Ангела Меркель. Самый влиятельный политик Европы бесплатное чтение
![](/img/b/15651.jpg)
«В своей книге Мэтью Квортруп мастерски соединяет воедино ключевые эпизоды бурной жизни и политической карьеры и предоставляет убедительные доказательства того, что нет лучшего пути к более глубокому пониманию настоящего, чем пересмотр прошлого».
профессор Людгер Хелмс,Университет Инсбрука; автор многочисленных биографий
Печатается с разрешения литературных агенств Gerald Duckworth и Andrew Nurnberg.
Фотография на обложке Florian Gaertner / Photothek via Getty Images предоставлена фотоагентством Getty Images
© Matt Qvortrup, 2017
© Н. Лисова, перевод на русский язык, 2022
© ООО «Издательство АСТ», 2022
Благодарности
Я хотел бы поблагодарить друзей и членов семьи, особенно моего отца Стефена (который всегда указывал мне на ошибки, если я начинал неправильно спрягать немецкие слова) и Нину, Себастьяна и Фреда, которые читали первые мои черновики.
Хотя эта книга не является официальной биографией, канцелярия Ангелы Меркель в Канцлерамте[1] отнеслась ко мне доброжелательно и вежливо и быстро отвечала на электронные письма и уточняющие телефонные звонки. Я благодарен также своим немецким коллегам доктору Барбаре Ханс (журнал «Шпигель»), доктору Монике Патер (Институт журналистики и теории коммуникации, Гамбургский университет) и профессору, доктору юридических наук Гельмуту Вольману (Университет Гумбольдта, Берлин) за полезные предложения.
Я хочу поблагодарить моих редакторов Петера Майера и Никки Гриффитс за стимулирующие и ценные беседы. Я очень благодарен своему агенту Майклу Элкоку, чье терпение и профессионализм стали легендой. И самое главное, я благодарен Анне, которая несколько лет терпела постоянное присутствие в доме другой женщины – Ангелы Меркель. Я посвящаю эту книгу Анне.
Предисловие
Все могло бы сложиться совершенно иначе, если бы в ту послевыборную ночь 18 сентября 2005 г. Ангела Меркель не подъехала в точности в тот же момент, что и канцлер Герхард Шрёдер. Как будто по воле судьбы два политика одновременно прибыли на традиционные послевыборные дебаты между лидерами партий в телестудии Цоллернхоф на Унтер-дер-Линден – знаменитой берлинской улице. Швейцар открыл дверь перед фрау Меркель, лидером оппозиции, со словами:
– Добро пожаловать, фрау канцлерин.
– Она не канцлер, я канцлер! – взорвался Герхард Шрёдер, занимавший пост канцлера Германии с 1998 г. Взволнованный и взбешенный политик, глава социал-демократов Германии, вошел в телестудию в расстроенных чувствах. – Вы что, всерьез верите, что моя партия будет вести переговоры с фрау Меркель? – гремел Шрёдер. Он давно привык к жестким и беспощадным политическим схваткам. Но Ангела Меркель просто сидела в студии, всем своим видом как бы говоря: «Нехорошо так говорить с дамой». Она завоевала симпатии зрителей и выиграла голосование. По существу Шрёдер, вспылив перед входом в студию Цоллернхоф, лишил себя канцлерского поста.
Меркель тогда не впервые воспользовалась своей политической интуицией, чтобы перехитрить оппонента. Женщина, которая не сумела напрямую выиграть выборы, вдруг взяла верх на переговорах. Она выиграла одобрение публики. Несколькими неделями позже Ангела Доротея Меркель (урожденная Каснер) принесла присягу в качестве первой женщины – федерального канцлера Германии и начала свой путь к тому, чтобы стать самым могущественным политиком Старого Света, практически королевой Европы.
Эта книга представляет собой первую серьезную биографию фрау Меркель; в ней рассказывается история профессионального и целеустремленного лидера, которого иногда называли «математиком власти», раскрывается личность, страсти и прошлое ничем не примечательного, скромного квантового физика, сумевшего всего за несколько месяцев подняться из политического небытия к вершинам власти. В книге прослеживается жизнь и эпоха женщины польского происхождения, выросшей при коммунистической диктатуре и бывшей одно время сквоттером и официанткой в пивной, которая затем стала канцлером Германии. Эту историю рассказывают не слишком часто, особенно по-английски. «Люди практически ничего не знают о 35 годах моей жизни», – сказала она в интервью журналу «Штерн» 18 ноября 2004 г. Сегодня, двенадцать лет спустя, это утверждение остается по сути верным. Многие слышали, что она выросла в Восточной Германии, изучала естественные науки и стала первой женщиной на посту Федерального канцлера Германии. Но остальные части ее жизни известны куда меньше. Тот факт, что она отличается язвительным юмором и способностью имитировать голоса – включая голос Папы Римского, – возможно, удивит многих. Некоторых удивит также, что ее личность сформировалась в результате христианского воспитания. Эти и другие факты, представленные в книге, до сих пор не обсуждались в более коротких книгах о ней, написанных или опубликованных на английском языке.
