроде Гин Мадзоти, которую он скрепя сердце принял в качестве коллеги, или Кого Йелу. В конце концов, протокол императорского двора станет моделью подобающего этикета для дворов поменьше и для ученых, призванных служить образцом для широких масс. При таком раскладе Дзато Рути получал шанс вылепить душу народа Дара в согласии с идеалами моралистов.
Он с жаром принялся за дело: постоянно сверялся с трудами древних историков и пособиями по этикету всех старых государств Тиро; собирал фрагменты из лирики на классическом ано, где описывался золотой век до его гибели; строчил подробные комментарии и разрабатывал детальные планы.
Когда Дзато Рути представил свои идеи императору, Куни показалось, что он снова очутился в классной комнате у мастера Лоинга. Придуманный министром-распорядителем регламент представлял собой свиток длиной с половину Большого зала для приемов.
– Учитель Рути, – начал Куни, пытаясь скрыть готовое уже прорваться наружу раздражение. – Тебе следовало создать нечто такое, что способны усвоить мои генералы. Этот же документ настолько сложен, что я не могу даже толком запомнить хотя бы все ритуальные фразы, церемониальные выходы, сидячие позы и количество поклонов.
– Но вы даже не пытались, ренга!
– Я безмерно благодарен тебе за приложенные усилия. Но давай сократим все это, хорошо? Я сам займусь этим.
Когда Куни представил упрощенный регламент (теперь это был свиток такой же длины, что и ширины), Дзато Рути от ужаса едва не упал в обморок.
– Но это… это… это и протоколом-то назвать нельзя! Где титулы на классическом ано? Где образцовые проходы, предназначенные для развития души? Где цитаты из мудрецов, чтобы должным образом направлять дебаты? Это похоже на фрагмент из народной оперы, призванной позабавить публику, пока та щелкает семечки и грызет засахаренные обезьяньи ягоды!
Куни терпеливо объяснил, что учитель Рути неправильно его понял. Он всего лишь обработал идеи мастера так, чтобы они, сохранив свою суть, могли быть без труда поняты простыми смертными. Император благоразумно умолчал, что действительно вдохновлялся постановками народной оперы и советовался с опытной по этой части Рисаной. Представить церемонии в виде большой пьесы – только так он мог выносить эту предписанную протоколом тягомотину.
Снова и снова император и ученый спорили, пытаясь договориться и найти компромисс: придумать нечто достаточно формальное, чтобы удовлетворить консервативную старую знать и ученых, и в то же время не слишком скучное, дабы это устраивало самого правителя и его боевых товарищей.
– Почему только я один сижу? – спросил Куни, указывая на последнюю картинку с изображением официального заседания двора.
Рути объяснил, что основывался на протоколах императорского двора Ксаны, который разрабатывал императорский ученый Люго Крупо, известный воспламенист. Мапидэрэ предпочитал сидеть в самой неформальной позе такридо, с вытянутыми перед собой ногами, тогда как министры и генералы стояли навытяжку.
– Крупо верил, что совещания проходят более результативно, если их участники стоят, – сказал Рути. – Хотя он во многом заблуждался, в этом отношении я склонен считать его мысль разумной. Результативность управления – это очень важно, ренга.
– Но я не желаю выглядеть как какой-нибудь разбойничий атаман на совете с сообщниками! Обычные люди будут видеть в этом игру в деспотизм.
– Я же не прошу вас сидеть в позе такридо! – ответил Рути, слегка взбешенный. – Я не варвар. Будете сидеть в позе геюпа, которая вполне уместна согласно отсылке к стихотворению, написанному…
– Я хочу, чтобы сидели все! – воскликнул император.
– Но, ренга, если вы будете сидеть наравне со всеми, то никто не заметит различия в вашем положении. Ваша персона олицетворяет государство.
– Равно как министры и генералы, которые мне служат: если я голова страны, то они – руки и ноги. Нет никакого смысла возвеличивать голову и ущемлять тело: официальный двор должен служить образцом гармонии для всего народа Дара. В зале приемов мы обсуждаем и решаем судьбу подданных, исходя из общих интересов, а не из моих личных предпочтений и антипатий.
Рути такая речь порадовала, потому как содержала намек на идеи философов-моралистов о взаимосвязи между правителем и подданными. У него сформировалось новое мнение о Куни Гару, императоре, который перевернул Дара с ног на голову, допустил в армию женщин и во время своего восхождения к власти смел с лица земли старые государства Тиро.
«Быть может, – подумал ученый с надеждой, – где-то в глубине души этот обладатель объемистого брюшка и впрямь моралист. Следует быть более гибким и послужить этому хозяину, ибо он представляет немалый интерес».
Вот так Куни и Рути вместе неделями корпели, разрабатывая придворные регалии (или, по выражению Куни, «костюмы и реквизит»), составляли официальные речи («сценарии») и детально расписывали протокол («мизансцены»). Они засиживались далеко за полночь, переводили кипы бумаги на черновики, частенько требовали подать им ночью закуски и травяной чай, приготовленный императрицей из растений, поддерживающих бодрость ума. В итоге получился документ, отражающий ви́дение Куни, но при этом не оскорбляющий чрезмерно традиции моралистов.
Куни готов был терпеть неизбежные тяготы при исполнении своей роли. Требовалось немало времени, чтобы облачиться, даже при помощи слуг, в официальную мантию и корону, а многочисленные регалии вынуждали его неловко склоняться в неудобной позе мипа рари. Но личный пример императора положил конец жалобам непокорных генералов: все стали надевать тяжелые мантии, церемониальные доспехи, официальные головные уборы и преклонять колени в мипа рари.
Если смотреть сверху, Большой зал для приемов двора Куни напоминал очертания плывущего по морю крубена. Две колонны советников вдоль стен очерчивали чешуйчатое тело великана, блестящее и пышное, помост с краю означал голову, императрица Джиа и консорт Рисана были как два ярких глаза, а император Рагин, понятное дело, олицетворял собой гордо торчащий среди лба бивень, рассекающий бурное море и прочерчивающий увлекательный путь вперед.
Первый герольд сверился с солнечными часами, висевшими на южной стене за императорским помостом, и встал. Любые шевеления и шепот в зале прекратились. Все, от императора до дворцового стражника у главного входа, застыли, стоя навытяжку.
– Моги са лодюапу ки гисго гирэ, ади са мэюпа ки кэдало фи аки. Пиндин са ракогилу юфирэ, крудаюгадаса фитоигннэ гидало фи аки. Инглуия са филу джисэн дотаэрэ, наюпин рари са филу шаноа гатэдало фи аки.
Герольд декламировал нараспев, подражая древнему размеру героических саг эпохи Диаспоры, как это считалось уместным в трактатах моралистов о подобающих для правителей ритуалах. Слова на классическом ано означали: «Пусть огни небесные качаются плавно и спит дорога китов безмятежно. Пусть ликуют люди и радуются боги. Пусть слышит король добрые советы и верным путем следуют министры».
Первый герольд сел, а эхо его голоса еще металось под сводами зала.
Император Рагин прочистил горло и начал церемониальную речь, открывающую официальное собрание двора:
– Достопочтенные господа, верные губернаторы, мудрые советники, отважные генералы. Мы собрались здесь сегодня ради почитания богов и блага народа. Какие вопросы желаете вы предложить моему вниманию?
После непродолжительной паузы поднялся Дзато Рути, императорский наставник.
– Ренга, в сей благословенный день я хочу представить вам пана мэджи, отобранных на этой сессии Великой экзаменации.
Куни Гару кивнул, свисающие со лба гирлянды раковин-каури сухо брякнули.
– Благодарю тебя и прочих судей за вашу службу. Тщательно проверить тысячу с лишним эссе за столь краткий период времени – это совсем не малое достижение. Экзаменуемым повезло, что их слова взвешивали умы столь ученые, как ваши.
Сидящий сбоку король Кадо искоса бросил взгляд на императорского наставника. Он подумал про недовольных кашима, которых встретил на пути сюда.
«Скоро этот старик поймет, что его ждут серьезные неприятности».
Дзато Рути поклонился:
– Было истинным удовольствием иметь дело с таким множеством способных и свежих умов. – Он указал на сидящего крайним слева в первом ряду ученого, смуглого молодого человека с утонченным красивым лицом, и экзаменуемый встал. – Это Кита Ту из Хаана. Его эссе составлено блестяще: столь искусная каллиграфия заставляет вспомнить о лучших трудах покойного короля Косуги. Хотя область исследований этого юноши – математика, его эссе предлагает реформу школ Дара с целью более углубленно изучать труды Кона Фиджи.
Воцарилась тишина. Ни малейшего возгласа восхищения не послышалось в зале.
Кадо нахмурился.
«Это звучит как самое скучное из предложений реформ, какое только можно себе представить. Либо этот юный соискатель знает, как сплести простые нити в замысловатый рисунок, подобно искусным кружевницам из Гана, либо Дзато Рути в очередной раз проявил предвзятость, поставив высшую оценку мальчишке, только и способному что цитировать пыльные книжки любимого мудреца моралистов».
Но император лишь пристально смотрел на молодого человека, и, поскольку колеблющиеся нитки каури скрывали его лицо, никто в Большом зале для приемов не мог прочесть мысли государя. Когда Куни заговорил, его голос звучал абсолютно ровно, не выражая ни одобрения, ни недовольства.
– Ты родственник короля Косуги?
Кадо вытянулся, как и остальные в зале.
«Вот это уже интересно!»
Молодой человек низко поклонился:
– Ренга, вы назвали благородное имя моего двоюродного деда.
– Он был человеком покоя в неспокойные времена.
Кита осторожно кивнул. Слова императора могли быть как похвалой, так и критикой. Косуги обычно считали наименее способным из королей Тиро в период восстания против империи Ксана, и восстановленный под его началом Хаан был первым из государств на Большом острове, павшим перед армиями императора Рагина. Лучше было не углубляться в эту историю.
– Мне подумалось, что я узнаю царственную душу в изящном потоке начертанных логограмм! – воскликнул польщенный Рути. – Ты воистину искусен в обращении с писчим ножом для человека столь юного. – Тут он понял, как это звучит, и закашлялся, скрывая смущение. – Разумеется, мы ничего не знали о происхождении соискателя, поскольку все оцениваемые эссе были анонимны.
Кадо покачал головой.
«Если станет известно, что ляпнул здесь Рути, те кашима получат лишнее основание для своих обвинений в предвзятости и фаворитизме».
– Ты написал в своем эссе, – сказал Куни, – что нынешняя администрация Дара не способна существовать в течение длительного периода времени. Позволишь мне прокомментировать твою мысль?
Возбужденные шепотки пробежали по двум колоннам сановников. Кадо наблюдал, как Дзато Рути обводит глазами полный удивленных чиновников зал. На лице императорского наставника играла довольная улыбка.
«Хитрый старый лис! – подумал Кадо. – Естественно, он решил представить этот аргумент из эссе в самом приглаженном виде, замаскировав истинный его язвительный смысл. Таким образом он дистанцируется от Киты Ту, если довод сей вдруг вызовет недовольство императора, а обильные похвалы писчему мастерству юноши только помогут ему оправдаться в случае необходимости: Рути всегда может сослаться на то, что поддался очарованию формы, не придав особого значения содержанию».
Кадо лишний раз порадовался, что держится как можно дальше от двора Куни. Большой зал для приемов – это глубокий пруд, под спокойной поверхностью которого бурлят мощные водовороты, и неосторожному пловцу легче нырнуть в него, чем выбраться на берег. Он еще ровнее встал на коленях, держа плечи опущенными, а взгляд сосредоточил на кончике носа.
Кита Ту посмотрел на императора, и лицо его выражало исключительно благоговение и почтение.
– Разумеется, ренга. Я с нетерпением ожидаю вашей критики моих глупых идей.
За троном висел тяжелый гобелен с картой Дара, а за гобеленом имелась дверка, ведущая в личную комнату императора, где он вместе с женами переодевался и готовился к выходу ко двору. Теперь, когда шло официальное собрание, помещению этому полагалось оставаться пустым. Однако другая его дверь, из коридора, ведущего в частные покои императорской семьи, медленно приоткрылась.
– Быстрее! Забирайтесь, пока нас никто не заметил.
Тиму, Тэра и Фиро проскользнули в комнату и аккуратно прикрыли за собой дверь. Эта последняя выходка была затеей Тэры. Фиро сомневался, что подглядывать за Дворцовой экзаменацией будет весело («Мне и собственные-то экзамены никогда не нравились!»), а Тиму боялся гнева отца и учителя Рути, если их поймают.
Но Тэре удалось увлечь Фиро интригующей картиной («Разве ты не хочешь посмотреть, как отец будет трясти этих книжных червей?») и убедить Тиму, что ему все равно не избежать наказания, даже если он не пойдет туда сам («Разве не является долгом старшего брата удерживать младших от неразумных поступков и авантюр? И разве не виноват он наравне с ними, если не исполнит свои обязанности?»). В конце концов оба мальчика, один с энтузиазмом, а другой против своей воли, согласились пойти с сестрой.
Лампы в помещении для переодеваний еще горели, и дети едва не завизжали от ужаса, поняв, что комната отнюдь не пуста. Госпожа Сото, наперсница императрицы Джиа и воспитательница Тиму и Тэры в бытность их малышами, строго посмотрела на троицу со стороны двери, ведущей в Большой зал для приемов.
– Не стойте столбом, – прошипела женщина. – Раз уж все равно собрались подслушивать, так подходите ближе!
Глава 10
Полет на воздушном шаре
«Любопытная черепаха» лениво плыла над бескрайним морем.
– Гляди! Гляди! – закричала Дзоми, указывая на юго-восток.
Покрытое легкими волнами море вздыбилось, и огромное тело, гибкое и темное, выпрыгнуло из воды. Даже с такого расстояния было очевидно, что оно во много раз больше воздушного шара, на котором путешествовали наставник и ученица. Громадная рыба зависла на мгновение в воздухе, тысячи черных чешуек блеснули на солнце, как бриллианты, а затем мощно рухнула обратно в воду. Вскоре до путешественников донесся всплеск, похожий на раскат грома.
– Это крубен, властелин морей, – сказал Луан Цзиа. – Их часто встречают в море между Руи и островом Полумесяца. Я думаю, им нравится нырять в жерла подводных вулканов и греться в теплой воде – так жители Фасы обожают горячие источники близ водопадов Руфидзо.
– Никогда не думала, что увижу его! Он такой… – Дзоми замялась, – прекрасный. Нет-нет, не так. Он прекрасно-величественный, великолепно-удивительно-расчудесный, потрясающе-ослепительно-упоительный. Прости, у меня нет слов. Это все восторженные эпитеты, которые я знаю.
– Мир велик и полон чудес.
Луан улыбнулся, слушая болтовню девушки, и вспомнил, какую неописуемую радость испытал сам, впервые увидев с палубы хаанского рыболовного судна крубена, выпрыгивающего на поверхность воды. Ему тогда было десять, и его отец, главный авгур Хаана, стоял рядом, наблюдал за резвящимися крубенами, положив руку на плечо сына и рассказывая ему про этих чешуйчатых китов.
«Откуда ты так много узнал о мире, отец?»
«Я всегда следую любопытству, ибо это качество Луто ценит превыше всего».
«Буду ли я когда-нибудь знать столько же, сколько ты?»
«Ты узнаешь гораздо больше меня, Лу-тика. Мир естественным образом устроен так, что сыновья превосходят отцов, а ученики учителей».
– Можем мы взглянуть поближе? – с жадностью спросила Дзоми.
– Попробуем, – кивнул Луан. Он сглотнул ком в горле и отвернулся, чтобы спрятать навернувшиеся на глаза слезы. – Посмотрим, на нашей ли стороне сегодня удача.
Он перегнулся через борт гондолы, отвинтил пробку с фляжки и аккуратно повернул сосуд так, что из него потекла тонкая струйка красного вина. Жидкая линия устремилась вниз, но, приближаясь к морю, изогнулась в сторону юго-запада и превратилась в россыпь багровых капель, падающих в воду.
– Отлично, – произнес Луан. – У поверхности дует северо-западный ветер. Мы можем его оседлать.
Подняв над головой руки, он обеими сразу принялся поворачивать вентиль, имеющий примерно фут в диаметре. Через систему ремней и шестеренок вентиль соединялся с расположенной выше печкой, которая питалась жидким продуктом перегонки, предназначавшимся в хозяйстве для чистки и обесцвечивания, а не для питья. В результате усилий Луана толстый тканевый фитиль стал втягиваться в печь. Ревущее наверху пламя поутихло и ослабело, и шар начал опускаться.
– Так мы целиком зависим от милости ветров? – поинтересовалась Дзоми. Шар продолжал снижаться до тех пор, пока северо-западный ветер не подхватил его. – А что, если тебе не удастся найти ветер, дующий в нужном направлении?
Луан снова потянулся и повернул вентиль в противоположную сторону. Фитиль выдвинулся, пламя ожило, шар прекратил падать и поплыл на юго-восток.
– Тогда нам придется лететь куда-то еще, – ответил он. – Воздухоплавание не для тех, кто имеет точный пункт назначения. «Любопытная черепаха» не всегда находит путь в ту сторону, куда ты хочешь двигаться, но непременно доставит тебя туда, где есть что-нибудь интересное.
Достигнув того места, где недавно вынырнул на поверхность крубен, Луан снова добавил пламени, чтобы шар приподнялся над ветром, и они застыли над волнами. Вода опять забурлила, и Дзоми в лихорадочном нетерпении перегнулась через борт гондолы в надежде увидеть новый акробатический прыжок. Но на этот раз крубен только поднял голову над водой, выставив гигантский, словно корабельная мачта, бивень, и с шумом выдохнул, выбросив высоко, до самого шара, фонтан водяного пара. Дзоми завизжала от радости и повернулась к Луану.
