Мы – мобики бесплатное чтение
![](/img/b/149370.jpg)
Вообще я – повар-кондитер.
Точнее моя специальность на "гражданке" – повар-кондитер 3-го разряда. В бумажке из техникума написано, что я могу "приготовить, оформить и подготовить к реализации горячие, холодные блюда, хлебобулочные, кулинарные изделия и закуски разнообразного ассортимента". И я реально это могу, да.
Но сейчас я – младший сержант, командир отделения штурмового отряда, мне 21 год, позывной "Луч". Пишу это в нашей "располаге" недалеко от Угледара. Только не думайте, что это мой дневник – дневники пусть ведут 13-летние фанатки анимэ и покойные императоры. Почему императоры? Мама моя – фанатка последнего русского царя Николая 2-го Романова. Это она мне рассказывала, что он всю жизнь вел дневники, где описывал:
– сколько ворон завалил из ружья в своем Царском Селе
– на каких смотрах войск был, кого принимал, как спал, чё кушал за завтраком, обедом и ужином.
– на какие балеты ходил в Мариинский театр (где танцевала его любовница Матильда, но о ней он в дневниках чё-то не писал)
Насколько я знаю, про самое интересное этот любимый моей мамой император почему-то не написал. Ни про то, как допустил развал империи в результате 2-х революций, ни про то, как революционеры кинули его, несмотря на все обещания, а потом и вовсе завалили вместе с семьей. Ладно, написать про то, как его завалили в подвале дома Ипатьева, он конечно не мог – в силу понятных причин. Но с ним же столько всего происходило! А он был прям реально скуп на слова и эмоции. Даже 2 марта 1917-го – в день отречения от престола на станции ДНО – написал хрень: "Кругом измена, трусость и обман!". Слабак какой-то! (прости, мам)
Поэтому это – точно не дневник. Просто решил написать про себя чё-нибудь интересное. Про то, что видел здесь и что делал. Про то, почему я здесь оказался – и, наверное, зачем. Меня вдруг накрыло – вдруг я отсюда не вернусь? И тогда никто и не узнает про меня. И про всех нас.
Рядом – мои пацаны, каждый занят чем-то своим. "Фара" – кстати, тоже повар-кондитер – ставит на свой "АК-74" трофейный коллиматор – приблуды оружейные и экипировка у хохлов все-таки отличные. У него трофейные – коллиматор и обвес на "АК", у меня – ботинки и ноут, на котором сейчас и пишу. Ноут этот я нашел в Угледаре – на «Северных дачах». В "располаге" воняет куревом и носками, на газовой горелке кипит кастрюля с борщом. Его готовлю не я. Никто – кроме "Фары" – здесь не знает, что мы с ним поварами были на "гражданке".
Мы – мобилизованные. Если короче – просто "мобики".
***
Как я стал поваром?
Виноват Константин Ивлев с телеканала "Пятница". Я в детстве и не думал ни о чем таком – читать любил, это да. Мама подсадила – она мне по вечерам сначала пела вместо колыбельной "Там вдали у реки загорались огни". Строчки этой грустной песни времен Гражданской войны в моем сознании оживали – закрыв глаза, я видел, как "боец молодой вдруг поник головой" и "упал прям к ногам вороного коня и взглянул в его карие очи" – это было куда ярче моих впечатлений от просмотра "неуловимых мстителей". Мама пела про пробитое комсомольское сердце в степях Малороссии и читала мне сказки – про степи, дубравы, моря-окияны и тридевять земель, а потом начал читать и я сам – от приключений "Незнайки" до "Одиссеи капитана Блада", от рассказов Бианки до научной фантастики и Толкиена – тогда, в детстве, я окончательно понял, что написанное (напечатанное, прочтенное) слово для меня – куда живее кадров из кино. Там тебе показывают уже готовый образ, где нельзя ничего допридумать, вообразить. А вот в книжках – воображай себе сколько угодно. И даже лучше, когда там нет картинок.
Мама читала Пикуля, исторические романы Алексея Толстого и типа-исторические фантазии Радзинского. Она у меня наверное – типичная читательница исторических романов – вся такая маленькая, тихая. Отец читал только газеты. Он часто ругался на маму, когда выпивал – орал на нее, она рыдала, иногда убегала на кухню и кричала, что сейчас выпьет уксус, чтобы отравиться. Когда это происходило – я прятался в своей комнате. Я боялся отца.
Готовить я тоже любил. Любимым моим блюдом была яичница в хлебе. Вырезаешь в куске батона серединку под особым углом – обжариваешь его в сливочном масле на сковородке, переворачиваешь и разбиваешь в дырку яйцо (посолить по вкусу) – особый угол нужен, чтоб яйцо не вытекало при переворачивании. Делать просто – получалось вкусно.