В конце 2015 г. образ Ангелы Меркель изменился: бывший прораб жесткой экономии, она стала единственным крупным лидером Европы, распахнувшим двери своей страны перед большим количеством беженцев. Германия в 2015 г. приняла более миллиона беженцев. Меркель, известная до того момента как осторожный лидер, предпочитающий тщательный анализ поспешным и импульсивным действиям, предстала перед всем миром совершенно преобразившейся. Казалось, она наслаждается своей новой ролью творца культуры, готовой принять и приветствовать этих новых граждан. Был ли это радикальный разрыв с прошлым? Что произошло? Неужели она потеряла чутье? От нее отвернулись многие сторонники. Было ли это еще одним доказательством железного закона власти, который гласит, что всякая политическая карьера заканчивается провалом?
А всего за несколько месяцев до этого казалось, что она не способна что-то сделать неправильно. Громкие похвалы в ее адрес звучали практически во всех остальных западных столицах. «Мы живем в “эпоху Меркель”», – как заметил британский аналитик и писатель Аластер Кэмпбелл. Фрау Меркель создала Европу и стала ее культурным символом.
Можно поиграть с гипотетическим вопросом: что, если бы Меркель тогда не стала канцлером? Мы никогда не узнаем ответа на него, но факт остается фактом: в ключевой момент европейской истории она была видным политическим деятелем. Ее стиль управления и то, как она вела свою страну и весь европейский континент сквозь бури следующих один за другим кризисов, в значительной мере сформированы ее прошлым и опытом в роли недооцененного политика, которого коллеги-мужчины всерьез не принимали. Она удивила всех своей цепкостью и неповторимым, ни на кого не похожим стилем. Конечно, и у нее случались просчеты. Ее приверженность делу приема беженцев и новоприобретенная страсть к толпам пришлых с Ближнего Востока не повысили ее авторитета на правом фланге политического спектра, да и, откровенно говоря, у многих коллег по партии. И все же на этом довольно позднем этапе своей карьеры Меркель, кажется, готова была проводить политику, которую считала морально правой, не оглядываясь на ее непопулярность.
Можно ли считать, что Меркель спасла еврозону? Можно ли обвинять ее в кризисе, связанном с беженцами? Историки вечно спорят о роли личности в истории. История – не просто результат деятельности великих людей: «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали». Вероятно, Ангела Меркель видела это замечание немецкого философа и коммуниста Карла Маркса, но вряд ли оно произвело на нее сильное впечатление – будучи студенткой Лейпцигского университета им. Карла Маркса, она сдавала обязательный курс марксизма-ленинизма весьма посредственно.
Меркель тоже была жертвой судьбы и обстоятельств. Но жизнь человека определяют не только случайность и удача. Государственные деятели – это люди, которые умеют использовать обстоятельства, когда возникает такой шанс. «Судьба и душа человеческая – суть названия одного и того же понятия», – писал немецкий поэт-романтик Новалис, которого завораживали величественные жесты истории.
Действия Меркель определяли облик будущего, творя новый набор политических обстоятельств в политике и экономике, которые вынуждены были принимать все, где бы они ни жили, – в Берлине, Брюсселе, Москве, Афинах или в лагерях беженцев, разбросанных по Европе и Ближнему Востоку.
Эта книга – рассказ об истории Германии, увиденной через биографию скромного научного работника, которой, вопреки всему, удалось возвыситься и стать самой могущественной женщиной мира. Это хроника преображения женщины, считавшейся воплощением осторожности, но вдруг открывшей в себе глубочайшие убеждения. В ней рассказывается, как эта женщина встала на защиту христианских ценностей дома своего детства, когда она – к изумлению многих сограждан, – распахнула в 2015 г. двери для беженцев с Ближнего Востока. Возможно, она сможет объяснить также, почему фрау Меркель истратила значительную часть своего тщательно собранного политического капитала на продвижение глубоко непопулярной политики. Почему женщина, известная в первую очередь своей осторожностью, внезапно продемонстрировала всему миру такую решимость? Для ответа на этот вопрос нам понадобится полная история ее жизни.
Тем не менее, хотя сформировали ее достаточно ранние жизненные события, все факторы сложились вместе и дали эффект далеко не сразу. Так случилось, что произошедшую с Меркель метаморфозу можно датировать с математической точностью.
Дело было в конце октября 2015 г., когда лидеры стран Европейского союза собрались в Брюсселе. На повестке дня стоял один вопрос – миграционный кризис. Больше месяца из Сирии от ужасов так называемого Исламского государства люди бежали в беспрецедентных количествах. Относительно открытыми для отчаявшихся беженцев на тот момент казались только Германия и Швеция. Особенно встревожены были страны Восточной Европы. Неофициальным представителем тех, кто выступал против приема большего числа беженцев, стал премьер-министр Венгрии Виктор Орбан. Он был уверен в себе и своей позиции, поскольку чувствовал, что общественное мнение меняется в нужном ему направлении. Этот венгерский политик сказал с некоторой снисходительностью и намеком на «я-же-вам-говорил»: «Германия теперь выстроит стену, это только вопрос времени. Когда они это сделают, у нас будет Европа, которая мне нравится». В зале воцарилось молчание. Меркель опустила глаза, помолчала, а затем сказала коллегам, медленно и с нажимом: «Я долгое время прожила за стеной, и я не хочу возвращаться к этому».