– Он играет со мной! – Лицо девушки расплывалось в улыбке и было влажным от выброшенных крубеном капелек. Смеясь вместе с ученицей, Луан вдруг почувствовал себя одновременно совсем старым и таким молодым.
Во сне Дзоми привиделся родной дом.
«Не знаю, как долго я буду отсутствовать», – сказала Мими.
Аки кивнула. Она заворачивала в кусок ткани стопку смазанных медом лепешек из сорго и баночку с солеными гусеницами.
«Если соскучишься по дому, – произнесла она, не глядя на Мими, – возьми пирог, он напомнит тебе о сладости нашего лета. А если загрустишь, съешь гусеницу и вспомни, как мы вместе их собирали».
«Госпожа Кидосу, – заговорил Луан. – Я обещаю хорошо заботиться о вашей дочери. Она необычайно талантлива, но не сможет научиться тому, что я хочу преподать ей, не увидев мир».
«Спасибо вам, – поблагодарила его Аки. – Мне всегда хотелось, чтобы Мими была рядом и вела одну со мной жизнь, но то было эгоистичное желание, продиктованное тем, что боги и так забрали слишком многих, кого я люблю. Но я всегда знала, что она особенная, и меня нисколько не удивило, что вы ее нашли».
«Я познаю секреты мира и вернусь, чтобы обеспечить нам всем лучшую жизнь, – пообещала Мими. Она так много хотела сказать, но боялась, что голос ее дрогнет, поэтому добавила только: – Ты будешь каждый день есть белый рис».
«Учись прилежно, Мими-тика, – промолвила Аки. – И не думай обо мне слишком много. Ты моя дочь, но не моя собственность. Единственный долг ребенка перед родителями – это прожить жизнь так, как соответствует его природе».
Дзоми проснулась.
Наверху негромко гудело пламя, «Любопытная черепаха» продолжала плыть по ветру. Повсюду вокруг виднелись звезды, крошечные яркие огоньки, похожие на светящихся морских медуз, которых она видела, купаясь в бухте в течение короткого лета, когда вода становилась достаточно теплой. Дзоми нравилось плавать: вода избавляла ее от обузы непослушной левой ноги, и она двигалась изящно, собранно, не чувствуя себя хромой и уродливой.
Ей нравилось летать по ночам на воздушном шаре, это было все равно что плыть по космическому океану.
Йи-и-пик… Йи-и-пик…
Странный звук привлек внимание девушки. Она повернулась и увидела, что Луан сидит у противоположного борта корзины, вытянув перед собой ноги. На правой его лодыжке было какое-то странное приспособление из палочек и бычьих сухожилий, и, когда наставник сгибал ногу, оно издавало тот самый услышанный ею ритмичный звук.
– Что это, учитель?
Вздрогнув, Луан перестал сгибать ногу и бросил взгляд на Дзоми.
– Да так, ничего, – сказал он. – Спи дальше. Через пару часов я тебя разбужу и передам управление шаром.
Дзоми хотелось задать еще вопросы, но Луан набросил на ногу одеяло и открыл толстую книгу, которую всегда носил с собой. Девушка выведала, что книга эта называется «Гитрэ юту», что на классическом ано означает «Познай себя». То был неизменный спутник, которого ее учитель любил больше всего на свете: он никогда не рассказывал о близкой ему женщине, ребенке или родителях. Что заставляет советника, который помог королю построить империю, предпочитать общество неграмотных детей и непокорных морей? С Луаном было связано много всего такого, чего девушка не понимала.
Звезды водили хоровод над головой, полет в гондоле убаюкивал, и Дзоми снова погрузилась в сон.
Пока Луан управлял шаром, Дзоми, вооружившись табличкой и куском мела, упражнялась в написании букв зиндари. Ветер дул ровный и сильный, наполненный свежим запахом открытого моря.
– Сколько нам еще лететь до острова Полумесяца? – осведомилась Дзоми. Она перестала писать и зевнула.
– Если ветер будет дуть ровно, то еще пару дней, но ветер никогда не бывает ровным, – сказал Луан и с сочувствием посмотрел на нее. – Уже устала? Ты пишешь всего четверть часа.
– Мне скучно! Я уже два дня назад запомнила все буквы и звуки, которые они означают, а ты заставляешь меня снова и снова писать одно и то же. Когда ты начнешь учить меня логограммам ано? Это займет больше пяти дней?
Луан рассмеялся:
– Вместе с логограммами тебе предстоит выучить классический ано, и у тебя уйдут годы на то, чтобы овладеть ими.
– Годы?! Тогда лучше начать прямо сейчас.
– Не будь так нетерпелива. Я не могу учить тебя вырезать по воску в гондоле – нож может быть опасен, когда шар вот так раскачивается.
– Если подумать хорошенько, я еще не решила, хочу ли тратить время на изучение логограмм ано. Разве недостаточно овладеть одним способом письма?
Луану никогда не встречались ученики, ставившие под сомнение необходимость изучать логограммы ано, но Дзоми ведь происходила из простой бедной семьи.
– Мы поговорим про логограммы в другой раз. Пока тебе еще следует поупражняться в написании Ста имен буквами зиндари. Почерк у тебя ужасный.
– Попробуй впиши буквы в эти маленькие квадратики, которые ты начертил! Да и вообще, почему я непременно должна умещать их в квадраты?
– Буквы зиндари были придуманы намного позднее, чем логограммы ано. Мы вписываем буквы в квадраты слов, подражая логограммам, чтобы их можно было использовать вместе: так иногда происходит, когда ты поясняешь какую-либо архаическую или новую логограмму, и тогда эти формы гармонизируются. Важно не только уметь писать, но и делать сие красиво.
– Какой толк в красоте? – спросила Дзоми с вызовом в голосе. – Разве недостаточно ясно передать смысл?
Луан посмотрел на шрам на лице девушки, потом на лежащую рядом с ней на полу гондолы трость, и понял, что затронул больную тему.
– В мире есть разные типы красоты. Часть из них удел богов, другая – людей. Красота выражения, когда ты пишешь, находится в руках пишущего, и изящная каллиграфия подготавливает ум к принятию аргумента.
– Послушать тебя, так хорошо одетого оратора станут слушать более внимательно, – проворчала Дзоми.
Луан вздохнул:
– Я не это имел в виду, но понимаю, почему ты так настроена. Раз уж ты попросила меня стать твоим наставником, то обязана выполнять все, что я скажу. Упражнения учат тому, как расположить буквы внутри квадратов в приятных для глаза пропорциях. Вне зависимости от того, нравится тебе это или нет, умение сие является ключевым.
Пересилив себя, Дзоми вернулась к письму. Но, помолчав пару минут, снова подала голос:
– Это напоминает мне, как я украшала пироги к Празднику середины осени. Мама всегда говорила, что мне не хватает терпения создать красивый рисунок на тесте до выпечки. Но там в конце концов хотя бы получалось что-то вкусное.
– Намекаешь, что мне следует дать тебе липкой рисовой муки, чтобы ты лепила съедобные словесные квадраты? – с иронией осведомился Луан.
Дзоми оживилась:
– Ух ты! Это было бы здорово! А что, учитель, можно? Правда? Будь у нас мед, я бы сделала конус из бумаги, отрезала кончик и выводила буквы зиндари каплями меда. А еще можно добавить семена лотоса и кокосовую стружку…
– Если бы ты вкладывала столько сил в упражнения с буквами, сколько в мечты о новых кушаньях, то давно бы уже научилась нормально писать!
Дзоми сердито глянула на него, потом опустила глаза и снова принялась за работу. Ее рука двигалась по табличке очень-очень медленно.
Луан снова вздохнул.
«Всякий ум обучается своим способом. Ножу для заточки требуется камень, а вот жемчужину шлифуют мягкой тканью. Я сам черпал неизмеримую радость в одиноких упражнениях и практиках, но, быть может, ей подойдет совсем другая методика».
– Хочешь вместо письма поучиться управлять шаром?
Дзоми бросила табличку, вскочила и через мгновение уже стояла рядом с ним.
– В первую очередь следует выяснить направление ветра, – сказал Луан. – Помни, шар сам по себе перемещаться не способен. Ему нужен ветер.
– А почему ты путешествуешь на шаре, а не на воздушном корабле?
Луан рассмеялся:
– Воздушным кораблям необходим специальный газ с горы Киджи. Они используются только в императорском воздушном флоте и для государственных дел.
– Может, есть другие газы, которые обладают такими же свойствами?
– Не исключено, но мне о таких газах ничего не известно. И еще, я люблю шары. Смысл воздушных кораблей – доставлять груз из одной точки в другую, и люди, которые управляют ими, постоянно заботятся о том, чтобы привести их в движение. Тогда как полет на шаре, он… более умиротворяющий.
Дзоми взяла фляжку Луана, вытащила пробку и перевернула сосуд за бортом гондолы. Учитель дернулся, чтобы схватить калабаш.
– Эй, полегче! Чтобы проверить ветер, требуется совсем немного! Не трать понапрасну вино. Это все, что у меня есть, и нам должно хватить, пока мы не прилетим в Ингса на острове Полумесяца.
– Ты все равно слишком много пьешь, – парировала Дзоми, но на этот раз перевернула сосуд более аккуратно и посмотрела, как тоненькая струйка опустилась прямо в море. – Под нами ветра нет.
– Нет ветра, дующего в направлении, отличном от того, который несет нас, – поправил ее Луан.
– А как ты узнаешь, какие ветры дуют выше нас? – спросила Дзоми. Прищурившись, она посмотрела на небо над ними. По пустой синеве плыли редкие кудрявые облачка. – Вверх ведь мы вино лить не можем… Ах, как бы я хотела стать крубеном – тогда я могла бы выбросить фонтан воды и узнать направление ветров!
Луан порылся в ящике на дне гондолы и извлек нечто, напоминающее стопку бумаг. Он дернул за кольцо, и стопка превратилась в кубической формы фонарь со складными бумажными стенками и бамбуковым каркасом, хранившимся в сложенном состоянии. К открытой нижней части был прикреплен проволочный крестовик, в который вставлялась свеча, установленная внутри фонаря.
– Вот это действительно ловко! – воскликнула Дзоми.
– Мое изобретение, – с гордостью в голосе произнес Луан. – Летающие фонарики известны с незапамятных времен, но я придумал, как сделать складной бамбуковый скелет, благодаря чему их легко перевозить.
Привязав к поддону фонаря тонкий шелковый шнур, он передал его Дзоми, а сам зажег свечу. По мере того как воздух внутри фонаря прогревался, шар стал подниматься.
– Перегнись через борт гондолы и начинай отпускать шнур, – отдал указания Луан. – Это змей-шар, при его помощи можно определить направление ветра над нами.
Дзоми управляла полетом змея-шара и сообщала учителю свои наблюдения о направлении ветров на различных высотах, а Луан записывал их на табличке. Решив, что сведений достаточно, он попросил девушку втянуть змей-шар обратно и задуть свечу.
– А теперь скажи, – обратился он к ней. – Если нужно лететь вон в том направлении, – его рука указала на юго-запад, – то как мне быть?
Дзоми взглянула на табличку, на которой Луан с ее слов аккуратно начертил таблицу.
– Сильный северо-восточный ветер подхватит нас, если мы поднимемся… на три сотни футов?
Луан кивнул:
– На Моджи гордился бы тобой.
– Напомни-ка еще раз, кто это такой.
– На Моджи был основателем философской школы Модели. Он жил много веков назад, когда Ксана была страной куда более примитивной, чем другие государства Тиро. Он повязывал ленточки диким гусям и доказал, что птицы улетают на зиму на юг и возвращаются весной обратно на север. А еще он первый изобрел воздушного змея с двумя бечевками, так что, управляя им, можно было рисовать в небе головокружительные пируэты. На Моджи верил, что природа – это книга, написанная языком математики. Путем скрупулезных наблюдений и опытов мы способны проникнуть в ее глубины и нанести на карту ее модель. Даже боги следуют заложенной природой модели, хотя они больше способны распознавать ее, нежели люди. При помощи змея-шара ты составила карту ветров и теперь можешь лететь в том направлении, в каком захочешь. Шар, разумеется, чувствует себя как дома в воздухе, в этом естественном элементе моделизма.
Дзоми обвела взглядом море и небо и теперь вдруг как наяву увидела потоки ветра, подобные объемным проспектам и улицам незримого города. Широкая улыбка озарила лицо девушки.
– Мне нравится моделизм! Расскажи мне о нем еще! Я хочу знать больше!
Луан хмыкнул:
– Что же, следующая задача, которую тебе предстоит выполнить, это заставить «Любопытную черепаху» в буквальном смысле оседлать ветер, а для этого потребуется совсем другая философская школа.
При помощи Луана Дзоми ухватилась за диск наверху и повернула его. Пламя взревело в спиртовой печи, и шар рывком начал подниматься.
– Эй, полегче! Старайся управлять пламенем, а не бороться с ним!
Дзоми медленно повернула диск в обратную сторону, пламя немного утихло, и подъем замедлился.
– Огонь нагревает воздух внутри шара, и он расширяется, – продолжил Луан. – Лишний воздух выходит из него, поэтому нагретый воздух внутри не такой плотный, как холодный снаружи. Таким образом шар поднимается ввысь подобно императорским воздушным кораблям. Нагретый воздух действует в своем роде как подъемный газ с озера Дако на горе Киджи.
Ветер усилился, и шар начал смещаться на юго-запад. Дзоми продолжала медленно крутить диск, то увеличивая, то приглушая пламя, пока шар не выровнялся.
– То, что ты сейчас проделала, это иллюстрация учения философской школы, именуемой Воспламенизмом, – сказал Луан. – Как легко понять из названия, ее коренным элементом является огонь.
– Не понимаю, – проговорила Дзоми. – Сторонники школы Воспламенизма верят в сожжение вещей? А, вроде как император Мапидэрэ, который сжигал книги!
– Ну и ерунда пришла тебе в голову! С какой стати ты решила… Ладно, забудь. Нет, школа Воспламенизма была основана Ги Анджи, самым младшим из великих мудрецов. Он принадлежал уже не к древним ано, но был нашим современником дара. Ги Анджи полагал, что люди по натуре своей ленивы и сопротивляются переменам, так что долг разумного правителя – разжечь в них пыл посредством уместных наказаний и поощрений.
– Моя мать формулировала это куда проще: «А ну-ка вылезай из постели, не то я брошу горящий уголь тебе на одеяло». Так, стало быть, этим воспламенистам все-таки нравится жечь вещи?
Луан фыркнул:
– Можно выразиться и так, наверное. Мысль Ги Анджи заключается в том, что сделанный моралистами упор на развитие достоинств человека ошибочен. Большинство людей неисправимо эгоистичны, и правителю достаточно издать законы, побуждающие к правильному поведению. Например, если увеличить налоги, взимаемые с земледельцев, но понизить их для скотоводов…
– Что ты имеешь против земледельцев?
– Ничего! Я просто привожу пример.
– А ты не мог бы подобрать другой пример? Ненавижу налоги. Их сборщики всегда так жестоко обходились с мамой и со мной.
– Ладно. – Луан вспомнил про своего старого друга, Кого Йелу, который часами мог разглагольствовать про налоги, и улыбнулся. – Давай возьмем поощрение искусств и грамотности. Вместо того чтобы заставлять людей более прилежно учиться, проще сделать образование непременным требованием для занятия важной должности.
– Как-то не очень честно получается. Если у тебя нет денег на школу…
– Суть вот в чем: можно рассматривать законы как сложный механизм, и тогда, применяя различные рычаги и переключатели, ты способен заставить людей совершать что угодно. В точности как, прибавляя пламя в печи, мы вытесняем воздух, заставляя шар подниматься, а убавляя – создаем вакуум, который заполняет холодный воздух, в результате чего шар опускается.
– Эта философия выглядит какой-то… очень жестокой.
– Вполне может быть. Пожалуй, величайшим воспламенистом является Люго Крупо, ученый, состоявший на службе при императоре Мапидэрэ и бывший регентом императора Эриши. Он развил идеи Ги Анджи до совершенства и ввел суровые законы, которые в конце концов привели к восстанию Свитка Рыбы.
– Это все равно как пена, что вылезает из горшка наружу, если сделать огонь слишком сильным.
– Именно. Но сам по себе воспламенизм вовсе не зло. Это лишь инструмент для познания мира. Позволь привести тебе цитату из Люго Крупо: «Миротиро ма тиэфи юради гикру ки гисэфи га гэ каю фэно, готэ ма пэю нэ ма калу, гоко филутоа рари ма ри ви рэнроа ки круэту филутоа ко крусэ нэ оту». Что означает: «Людьми движут только боль и выгода, но это не грех, потому как подобные желания суть тень желаний преобразовать землю в небо».
Пока Луан читал лекцию, Дзоми заприметила, как чайка, летящая прямо перед шаром, вдруг рухнула вниз и, лишь яростно замахав крыльями, сумела остановить падение. Тонкая улыбка скользнула по губам девушки, когда она покрепче ухватилась за борт гондолы.
– …на деле, Тан Феюджи, еще один ученик Ги Анджи, сумел соединить воспламенизм с морализмом…
Попав в воздушную яму, куда недавно ухнула чайка, шар дернулся, Луан Цзиа потерял равновесие и ухватился за борт гондолы. Лекция прервалась.
– Видел бы ты свое лицо! – Смех Дзоми был подобен вольному ветру. – Я заметила модель и воспользовалась ею.
Луан Цзиа покачал головой, но веселье девушки было заразительным.
– Я познакомил тебя с двумя философскими школами. Тебе еще не наскучило?
– Шутишь? Это весело! Продолжай учить меня философии полета на воздушном шаре!