О профессии повара я не думал. Но в 9-ом классе понял, что 10-ый и 11-ый мне нафиг не нужны. Химия, физика, алгебра и геометрия – вообще не моё, а что моё – я тогда не знал. Но тут на канале "Пятница" стали показывать программы про большого грозного дядьку с рыжей бородой – он ходил по кафе-ресторанам и разносил их в дым. За то, что в оливье много майонеза (если майонеза мало – тоже разносил). За то, что овощи хранятся в холодильниках вместе с мясом (а у кого они так дома не хранятся?) За то, что по кухне бегают тараканы (это неприятно, да).
Особенно он чморил поваров – тех, кто робко блеял в ответ на его крики (а кто бы на их месте не блеял) и тех, кто не мог нормально приготовить десерт "Анна Павлова"(я и в техникуме его делать ненавидел – это гребанное безе). Когда я увидел, как грозный дядька в белом кителе разносит персонал крутых ресторанов по всей стране – я понял, что хочу быть, как он. Хочу ходить в таком же кителе, слышать в свой адрес "Да, шеф!" и готовить всякие вкусности, которые мы дома никогда не ели (а в рестораны мы вообще не ходили). Поэтому кое-как сдав ОГЭ, я сказал маме, что хочу пойти учиться на повара – она спорить не стала.
Поступил я в наш иркутский техникум индустрии питания. Три с лишним года прошли быстро – мы чаще пили, чем учились, хотя учились тоже. Оказалось, что профессия повара-кондитера – куда нуднее, чем показывают по телевизору. Тебе не дают накрахмаленный китель, где аккуратно вышито твое имя (у нас были белые застиранные халаты, как у медиков). Тебя никто не называет "шефом" – да и своих наставников-поваров "шефами" мы не называли. А само приготовление блюд – нифига не творчество, а рутинное следование технологическим картам.
После техникума я пошел служить "срочку". Этот год из моей жизни мне не понравился. Служил я по специальности – поваром, недалеко от Иркутска. Реально ощутить на себе все прелести профессии военного повара пришлось на учениях. В 4:30 утра нас будил дневальный – вместе с "форсунщиком", отвечающим за обслуживание кухни, мы шли на ПХД (полевой хозяйственный двор), чтобы налить воду в котлы для первого и второго блюда – надо приготовить завтрак к 7:30, потом обед и ужин. Готовили на ПП-40 (плита полевая на 40 человек) и на КП-130 (кухня прицепная на 130 человек, хотя готовили на ней и на 500). В армии на "срочке" я привык к аббревиатурам, научился подчиняться даже самым тупым и бессмысленным приказам, привык к этому особому бытию – когда ты сам себе не принадлежишь, когда ты – механизм, который должен делать то, что тебе прикажут. Вообще за год "срочки" тебя и могут то научить только этому – подчиняться, стать рабочим муравьем в неведомым образом организованном муравейнике, где королеву (матку) можешь никогда и не увидеть. Сказали тащить – тащи. Сказали защищать матку и свой муравейник – иди и защищай. Было ли это легко для меня? – нет.
После «срочки» я устроился на работу в кафе "Натали". Шалман, где в меню были солянка-борщ-куриный бульон, гуляш-котлета по-киевски-шницель. Шеф Ивлев с "пятницы" вряд ли бы похвалил меня за качество блюд – тем более, что там я был "на подхвате у Маргариты Ачиловны – дородной армянки, которая дома для своей многочисленной черноокой семьи готовила разнообразные национальные вкусности, а на работе в кафе – жидкую солянку и жилистый гуляш. Она меня жалела и пыталась подкармливать своими домашними армянскими яствами, поскольку свою "кафешную" еду мы особо не ели.
Там, в "Натали", я встретил тонкую Таню. Она работала официанткой – и когда я увидел Таню впервые, сразу понял, что хочу не просто её трахнуть (а после "срочки" хотелось сделать это со всеми лицами женского пола допустимого возраста). Я понял, что хочу просто видеть, как она улыбается, когда в кафе приходят дети, как она злится, когда бухие посетители рассматривают её зад. Хочу слышать её голос – как будто у персонажа из советского мультика. Хочу вдыхать её запах – особенно там, ниже линии волос на шее – какой-то легкий и чуть пряный. Хочу спрятаться с ней от всей окружающей нас серости и дряни – хоть в шалаше, хоть в тесной хрущевке, хоть на берегу Индийского океана. Хочу обнять её и никогда больше не отпускать. Когда мне удалось обнять Таню и раздеть – она оказалась вся такая тонкая, что на её спине можно было бы играть пальцами, как на флейте – я любил гладить Танины выступающие позвонки, опускаясь все ниже. Моя тонкая Таня была очень горячей внутри.