Меркель не могла быть уверена, что это не погубит ее политически, но при этом не готова была отказаться от принципов ради политических дивидендов. В то время как остальные страны придумывали все более хитроумные политические ходы, направленные на то, чтобы не пустить к себе беженцев, Меркель дерзко заявила: «Я не буду соревноваться с вами в том, кто из нас хуже обойдется с беженцами». Прозвучало сказанное дерзко, но в реальности она лишь защищалась. До этого момента миграционный кризис шел, казалось, так хорошо, так гладко, с такой непринужденностью.
АНГЕЛА МЕРКЕЛЬ
Самый влиятельный политик Европы
Глава 1
Детство при коммунизме
– Я тоже умею так говорить, – едва ли не умолял слушателей политик и социал-демократ Пеер Штайнбрюк, пытаясь подражать мягкому разговорному тону своей оппонентки, Ангелы Меркель. Даже аудитории, состоявшей из верных сторонников партии, такая шутка не понравилась. Судя по результатам опросов, Штайнбрюк безнадежно отставал в рейтинге, и, кажется, все, что он делал, заканчивалось неудачей. Шел 2013 год, и Меркель уже почти восемь лет занимала кресло канцлера. Но если под другими главами правительства после нескольких лет непопулярного сокращения расходов и мер экономии кресло начинало шататься, то фрау Меркель была популярна как никогда. Прозвище Мутти (Мамочка) точно отражало стиль ее поведения. С избирателями она говорила мягко, почти успокаивающе. Внешне казалась рациональной, спокойной, осмотрительной и невозмутимой. Неудивительно, что герр Штайнбрюк (работавший министром финансов в правительстве Меркель во времена большой коалиции, с 2005 по 2009 г.) готов был выйти из себя. У него были причины для отчаяния: экономика Германии чувствовала себя неплохо, и фрау Меркель была бесспорным лидером своей страны и ведущим политиком Европы.
Результаты, собранные к ночи 22 сентября 2013 г., подтвердили худшие опасения Пеера Штайнбрюка. Христианско-демократический союз (ХДС) фрау Меркель и родственная ему баварская партия Христианско-социальный союз (ХСС) получили 41 % голосов избирателей. Их оппоненты – социал-демократы – получили жалкие 23 %. Чистая победа, которая в пересчете на места в парламенте дала Меркель чуть ли не 50 процентов; до абсолютного большинства не хватило всего лишь пяти мест. В стране с главным образом пропорциональной избирательной системой – случай беспрецедентный.
Меркель была популярна как никогда. Но была и небольшая проблема: Свободная Демократическая партия Германии (СвДП) – маленькая либертарианская партия, с 2009 г. исполнявшая в коалиции Меркель роль младшего партнера, на этот раз не сумела пройти в парламент. Меркель вновь пришлось заниматься тем, что она умеет лучше всего: искать компромисс. И вновь она не спешила. На формирование правительства у нее ушло больше двух месяцев – и это в то время, когда мир стоял на пороге нескольких кризисов: революция на Украине, незавершенная «арабская весна» и бесконечная сага о греческом долге и проблемной еврозоне. Но Меркель, по своему обыкновению, сохраняла спокойствие. Наконец, 27 ноября она представила новое правительство – еще одну большую коалицию ХДС/ХСС и социал-демократической партии Германии (СДПГ). Меркель осталась канцлером, Вольфганг Шойбле – тоже из ХДС – остался министром финансов, а социал-демократ Франк-Вальтер Штайнмайер переехал в Министерство иностранных дел, заняв пост, который он уже занимал при предыдущем правительстве национального единства с 2005 по 2009 г. Как всегда, только деловые соображения и преемственность – как лозунг перемен. Пееру Штайнбрюку места в правительстве не нашлось, зато председатель социал-демократической партии Зигмар Габриель стал вице-канцлером и министром торговли и промышленности. Он тоже был опытным политиком и в первом правительстве Меркель занимал пост министра окружающей среды. Все шло так, как она любит: по-деловому, надежно и уверенно.
Продолжалось это недолго. Два года и несколько кризисов спустя Меркель оказалась перед лицом одного из суровейших испытаний всей ее жизни: миграционного кризиса.
В Гейденау (это в Саксонии – одной из наименее процветающих земель юго-востока Германии) ярко светило солнце, когда Ангела Меркель вышла из своего лимузина BMW 7. День был теплый, теплее обычного, и местные чиновники, приветствуя канцлера Германии, потели в лучах послеполуденного солнца. Появившаяся из лимузина женщина, обычно носившая яркие брючные костюмы, на этот раз была одета в серое. Приветствуя мэра Гейденау Юргена Опица и премьер-министра Саксонии Станислава Тиллиха, она выглядела серьезной и встревоженной, но также и сосредоточенной. Охрана с беспокойством наблюдала, как три политика миновали вооруженных полицейских, и прошли сквозь укрепленные ворота в центр размещения беженцев.
Самый могущественный политик Европы – Ангела Меркель – на тот момент возглавляла правительство уже девять лет и девять месяцев. Она была бесспорным лидером своей страны и виднейшим политиком Европы. Все, даже ее оппоненты, сходились в том, что она реформировала Германию и превратила ее из «европейского больного», как считали многие экономисты, в богатейшую и экономически мощную страну на континенте. В отличие от коллег в других странах, в основном мужчин, фрау Меркель обладала стратосферным рейтингом. Она была «безальтернативна», как несколькими месяцами раньше сказал о ней ее политический оппонент Пеер Штайнбрюк. И избирателям она в основном нравилась, хотя в последнее время на ее долю пришлось немало критики.