– Вот видишь, тебе понравились лекции про воспламенистов и моделистов, потому что я облек их в увлекательную форму. Важная идея легче усваивается, если правильно ее преподать. Вот почему, даже если у тебя есть правильный ответ, он покажется убедительнее, если выразить его при помощи красивого почерка и верной грамматической конструкции.
Дзоми вздохнула:
– Это намек на то, что мне следует больше упражняться в чистописании?
– Если ты напишешь Сто имен еще пятьдесят раз – к моему удовольствию, – мы снова поищем крубенов.
Дзоми уселась, подняла табличку и рьяно взялась за письмо.
– Постой… – Она остановилась, посмотрела на ухмыляющегося Луана Цзиа и высунула язык. – Мне не нравится, когда ты практикуешь воспламенизм!
Словесная перепалка между учеником и ученицей время от времени прерывалась взрывами хохота, пока шар продолжал свой путь к острову Полумесяца, а солнце медленно опускалось в плещущие под ними волны.
Глава 11
Крубен-волк
Вместо того чтобы разразиться пламенной речью, Кита Ту обернулся и хлопнул в ладоши:
– Живо! Пошли, пошли!
Группа слуг, сидевших позади двух рядов пана мэджи, вскочила и принялась распаковывать сундуки, принесенные ими в Большой зал для приемов. Суетясь на свободном пространстве между Китой Ту и тронным помостом, они доставали костюмы и реквизит, расставляли искусно сделанные из картона и бамбука статуи, собирали хитроумные механизмы…
Словом, явно готовились устроить для императора представление.
Владыки Дара с большим интересом наблюдали за происходящим, а Кита Ту расхаживал туда-сюда, распоряжаясь, словно режиссер.
Поскольку большинство доверенных соратников Куни были люди малообразованные, многие пана мэджи рассудили, и весьма здраво, что цветистые речи с объяснением постулатов эссе не вызовут у них интереса. С учетом того, что, по слухам, и сам император с трудом выносил ученую риторику, было жизненно важно облечь выступление соискателей на Дворцовой экзаменации в более динамичную форму.
Однако в их распоряжении имелся всего лишь месяц на подготовку представлений.
Как только слуги закончили приготовления, Кита кивнул и дал им знак начинать.
Повелители Дара и император Рагин наблюдали за спектаклем одновременно с интересом и тревогой.
Двое слуг расстелили кусок мерцающего голубого муара, изображающий море. Волны расступились, и из глубин появилось чудовище: его изображали двое актеров в одном костюме. Передняя половина монстра представляла собой крубена, а задняя – волка. Чудовище брыкалось и барахталось, потому как ноги плохо помогали ему двигаться в воде. Время от времени первый актер поднимал голову крубена над шелковым морем и брызгал в воздух душистой розовой водой, подражая дыханию великана. Вскоре повсюду распространился приятный аромат.
По залу и балконам побежал одобрительный шепоток. Даже императрица Джиа и консорт Рисана были очарованы представлением.
Затем вышли еще два актера и поместили рядом с шелковым морем невысокую платформу с макетами гор и долин, чтобы изобразить сушу. Крубен-волк выбрался на платформу, и тут волчьи ноги пришлись наконец кстати. Однако теперь массивная передняя половина, не поддерживаемая водой, превратилась в обузу, и чудовище по-прежнему не могло успешно передвигаться: плавники бесполезно скребли по земле, и монстр, толкаемый лапами, полз вперед медленно, как гусеница.
Кита свистнул, давая понять, что начинается новая сцена. Актеры гурьбой убежали менять костюмы и реквизит. Взорам властителей Дара предстали поочередно сокол-карп, олень-червяк, а также черепаха-слон, чьи хобот и ноги не могли поместиться под крохотный панцирь. Смешнее всего получилась акула-гриб, погибшая в море, потому как не могла питаться.
– Император Мапидэрэ разделил острова Дара на провинции, которыми управлял напрямую через чиновников, подчиненных только ему самому. До завоевания короли Тиро распределили земли в виде наследственных фьефов между аристократами, чтобы те исполняли на них административные функции. Вы же, ренга, выбрали путь, отличный от обеих этих систем. Половина ваших земель пожалована знати, обладающей определенной степенью независимости, тогда как другая управляется напрямую через ваших губернаторов. Таким образом, вы наследуете недостатки обеих систем, не приобретая преимуществ ни одной из них.
Пока слуги убирали и складывали в сундуки реквизит, Кита расхаживал перед императором, сопровождая свою речь страстной жестикуляцией.
– Если императорским эдиктом вводится новый налог, то губернатор обязан взимать его, тогда как соседний герцог или король могут проигнорировать означенный указ. Это ведет к нарушению единообразия закона и позволяет бессовестным мошенникам использовать сие неравенство к своей выгоде. Вы создали монстра, который не птица и не рыба, а потому нигде не чувствует себя дома.
– Весьма впечатляющее и, я бы добавил, забавное представление. Я не вполне согласен с выводами, но скажи: у тебя есть предложение, как решить проблему? – спросил Куни. – Пусть повелители Дара выслушают его.
Кита Ту набрал в грудь воздуха и заговорил размеренно, стараясь, чтобы его голос был слышен по всему залу:
– Ренга, я предлагаю вам полностью восстановить систему Тиро.
Дети были околдованы представлением Киты Ту. Дверь в комнату для переодеваний размещалась сбоку от тронного помоста, и щель в двери находилась на одной линии с несколькими дырами в гобеленах. Припав глазом к этим отверстиям, все трое могли наблюдать за происходящим в Большом зале для приемов, сами при этом оставаясь невидимыми.
– Мне хотелось бы поиграть в крубена-волка, – прошептал Фиро. – Ты со мной, Рата-тика?
– Только если ты будешь изображать крубена, – сказала Тэра.
– Тебе всегда достается лучшая роль…
– Этот Кита точно вскрыл самую серьезную проблему, – шепотом прервала его Сото. – Математический ум во всей своей красе.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Фиро.
– Знать и губернаторы годами жалуются друг на друга, – пояснила Сото. – В последнее время только и слышишь, что у очередного барона отобрали фьеф под предлогом мелких нарушений субординации, которые чиновники искусственно раздувают до огромных размеров. Неужели тебя так увлекло представление, что ты ничего не понял?
Тэра поспешила на выручку смущенному брату:
– Я слышала, как мама жаловалась на то, что императорские эдикты не исполняются. Она считает, что папа был слишком щедр, пожаловав так много земель своим сторонникам и дав им слишком много власти.
Сото кивнула:
– Твой отец находился в непростом положении. Мужчин и женщин, рисковавших ради него жизнью, требовалось вознаградить, но при таком большом числе достаточно независимой знати трудно проводить единую политику.
– Но в этом кроется и возможное преимущество, – заметила Тэра. – Если приказ из Безупречного города будет ошибочным, то владетели фьефов могут усовершенствовать его с учетом особенностей своих земель, или же вовсе откажутся исполнять. Империя Дара велика и разнообразна, и, быть может, стоит оставить знати некую свободу для опытов в управлении собственными землями.
– Такой довод я в расчет не приняла… – Сото с восхищением посмотрела на Тэру. – Но вполне вероятно, что твой отец создал параллельную систему с целью помешать излишней централизации власти, как ты предполагаешь.
– Но он определенно не одобрит восстановление прежних королей Тиро! – сказал Фиро.
– Да уж, едва ли. – Сото хмыкнула. – Но у этого павшего дома Хаана вечно только одна песня. Я знавала двоюродного деда этого Киты, короля Косуги, так он был точно такой же. Все, чего старик хотел, это вернуться на трон в Гинпене. Похоже, новое поколение унаследовало эту его мечту.
– Древние государства Тиро должны быть возрождены, а представители старинных династий возведены в сан королей, – продолжал Кита. – Однако короли Тиро обязаны признавать себя вашими вассалами, ренга, и воздавать императору необходимые почести, но при этом полностью самостоятельно управлять каждый своим королевством.
– И каким образом это пойдет на благо Дара? – спросил император, лицо которого пряталось за колыхающейся занавесью из раковин.
– Тысячью разных путей, больших и малых. Тогда как бюрократы, стремящиеся угодить вам, ренга, неизбежно заботятся о личной выгоде и обманывают вас, преувеличивая свои заслуги и умалчивая об ошибках, короли Тиро будут людьми благородного характера, движимыми соображениями высокой морали. Поскольку их пребывание на наследственных постах не будет зависеть от вашей милости, они станут опираться только на честь и действовать во благо подданным.
– А мне, надо полагать, предстоит довольствоваться всего лишь ролью носового украшения на государственном корабле?
– Вовсе нет. Освобожденный от текущих дел управления, вы, ренга, будете переезжать из одного королевства Тиро в другое и выступать в роли совести государства. Имея больше времени для развития внутренних достоинств, вы возвысите на Островах уровень этической мысли. Короли Тиро станут тянуться за вами, а их знать – за своими правителями, и так далее вниз до самого бедного крестьянина, который будет стремиться подражать поведению своего господина. В результате со временем мы вернемся в золотой век, существовавший, по словам мудрецов ано, на затонувшей в западных морях земле, когда люди спали по ночам, не запирая дверей, а человек, потерявший вечером на улице ценную вещь, рассчитывал поутру найти ее нетронутой. Величайшие правители должны быть философами, а не просто бюрократами.
– В высшей степени привлекательная картина, – произнес Куни по-прежнему совершенно невозмутимым тоном.
Почти все смотрели теперь на Гин Мадзоти, наблюдая за ее реакцией на это предложение. Гин не водила дружбу со старой знатью Семи государств, но пользовалась при этом авторитетом несоизмеримо большим, чем любой другой из созданных Куни новых аристократов. Однако Гин сидела спокойно, и лицо ее не выдавало ни тени эмоций.
– Ты выразил саму суть морализма, – проговорил Дзато Рути со вздохом. – Даже Кон Фиджи не сумел бы нарисовать более светлого будущего.
– Верно, не сумел бы, – согласился Куни, и те, кто сидели поближе, уловили в его голосе насмешливую нотку. – Но у меня к тебе вопрос, Кита. Кто, если следовать твоим предложениям, будет возглавлять армию?
– Разумеется, каждый из королей Тиро будет в ответе за оборону своей страны. И если вдруг вспыхнет мятеж против вашей персоны, все короли Тиро придут вам на помощь.
– То есть собственной армии у меня не будет?
– Правителю-моралисту нет нужды прибегать к оружию.
Император повернулся вправо и посмотрел на консорта Рисану, пристально наблюдавшую за Китой. Та беспечно взмахнула руками, как будто в намерении рассеять дым, поднимавшийся из курильницы у ее ног. Потом подняла правую руку и мягко коснулась крошечного красного карпа, подвешенного к мочке уха.
Куни снова посмотрел на Киту, принял чуть более расслабленную позу и кивнул:
– Спасибо. Искренность твоих убеждений весьма похвальна.
– Я пришел к этим выводам после того, как много читал и размышлял, – сказал Кита, гордо развернув плечи.
– Думается, у меня есть должность, как раз подходящая для тебя. Незапятнанная честность, способности к математике, умение управлять и организовывать – надо же, какое захватывающее представление ты устроил! – все это говорит о том, что из тебя получится превосходный директор Императорских лабораторий в Гинпене.
Кита как громом пораженный уставился на государя. Предлагаемый пост был высоким, но очень уж удаленным от центра императорской власти.
Мечтой каждого фироа было получить назначение в Коллегию адвокатов, это новое детище Куни. Составленная из молодых ученых, не имевших ясно очерченной области ответственности, а потому и предвзятой точки зрения, Коллегия адвокатов призвана была оценивать политические инициативы имперских министров и подвергать их критике, все без исключения, предлагая противоположное мнение.
Император объяснил это нововведение стремлением избежать окостенения идей и методов в работе чиновников посредством поощрения дебатов. Хотя поначалу министры и противились подобной идее, считая в корне неверным позволить неопытным юнцам критиковать выдвинутые старшими предложения, однако императрица убедила Дзато Рути и прочих ученых, что на самом деле это вполне вписывается в концепцию короля-философа, и постепенно место в Коллегии адвокатов сделалось желанным призом.
Вот только беседа Киты с императором не помогла ему получить заветную должность. Он застыл на месте, пытаясь сообразить, как вести себя в такой ситуации.
Дзато Рути выступил вперед и прервал неловкую паузу:
– Поблагодари императора!
Смущенный Кита поклонился. «Ну, я хотя бы окажусь рядом с семьей в Гинпене». Только он не был уверен, что родичи станут рассматривать его возвращение как успех. Молодой человек стиснул зубы и, прежде чем занять свое место в рядах пана мэджи, предпринял последнюю попытку:
– Ренга, я надеюсь, что вы должным образом обдумаете мое предложение.
– Я непременно обсужу его со своей дочерью Фарой, когда сегодня буду укладывать ее спать.
Сдержанный хохот пробежал по рядам министров и генералов, эхом раскатившись по залу.
– Этот Кита – редкий глупец, – прошептала Тэра.
– Что заставляет тебя думать, будто он провалился? – спросила Сото.
– Надо же было выдвинуть такое идиотское предложение! Отец попросту сравнил его со сказкой на ночь! – ответила девочка.
Фиро согласился.
– У него был шанс впечатлить императора, но Кита полностью его загубил. Все знают, как много внимания отец уделяет армии…
– И вот теперь он не использовал единственную драгоценную возможность, полученную в результате долгих лет занятий, – возможность, которую никогда не получат те, кто работал не менее усердно, – подытожила Тэра.
– А мне показалось, что в его словах был резон, – неуверенно произнес Тиму. – В пояснениях учителя Рути к «Трактату о морали» Кона Фиджи говорится…
– Ты, случайно, не забыл, что отец называет Единственного Истинного Мудреца Единственным Истинным Занудой, а? – осведомилась Тэра.
Фиро разобрал хохот, он зажал рот ладонью и весь покраснел, стараясь совладать с собой.
– Послушное чадо не должно повторять суждения родителя, высказанные в вечерний час пития и увеселений, – парировал Тиму весьма прохладным тоном. – Император говорил также…
Но Сото перебила его:
– Как вы думаете, есть среди пана мэджи выходцы из простых крестьян?
Тиму, Тэра и Фиро прильнули к щели в двери, вглядываясь в десять фигур, сидящих в центре Большого зала для приемов. Все присутствующие были красивы, ухожены и облачены в дорогой шелк. Все, за исключением молодой женщины, преклонившей колени в конце последнего ряда, одетой в простую холщовую мантию, обилие заплат на которой делало ее похожей на карту Дара.
– Ой, да это же Дзоми! – прошептал Фиро.
– Да! Я знала, что мы поступаем правильно, помогая ей! – воскликнула Тэра, раскрасневшись от радости.
– Все остальные, кроме нее, происходят из крупных влиятельных кланов, из семей, обладающих властью и деньгами, способных нанять лучших учителей, – сказала Сото. – Из семей, ожидающих и в будущем увидеть среди пана мэджи немало своих отпрысков. Они играют вдолгую. А потому, слушая кого-то из экзаменуемых, не стоит воспринимать его речь как выражение личных мыслей.
– Но если у них есть что сказать папе, почему бы просто не направить петицию губернатору своей области? – спросил Фиро.
– Ну, потому… потому что они заранее знают, как отреагирует отец на их обращение, – ответила Тэра. – Ведь так? Иное дело – общее собрание.
Сото одобрительно кивнула:
– Часто ли человеку предоставляется шанс озвучить свое мнение напрямую императору, да еще в присутствии повелителей Дара? Дворцовая экзаменация – редкая возможность для этих семей. Только что вы услышали, что думают некоторые из низложенных старых фамилий Тиро о правлении вашего отца.
Тэра кивнула. Словно бы пелена упала с ее глаз.
– Так эта рассказанная Китой сказка – на самом деле угроза. Угроза государственной измены.
Тиму в ужасе посмотрел на сестру:
– Тэра! Будь это так, папа велел бы дворцовой страже схватить его, а не обратил бы все в шутку. Как ты можешь говорить столь возмутительные вещи?
Сото вздохнула про себя. Увы, не все дети Куни унаследовали от отца природный инстинкт истинного политика.
– Шутка императора была нацелена вовсе не на Киту, – терпеливо пояснила она. – На самом деле твоего отца не волнует реакция изнеженного юного аристократа.
– Что ты хочешь сказать? – удивился Тиму, с лица которого не сошло озадаченное выражение.
Сото попробовала еще раз:
– Когда твой отец обедает с кем-то из своих советников, неужели ты думаешь, что им в самом деле хочется есть? Когда твоя мать приглашает консорта Рисану посетить оперу, неужели их и впрямь интересует представление? Иногда действие, разворачивающееся на сцене, служит лишь поводом к разговору среди зрителей, который мог бы показаться слишком неудобным, протекай он без соответствующего прикрытия.
Тэра снова поглядела через дверную щель. В то время как министры и губернаторы в западном конце Большого зала для приемов хмыкали, в восточном смеялись лишь немногие из генералов и знати. Некоторые из аристократов выглядели даже какими-то напряженными.
– Ты полагаешь, что среди многих представителей получившей фьефы новой знати растет недовольство? Что они готовы вступить в союз со старыми аристократами Семи государств против моего отца? – спросила Тэра. Сама идея казалась ей нелепой. «Королева Гин, герцог Кимо, маркиз Йему… Они же ведь друзья отца, разве не так?»
– Или это твой отец думает, что среди них растет недовольство, что вроде как одно и то же, хотя и не совсем, – сказала Сото. – Не секрет, что императрица поддерживает губернаторов и чиновников, но в то же время с подозрением относится к знати и генералам. Твой отец прислушивается к ее мнению. Так что эта шутка – действительно проверка.
– Я не понимаю… – начал Тиму.