Зря я про это решил написать. На флейте играть все равно никогда не умел, как и описывать секс (любовь?) словами. Когда мы здесь с пацанами обсуждаем (вспоминаем или придумываем) баб – другие слова и образы используем, кому расскажешь про Танину тонкую спину – застебут. Таня сейчас в Иркутске, в пяти с лишним тысячах километров от меня. Я не видел её уже полгода.
***
Как я стал мобиком?
Да как все мы. В сентябре объявили мобилизацию – и мне пришла повестка. В кафе я отработал всего 4 месяца – и знал, что надолго там не останусь. Надолго хотелось остаться с Таней, но не бегать же от военкомов, не прятаться под юбкой. Мама, увидев повестку, заплакала, Таня – тоже, но не сразу, она у меня твердая, хоть и тонкая. Когда пришел в военкомат, сказал сразу – готов ехать на войну, но только не поваром, задолбало на "срочке". Записали в мотострелки. Я – не повар, я – пехота.
Нас собрали, выдали обмундирование, поселили в казарме. Нажрались с парнями в первую же ночь – куда без этого. Одни явно очковали, другие – прям рвались поскорее попасть на войну – я, наверное, тоже хотел туда поскорее. Две недели нас погоняли на полигоне – стрельба из АК и РПГ, гранаты бросали, заныканное бухло быстро закончилось, стало скучно. Зато там мы познакомились с "Фарой" – он из Самарской области, по специальности – технолог общественного питания. Оказалось, тоже любит книжки читать, только больше прётся по стихам – особенно поэтов "Серебряного века". Мы с ним сразу сговорились, что не будем трындеть про то, что мы повара – нахер надо, вдруг и там придется не воевать, а жратву готовить.
Сначала нас привезли под Мариуполь. Расположили в убитом пансионате прям на берегу Азовского моря. В конце октября вода была уже холодной – но мы все равно искупались – море же. Пансионатов вокруг было много – но походу их никто не ремонтировал еще с советского времени. Рядом с нами жили гастеры, которых привезли восстанавливать Мариуполь. Они сразу же отремонтировали свой корпус, заменили окна, загипрочили и заштукатурили все внутри – утром их увозили на работу, а вечером они в огромных казанах прямо на улице варили плов или чё они там еще едят. Мы в казанах ничего не варили и свой корпус не штукатурили – мы ж приехали не строить, а воевать.
Я сразу заметил, что там вообще не было чаек – а на море же должны летать чайки, так? Потом чаек я все-таки нашел – они десятками валялись в полосе прибоя и просто в песке. Когда море не смывало на их белых перьях кровь – она была очень яркой. Кто-то из мобиков с другой располаги расстреливал чаек из автоматов – ночью я часто слышал выстрелы. Мы с пацанами так и не узнали – кто это делал. А узнали – точно бы отпиздили.
3 недели нас возили на полигон. Там подготовка была куда насыщеннее, чем на полигоне в России (мы быстро привыкли, что здесь – не Россия, а нечто иное, хотя официально на тот момент "новые территории" уже вошли в состав страны). Патронов давали больше, учили вести бой в городских условиях, штурмовать и зачищать окопы, действовать "двойками" и "пятерками", плюс тактическая медицина.
Начальником полигона был здоровый такой бурят (или калмык? или тувинец? – я так и не решился у него это выяснить) с позывным "Скала". Я не понял – это он в честь Дуэйна "Скалы" Джонсона такой позывной получил или сам по себе. Но наш бурятский "Скала" американскую "скалу" точно бы уделал – он был реально квадратный, весил, наверное, с полтора центнера. А вот инструкторами у нас были низенькие жилистые мужики – реально мужики, точно за 40. Один из них, с позывным "Проня", вообще был похож на привокзального забулдыгу – но гонял он нас знатно, на совесть. После прохождения его полосы препятствий можно было кишки выплюнуть – он любил поджигать покрышки, чтоб все было в черном дыму. Тогда мы его тихонько материли, конечно. Но сейчас ему могу сказать только "спасибо".
Именно там появилось ощущение, что нас готовят к чему-то серьезному, что это нихера не учения. И все равно как будто нам о чем-то не договаривали. Мне это напомнило то время, когда мама с отцом уже решили развестись, но всё не могли сказать мне об этом. Чё-то обсуждали так натужно по вечерам, спрашивали, какие оценки в школе – но мои ответы их тогда явно не интересовали. Они знали больше, чем я. Они уже решили, что моя жизнь больше не будет прежней. Только я об этом еще не знал.