В тот день критики Меркель тоже вышли на улицы. Всего в сотне метров от канцлера большая группа разгневанных протестантов выкрикивала: «Уходи отсюда», «Иностранцы – вон!» «Предательница» – было написано на плакате в руках крупной женщины с крашеными рыжими волосами и выцветающими татуировками.
Лето тогда выдалось трудным. Еще в начале года фрау Меркель заключила своего рода мирное соглашение с президентом России Владимиром Путиным – соглашение, в результате которого русское «вторжение» на Украину временно прекратилось. А в летние месяцы, когда в обычных условиях канцлеру полагался бы отпуск, фрау Меркель вместе с европейскими коллегами снова пришлось разбираться с проблемными греческими финансами и потенциальным разрушением Европейского валютного союза.
Теперь же она оказалась лицом к лицу с миграционным кризисом. Сотни тысяч беженцев из Сирии, Ливии и других мест потоком пересекали границы. Европа была в растерянности. И все же фрау Меркель сохраняла спокойствие. Перед лицом беспрецедентного притока мигрантов она сказала: «Мы разберемся», – и повторяла потом эту мантру всю осень с настойчивостью, заставлявшей вспомнить римского сенатора Катона Старшего, который все свои выступления заканчивал одной и той же фразой: «Карфаген должен быть разрушен».
В Германии шло сильное брожение. Число нападений на центры размещения беженцев оставалось тревожно высоким – 460 в месяц, что превышало суммарное число таких нападений за весь предыдущий год. К тому же Хорст Зеехофер, лидер Христианско-социального союза и премьер-министр южной федеральной земли Бавария, открыто выступил против канцлера, заявив, что он бы на месте Меркель ввел военное положение.
Добавим тревогам Меркель еще одно измерение. В тот же период выяснилось, что германская автомобилестроительная компания Volkswagen подделывала результаты экологических испытаний, пытаясь убедить общественность, что ее машины более экологичны и меньше загрязняют окружающую среду, чем на самом деле. Результатом вскрытия обмана стало увольнение генерального директора Volkswagen Мартина Винтеркорна, союзника Меркель, и резкое падение акций концерна. Реальная опасность краха крупнейшего автопроизводителя Германии была для канцлера очередным политическим вызовом. Более того, прозвучавшие заявления о том, что федеральный министр транспорта Александр Добриндт, возможно, знал о подделке результатов тестов на содержание углекислого газа, которую практиковал Volkswagen, добавляли и без того напряженной политической ситуации дополнительное измерение.
И все же политика – такая игра, где главное обвинить оппонентов, и Меркель повезло, что герр Добриндт был членом ХСС. Если бы баварский премьер стал слишком дерзким, у Меркель оказался бы под рукой скандал с Volkswagen, который легко можно было бы использовать в качестве разменной монеты. Цинично? Возможно, но такова политика. Тот факт, что у нее имелся рычаг давления на Добриндта, протеже Зеехофера, давал Меркель некоторую передышку. А передышка была необходима. Высокий прежде рейтинг в тот момент заметно упал. Встреча с разгневанной толпой в Саксонии в тот период не представляла для Меркель ничего особенного.
Фрау Меркель казалась невозмутимой; насмешки только придавали ей храбрости. Политики волей-неволей учатся жить под градом оскорблений; это часть их работы. Меркель реагировала даже с каким-то демонстративным пренебрежением; чувствовалось, что она видит и признает гневную толпу и хочет противостоять ей, хотя всегда делает это в собственном мягком стиле. Обычно политики изображают глухоту и делают вид, что не обращают внимания на гневные выкрики. Меркель поступала не так. Ее заместитель Зигмар Габриель назвал как-то протестантов «швалью». Меркель же выбрала иную стратегию. Нет смысла обмениваться взаимными оскорблениями с толпой. Гораздо лучше предложить окружающим позитивный взгляд на действительность, особенно если ты лидер. Так она и сделала. «Принять у себя людей, бегущих от тирании, это часть того, чем все мы занимаемся, часть наших представлений о самих себе, – заявила Меркель перед телекамерами. После этого она помолчала, взглянула вверх и прищурилась от попавшего в глаза солнечного света. – Не может быть толерантности по отношению к тем, кто сомневается в ценности других людей, толерантности к тем, кто не хочет помочь, когда помощь справедлива и гуманна».
При этом Меркель не просто защищает человеческое достоинство, она также делает все, чтобы поддержать самоуважение Германии; в ней воплотилась новая, открытая и толерантная страна – страна, которая сумела дистанцироваться от своего темного прошлого, в котором были и геноцид, и тирания, и неописуемые ужасы нацистских концентрационных лагерей. Демонстранты от всего этого не дистанцировались. На стенах рисовали свастику, многие центры размещения беженцев горели, а неонацисты выкрикивали лозунги, которых несколько десятков лет не было слышно. Фрау Меркель покинула импровизированную трибуну и остановилась, чтобы сфотографироваться с молодой мамой, держащей на руках малыша.
Ангелу Меркель мать тоже пронесла когда-то мимо вооруженных пограничников в суровый и враждебный мир. Она тоже когда-то была похожа на беженцев, которые теперь вливались потоком в ее страну. Может быть, все дело в рассказах, которые Ангела Меркель слышала в детстве, рассказах о миллионах беженцев, пересекавших границы Европы после Второй мировой войны; может быть, именно эти рассказы пробудили в ней чувство гуманности.