– Или же… – Тэра в глубокой задумчивости закусила нижнюю губу. – Может быть, аристократы думают, что папа подозревает их в амбициях, и это они проверяют отца, когда смеются или не смеются.
– Уф! – Фиро сокрушенно сжал голову руками. – У меня от вас башка разболелась. Ну почему ты так любишь все усложнять, Рата-тика? Если кто-то на самом деле осмелится взбунтоваться, папа просто двинет туда армию и все уладит, в точности как когда он сражался против Гегемона. Тетя Гин преподаст мятежникам урок, который они не скоро забудут!
Сото улыбнулась:
– Бывает, что люди оказываются чересчур умными. В любом случае никто не знает, что на самом деле на душе у аристократов, но именно это все и стараются выяснить. Посыл, озвученный Кита Ту, – это брошенный в пруд камень, и все в Большом зале для приемов пытаются читать по ряби, которая от него расходится.
– Не думаю, что нам следует обсуждать подобные вещи, – проговорил Тиму. Он явно чувствовал себя очень неуютно.
Сото с жалостью поглядела на мальчика.
– А что, если император сделает тебя наследным принцем? – поинтересовалась она. – В таком случае думать о подобных вещах станет твоей работой.
Глава 12
Остров Полумесяца
За исключением нескольких прибрежных городков и торговых портов, остров Полумесяца был по большей части необитаемым.
Ландшафт его представлял собой россыпь щитовых вулканов, вокруг которых на многие мили простирались поля застывшей вязкой лавы, где почти ничего не росло, – создавалось впечатление, что боги проехали по этой земле на массивной колеснице, оставив глубокие колеи. Были еще разделенные скалистыми горами густые леса, где флора и фауна в соседних долинах различалась, как на двух островах, лежащих по разные стороны океана.
Во времена королей Тиро южная часть острова принадлежала Аму, и государи Аму использовали ее как свои охотничьи угодья, хотя иногда, в качестве награды или в знак особого расположения, разрешали поохотиться там иностранным правителям или знатным персонам из разных частей Дара. Какой только живности здесь не было: горные олени, лавовые птицы, белолобые капуцины, попугаи с ярким оперением. Но самой ценной добычей считались кабаны, которые в каждой из сотни долин острова Полумесяца имели клыки различной формы и окраски. Иные из королей древнего Аму становились настолько одержимы идеей добыть абсолютно все их разновидности, что проводили больше времени за охотой, чем за решением государственных дел. Некая Накипо, поэтесса из Аму, известная также как законодательница мод при дворе в Мюнинге, однажды написала:
- Полумесяц моря,
- Полумесяц рыла,
- Сердце нашего короля
- Дикость твоя покорила.
Политика сохранения острова Полумесяца по преимуществу в первозданном виде продолжилась при императоре Мапидэрэ, а затем и при императоре Рагине. Куни попытался расселить там часть своих ветеранов, но отвоеванная у глуши земля оказалась по большей части бедной, да и мало кому хотелось жить так далеко от цивилизации. Семьи, населявшие прибрежные деревушки, поставляли проводников и носильщиков для охотничьих экспедиций знати, а в другие сезоны промышляли ловлей рыбы.
Немногочисленные гарнизоны солдат были призваны не дать пиратам свить на острове гнездо, однако в глубине его территории были рассыпаны деревушки, в которых обитали потомки принцев и принцесс, основавших на Полумесяце свои крошечные принципаты во время войн Диаспоры. Эти «королевства» не платили подати в императорскую казну и не подчинялись императорским эдиктам, а если верить странствующим сказителям и придворным поэтам, там царили самые дикие обычаи и властвовали невообразимые суеверия.
– Нам туда! – вскричала Дзоми, указывая на юго-запад.
У подножия высокого утеса виднелась небольшая проплешина, на которой выстроилась в кружок дюжина домиков с тростниковыми крышами.
– Отлично. Мы приземлимся там, а потом поднимемся пешком в горы. Можешь сесть на площади посреди поселка. Здешним обитателям мой шар знаком.
Дзоми отступила от вентиля над головой:
– Учитель, думаю, вам лучше самому посадить шар. Вдруг у меня не получится, как в прошлый раз?
– Чепуха. «Любопытная черепаха» в твоих руках, – сказал Луан. – У всех бывают проблемы с первым приземлением. Суть вопроса в том, рассматриваешь ли ты это как неудачу или просто как урок.
Дзоми залилась краской, вспомнив, что первая ее попытка приземлиться в прибрежном поселении Ингса закончилась сильным ударом о грунт, отчего гондолу подбросило, и они с Луаном Цзиа оба вылетели из нее и шлепнулись на землю, словно пойманные рыбы.
Девушка потянулась и аккуратно повернула вентиль, напоминая себе, что делать это нужно очень осторожно. Ветер был слабый, шар плыл медленно и, как только пламя наверху успокоилось, стал потихоньку снижаться.
– Следи за точкой приземления, – наставлял ученицу Луан. – Проведи мысленно линию снижения и следуй ей. Представь, будто ты спускаешься по склону.
Дзоми старалась вообразить себя частью шара и отзывалась на толчки и рывки со стороны воздушных течений, слегка регулируя вентиль. Ей очень не хотелось снова потерпеть неудачу и разочаровать учителя.
Когда шар заскользил над землей, на высоте примерно пятидесяти футов, Дзоми принялась переваливать якорь – тяжелую металлическую лапу на шелковом тросе – через борт гондолы. Больная нога сильно мешала ей найти опору, но Луан не спешил на помощь, зная, что девушка предпочитает делать все сама.
Якорь полетел вниз, и «Любопытная черепаха» подпрыгнула, потеряв вес. Но Дзоми была готова к этому и ухватилась за борт гондолы. Лапа якоря с глухим стуком врезалась в поросший зеленью грунт и проскользила по траве несколько шагов, вырывая комья земли; канат натянулся на миг, потом слегка обвис, как шнур у воздушного змея. Шар держался крепко.
– Отлично проделано! – воскликнул Луан.
Пока Дзоми крутила лебедку, подтягивая «Любопытную черепаху» к земле, несколько селян вышли из домов и стали смотреть, как огромный шар, колыхаясь, словно медуза, спускается с неба. Девушка обратила внимание на их причудливый наряд: странного покроя халаты из грубой ткани, перехваченные поясами с подвешенными к ним кошелями из шкур диких животных.
– У них вид как у актеров народной оперы, одетых в костюмы времен войн Диаспоры, – прошептала Дзоми.
– Их предки прибыли сюда с Арулуги давным-давно, – пояснил Луан. – Поколение за поколением живя вдали от переменчивой моды других островов, они стали похожи на тихую запруду, ответвляющуюся от быстрой реки. У них тут свой собственный мир.
– Звучит так, будто ты им почти завидуешь.
– Неужели?
– Ты хотел бы жить, как они? Вдали от всех остальных?
Луан поразмыслил:
– Видишь ли, вдали от суеты больших городов Дара мне не хватает их шума и красок. Однако, когда я живу в них слишком долго, то скучаю по чистоте и уединенности природы.
– Похоже, тебе никак не угодишь.
– Полагаю, так оно и есть. – Луан улыбнулся. – Это сложно.
Наконец гондола коснулась грунта. Дзоми погасила пламя в горелке, и шар начал терять воздух и колыхаться на ветру. Девушка вылезла из гондолы, соединила несколько бамбуковых секций в длинный шест и стала подталкивать шар так, чтобы он опустился на землю ровно и веревки не перепутались.
Старик с длинной седой бородой подошел поприветствовать гостей. Луан вслед за Дзоми выбрался из корзины.
– Веал бе хале, алл’ври-чоон, – произнес дед.
– Гоад’орров, Коми, – ответил Луан. – Хале ту веал.
Они отвесили друг другу глубокие поклоны, и старейшина Коми трижды подмел рукавами землю между ними – ну прямо как актеры, изображающие древних героев, – после чего оба уселись в позе геюпа.
– На каком наречии вы говорите? – шепотом поинтересовалась Дзоми, пристраиваясь рядом с Луаном.
– Это диалект аму.
– Он не похож на язык, на котором разговаривают купцы из Аму на рынке. Погоди-ка! Такая речь была в ходу тридцать поколений назад?
– Не совсем. Язык меняется быстро: никогда не обращала внимания, что даже старики в твоей деревне говорят не совсем так, как ты? Не сомневаюсь, что речь народа старейшины Коми со временем тоже претерпела перемены. Но поскольку здешние обитатели живут изолированно, они смогли частично сохранить систему произношения, где присутствуют звуки из прошлого, утраченные в остальном Аму. Я знаю несколько фраз и способен понять еще некоторые, но потратил слишком мало времени, чтобы толком выучить их язык.
– Тогда как же мы будем общаться? – спросила Дзоми.
– Увидишь.
Из одного из домов вышли мальчик и девочка, оба моложе Дзоми. Мальчик держал поднос с некоей серой, похожей на грязь субстанцией, а на подносе у девочки стояли грубой работы глиняный чайник, четыре чашки и блюда с закусками. Дети поставили подносы между старейшиной Коми и Луаном Цзиа, поклонились и ушли.
Коми разлил всем чай – не забыв и про четвертую чашку, предназначенную для богов, – и знаком предложил отведать. Дзоми пригубила: настой был холодный, с цветочным вкусом, приятным, но незнакомым.
Старейшина закатал рукав и взял лежащий сбоку от подноса нож. Кончик его был такой тупой, что напоминал лопатку. При помощи ножа Коми принялся расчерчивать серую субстанцию на квадраты, как будто собирался нарезать пирог. Потом отложил инструмент и стал пальцами мять податливое серое вещество.
– Это глина, – пояснил Луан.
Заинтригованная Дзоми смотрела во все глаза. Старейшина налепил из глиняных квадратиков холмиков и пирамидок, а потом начал придавать им форму ножом.
– Он что, пишет? – прошептала Дзоми. – Это ведь логограммы ано, так?
Луан кивнул.
– Поскольку буквы зиндари просто передают звуки речи, то, пиши он буквами, я с таким же успехом мог бы прочесть написанный им текст, как и понять устную речь. Логограммы ано, напротив, не привязаны к повседневной речи людей, но заморожены вместе с умершим языком ано, который мы оба знаем.
– Так Коми пишет подобно первым ано? – Дзоми охватило благоговение при мысли, что она видит, как некто пишет в точности так же, как люди, обратившиеся в призраков тысячу лет назад. Это было сродни магии.
– Ну, не совсем так. Хотя классический ано не применяется нынче для общения в быту, это язык поэзии и науки, и потому он постепенно менялся, впитывая слова и идеи, родившиеся уже после прихода ано на эти острова. Но поскольку классический ано для устной речи используется редко, да и то лишь учеными, он привязан к логограммам, которые изменяются гораздо медленнее, чем развивается обиходный язык, гибкий и подвижный. Даже ко времени Унификации Мапидэрэ логограммы в Семи государствах были достаточно схожи, так что человек, образованный и умеющий читать ключи, легко мог овладеть системой письма другого королевства. Логограммы Коми несколько отличаются от тех, которые изучал я, но мне не составляет труда понять их. Мы можем общаться при помощи ножа и глины.
Дзоми смотрела, как старейшина Коми и Луан Цзиа по очереди придавали форму глине, превращая ее в речь. Зрение у старейшины было плохое, и он читал ответы Луана, поглаживая логограммы пальцами, заменявшими ему глаза.
– Что значит та первая логограмма, которую ты написал? – шепотом задала вопрос Дзоми.
– Как она выглядит? – уточнил Луан, отхлебывая глоток чая. – О, этот аромат сливы и утренней орхидеи просто чудесен. Я так по нему скучал.
Логограмма была простая: приземистый конус с тремя пиками, торчащими из вершины.
– «Маленькая гора»? – произнесла Дзоми с легким трепетом в голосе.
– Верно, это логограмма, обозначающая гору, читается на ано как «йеда». А как насчет следующей?
Воодушевленная успехом, девушка уже с большей уверенностью вгляделась в следующий квадрат на подносе. Эта логограмма была посложнее и напоминала изображение крошечного человека на склоне.
– «Человек на склоне горы»? – предположила она.
– В какую сторону он смотрит?
Дзоми наклонилась, чтобы разглядеть получше. Голова человечка была треугольной, и острый угол указывал на вершину склона.
– Как я понимаю, этот паренек поднимается по склону… Логограмма означает «взбираться»? – предположила Дзоми.
– Хорошо! Очень хорошо! На ано она читается «кототу». – Луан откусил кусочек от пирожного, которое держал парой палочек. – Тебе нужно это попробовать, Мими-тика.
Дзоми промучилась какое-то время с палочками, потом плюнула и, не обращая внимания на строгий взгляд наставника, взяла пирожное рукой. Оно было по-настоящему вкусным: липкий рис в кокосовой стружке с начинкой из чего-то, напоминавшего папайю, но в то же время не папайи.
Все еще с набитым ртом, она ухитрилась сказать:
– Так ты обсуждаешь со старейшиной подъем на гору за деревней?
– Хорошая догадка. – Луан Цзиа улыбнулся. – Это были одни из первых логограмм, которые я выучил еще ребенком.
– Значит, все логограммы являются скульптурным изображением того, о чем они говорят? Их так просто распознать! Но почему тогда людям требуются годы, чтобы изучить их?
Старейшина Коми закончил читать вопрос Луана и начал писать ответ на оставшихся квадратах подноса для письма.
– Если ты считаешь, что это просто, то скажи мне, что говорит старейшина Коми?
Дзоми разглядывала логограммы, выходившие из-под рук и писчего ножа старика, квадрат за квадратом.
– Это похоже на… раковину гребешка? Но она в том же квадрате, что и другие две вещи… Это в самом деле спелая зимняя дыня? А это банановый лист?
Луан закашлялся и едва не выронил чашку. Прикрыв рот рукавом, он весь покраснел, смеясь так, что слезы брызнули из глаз.
Дзоми обиженно посмотрела на него:
– Кон Фиджи говорил, что не подобает смеяться над теми, кто жадно ищет знания.
– Ах, так ты все-таки вспоминаешь цитаты из Единственного Истинного Мудреца, когда считаешь полезным использовать их против своего учителя.
– Ну же, объясни!
– Ладно, ладно. Логограммы ано – больше чем просто скульптурные изображения объектов. Как отличить холм от горы? Как описать нечто сложное, вроде нового водяного колеса, если от тебя требуется дать точную картину того, о чем ты говоришь? Как выразить отвлеченные понятия, например «честь» или «отвага»?
Старейшина Коми отложил писчий нож и сделал предлагающий жест, обращаясь к Луану.
Тот разгладил первые составленные им логограммы и начал вырезать ответ, продолжая объяснять Дзоми.
– «Спелая зимняя дыня» – это на самом деле сжатый кулак, а «банановый лист» – открытая ладонь. Большое число логограмм ано представляет собой стилизованные изображения, которые легко вырезать, но при этом они утратили близкое сходство с оригиналом.
– Но что хочет сказать старейшина Коми, поместив раковину гребешка рядом со сжатым кулаком и открытой ладонью?
– Секрет логограмм ано заключается в искусстве комбинаций… Дай подумать… Тебе нравится мастерить устройства, поэтому я попробую объяснить тебе так, как это сделал бы инженер. Скажи, что такое машина?
Дзоми, никогда всерьез не задававшаяся таким вопросом – ну разве и так не понятно, что такое машина? – с трудом пыталась сформулировать ответ.
– Машина – это такая штуковина с рычагами, передачами и прочими вещами. – «Как трудно выразить словами столь очевидные вещи», – мелькнула мысль. – О, она позволяет быстрее выполнять работу: так влекомый волами плуг быстрее, чем мотыга.
– Неплохо! Великий инженер На Моджи дал в своем трактате «Искусство механики» такое определение: «Машина – это набор деталей, соединенных вместе, чтобы достигать цели». Но что такое детали?
Дзоми в смущении наморщила лоб:
– Я не понимаю.
– Вспомни про измерительный прибор, который ты сконструировала. Ты соединила два шеста, банановый лист, растянутый на обруче из бамбука, и ручное зеркальце. Что такое каждая из этих частей? Есть ли в них смысл?
Девушка задумалась. Два шеста образовывали крестовину для крепления; бамбуковая петля и банановый лист, напоминающие вместе пяльцы, служили поверхностью для нанесения изображений; зеркальце, состоявшее из деревянной ручки и бронзовой пластины, призвано было отражать свет и давать четкую картинку.
– Ну, они… они тоже машины, собранные из своих собственных деталей.
– Точно! Машина строится из машин поменьше, каждая из которых имеет свою цель, и большая машина организует все эти цели воедино, чтобы достичь некоей новой цели. Представь себе, что твой солнцескоп является деталью другой, более крупной машины: скажем, устройства, переносящего отражение исходной картинки на лист бумаги, – копировального аппарата.
Луан отложил нож и знаком предложил старейшине Коми ответить. У Дзоми голова шла кругом. Девушке представился ее примитивный солнцескоп, усовершенствованный и более крупный, соединенный в конструкцию с сиденьем, мольбертом художника, системой зеркал и светильников и прочих деталей, при помощи которых изображение копировалось с предельной точностью.
– Это… это изумительно-восхитительно и чудесно-замечательно.
– Когда ты конструировала солнцескоп, то использовала свойство зеркала отражать свет, прочность и упругость бамбуковых шестов, гладкую поверхность бананового листа, и соединила их с целью совершить нечто такое, чего прежде никогда не делалось. Искусство проектирования – это умение решать проблемы, составляя новые машины из уже существующих машин, сочетая эффекты отдельных приспособлений так, чтобы получился новый эффект. Это верно для всех, будь ты рыбак, плетущий сеть из веревок и грузил, кузнец, кующий плуг на наковальне, или бондарь, мастерящий бочку из досок и обручей.
Дзоми слушала учителя, раскрыв рот: ну до чего же любопытное описание процесса создания вещей! Это было сродни искусству, звучало как песня, исполняемая труппой в народной опере, как… проблеск божественной истины.
– Вполне уместно, как выразился На Моджи, рассматривать инженерию как своего рода поэзию. Поэт составляет из слов фразы, из фраз – строчки, из них – строфы, а из строф – целые стихотворения. Инженер же сооружает из примитивных элементов, таких как гвозди, доски, веревки и блоки, приспособления, которые объединяет в механизмы, механизмы он соединяет в машины, а машины – в систему. Поэт выстраивает слова, фразы и строфы, дабы тронуть душу слушателя, а инженер соединяет детали и устройства с целью изменить мир.
Сердце у Дзоми пело.
– Древние сказания говорят о человеке как о вечно голодном, жадном до слов животном, но я предпочитаю думать, что мы питаемся идеями. Логограммы ано – это в высшей степени сложные механизмы, изобретенные для работы с идеями.
Старейшина Коми снова отложил писчий нож и выпрямил спину. На лице его появилась улыбка.
– Велль’ен. Грамерсие.
– Грамерсие, – ответил Луан Цзиа.
Он повернулся к Дзоми, которая продолжала смотреть на глиняные логограммы и прокручивать в голове слова наставника.
– Мими-тика, – сказал Луан, – мы со старейшиной Коми пришли к согласию. Сначала мы здесь пообедаем, а потом он отрядит парочку деревенских жителей в качестве проводников: те станут сопровождать нас, пока мы будем подниматься на гору, чтобы изучить местную флору и фауну. Поможешь мне выгрузить из гондолы товары для обмена и торговли?
Дзоми, все еще пребывая в легком замешательстве, пошла вслед за Луаном доставать корзины с товарами. Часть они привезли с Дасу, другие купили в порту Ингса: чугунные котлы, большие ножи, чтобы резать мясо и шинковать овощи, рулоны грубой ткани, мешочки со специями, сахаром и солью. Дзоми передала их мальчику и девочке, которые подошли, чтобы забрать поднос с чайными принадлежностями и грязные тарелки.
Старейшина Коми встал и широко улыбнулся, обнажив на удивление здоровые и крепкие зубы.
– Хале репаст. – Он наклонился, чтобы забрать писчий поднос.
– Постойте! – воскликнула Дзоми.
Луан и старейшина обернулись и посмотрели на нее.
– Пожалуйста, оставьте писчий поднос. – Девушка жестами объяснила старейшине Коми, чего она хочет, а потом обратилась к Луану: – Ты научишь меня логограммам?
Наставник хмыкнул.
– А я думал, что они тебя совсем не интересуют.
– Ты же не говорил мне раньше, что логограммы созданы, чтобы конструировать идеи!
Расположенный довольно далеко в глубине острова поселок не мог предложить свежей рыбы, которую Дзоми почитала за основное блюдо. Вместо этого обед путешественников состоял из вяленой рыбы, кусочков приготовленного на пару хлеба и рисовой лапши в супе с дикорастущей зеленью и дыней.
– Ты так и не объяснил мне, как истолковать логограмму с раковиной гребешка и двумя руками, – заметила девушка, прихлебывая суп.
– Не забывай, что лапшу нужно брать палочками, а не руками, – назидательно сказал Луан. – Как говорил Кон Фиджи…
– Да-да, – перебила Дзоми. – Одна палочка для клецок и пельменей, две для лапши и риса, три для рыбы, фруктов и мяса: две в одной руке, чтобы удерживать пищу, а третья в другой, чтобы разделять ее на кусочки поменьше. И как женщине, мне следует всегда оставлять палочки на столе, когда я ими не пользуюсь, чтобы они скромно лежали одна подле другой. Ты всякий раз талдычишь мне за столом про эти правила! Я и вправду слушала.
– Знаю, ты считаешь эти правила глупыми, но хорошие манеры, как и красивый почерк, способны смягчить сердце собеседника, дабы он проникся расположением к твоим идеям.
Дзоми с кислым видом взяла две палочки и положила ими в рот немного лапши. Поскольку разговаривать с набитым ртом нельзя – опять эти правила! – она нетерпеливо указала на логограмму.
Луан рассмеялся и покачал головой:
– Ты воистину жадно ищешь познания. Ну ладно. Представляй каждую логограмму ано как крохотную машину, построенную из деталей, обладающих различными свойствами. Раковина гребешка – это семантический корень, определяющий общий смысл логограммы. Поскольку древние ано использовали раковины в качестве первых денег, то раковина гребешка указывает на все, что имеет отношение к торговле, финансам и богатству. Существуют сотни семантических корней, которые тебе следует выучить, чтобы овладеть логограммами.
Дзоми проглотила лапшу.
– А как насчет рук?
– Прожевывай пищу, дитя! Прожевывай ее хорошенько! С руками сложнее. Это модификаторы мотива, то есть их роль заключается в том, чтобы сужать и кристаллизовать смысл семантического корня. Сочетание раскрытой ладони и сжатого кулака – это общепринятый способ представить изменение или преобразование. Сложенные вместе, они говорят, что значение этой логограммы – «торговля», или «ингкрун» на классическом ано.
– Так вот что вы обсуждали со старейшиной Коми! – воскликнула Дзоми. – Ты говорил о подъеме на гору, а он предлагал торговлю.
– Верно. Но обрати внимание на эту пару логограмм, вот здесь. – Воспользовавшись палочками для еды, Луан указал на две другие логограммы на писчем подносе.
Дзоми впилась в них глазами и забормотала себе под нос:
– Хм-м… Обе похожи на уменьшенный вариант логограммы, обозначающей «торговлю»… И у обеих наверху есть плоский такой ломтик… Это что, рыбное филе?
При этих ее словах Луан едва не подавился куском выпечки.
– Они выглядят абсолютно одинаковыми, учитель, – подытожила Дзоми.
– Неужели? Посмотри хорошенько!
Девушка снова склонилась над подносом, разглядывая логограммы с разных углов.
– Ага, я поняла, что ты имеешь в виду. Внутри этих плоских штуковин, похожих на рыбное филе, вырезаны разные символы: в одной – половинка круга с линией в середине, заканчивающейся завитком; в другой – полукруг с линией, проходящей между парой треугольников.
– Правильно. А насчет «рыбного филе» – ну почему ты все время думаешь о еде? Еще не насытилась? Это «филе» называется фонетическим адаптером. Первая логограмма обозначает на языке ано глагол «круа», то есть «покупать», а вторая – «ату», то есть «продавать». Фонетический адаптер содержит символы, дающие подсказку, как следует произносить логограммы: в данном случае, приподнят ли язык или он помещается между зубами. Фонетические адаптеры помогают различать семантически близкие друг к другу слова. Мало того, именно фонетические адаптеры подтолкнули наших предков к изобретению букв зиндари. Но знакомство со всеми этими подробностями для тебя еще впереди. Изучи повнимательнее компоненты логограммы «торговля».
Дзоми протянула руку и стала ощупывать символы пальцами, пытаясь выявить детали, незаметные по причине однообразной серой глины.
– Я обнаружила, что на боковой части раковины – семантического корня – вырезаны еще пометки и рисунки. Они что-то означают?
– Их называют модуляционными символами, они обозначают спряжение глагола, склонение существительного и прочие грамматические характеристики. В официальной письменности их обычно выделяют цветом, чтобы сделать более заметными, а заодно и более эстетичными. Но в каллиграфии ради большей элегантности начертания модуляционные символы часто опускают. А еще, изменяя высоту или наклон логограммы, пишущий указывает на тон, ударение и… Но мы, наверное, забегаем вперед. В свое время ты со всем разберешься.
– Выходит, создать сложную логограмму из простой – это все равно что построить новую машину из тех, что уже имеются?
– Точно! – Покончив с едой, Луан пододвинул остатки блюда с пирожными к Дзоми. – Давай начнем с простого примера: берем логограмму «гора» и объединяем ее с логограммой, обозначающей «огонь». – Ловкими движениями ножа он быстро изобразил смешанную логограмму. – Что у нас получилось в результате?
– Это… вулкан?
– Да. Отлично! Давай попробуем что-нибудь чуть-чуть посложнее. Берем логограмму «вулкан» и добавляем модификатор мотива, означающий «цветок». Что у нас в итоге?
Дзоми задумалась.
– Вулканический цветок?
– Ты мыслишь слишком буквально. Вспомни: при помощи зеркала ведь можно не только увидеть свое отражение, но и передать картинку на иную поверхность. Думай метафорически.
Дзоми представила себе распускающийся цветок… и в мозгу у нее словно бы что-то щелкнуло.
– Извержение вулкана.
Лицо Луана расплылось в широкой улыбке.
– Тогда еще один пример. Что получится, если ты используешь логограмму с извержением вулкана в качестве модификатора мотива и поместишь ее рядом с семантическим корнем в виде «воздуха-над-сердцем», что означает «ум», потому как древние ано верили, будто мысли рождаются в сердце, а не в мозгу?
Дзоми воззрилась на составленную наставником новую логограмму. Одна из ее частей, «воздух-над-сердцем», состояла из похожего на грушу узелка, который довершали три волнистые линии, напомнившие девушке петушиный гребень.
– Извержение… ум… Ярость?
Луан рассмеялся в голос:
– Ты и в самом деле схватываешь все на лету! Да, ярость. А теперь взгляни на знаменитое стихотворение поэтессы Накипо.
И он вылепил стихотворение на подносе: искусной работы логограмма «ярость» наверху, а ниже два ряда логограмм, по четыре в каждом.
Дзоми разбирала логограммы одну за другой:
- Воздух-сердце-огонь-гора-цветок.
- Воздух-сердце. Огонь. Гора. Цветок.
- Огонь-цветок. Гора. Воздух. Сердце.
– Не понимаю. Что это за ерунда?
– Ты не способна пока распознать все модуляционные символы и фонетические адаптеры, поэтому давай я прочту тебе стихотворение, а потом переведу:
- Сэфино.
- Ингингто ма доэту. Роафэру фисан со мака.
- Офэрэ, параги ко югидираю са гэютэю!
- Ингингто со аэ гофикрупэ.
- Ярость.
- Ум в огне. Цветок застывшей лавы.
- Откройся, души моей камень! Ветер над сердцем.
Красиво, правда? Накипо написала это после ссоры с близким другом, и ее стихотворение – один из самых ярких образцов метафорической школы поэзии, популярной в древнем Аму. Каждая из двух строк стихотворения написана вариациями пяти подлогограмм, которые можно найти в одной логограмме названия, сочетаемыми разными способами, дабы придать им новые смыслы. Стихотворение – это тонко настроенная машина, сконструированная с такой же тщательностью, как и имперский воздушный корабль или драгоценные водяные часы.
Со стороны поселка к ним направились две молодые женщины. За спиной они несли большие плетеные корзины. Островитянки кивнули Луану и Дзоми.
– А вот и наши проводники, – сказал Луан.
Но Дзоми как будто не слышала его, она продолжала гладить пальцами логограммы на писчем подносе, отложив в сторону недоеденное пирожное.
Глава 13
Купцы и крестьяне
Одного за другим представляли императору остальных пана мэджи, и те с разной степенью размаха презентовали свои идеи. Некоторые устраивали спектакли на манер Киты Ту, другие предъявляли модели или картины. Один даже заставил слуг бегать вокруг Большого зала для приемов, запуская воздушных змеев. Затея сия была призвана проиллюстрировать возвышенность его аргументов. Но веревки перепутались, и змеи врезались в балконы, вызвав переполох и шутки на предмет «запутанных построений» логики автора. Еще один пана мэджи решил обратиться к повелителям Дара с предложением стать участниками его мини-оперы, спев хором: успех эксперимента превзошел все ожидания.
Император Рагин расспрашивал каждого испытуемого, переключаясь с их эссе на новые темы, казавшиеся ему более интересными. Тэра, посвященная в истинное значение происходящего, с большим интересом наблюдала за напыщенными, довольно странными ответами экзаменуемых, так же как и за подводными течениями власти в Большом зале для приемов. Создавалось впечатление, что император, пана мэджи и придворные играли в некую замысловатую игру, где под покровом одной беседы ведется совсем другая.
Очередной испытуемый, Нарока Худза, был из Гэджиры, владений королевы Гин. В его говоре слышались четкие, отрывистые гласные, характерные для ганского диалекта, а нефритовые заколки, удерживающие на затылке тройной свиток-пучок, поблескивали в лучах солнца.
– Ренга, в начале своего выступления мне хотелось бы почтить диковинкой вашу мудрость и усердие премьер-министра Кого Йелу.
Слуги Нароки распаковали сумки и стали собирать в середине Большого зала массивную машину. Она состояла из установленных по обеим сторонам вертикальных спиц. На правую спицу был намотан толстый свиток бумаги, другой край которого завели на левую. Зрители видели, что свиток разделен на крупные прямоугольники, в каждый из которых вписана картинка.
Перед спицами поставили прямоугольную раму, размером в точности совпадающую с картинками на свитке. Верх и низ рамы крепились к оси и свободно поворачивались. К каждой оси была присоединена пара дощечек, придававших им сходство с мельничным колесом, снабженным всего двумя плицами. Устроены они были так, что лопасти верхнего колеса соприкасались с лопастями нижнего точно посередине рамы. Синхронно вращаясь, оба колеса действовали, как поворачивающиеся двери: то закрывая (когда плицы встречались), то открывая (когда они выстраивались параллельно полу) вид на расположенную за ними картинку.
Сложная система шестеренок и ремней шла от спиц и колес с лопастями к коленчатому валу с педальным приводом. Слуги уселись на сиденья, положив ноги на педали, и приготовились.
Присутствующие затаили дыхание, предвкушая волшебное зрелище, которое обещал представить странный аппарат.
Нарока обвел зал взглядом и порадовался, что к нему приковано всеобщее внимание.
– Начинайте! – Он резко взмахнул рукой.
Слуги принялись в ровном темпе крутить педали. Шестеренки и ремни передавали усилие на колеса с плицами, и те стали открываться и закрываться, в быстрой последовательности пропуская свет. Одновременно массивный свиток бумаги начал вращаться, перематываясь справа налево.
Все в зале дружно охнули.
Картинки на свитке словно бы ожили. Появился корабль, рассекающий бушующее море, груженный мешками с зерном, тюками шелка и ящиками с прочим товаром. Судно отважно проложило себе дорогу через дождь и грозу и благополучно прибыло в порт, где толпа встречающих радостно приветствовала моряков.
Затем возникла карта островов Дара, и производимые в каждом регионе товары постепенно проявлялись на ней, как будто нарисованные невидимой рукой: знаменитые рыба и крабы залива Затин; увесистое красное сорго и блестящий белый рис Кокру; кораллы и жемчужины с побережья Волчьей Лапы; таро и шкуры с Тан-Адю; высокие штабеля бревен из Римы; фрукты, вино и шерсть с Фасы; благовония и шелка из Гэджиры…
На карте проступили кораблики, плывущие из одной области Дара в другую и оставляющие за собой след, похожий на паутинку. Постепенно все острова Дара сплелись в единое целое, соединенные блестящими маршрутами бороздящих море судов. Корабли мерцали, постепенно разгораясь, подобно метеоритам, прочерчивающим линии в ночном небе.
Неожиданно живые картинки исчезли. Весь толстый рулон бумаги перемотался справа налево, свободный конец свитка ритмично хлопал по машине. Слуги стали крутить педали медленнее, а потом и вовсе остановились.
Повелители Дара не хотели поверить, что чудесное представление закончилось. Уж слишком волшебным оно было.
Луан понимающе улыбнулся. Хотя демонстрация получилась впечатляющей и тяготела к внешним эффектам, он сразу уразумел принцип. Подобным образом мастера из народа получали живую картинку при помощи вращающихся фонарей, изготовляемых для Праздника фонарей, этим же развлекались и школьники, делавшие рисунки на уголках толстых кодексов. Каждое последующее изображение лишь немного отличалось от предыдущего, и если прокручивать их достаточно быстро за мелькающими ставнями, то возникает иллюзия, будто они движутся.
– …Если купцы обретут признание, которого заслуживают, и защиту, которой требуют, то результатом станет неизбежное процветание Дара.
– Ты возражаешь против императорского эдикта о повышении портовых пошлин? – спросил Куни.
– Да, среди прочего, – ответил Нарока.
– Мне твое предложение кажется интригующим, – сказал Куни Гару. – Разумеется, древний Ган славился торговыми кораблями, но еще Кон Фиджи считал, что, пока крестьяне, ткачи, кузнецы и прочие ремесленники производят товары, купцы всего лишь перемещают их и наживаются на нуждах, лишениях и голоде прочих. Твое представление, пусть и выглядит чудесно, бедно аргументами. Ты можешь изложить их более подробно?
– Да это лучшее представление из всех! – воскликнул Фиро. – Вот бы и нам научиться делать такие же движущиеся картинки.
– Не думаю, что тебе хватит терпения, – заметила Тэра. – Чтобы сотворить нечто подобное, сотни художников должны были беспрерывно работать с самого конца Великой экзаменации. Семья Нароки очень богата, а зрелище получилось не особо изысканным. Спорим, отцу оно не понравилось?
– Я думал, что папа благоволит купцам, – прошептал Фиро. – Он вечно толкует, как много делал для их защиты в бытность герцогом Дзуди.
– Помните, что иногда император обязан задавать вопросы, не исходящие от него самого, – сказала Сото. – И подчас ответы, которых он добивается, предназначены для чужих ушей.
– Моралисты способны многому поучить нас, ренга, – заявил Нарока. – Но Единственный Истинный Мудрец жил в иное время, когда поселения были маленькими и их обитатели не удалялись от дома больше чем на десять миль. Другим временам нужна другая мудрость.