В сердце тьмы
В 1954 г. мать Ангелы Меркель, Герлинда, покинула родной город и вместе с дочерью, которой тогда было восемь недель от роду, отправилась на восток. Должно быть, юная мама выглядела испуганной и беспомощной, когда садилась вдвоем с малышкой Ангелой на поезд до Перлеберга, ничем не примечательного городка в коммунистической зоне оккупации на востоке Германии. Было что-то почти библейское в том, как 26-летняя мать несла своего первенца в корзинке – как Мириам несла Моисея в библейской истории Исхода. Герлинда направлялась в страну тьмы, в коммунистическое государство, которым управлял Вальтер Ульбрихт – деспот, посаженный на это место советским диктатором Иосифом Сталиным. Герлинда с дочерью ехали на восток к Хорсту, отцу девочки и мужу Герлинды; он поехал вперед, чтобы занять место пастора в официально атеистическом государстве.
Место, куда прибыли мама с девочкой, нельзя было назвать особенно привлекательным. С момента окончания Второй мировой войны в 1945 г. Германия была разделена надвое. Западные союзники – США, Великобритания и Франция – контролировали запад страны; восток же, напротив, держал в железном кулаке Советский Союз.
Восточные немцы жили плохо. В 1953 г. рабочие взбунтовались против марионеточного советского режима. Вальтер Ульбрихт, сын плотника из крупного юго-восточного города Лейпцига, не получил никакого формального образования и закончил только Международную ленинскую школу в Москве, где он учился в 1920-е гг. Во время Второй мировой войны Ульбрихт работал с Иосифом Сталиным и потому идеально подходил на роль исполнителя этой задачи – построения нового тоталитарного государства. Его жизненный путь выглядел как долгая подготовка к этой работе. В 1936 г., в начале Гражданской войны в Испании, он служил информатором коммунистической партии, выявлял и помогал устранять немецких добровольцев, несогласных со Сталиным. После этого он перебрался в Москву, где и жил с 1937 по 1945 г.
После падения нацистского режима в мае 1945 г. Советский Союз оккупировал восточную часть Германии, хотя западная часть ее столицы, Берлина, при этом осталась под контролем Западных союзников. Задачей Ульбрихта было создание государства. Учился он у своего хозяина и кумира Иосифа Сталина. «Оно должно выглядеть демократическим, но все должно быть под контролем», – был его девиз. Как лидер коммунистической партии (КПГ) он прекрасно понимал, что не все жаждут установления того, что Владимир Ленин, основатель Советского Союза, называл «диктатурой пролетариата». И правда, в 1946 г. коммунисты проиграли выборы в тогда еще едином Берлине. Невозмутимый Ульбрихт, верный своей стратегии построения нового коммунистического государства, которое выглядело бы как конституционная демократия, но на самом деле управлялось бы железной волей марксистско-ленинского режима, вынудил социал-демократов (СПГ) объединиться с коммунистами и образовать Социалистическую единую партию Германии (СЕПГ). Режим даже организовал политическую партию, нацеленную на бывших национал-социалистов (Национал-демократическую партию Германии, НДПГ), чтобы вовлечь своих бывших врагов в систему.
На последовавших за этим подтасованных выборах небольшие националистические, номинально либеральные и консервативные партии, такие как Христианско-демократический союз (ХДС) и Либерально-демократическая партия Германии (ЛДПГ) получили символическое представительство. Но мелкие партии всегда проигрывали более крупной СЕПГ, которая чудесным образом получила более 90 % голосов из 99 % участвовавших в голосовании.
Система была демократической – на бумаге. На практике же все мелкие партии – известные как Блокпартиен, или «блоковые партии», – принимали лидерство СЕПГ. Те, кто выступал против системы (в первую очередь социал-демократы), встречали суровое обращение и, как правило, заканчивали в Хоэншенхаузен – тюрьме для политических оппонентов. Так что название Германская Демократическая Республика, которое официально получило новое государство, было несколько обманчивым. Это государство было скорее русским, чем германским, скорее диктатурой, чем демократией, и далеко не республикой, если считать, что при таком устройстве политической системы верховная власть должна принадлежать гражданам. Власть здесь была централизованной. Существовавшая прежде федеральная структура, состоявшая из нескольких отдельных государств-земель, была разрушена, несмотря на то, что конституция Восточной Германии, принятая в 1949 г., вроде бы защищала эти государства.
Однако не все шло по плану Вальтера Ульбрихта. Оппозиция СЕПГ все же существовала; его беспокоило, что процесс формирования коммунистического государства шел слишком медленно, а планы резкого роста производства оказались нереалистично амбициозными. Уровень жизни немцев, живших в западной зоне оккупации, быстро поднимался, не в последнюю очередь в результате реализации плана Маршалла – программа помощи Европе после Второй мировой войны. Программа восстановления Европы, как официально назывался этот план, был американской инициативой. Правительство США выделило 13 млрд долларов (что соответствует примерно 120 млрд долларов на момент написания книги – 2017 г.) экономической поддержки на помощь западноевропейским странам после войны. Эта схема, названная в честь тогдашнего госсекретаря США Джорджа Маршалла, никак не помогала рабочим на Востоке, которые, соответственно, не чувствовали никакого улучшения жизни. Они были сыты по горло пустыми обещаниями режима Ульбрихта. Коммунисты не собирались уступать – скорее наоборот. В начале июня 1953 г. Вальтер Ульбрихт издал декрет о том, что рабочие – служившие, по идее, становым хребтом так называемого «государства рабочих и крестьян», – должны повышать производительность труда.