– Некоторые истины имеют непреходящую ценность, – заметила императрица Джиа. Голос ее прозвучал негромко, но разнесся по всему залу.
Хотя никто не произнес ни слова и не пошевелился, Тэра уловила, как изменилась атмосфера в Большом зале для приемов, когда все до единого присутствующие навострили уши.
Императрица нечасто появлялась при дворе, а слово брала и того реже. Придворные протоколы, разработанные изначально Дзато Рути, наследовали обычаям Семи государств, исключая женщин императорской семьи из официального двора. Но Куни настоял, чтобы его супругам выделили места рядом с троном, вопреки стонам и протестам ученых-моралистов. Именно Джиа предложила компромисс: ей и Рисане разрешалось по особым случаям присутствовать на собраниях двора, но при этом предписывалось по большей части хранить молчание.
Нарока почтительно поклонился императрице.
– Это верно, ваше императорское величество. Но моралисты не обладают монополией на правду. Высоко одухотворенный Ра Оджи сказал однажды, что морские приливы и отливы лежат в основе любых поисков счастья.
– Какое отношение этот афоризм школы Потока имеет к звону монет и сделкам, заключаемым с целью выгоды? – спросила Джиа.
– Суть приливов – это движение и обмен. Лишь постоянное течение помогает избежать застоя и обновляет жизнь. Утверждение, что купцы ничего не производят, является ошибочным. Мы доставляем товары из тех мест, где они имеются в изобилии, туда, где в них есть нужда, удаляя избыток и восполняя недостаток. Приливы торговли удовлетворяют желания и распространяют новые идеи.
– Прекрасная речь, – сказала императрица. – Но поскольку исходит она из уст отпрыска богатейшей купеческой семьи Гэджиры, который явно недоволен императорским эдиктом, повышающим портовые пошлины и снижающим налоги для крестьян, обстоятельство сие, увы, заставляет усомниться в ее искренности.
На миг показалось, что Нарока сбит с толку. Однако он быстро оправился.
– Всеми мужчинами и женщинами движет личный интерес. Каждый стремится получить выгоду, и купцы лишь более честно признают сей факт. Без торговли поля будут лежать невозделанными, а шахты станут заброшенными…
– Мне кажется, крестьяне и горняки, надрывающиеся ради куска хлеба, будут очень удивлены, услышав, что именно должно, по-твоему, считаться целью их жизни, – не отступала Джиа. – Император Рагин раздал ветеранам восстания и войны Хризантемы и Одуванчика небольшие участки земли, рассчитывая, что таким образом они обретут скромный достаток. Но бессовестные торговцы скупили их наделы, предложив сразу выплатить деньги, которые многие из ветеранов тут же спустили в игорных притонах. И вот теперь бывшим землевладельцам приходится влачить жалкое существование арендаторов или поденщиков. Увеличение налогов на торговлю – это способ пресечь подобную практику.
– Но мелкие крестьянские хозяйства производят намного меньше, чем большие фермы…
– Ой, только не пытайся заморочить мне голову! Я все ваши уловки вижу насквозь. Ведь, скупив достаточное количество участков, вы не выращиваете там рис, сорго и овощи, а превращаете их в поля сахарного тростника или шелковые плантации, чтобы получить больше выгоды. В Гэджире, например, есть целые области, куда приходится завозить продовольствие – воистину нелепая ситуация для королевства, где лучшие во всем Дара пахотные земли. То, что жизнь целых провинций ставится в зависимость от судьбы единственного урожая, лишает Дара стабильности, ведь случись неурожай, оставшиеся без работы поденщики подадутся в разбойники. Нам следует держать в уме урок, преподанный Дийо и Кеосом, этими древними государствами Тиро. Кеос погиб, потому как полностью зависел от поставок зерна из Дийо.
– На самом деле все не так просто, ваше императорское величество. Вы ссылаетесь на древние государства Дийо и Кеос, но примеры из более поздней истории говорят в пользу моей точки зрения. Рима пришла в упадок, потому что стремилась полностью обеспечивать себя, однако этим лишь спровоцировала застой. Напротив, Дасу под управлением императора Рагина расцвел отчасти благодаря поощрению торговли.
При этих словах император Рагин хмыкнул:
– Кого, ты еще помнишь, как в свое время обучал «Истинных поваров Дасу»?
Премьер-министр Кого Йелу улыбнулся и кивнул.
Императрица Джиа сделала вид, что не заметила этого обмена репликами и продолжила, обращаясь к экзаменуемому:
– В своих аргументах ты перескакиваешь с поточников на воспламенистов, а с них – на моделистов. Однако по сути своей торговля есть эксплуатация. Когда в Гэфике хороший урожай, вы снижаете закупочную цену, благодаря чему крестьяне получают лишь немногим больше, чем в менее благополучные годы. Когда саранча опустошает Туноа, вы взвинчиваете цены, поэтому людям приходится выбирать: залезать в долги или помирать с голоду. Само слово «торговля» неправильное – вы стервятники, наживающиеся на нуждах простого народа! Почему крестьяне Кокру, работающие в полях, едва сводят концы с концами, тогда как купцы Гана одеваются в шелка и каждый день едят мясо?
– Но это лишь естественное следствие…
– Молчать! Кто рекомендовал тебя к Великой экзаменации?
Самоуверенная улыбка сползла с лица Нароки.
– С чего это мама вдруг так разозлилась? – прошептал Тиму. – Это на нее не похоже.
– Смотри, что будет дальше, – сказала ему Сото. – Иной раз бывает так, что, пиная собаку, на самом деле целятся в ее хозяина.
– Я рекомендовала, – холодно заявила Гин, королева Гэджиры. Ган во времена прежних государств Тиро включал Гэджиру и Волчью Лапу, но теперь Волчья Лапа сделалась имперской провинцией, а Гэджира осталась под скипетром Гин. – Быть может, Нарока Худза немного дерзок, но, на мой взгляд, он выказал большие задатки, когда отвечал на вопросы во время Провинциальной экзаменации.
– Он ведет спор, как платный оратор в суде, не придерживаясь связных аргументов или твердых принципов.
– Госпожа Джиа, – произнесла Гин, – я прошу прощения за резкость, с которой излагал свои идеи этот молодой человек из моего королевства. – Тон ее, впрочем, не позволял предположить ни малейшего раскаяния. – Однако разве обычай Дворцовой экзаменации не восходит к временам Семи государств, когда каждый испытуемый мог говорить свободно, без страха кого-либо задеть?
Луан Цзиа нахмурился, тогда как остальные министры и генералы тщательно разглядывали каждый свой кончик носа, не отваживаясь даже вздохнуть.
– Госпожа Джиа? – переспросила императрица, отказываясь верить своим ушам.
– Простите, ваше императорское величество, – сказала королева Гэджиры нарочито уважительным тоном. – Иногда так трудно отрешиться от старых привычек. Мой ум часто ведет себя как в былые дни, когда император был еще просто господином Гару, а я его маршалом.
По-прежнему сидя, она поклонилась императрице, но не слишком низко, как если бы тесные церемониальные доспехи вынуждали ее ограничиться лишь солдатским приветствием.
Висевший на ее поясе меч в ножнах звякнул о каменный пол, и звук этот гулко разнесся по всему Большому залу для приемов.
– Ну и очень глупо с ее стороны, – пробормотала Сото, покачав головой.
Тиму и Фиро в недоумении посмотрели на нее. Однако Тэре не давала покоя мысль: «Кого Сото имела в виду – мать или королеву Гин?»
– Гин, Джиа, пожалуйста, успокойтесь, – примирительно произнес Куни.
Императрица отвела взгляд от Гин и уставилась прямо перед собой. Маршал распрямила спину, и ее меч легонько царапнул по полу.
– Я слышала, Гин, что в этом году ты свернула свой план по перестройке дворца в Нокиде. – Голос императрицы был холоден, как каменный пруд в саду, где купаются птицы. – Не нуждается ли казна Гэджиры в пополнении?
– Я благодарю ваше императорское величество за проявленную заботу, – отозвалась Гин. – Но с Гэджирой все в порядке. Я следую примеру императора: для меня не так важен роскошный дворец, как благосостояние народа.
– В таком случае тебя следует похвалить, если ты сумеешь увеличить свой вклад в имперскую казну, не усугубив лежащего на подданных бремени, – промолвила Джиа, и теперь в голосе ее проскользнули насмешливые нотки.
– Мне прекрасно известно, в чем заключается мой долг, – невозмутимо заявила Мадзоти.
Хотя выражение лица императора Рагина разобрать было невозможно, все находящиеся поблизости услышали, как застучали вдруг друг о друга пляшущие снизки раковин-каури. Всегда чувствительная к состоянию мужа, Рисана повернулась к Куни и уже протянула было руку, чтобы положить ее ему на ладонь, но в последний момент вспомнила, где находится, и сдержалась.
Луан Цзиа посмотрел на Гин, и складки у него на лбу залегли еще глубже.
– В чем смысл этой перепалки? – поинтересовался Фиро.
– Если император издаст эдикт, увеличивающий портовые пошлины, то разве не стоит ожидать, что сбор налогов в Гэджире, где полным-полно богатых купцов, значительно вырастет? – задала вопрос Сото.
Дети согласно закивали.
– Вырастет при этом и доля налогов, поступающих в имперскую казну от Гэджиры, – продолжила Сото.
– Премьер-министр Кого Йелу очень мудро придумал, создав налоговую систему, приводящую в гармонию интересы императора с интересами провинций и фьефов, – сказал Тиму. – Именно так и должно быть.
Сото посмотрела на него:
– И тебе ничего не показалось странным в разговоре, который ты только что слышал?
Тиму явно смутился:
– Мне не нравятся загадки, госпожа Сото.
Бывшая гувернантка снова вздохнула про себя: ну до чего же сложно с этим ребенком.
– С какой стати королеве Гин сворачивать планы по перестройке дворца, раз налоговые сборы идут вверх? – вмешалась Тэра.
Сото повернулась к ней и улыбнулась:
– Очень хороший вопрос.
Тиму силился хоть что-то понять.
– Так ты… ты подозреваешь королеву Гин в том, что она отказывается исполнять эдикт и хочет заплатить разницу, причитающуюся императорской казне, из собственного кармана?
– Твоя мать употребила выражение «не усугубив лежащего на подданных бремени», помнишь?
– Но зачем ей так делать?
«Это я вполне могу тебе объяснить, – подумала Сото. – Но не в моих силах всю дорогу вести тебя за руку».
Однако на помощь брату уже поспешила Тэра:
– Потому что королева Гин считает императорский эдикт несправедливым или желает, чтобы народ любил ее даже сильнее, чем любят нашего отца. Так или иначе, маме… в общем, маме это не нравится.
– Быть может, нам следует пригласить следующего участника? – нарушила тишину консорт Рисана.
Она любезным жестом предложила Нароке Худзе, про которого все напрочь забыли, вернуться в свой ряд. Молодой купеческий сын, радуясь, что его испытание закончено, поспешно занял место среди других пана мэджи и сел.
Куни посмотрел на Рисану: та как бы невзначай подняла правую руку и коснулась красного кораллового карпа в мочке уха. Император кивнул и отвернулся.
– Ты можешь вступить в Коллегию адвокатов, – провозгласил Куни. – Подозреваю, что твои труды принесут большую пользу всем при дворе.
Это был явно не тот результат, на который рассчитывал Нарока. Он встал, глубоко поклонился императору и снова сел.
Джиа нарочито избегала смотреть в его сторону.
Дзато Рути, ошеломленный яростной перепалкой между императрицей и королевой Гин, к тому времени уже взял себя в руки.
– Э-э-э… да. Конечно. Следующей у нас идет Дзоми Кидосу с острова Дасу. Ее эссе написано грубым и неделикатным почерком, но в этих вырезанных логограммах есть что-то мощное, такое, что напомнило мне великолепных каллиграфов по камню, которые жили в Ксане сотни лет назад и работали по трудному материалу неискушенной рукой. Я немало удивился, обнаружив, что… что…
Гин Мадзоти, заинтригованная, посмотрела на него. В бытность Дзато Рути королем Римы он постоянно твердил, что не одобряет решение Куни Гару сделать Гин маршалом Дасу, цитируя афоризмы моралистов о подобающих отношениях между полами. Тем не менее после того, как император ясно обозначил свое намерение открыть доступ к экзаменам для женщин и Дзато Рути, как императорскому наставнику, выпала роль учить всех принцев и принцесс одним и тем же наукам, он тут же нашел в трудах Кона Фиджи соответствующее место, где давалось понять, что по меньшей мере женщины высокого происхождения имеют иногда способности к образованию. Древние тексты в руках талантливого ученого могут оказаться так же податливы, как кусок воска, принимая любую форму.
И все-таки застарелые привычки искоренить трудно. Дзато Рути наверняка был изрядно удивлен, обнаружив, что один из десяти отобранных им и другими судьями пана мэджи оказался женщиной.
– Кх-м… – Прочистив горло, Рути продолжил: – Эссе Дзоми Кидосу было смелым и оригинальным, гармонично, но весьма своеобразно соединяя идеи моралистов и поточников: ничего подобного мне никогда прежде видеть не доводилось. Я думаю, что ее предложение по возрождению простых ритуалов древних мудрецов ано стоит того, чтобы его выслушать. Прошу!
Дзоми поднялась с заднего ряда сидящих пана мэджи. Среди присутствующих министров и генералов послышались шепотки. Консорт Рисана выглядела озадаченной, а императрица сдвинула брови.
Но больше всех удивились Луан Цзиа и Кадо Гару.
«Значит, ей это удалось!» Луан подавил порыв вскочить и издать радостный вопль.
«Кто же она такая?» – думал Кадо, перебирая имена из списка, который он отправил в столицу…
Пока Дзоми сидела, ее плачевное состояние не бросалось в глаза, но стоило девушке встать и привлечь к себе общее внимание, как сразу стала очевидна бедность ее одежды. Кайма простой холщовой мантии была разодрана, через дыру проглядывали штаны. Мало того, сквозь нее было видно также и приспособление на левой ноге, объяснявшее хромоту.
Луан Цзиа посмотрел на девушку и ободряюще улыбнулся. Она тоже улыбнулась ему.
– Почему ты так бедно одета? – спросил император Рагин.
– Потому что я бедная, – ответила Дзоми.
Дзато Рути бросил сердитый взгляд на чиновников, расположившихся позади сидящих ученых. На этих людей возлагалась обязанность обучить пана мэджи протоколу, необходимому для этого торжественного дня.
– Мы предлагали Дзоми Кидосу купить официальное одеяние на сегодня, – доложил один из чиновников дрожащим голосом. – Но она отказалась.
– Кусок нефрита, завернутый в пыльную тряпицу, остается куском нефрита, – сказала Дзоми. – А собачий кал, упакованный в шелк, все равно воняет на всю комнату.
После мига напряженной тишины своды Большого зала для приемов огласились звонким смехом консорта Рисаны. Остальные пана мэджи, до которых дошло наконец, что их оскорбили, злобно смотрели на Дзоми.
Пряча улыбку под завесой из раковин-каури, Куни наклонился вперед:
– Ну что же, поделись с нами своими предложениями по реформе Дара!
Выходящая в коридор дверь распахнулась настежь. Четверо подслушивающих в комнате для переодевания обернулись и увидели, что на пороге стоит, глядя на них во все глаза, четырехлетняя крошка Фара.
– Вы тут в прятки играете, да? – спросила малышка. Потом личико ее озарилось улыбкой до ушей, она подпрыгнула и закричала: – Прятки! Прятки!
Крики были такими громкими, что их наверняка услышали в Большом зале для приемов.
Дети переглянулись.
– Я же говорил вам, что это плохая идея, – сказал Тиму. – Император и императрица будут в ярости! – Затем лицо его помрачнело, и он пробормотал: – Мастер Рути назначит мне дюжину эссе, а то и больше, за то, что я не остановил вас.
У двери в коридор стояла служанка, и ее буквально трясло от страха.
– Госпожа Сото, простите! Принцесса Фара сбежала, пока я готовила ей полдник, и мне не удалось ее догнать!
Сото взмахом руки отослала служанку прочь. Она собиралась уже сказать детям, чтобы они убегали, и принять августейший гнев на себя, когда Тэра подтянула к себе Фару и спокойно проговорила:
– Правильно, мы тут играем в прятки. И как раз нашли тебя.
– Но это я нашла вас!
– Сегодня день наоборот. Поиграй со мной.
Тэра сделала Фиро и Тиму знак уходить. Потом распахнула ведущую в Большой зал для приемов дверь, набрала в грудь побольше воздуха и крикнула:
– Вот ты где, Ада-тика! Ну и хорошенькое местечко ты нашла, чтобы спрятаться! Я бы тебя ни за что не нашла, не подай ты голос. Так, а куда ведет эта дверь?
Глава 14
Подъем на гору
То, что издалека казалось отвесной стеной, на поверку обернулось извилистой тропой, петляющей по поверхности горы. Цепляясь за лианы и выступающие камни, ловкие проводницы, которых звали Кэпулу и Сэджи, прокладывали путь вверх по склону.
Эти две женщины были сестрами и, поднимаясь в гору, трещали без умолку. Хотя Луан и Дзоми не понимали ничего из сказанного, подчас, во время привалов, глядя на выражение их живых лиц или комично почеркнутые жесты, учитель и ученица не могли сдержать улыбки. Сестер радовал первый подъем на гору после долгого зимнего перерыва. Весна – хорошее время для сбора растений, дикой зелени и побегов, а также полезных насекомых, необходимых для изготовления лечебных снадобий.
Тропа была слишком крутой для больной ноги Дзоми, поэтому Луан привязал девушку к спине и нес, следуя за проводницами, ступая след в след и используя те же опоры. Все четверо ради безопасности связались веревкой. Необходимость ехать верхом на учителе несколько притупила радость Дзоми, а скука подтолкнула ее к ошибке – стоило девушке бросить взгляд в сторону от тропы, как она обхватила Луана за шею и сдавила ее изо всех сил.
– Если тебе хотелось взобраться на гору, то почему было просто не взлететь на нее на шаре?
– Лес на вершине слишком густой, чтобы шар мог приземлиться, – ответил Луан. Он несильно дернул за веревку, давая Кэпулу и Сэджи сигнал сделать остановку до тех пор, пока его ученица немного не успокоится. – Да и многие вещи нельзя рассмотреть внимательно, если мы будем видеть их только с воздуха.
Через какое-то время Дзоми задышала ровнее, и Луан кивнул, сделав знак продолжать подъем.
Иногда Кэпулу и Сэджи останавливались, чтобы собрать листья, ягоды, личинки, насекомых и грибы, обнаружившиеся рядом с тропой, и сложить все в корзины на спинах. Подчас Луан просил их задержаться и передать ему какой-нибудь образец, который он бережно вкладывал между страниц «Гитрэ юту». Однако если предмет был слишком велик, Луан наскоро делал зарисовку в книге кусочком угля.
– Зачем тебе вообще понадобилось сюда забираться? – спросила Дзоми.
Восхождение начинало ей нравиться. Они поднялись достаточно высоко, чтобы туман скрыл уходящие вниз обрывы, и, путешествуя верхом на Луане, девушка воображала, будто плывет среди облаков.
– Все дело в сокровищах.
– Тут есть сокровища? – Сердце у Дзоми подпрыгнуло. – Как интересно! Пиратские?
– Ну… не совсем. Хотя я раньше дважды бывал здесь, этот год особенный. Зимой на вершине горы произошло извержение, а мне никогда не выпадало шанса понаблюдать, как восстанавливается природа после такого потрясения. Ты обратила внимание, как сухо внизу в деревне? Подозреваю, это тоже следствие извержения. – Он с любовью похлопал по «Гитрэ юту», которую держал в руке. – Может, эта книга и толстая, но это лишь бледная копия книги природы, величайшего сокровища из всех.
– Ты отказался от жизни во дворце, чтобы путешествовать по всему Дара, собирая растения и зарисовывая животных?
– Кому-то нравится добывать охотничьи трофеи, а я люблю добывать знания.
Дзоми вспомнились ее долгие прогулки по берегу и дни странствий по полям и лесам в родном краю, когда она наблюдала за очертаниями бегущих облаков, за распустившимися цветами и шепчущими ветрами в надежде услышать голоса богов. Да, при всех своих странностях, учитель был родственной ей душой.
По дыханию Луана девушка поняла, что он устал, и, когда они оказались на относительно ровном участке тропы, расширявшейся на небольшом уступе, указала на росший сбоку небольшой куст.
– Что это?
– Хм… Точно не знаю. – Луан снова дернул за веревку, прося проводниц остановиться. – Дайте мне повнимательнее рассмотреть его.
– Сначала отвяжи меня, чтобы ты мог к нему подобраться, – сказала Дзоми.
Наставник бережно опустил ее и убедился, что его спутница твердо поместила здоровую ногу между двух камней и крепко держится руками.
Пока Луан исследовал растение, Кэпулу и Сэджи отвязались от страховочной веревки – предварительно заведя ее за выступ, ради безопасности Луана, – а потом взобрались по раскачивающимся лианам к недоступному любым иным способом месту на обрывистом склоне, где собирали птичьи яйца, выкапывали клубни и тщательно принюхивались к сухим листьям различных растений, прежде чем горстями отправить их в корзину. Дзоми восхищала ловкость, с которой женщины перемещались по утесу – уверенно, словно пауки по паутине. На миг она позавидовала их совершенным, хорошо работающим конечностям, сильным мышцам и гибким сухожилиям, но потом прогнала эту мысль. Это путь к безумию. Выбор, сделанный богами, не следует подвергать сомнению.
– Интересно, – пробормотал Луан Цзиа.
Он достал нож и стал срезать ветки с какого-то небольшого куста.
Дзоми не видела в кусте ничего интересного. Он выглядел в точности как обычная цепляющаяся береза, растущая на крутых склонах на ее родном Дасу.
– Что же в нем такого особенного?
Вопрос девушка задала с простым расчетом выслушать лекцию по ботанике про давно известное ей растение, а тем временем дать Луану подольше отдохнуть.
Однако учитель вел себя так, будто столкнулся с неведомым прежде науке экземпляром.
– Посмотри, какие они крепкие и гибкие.
Луан держал в руках пучок срезанных веток, каждая примерно в фут длиной и с палец толщиной. Он согнул их, чтобы оценить упругость и выискать слабые места. Удовлетворенный результатом, Луан укоротил страховочную веревку и обвязал ее вокруг выступа скалы, уперся ногами в два углубления в обрывистом склоне, достал из сумки на поясе кусок веревки и воловьих сухожилий и связал ветки в некое подобие рамы.
– Что ты мастеришь? – спросила заинтригованная Дзоми.
– Просто пришла в голову идея, как тебе помочь, но ты должна полностью довериться мне. Можешь усесться здесь, держась за лианы, и дать мне ногу?
Дзоми с подозрением посмотрела на наставника. Ей не нравилось, когда люди обращали внимание на ее больную ногу, а уж тем более трогали ее.
– Боишься? – протянул Луан, держа свою странную конструкцию, и уголки его губ приподнялись в бросающей вызов улыбке.
Это решило дело. Девушка подползла поближе, оплела лианы вокруг рук и с трудом вытянула левую ногу так, чтобы положить ее на колени к Луану.
– Ничего я не боюсь.
– Ну разумеется, – проговорил учитель и обернул раму вокруг ноги ученицы. Как только ветки охватили ее лодыжку, он затянул бычьи сухожилия так, что ветки впились Дзоми в кожу.
– Ой! – вырвалось у нее. Но она тут же прикусила губу, подавляя крик.
Луан стал действовать медленнее, теперь его движения сделались более рассчитанными и бережными. Дзоми зажмурила глаза и стиснула зубы, пока наставник сгибал и поворачивал ее ногу так, что кожу у нее кололо, будто туда-сюда бегали тысячи муравьев.
– Пока твое тело привыкает к новым ощущениям, я могу познакомить тебя с третьей и четвертой философскими школами: школой Потока и школой Морали.
– Неужели ты ни одной минуты не согласен потерять попусту? – Хотя Дзоми и произнесла это раздраженным тоном, в душе она порадовалась возможности отвлечься.
– Жизнь коротка, а знания все разрастаются и разрастаются. Отец-основатель школы Потока – это Ра Оджи, древний сочинитель эпиграмм на ано. «Дотатилоро ма динка сан око фиа ки инганоа лоту ингроа ви игиэрэ нэфиту миро нэ оту, пигин ви копофидало», – заметил он однажды. Что означает: «Настоящий моралист научит, как надо вести себя, любого, кроме себя самого».
Дзоми рассмеялась:
– А он мне нравится!
Луан снял с ноги ученицы обувь, приладил еще один каркас из ветвей прямо на голень, от коленного сустава до пятки, и принялся оборачивать лодыжку и стопу сухожилием, чтобы закрепить каркас. Он приладил сухожилие, накрутив его на короткую ветку и засунув ее под раму на икре девушки.
– Да уж, Ра Оджи был тот еще персонаж. Нам мало известно о его жизни, только то, что он был на поколение моложе Кона Фиджи. По-видимому, этот человек происходил из очень образованной семьи, потому как его знания о традициях древних ано, начиная с их пришествия на острова Дара, были воистину обширными. Многие книги ано, утраченные в годы войн Диаспоры, известны нам только благодаря стихотворениям и пересказам Ра Оджи, а еще он написал увлекательную и трогательную биографию Аруано, величайшего законодателя, создавшего государства Тиро. Но все эти достижения пришли позже. В молодости Ра Оджи прославился тем, что дерзнул поспорить с самим Коном Фиджи.
– Он вступил в дискуссию с Единственным Истинным Мудрецом? Никогда ни о чем подобном не слышала.
– О, я полагаю, моралистам не слишком по нраву вспоминать, что кто-то осмелился бросить вызов их великому учителю.
Луан так и сяк сгибал ветки в пучке, помечая некоторые зарубками. Потом выбрал две потолще и тщательно очистил их, обнажив гладкую древесину под корой.
– И о чем же эти двое спорили? – заинтересовалась девушка.
– Кон Фиджи прибыл ко двору короля Кокру, чтобы ходатайствовать о возвращении древних погребальных обрядов, практиковавшихся на затонувшем континенте на западе, где размещалась прародина ано. Обряды эти строго ранжировались для различных классов и предусматривали длительные периоды траура по покойному. Например, смерть короля все его подданные обязаны были оплакивать три года; герцога – один год; маркиза – шесть месяцев; графа – три месяца; виконта – месяц; барона – пятнадцать дней. К простолюдинам применялись различные наборы ритуалов в зависимости от их профессии: купцы располагались внизу иерархической лестницы, а крестьяне наверху, потому что Кон Фиджи рассматривал торговцев как эксплуататоров, ничего не производящих. Существовали еще специальные правила насчет размеров мавзолеев, одежды, которую полагалось надевать на похороны, числа носильщиков погребальных носилок и тому подобного.
– Возникает впечатление, что правила эти были настолько же полезны, как и определяющие число палочек при поедании лапши.
– Сдается мне, ты бы отлично поладила с моралистами при императорском дворе.
– Дай-ка угадаю: у Кона Фиджи наверняка имелись различные правила для мужчин и для женщин.
– О, ты размышляешь как моделист. И между прочим, права.
– Ха, еще бы!
Луан приладил две длинные и относительно толстые палки к зарубкам, сделанным на ветках в районе пятки Дзоми, после чего соединил другие их концы с обручем на ее икре, надежно примотав сухожилиями.
– Король Кокру отнесся к идее скептически, как и ты. Кон Фиджи напирал на важность ритуальных обрядов, поскольку они оживляют и усиливают должное уважение между разными слоями населения. Ранги обретают плоть – у моралистов в ходу технический термин «материализуются» – через практику. Абстрактные принципы наполняются жизнью посредством их соблюдения. Это равносильно тому, как соблюдение одних и тех же правил по отношению к друзьям и к врагам наполняет смыслом понятие «честь», раздача имущества определяет «сострадание», а облегчение наказаний и снижение налогов придают значение «милосердию». Строгое соблюдение внешне вроде как произвольного набора правил поведения способно материализовать структуру общества, ведущую к стабильности.
Дзоми задумалась.
– Но в таких представлениях нет души. Все они сводятся к необходимости играть определенные роли, продиктованные Коном Фиджи. Даже если король станет с точностью до буквы исполнять все правила, это еще не будет означать настоящую честь, милосердие или благотворительность.
– Единственный Истинный Мудрец утверждает, что как намерение порождает действие, так и действие способно породить намерение. «Поступая нравственно, человек становится нравственным».
– Как по мне, так это притянуто за уши. Подобным рассуждениям не хватает гибкости.
– Это потому, что стихией моралистов является земля, твердое основание государственности.
– Так что же сказал Ра Оджи?
– Ну, свое выступление на дебатах он начал с того, что не сказал вообще ничего.
– Как это?
– Следует иметь в виду, что Ра Оджи был очень красивым молодым человеком. Молва утверждает, что, когда он объявился в тот день при дворе короля Кокру, все мужчины и женщины просто уставились на него, раскрыв рот.
– И все лишь потому, что у него была смазливая внешность? – В вопросе Дзоми прозвучало легкое разочарование. Ей Ра Оджи, бросивший вызов напыщенному старику Кону Фиджи, представлялся своего рода героем. А его красота казалась… неким пятном, смазывающим эту картину. – Постой, значит, при дворе были и женщины?
– О, то были самые ранние дни государств Тиро, когда женщины из знатных родов зачастую принимали участие в официальных собраниях двора и высказывали свое мнение. Лишь много позже ученым удалось убедить большинство правителей, что женщинам не следует позволять вмешиваться в политику. Но отвечу на первый твой вопрос. Нет, на Ра Оджи пялились не потому, что он был очень красив, а потому, что молодой человек приехал верхом на водяном буйволе.
– Неужели на буйволе?
– Да, на водяном буйволе, какого ты могла видеть разгуливающим на крестьянских рисовых полях близ Лиру. Мало того, ноги животного были облеплены грязью. А Ра Оджи восседал у него на спине в позе геюпа, невероятно довольный собой.
Услышав это, Дзоми рассмеялась во весь голос, забыв о предписании моралистов прикрывать рот. Луан улыбнулся в ответ и не стал упрекать ученицу. За рассказом он продолжал прилаживать на ее ногу сбрую, и девушка так привыкла к этому, что уже почти не обращала на нее внимания.
– «Как посмел ты, Ра Оджи, въехать во дворец верхом на грязном водяном буйволе? – спросил ошеломленный король Кокру. – Разве в тебе нет уважения к своему правителю?»
«Я не властен над этим буйволом, ваше величество, – сказал Ра Оджи. – Когда наши предки плыли на эти острова, они предоставили океанским течениям нести их куда вздумается, вот и я позволяю буйволу брести, куда он захочет. Жизнь куда приятнее, когда я еду верхом на Потоке, оседлав его, вместо того чтобы беспокоиться о том, сколько раз нужно обмести рукавами пол или как глубоко следует поклониться».
Тут король Кокру понял, что тем самым Ра Оджи бросает вызов Кону Фиджи. Он погладил бороду и поинтересовался:
«Тогда что ты ответишь на доводы учителя Кона Фиджи, ратующего за возвращение древних обрядов как способа построить более нравственное общество, где каждый знает свой долг?»
«Отвечу просто: наши предки прибыли с континента, где земля господствовала над всем, а неизменность уклада в маленьких городках была основой. Но теперь мы живем на этих островах, где все определяют переменчивые океанские течения. Нашим людям приходится мириться с кочующими косяками рыбы, непредсказуемыми тайфунами и цунами, с вулканами, которые извергаются и изливают огненные реки, так что в такие моменты дрожит даже земная твердь. Нам пришлось изобрести новые логограммы, чтобы обозначить эти новые понятия, и единственной определенностью в жизни является ее неопределенность. С новыми обстоятельствами приходит новая философия, и, полагаю, гибкость и подвижность лучше послужат нам, чем упрямое следование традиции».
«Как можешь ты заявлять подобные вещи?! – возмутился Кон Фиджи. – Пусть жизнь наша меняется, но смерть-то нет. Уважение к старшим и почести, воздаваемые славно прожитой жизни, соединяют нас с мудростью былых веков. Вряд ли ты захочешь, чтобы, когда ты умрешь, тебя погребли как простого крестьянина, а не как великого ученого, заслуживающего восхищения!»
«Через сто лет, мастер Кон Фиджи, и ты, и я одинаково обратимся в прах, и даже пожравшие нашу плоть черви и птицы сами пройдут через множество обращений колеса жизни. Жизнь наша имеет конец, но вселенная бесконечна. Мы всего лишь светлячки, мерцающие в ночи на фоне вечных звезд. Я хочу, чтобы, когда умру, меня положили на открытом месте, чтобы Большой остров служил мне гробом, а Река Небесных Жемчужин – саваном; цикады станут моей похоронной процессией, а распустившиеся цветы – благоуханными кадильницами. Пусть плоть моя послужит пищей для десяти тысяч новых жизней, а кости удобрят почву. Я возвращусь в великий Поток вселенной. Такую честь не сравнишь с погребальными обрядами, которые проводят смертные, произнося пустые слова, зазубренные по книге».
Дзоми издала восторженный клич, вскочила и потрясла кулаком. Луан посмотрел на нее, и лицо его расплылось в улыбке.
Девушка опустила глаза и поняла, что левая нога выдерживает вес ее тела. Сама себе не веря, она сделала осторожный шаг и согнула ногу, проверяя, как та работает. Хитроумное приспособление из веток и сухожилий тоже гнулось, обеспечивая усилие и поддержку, как если бы увеличивало подвижность атрофированных мышц.
– Как это тебе удалось? – спросила Дзоми с благоговением в голосе.
– Когда я работал с маршалом Гин Мадзоти в императорской армии, нам пришлось столкнуться с множеством ветеранов, лишившихся конечностей в бою или во время работ на стройках императора Мапидэрэ. Мы с маршалом изобрели искусственные конечности, частично возвращающие этим людям утерянные возможности. У меня возникла мысль приспособить одно из таких для твоего случая. – Луан наклонился и показал, как сухожилия и ветви умело сохраняют и усиливают энергию мышц. – Это устройство действует подобно тому, как работает скелет, только расположенный не внутри ноги, а снаружи. Оно обеспечивает тебе одновременно поддержку и подвижность.
– Да ты просто волшебник!
Малость пообвыкнув, Дзоми с удовольствием прошлась туда-сюда. Ей казалось, что она плывет по воздуху – такой свободы в движениях девушка не ощущала с той ночи, когда в нее попала молния. Хотя при подъеме в гору ей будет не обойтись без определенной помощи, на ровном месте она сможет двигаться так, словно бы ее нога почти здорова.
Она обернулась, посмотрела на доброе лицо Луана и вспомнила про непонятное устройство, которое он мастерил еще во время полета на шаре. Выходит, сделанное им приспособление – не результат мгновенного озарения. Как долго учитель размышлял и втайне трудился над прототипом? Луан знал, как чувствительна для Дзоми тема больной ноги, и не хотел привлекать к ней внимание и досаждать ученице, пока не нашел решение.