Это требование вызвало бунты и восстания. Несколько дней, с 12 по 16 июня 1953 г., на улицах Берлина и Лейпцига бушевали баталии, а протесты шли во всех крупных городах Восточной Германии. 17 июня выступления были подавлены; советские танки и восточногернманская полиция применили силу и вынудили прекратить протесты. Драматург Бертольд Брехт, вернувшийся после войны из США и поселившийся в Восточной Германии, с обычным остроумием так охарактеризовал сложившуюся ситуацию в стихотворении «Решение»:
После восстания 17 июня секретарь Союза писателей приказал раздавать на Сталиналлее листовки, в которых можно было прочитать, что народ потерял доверие правительства и что возвратить его он может только удвоенной работой. Не было бы разве проще правительству распустить народ и выбрать новый?
Ульбрихт больше не мог делать вид, что народные массы с ним, хотя коммунистический режим делал все возможное, чтобы обвинить в беспорядках будто незаконно проникших в страну «западных фашистов». Вопрос о том, верило ли коммунистическое руководство собственной пропаганде, остается открытым. Народ нисколько не сомневался в том, что дела поворачивают к худшему. Не имея возможности голосовать на свободных выборах или пользоваться хоть какими-то базовыми демократическими свободами, люди выбирали единственное возможное для них в то время решение: уезжали.
Большое распространение получило тогда выражение «голосовать ногами», но первым его пустил в оборот лидер советских коммунистов Владимир Ленин; речь тогда шла о солдатах, дезертировавших из царской армии во время Первой мировой войны. Вновь это присловье возникло в Германии в 1950-е гг., когда сотни тысяч восточных немцев уехали в западные изобильные земли.
В те дни, за десять лет до строительства Берлинской стены, бежать было относительно нетрудно. Если бегство считать голосом, поданным на своеобразный референдум по оценке режима, то массовая эмиграция того периода, по существу, стала выражением недоверия Ульбрихту. В 1951 г. от режима бежали 165 000 человек; в 1952 г. эта цифра выросла до 182 000; в 1953 г., в год восстания, она достигла максимума в 331 000 человек. При численности населения, оценивавшейся в 18 млн человек, такая массовая миграция неизбежно должна была повлечь за собой экономические последствия.
Массы народа двигались на запад, а Герлинда с дочерью Ангелой, как мы уже видели, ехали на восток. Хорст, муж Герлинды, покинул северный город Гамбург несколькими месяцами раньше и теперь должен был впервые увидеть свою дочь. Гамбург, крупнейший город Ганзейского союза (торговой и оборонительной конфедерации торговых городов северной Германии, основанный в Средние века), был величественным и гордым городом. Именно в нем, одном из первых, зародился в позднем средневековье, когда расцвели торговля и производство, финансовый капитализм. Однако в 1943 г. в ходе операции «Гоморра» британские и американские бомбы сравняли центр города с землей, да и весь город был почти полностью разрушен. Во время единственного налета погибло более 40 000 мирных жителей, было разрушено 214 350 из 414 500 домов и квартир; от некогда процветающего города мало что осталось.
Пастор Хорст Каснер – или Хорст Казмерчак, поскольку именно такое имя он получил при крещении, – был священником польского происхождения, получившим образование в университетском городе Гейдельберге, расположенном на верхнерейнской низменности на юго-западе Германии. По окончании учебы Хорст сдал теологические экзамены и женился на Герлинде Еньщь, учительнице английского языка.
Мы почти ничего не знаем о начальном периоде жизни Каснера. Он родился в 1925 г., а его отец Людвиг был старшим офицером полиции в одном из районов столичного Берлина, Панкове. Первоначально семья была католической, но затем, когда Хорсту было четыре года, обратилась в протестантство (а именно в лютеранство) и изменила фамилию на более немецкозвучащую – Каснер. Каснеры были религиозны, и смена религии не была вызвана простым оппортунизмом. Хорст прошел конфирмацию в лютеранской церкви и решил после военной службы заняться изучением теологии. Он сумел получить место в Гейдельбергском университете Рупрехта и Карла, старейшем и, возможно, престижнейшем университете Германии, и проучился там четыре года. Вскоре после выпуска в 1952 г. Хорст уехал в Билефельд, промышленный городок на северо-западе страны, где изучал «практическую теологию» в лютеранской теологической семинарии Церковного Университета. После этого молодому человеку предложили временный пост замещающего пастора в церкви Крещения Господня в небольшом пригороде Винтерхудер на севере Гамбурга. Это был промышленный район, служивший вследствие этого во время войны мишенью для многочисленных воздушных налетов. Молодому социально ориентированному пастору там было чем заняться. Но не работой единой жив человек. В 1952 г. Хорст встретил Герлинду.
Герлинда Еньщь была северной красавицей из семьи, принадлежавшей к среднему классу, и тоже польского происхождения. Родилась она в 1927 г. в Данциге (сегодняшний Гданьск), где ее отец Вилли Еньщь был видным политиком и директором гимназии – академической средней школы. Данциг, порт на Балтийском море, был немецким городом в той части Польши, которой было позволено остаться германской после Первой мировой войны.