Повинуясь порыву, девушка подбежала к Луану и крепко-крепко его обняла. Наставник тоже обнял ее в ответ. А две проводницы, спокойно наблюдавшие за тем, как изготавливалось и опробовалось устройство, радостно закричали и захлопали в ладоши.
Дзоми не могла вымолвить ни слова, потому как в горле у нее стоял ком, а квакать, подобно лягушке, ей не хотелось.
Наконец четверка выбралась из моря тумана и оказалась на вершине утеса. Вокруг расстилались бескрайние лесные заросли, хотя деревья по большей части цеплялись за камни и высотой были в человеческий рост, иначе их поломали бы сильные ветры, дующие на вершине горы.
Путешественники пробирались через лес. Когда Кэпулу и Сэджи время от времени останавливались, чтобы пополнить коллекцию в своих корзинах, Луан спешил к ним и расспрашивал о свойствах растений и грибов. Эти трое общались, вырезая логограммы из земли и гумуса.
Пользуясь преимуществами вновь обретенной свободы, Дзоми прогуливалась сама по себе. Ей особенно нравились птички, которые сидели на ветках, наполовину спрятавшись среди листвы, и распевали песни на сто разных мотивов.
– Как называется вон та птица? – спросила Дзоми, указывая на птаху с пятнистым зелено-синим оперением.
– Дрозд-флейтист.
– А эта?
– Алый чиж.
– А та, с ярко-желтым хвостом?
– Солнышко-сквозь-тучи.
Называя каждое из имен, Луан набрасывал для нее логограммы и объяснял:
– Некоторые из этих птиц показались похожими на тех, которых ано знали в родной стране, поэтому они дали им те же самые имена. Другие были новыми, и для них придумали новые слова и новые логограммы. Но как видишь, все подобные названия имеют семантический корень «птица», поэтому, даже если значение логограммы тебе неизвестно, ты можешь предположить, что речь идет о птице. Таков один из способов, каким логограммы ано могут дать тебе намек к познанию мира. Это механизмы, трансформирующие книгу природы в образы в нашей голове.
Дзоми обдумала слова учителя, а потом принялась расспрашивать о названиях разных цветов и грибов. Луан терпеливо отвечал и рисовал на земле логограммы. Ему нравилась ее любознательность. Это помогало ему снова почувствовать себя молодым.
– А почему в логограмме для этого гриба стоит семантический корень цветка? – удивилась Дзоми.
– Ответ кроется в истории. Давным-давно, когда еще только придумывались первые логограммы, древние ано считали грибы разновидностью растений. Лишь много позднее ученые и травники пришли к выводу, что грибы стоят особняком от растительного царства.
– Однако ошибка классификации так и осела в логограммах.
– Знание – это повозка, путь которой лежит через ошибки и тупики. Природа истории такова, что колеи, оставленные событиями прошлого, тянутся сквозь века. Широкие мощеные улицы Крифи проложены поверх пыльных дорог, существовавших, когда город был всего лишь крепостью ано, а те старинные дороги, в свою очередь, следовали тропам, по которым перегоняли отары овец в бытность Крифи поселком. Логограммы ано – это летопись нашего восхождения на гору познания.
– Но зачем вести летопись ошибок? Зачем толкать поколения учеников совершать их снова и снова?
Луан растерялся.
– Ты о чем говоришь?
– Прибыв на эти острова, ано увидели новых животных и новые растения, и тем не менее упрямо стали называть и классифицировать их, используя устаревший подход, при помощи системы логограмм, накопившей множество ошибок. Они узнали, что мысли рождаются в голове, однако слово «ум» до сих пор обозначается как «воздух-над-сердцем». Почему бы не создать что-либо совершенно новое?
– Ты задала очень хороший вопрос, Мими-тика. Но я хотел бы предупредить, что стремление к совершенству, к новому началу, очень тесно граничит с философской тиранией, отрицающей мудрость прошлого. Из дебатов между Коном Фиджи и Ра Оджи вовсе не следует с очевидностью, что аргументы первого слабее. Верно, жизнь на Островах отличается от жизни на прародине ано, но души людей, со всеми их идеалами, страстями, где жестокая алчность идет рука об руку с высокой честью, а личный интерес толкает к благородному самопожертвованию, – они-то не меняются. Кон Фиджи не ошибался, говоря, что уважение к мудрости прошлого, к путям, проложенным поколениями живого опыта, не следует отбрасывать в одночасье.
– Хм. – Девушка не нашлась с ответом.
– Никогда раньше не видел, чтобы тебе нечего было сказать, – с усмешкой заметил Луан.
– Послушать тебя, так Кон Фиджи и в самом деле… истинный мудрец.
Луан рассмеялся:
– Полагаю, я не всегда представлял тебе моралистов в привлекательном свете, и это моя вина. Но поскольку каждая из четырех главных философских школ, так же как и Ста школ более мелких ответвлений познания, способны чему-то научить нас, то баланс между новым и старым – это то, к чему всем нам следует стремиться.
– Мне казалось, что мы стремимся к Истине.
– Мы не боги и не всегда способны отличить правду от лжи, а потому лучше соблюдать осторожность.
Дзоми смотрела на логограммы, начерченные Луаном на земле, и не выглядела убежденной.
Внезапно с некоего расстояния впереди донеслись возбужденные крики Кэпулу и Сэджи, скрытых от них деревьями. Луан и Дзоми поспешили на голоса, и воздух вокруг них наполнился едким запахом дыма.
Встревожившись, Луан хотел было остановиться, дабы оценить ситуацию, и крикнул Дзоми, чтобы она не торопилась. Еще не совсем приловчившись, девушка, однако, упорно ковыляла вперед на своем протезе, отказываясь внимать увещеваниям наставника. Так что ему не оставалось иного выбора, кроме как броситься вслед за ней.
Они вынырнули на узкую поляну, похожую на шрам в лесу. Это и был шрам: извержение вулкана прорезало огненным языком зеленую плоть горы. Толстый слой густой отвердевающей лавы, похожий на Реку-по-которой-ничто-не-плавает, должен был уничтожить все живое. Пройдут годы, прежде чем жизнь вернется на этот негостеприимный ландшафт.
Но вместо черной поверхности, покрытой складками и волнами, подобно скорлупе гигантского каштана, лавовый поток был красным, как если бы только что извергся из горных недр. А запах дыма буквально валил с ног.
Перепугавшись, Луан протянул руку, чтобы оттащить Дзоми подальше от опасности, но тут заметил, что Кэпулу и Сэджи танцуют прямо посреди горящей лавы.
– Да это же цветы! – воскликнула Дзоми и, вырвавшись из хватки учителя, тоже пустилась в пляс среди красного лавового потока.
Луан присмотрелся и понял, что вся поверхность «языка» действительно покрыта ковром из ярко-красных растений. Каждое было примерно в фут высотой и по форме напоминало гиацинты. Листья, стебли и цветы – все было пламенно-красного цвета, а там, где цветы завяли, с пик свисали грозди алых ягод.
Луан сорвал несколько штук и обнаружил, что ягоды эти твердые, почти как покрытые лаком бусины. Источаемый цветами резкий аромат был пряным и дымным, как если бы растения горели. Запах, исходивший от ягод, был слабее, но все равно чувствовался. В целом все это растение напоминало костер в миниатюре.
– Берегись испарений, – предостерег Луан. – Не вдыхай глубоко. Травник из меня неважный, но такие сильные и необычные запахи, как правило, указывают на яд или же на дурманящее действие.
Кэпулу и Сэджи бережно добавили несколько растений к своей коллекции. Луан осмотрел показанные женщинами образцы и обнаружил, что корни, тоже красноватые, раскидистые, как нити шелкопряда, предназначались, дабы цепко держаться за неприветливую поверхность скалы. Чтобы оторвать их от камня, приходилось дергать так, что слышался слабый треск. Это было неприхотливое растение, избравшее своим домом место, куда ни один другой цветок не осмеливался забраться, – истинный первопроходец.
– Как оно называется? – спросила Дзоми.
– Извержение произошло прошлой осенью, и наши проводницы утверждают, что никогда прежде не встречали этого растения. Это новейшее открытие в мире ботаники!
Кэпулу и Сэджи оживленно рассказывали что-то Луану, потом знаками стали показывать, что просят его о чем-то. Видя замешательство на лице мужчины, сестры проворно начертили на земле логограммы. Луан усмехнулся:
– Они просят меня дать этому цветку имя. Это большая честь.
– Ну и как ты его назовешь? – спросила Дзоми.
Луан внимательно вгляделся в цветок и улыбнулся:
– Поскольку это огненное растение так нетерпеливо осваивает области, куда прочие боятся соваться, то почему бы не назвать его «дзоми» – жемчужина огня?
Девушка рассмеялась, явно обрадованная, и собрала еще немного ягод, ссыпав их в карман.
– Сделаю из них ожерелье и буду носить его.
Луан стоял, собираясь попросить проводниц собрать побольше этих растений, чтобы получше изучить их по возвращении в поселок, но при виде лиц женщин, застывших от ужаса, прикусил язык. Он обернулся, проследив за их взглядами, и увидел густые столбы дыма в той стороне, откуда они пришли.
Глава 15
Мятеж ученых
Куни повернулся на троне и окликнул дочь:
– Тэра? А Тиму тоже с тобой?
После некоторой паузы послышался дрожащий мальчишеский голос:
– Да, ренга, ваш покорный слуга здесь. Я ужасно сож… Ой!.. Мм…
Невнятное мычание, какое получается, если рот зажимают ладонью, добавило басовую нотку к шепоту детских голосов, ведущих оживленный спор. При этом некоторые фразы из которого звучали достаточно громко, чтобы их услышали собравшиеся в зале повелители Дара.
– …Заткнись… план…
– …Я не ухожу…
– …Подчиняйся!.. Старшая сестра… доверься мне…
– …Лучше вместе… никаких эссе… у меня пальцы отсохнут…
Все это перемежалось хихиканьем четырехлетней девочки.
Атмосфера в Большом зале для приемов стала напоминать детскую игровую комнату. Джиа и Рисана побледнели; министры, генералы и знать силились сохранить серьезные мины, тогда как тела их содрогались от с трудом сдерживаемого хохота.
Дзато Рути весь трясся от гнева, когда встал и широкими шагами направился к комнате позади тронного помоста; руки его пытались нащупать под складками мантии ферулу, которую наставник обычно всегда носил с собой, но в этот раз, как на грех, оставил в комнате, потому как она не вписывалась в официальный придворный наряд.
Но Куни сделал ему знак вернуться на место.
– Вы все можете войти, – произнес император. Настойчивый детский шепот прекратился. – Это официальное мероприятие, присутствие на котором детей обычно считается неприемлемым, но я полагаю, что по меньшей мере Тиму уже достаточно взрослый, чтобы больше вникать в государственные дела.
Тяжелые портьеры за троном раздвинулись, из-за них гуськом выступили ребятишки. Замыкала цепочку госпожа Сото.
– Дети ходят, куда хотят, – сказала она так, как будто это все объясняло.
Куни кивнул:
– У них шустрые ноги. Быть может, боги недаром привели их сюда сегодня. – Помолчав немного, он добавил с ноткой веселья в голосе: – Ребенок, не устраивающий рискованных выходок, едва ли проживет интересную жизнь.
– Мне очень жаль, отец, что произошло недоразумение, – промолвила Тэра. – Фара еще слишком маленькая, чтобы понимать, а я оказалась так захвачена игрой и не сообразила, что она прячется в комнате, в которую нельзя входить.
Фара обвела взглядом множество людей в зале, потом спрятала смышленое и невинное личико в подоле у старшей сестры, а Тэра, утешая, обняла ее.
– Папа, тут так много народа! – воскликнул Фиро. – Мы и не догадывались! – Он тоже осмотрел помещение, для пущего эффекта сделав круглые, как блюдца, глаза.
Куни сдвинул косички пляшущих перед лицом раковин каури и улыбнулся сыну:
– Повелители Дара собрались здесь, чтобы воздать хвалу учености. Тебе следует вдохновляться их примером и вести себя более благоразумно!
– Ренга! – промолвил Тиму и низко поклонился. Он сильно нервничал, как бывало всегда в присутствии отца, и хотя губы его шевелились, больше никакого звука с них так и не сорвалось.
– Ты тоже здесь, – произнес Куни. По его тону сложно было понять, просто ли это наблюдение, поощрение или сожаление. Мгновение спустя император вернул вуаль из раковин на место. – Вы все, садитесь у основания помоста и смотрите.
Джиа сдвинула брови. Естественно, устроенное детьми нелепое представление ни на минуту не развеяло ее подозрения, что они намеренно подслушивали: Тиму никогда не умел лгать, и это свойство характера имело как свои положительные, так и отрицательные стороны. Но данное Тэрой объяснение хотя бы помогало сохранить лицо. Джиа сделала себе в памяти зарубку: позже надо будет поговорить с Сото и капитаном дворцовой стражи Дафиро Миро насчет введения более строгих мер безопасности внутри дворца.
Куни повернулся на троне и собирался уже продолжить разговор с Дзоми, когда откуда-то донесся громкий звон. Это было похоже на то, как если бы одновременно били в сотни гонгов. В Большом зале для приемов воцарилась тишина, и теперь собравшиеся расслышали далекий ропот толпы.
– Что происходит? – спросила Рисана. Кровь отхлынула от ее лица.
Куни бросил взгляд на Дафиро Миро, стоявшего рядом. Капитан дворцовой стражи кивнул одному из охранников. Тот опрометью выскочил из Большого зала для приемов.
– Давайте продолжим экзаменацию. – Голос Куни не выдавал ни малейшего беспокойства. – Итак, Дзоми Кидосу, твой выход.
Все взгляды обратились на молодую женщину. Учитывая бедность ее одеяния, никто не ожидал зрелищного представления. Некоторые из генералов подавляли зевки, готовясь выслушивать долгую речь.
– Я уже начала свое представление, – сказала Дзоми.
– Как это?
– Лучшие из лучших Дара бунтуют на улицах. Вот моя презентация.
Повелители Дара навострили уши: так, уже интереснее.
– Кашима, не получившие мест в рядах фироа, собираются на площади Крубена перед дворцом, чтобы выразить свое недовольство, – продолжила Дзоми. – Судя по шуму, они привлекли орду зевак, многие из которых могут воспользоваться ситуацией и немного пограбить, исходя из теории, что с толпы спроса нет.
– Так это ты начала сей бунт? – сурово осведомился Куни.
– Возможно, я высекла искру, от которой занялся огонь, – ответила Дзоми. – Но поверьте, ренга, не я ответственна за то, что собралось столько опасного топлива.
Куни снова выразительно посмотрел на Дафиро Миро, и тот направился к выходу из Большого зала для приемов.
– Капитан, – окликнула его Джиа, – тебе может понадобиться собрать городской гарнизон. Мятеж на улицах должен быть незамедлительно подавлен.
– Нет! – отрезал Куни.
Дафиро Миро остановился, повернулся и посмотрел на императора и императрицу.
– Это ведь просто ученые, – проговорил Куни. – Что бы ни случилось, им нельзя причинять вреда.
Джиа прищурилась, но ничего не возразила. Дафиро кивнул, развернулся и вышел.
Куни снова обратился к Дзоми Кидосу:
– Раз уж ты считаешь себя искрой, то поведай, в чем же именно заключается их обида?
– Они считают, что Великая экзаменация была проведена несправедливо.
– Что? – вскинулся Дзато Рути.
– Я только повторяю жалобы, которые шепотом высказывали экзаменуемые. – Дзоми повернулась к остальным пана мэджи в зале. – Мои коллеги могут это подтвердить.
Рути обвел взглядом сидящих испытуемых, и те неохотно закивали. Все еще стоя на коленях, Рути задвигал ногами, развернувшись к императору, и поклонился так низко, что коснулся лбом пола.
– Ренга, я и прочие судьи охотно предоставим все наши записи для проверки. Уверяю вас, не было допущено никакого фаворитизма.
– Сядь, – ответил Куни. – Я не стану подвергать сомнению вашу работу из-за кучки вспыльчивых школяров, не сумевших смириться с мыслью, что они не такие умные, как им казалось.
– Но это серьезное обвинение, ренга! Я не допущу, чтобы мое честное имя замарали. Я требую вашего приказа о полной проверке нашего судейства и повторной оценке эссе участников Великой экзаменации. Вы убедитесь, что мы в точности следовали процедурам, обеспечивая справедливость…
– В этом нет необходимости, – отрезал Куни.
Но побагровевший Дзато Рути никак не унимался, слюна летела у него изо рта по мере того, как он громоздил одну фразу на другую.
– Премьер-министр Кого Йелу и я действовали в высшей степени скрупулезно и вдумчиво. Мы велели чиновникам, собиравшим эссе, проверить каждое на правильность оформления и отсутствие любых идентификационных меток. За малейшее нарушение следовала немедленная дисквалификация. На стол к судьям ложились только анонимные эссе. В очереди на проверку каждой работе присваивался произвольный номер, порядок которых никак не соотносился с номерами кабинок, занимаемых экзаменуемыми: это призвано было помешать судьям, присутствовавшим в экзаменационном зале, догадаться о том, кто автор сочинения. Семеро судей, входящих в жюри, и я читали эссе независимо друг от друга и выставляли оценку по шкале от одного до десяти. Итоговый балл определяли, отбросив самую низкую и самую высокую оценку за каждое эссе и просуммировав остальные. Я всецело убежден, что нет никаких причин обвинять жюри в предвзятости.
– Я это знаю, – нетерпеливо бросил Куни. – Учитель Рути, ты честен до педантичности. Даже когда ты противостоял королеве Гин на поле боя, то не атаковал сразу, дав ее войску возможность отдохнуть и занять боевые порядки. Разумеется, я не стану прислушиваться к обвинениям этих обиженных неудачников.