Воспитание Герлинды напоминало воспитание, описанное в романе Томаса Манна «Будденброки»; ее семья состояла из достаточно успешных коммерсантов и чиновников, для которых теперь, когда установившийся порядок вещей стремительно менялся, настали трудные времена. После гиперинфляции 1920-х гг. и экономического кризиса семья сдалась и переехала в Гамбург.
Герлинда, миниатюрная блондинка с голубыми глазами, должно быть, влюбилась в высокого атлетически сложенного священника Хорста с первого взгляда. А может быть, она не устояла перед его решимостью, энтузиазмом и горячностью. В то время, когда мир семимильными шагами шел к открытой конфронтации между Советским Союзом и США (на тот момент уже обе страны обладали ядерным оружием), невозмутимый на первый взгляд Хорст Каснер жаждал проповедовать слово Господне и распространять послание Иисуса Христа в атеистическом коммунистическом государстве Восточной Германии. Хорст и Герлинда поженились в 1953 г. и поселились в доме священника при церкви Крещения Господня. Это была спартанская, но относительно безбедная жизнь. У лютеранской церкви хватало прихожан и средств, из которых можно было черпать. Но время было исключительно напряженным. Смерть Иосифа Сталина в марте 1953 г. ничего принципиально не изменила в политической ситуации: она если и изменилась, то к худшему. Никто на Западе – не говоря уже о Востоке – не знал, что будет делать дальше Советский Союз. Новый советский лидер Никита Хрущев пока оставался неизвестной величиной. На этой стадии ничто не говорило о том, что этот советский человек, родившийся на Украине, изменит внешнеполитические цели и стратегии второй по могуществу мировой сверхдержавы. До его «секретного доклада» на XX съезде партии, в котором разоблачались «культ личности и его последствия», оставалось еще три года.
Хорст Каснер имел представление о ситуации на Востоке. Кое-кто даже считал, что он по крайней мере симпатизировал основным принципам социализма. Позже он получил известность как «красный Каснер», но коммунистом, как мы увидим, он не был. Его симпатии к социализму, которые не отрицали ни он сам, ни его дочь, имели гуманитарную и демократическую природу. Его социализм был близок тому, что проповедовал Берни Сандерс, а не тому, что строил восточногерманский режим или сегодняшняя Северная Корея.
Мотивации молодого пастора носили в основном религиозный, более того, евангелический характер: «Я отправился бы куда угодно, чтобы проповедовать слово Господа нашего, даже в Африку», – говорил он. Но его призвание лежало куда ближе к дому. Церковь хотела, чтобы он вернулся на Восток, откуда приехал.
Восточная Германия была преимущественно лютеранской страной. Мартин Лютер, чей бунт против папы в XVI веке дал начало Реформации, происходил из Виттенберга в Саксонии – с юга той территории, что стала Восточной Германией, и в XX веке его земляки продолжали исповедовать его учение – в той мере, конечно, в какой им позволялось это делать. Но коммунистический режим всячески затруднял жизнь верующим. Известно, что Карл Маркс объявил религию опиумом для народа, и режим Вальтера Ульбрихта старался как можно сильнее затруднить для лютеран следование их религии. Несколько христиан – не только пасторы, но и другие сотрудники церкви – подверглись преследованиям. Мало того, фестиваль молодых христиан был запрещен на том основании, что христианская ассоциация «Молодая община», во многом напоминающая американскую YMCA, незаконна, при том, что на самом деле никаких подобных законов никто не принимал. Чтимый идеал – верховенство закона – среди коммунистов был не в моде, и к 1953 г. более 3000 студентов были исключены из своих учебных заведений за принадлежность к христианской молодежной организации. В конце того же года преследование лютеран усилилось: коммунистическая молодежная организация Союз свободной немецкой молодежи (ССНМ) силой захватила Шлосс Мансфельд – замок, принадлежавший до того молодым лютеранам.
Евангелическая церковь Германии (ЕЦГ) – организация, представляющая лютеранскую церковь по всей Германии, – направила руководству Восточной Германии резкое письмо, в котором просила правительство положить конец преследованию лютеранской молодежи и дискриминацию студентов-христиан. Режим ответил налетами на офисы «Молодой общины» в Дрездене. Неудивительно, что число священнослужителей в советской зоне оккупации падало. Именно поэтому руководство лютеранской церкви стало набирать на Западе пасторов, готовых рисковать жизнью и здоровьем на Востоке.
Ганс Отто Вёльбер, один из старших коллег Каснера в Гамбурге (позже он стал епископом местного собора), сказал молодому коллеге, что он нужен в Восточной Германии. Поскольку сам Каснер был с Востока, убедить его оказалось нетрудно – хотя он пошутил при этом, что те, кто едет на Восток, «обычно полные идиоты или коммунисты». Мы не знаем, как отреагировала на такую перспективу Герлинда. Она в то время ждала первенца, и решение покинуть западную зону никак не могло быть простым. Семья начала готовиться к переезду. Хорст уехал первым, а Герлинда на некоторое время осталась, чтобы дождаться родов.
Ангела Доротея Каснер родилась в Элимской больнице – весьма уважаемой больнице, расположенной в гамбургском районе Аймсбюттель, – 17 июля 1954 г. Родиться в современной больнице, имеющей тесные связи с лютеранской церковью, – настоящая удача и отличное начало жизненного пути. Даже сегодня эта больница гордится своими религиозными корнями и подчеркивает свою преданность «самым высоким стандартам медицины и ухода в сочетании с христианской традицией любить ближнего своего». Построенная в 1927 г. больница была частично разрушена во время войны и в тот период, когда родилась Ангела, все еще восстанавливалась. Принадлежала она лютеранской общине Северной Германии. Тот факт, что Герлинда была замужем за служителем протестантской церкви, помог ей получить место в этой больнице: быть женой пастора иногда полезно.
Всего через восемь недель после рождения Ангелы ее мать отправилась в Восточную Германию. Маленькую Ангелу она несла в корзинке, поскольку денег на коляску в семье не было.
Отсутствующий отец
Жизнь в коммунистической части Германии была нелегка, и не только экономически. Коммунистический режим прохладно относился к приезжим. Герлинде запретили преподавать в школе, потому что ее предметы, английский язык и латынь, считались контрреволюционными и буржуазными. Вообще, на Восток она приехала только «из любви к моему отцу», сказала позже ее старшая дочь. Если читать между строк, становится очевидно, что она отнеслась к переезду, мягко сказать, без энтузиазма. Хотела ли она работать полный рабочий день – неизвестно. В 1950-е гг. лишь 45 % женщин старше восемнадцати пополняли собой трудовые ресурсы. Так что Герлинда, оставшаяся только домохозяйкой и матерью, не была исключением. Однако тот факт, что выбора в этом вопросе у нее не было, и подозрение, что она подвергается дискриминации из-за того, что приехала с Запада, сильно затрудняли ей жизнь под недремлющим оком Большого брата – сталинистского государства. Тем не менее, она справилась и сосредоточилась на воспитании трех своих детей – Ангелы, Маркуса (1957 г. р.) и Ирен (1964 г. р.).
Герлинда как могла старалась не допустить, чтобы ее дети подверглись слишком сильной идеологической обработке со стороны коммунистического режима. У нее были реальные причины для тревоги. Сама она выросла в нацистской Германии (в 1933 г., когда Адольф Гитлер захватил власть, ей было четыре года) и из первых рук знала, как этот в высшей степени тоталитарный и репрессивный режим побуждал детей шпионить за своими родителями, и как его организации вторгались в повседневную жизнь граждан. Каждый день после школьных занятий Герлинда Каснер собирала своих детей вокруг себя и тщательно прорабатывала все, что им в тот день говорили в школе. Можно сказать, что она выслушивала доклады детей обо всем, что происходило в школе, и одновременно давала им возможность высказаться. Ежедневные разговоры должны были ограничить действенность промывания мозгов, обычного для восточногерманских школ.
Позже ее дочь рассказывала корреспонденту газеты: «Каждый день мама проводила с нами два часа, за которые мы все “выкладывали”, как я это называла. Я благодарна родителям за то, что они таким образом давали мне возможность высказаться». Несмотря на тяготы и дискриминацию, Герлинда, по рассказам большинства знакомых, была «непосредственной, гостеприимной, бесстрашной и открытой женщиной», любившей, как и ее дочь, пошутить.
Первоначально молодая семья поселилась в Квитцове, около 20 км к востоку от границы между Западной и Восточной Германиями и около 80 км к северо-востоку от Берлина. Приход был маленький, всего примерно 400 душ. Молодую пару ждала тяжелая жизнь. Позже Ангела Меркель вспоминала – хотя никак не могла сама этого помнить, – что ее отцу «пришлось научиться доить коз, а одна старушка научила маму варить суп из крапивы. Единственными средствами передвижения были какой-то мопед и велосипед».
Молодой пастор и его жена справились. Во всем городке только у них, да еще у местной учительницы, было какое-то образование сверх школьного, так что, помимо пасторских церковных обязанностей, они помогали местным жителям с оформлением документов и вообще поддерживали их в то время, когда режим начал укреплять свою власть над страной. Местные фермеры все время находились под подозрением в контрреволюционности, у одного из местных землевладельцев отобрали четыреста гектаров земли… Самоубийства становились все более обычным делом.
Гонения на христиан несколько утихли в 1955 г. В это же время возросла напряженность между двумя Германиями. 6 мая 1955 г. Западная Германия вступила в НАТО – оборонительную организацию, созданную для предотвращения советского вторжения. Через несколько дней, 14 числа, Советский Союз организовал Варшавский договор, где Восточная Германия стала одним из основателей. Официально этот договор был заключен для защиты коммунистических стран от гипотетической агрессии Запада. На самом же деле это было еще одно средство контроля стран, находившихся под властью коммунистов.
Становилось ясно, что Германия, скорее всего, останется разделенной если не навсегда, то, по крайней мере, надолго. На Западе христианский демократ Конрад Аденауэр – почти восьмидесятилетний канцлер Западной Германии, вернувшийся из политического небытия, чтобы руководить страной, – произносил речи с агрессивными нападками на восточногерманских коммунистов. Вместе с министром экономики Людвигом Эрхардтом – экономистом и адептом свободного рынка – он выпустил акции для обычных граждан (так называемые «народные акции»). Аденауэр и Эрхардт строили систему популярного капитализма, в которой идеалы первого из них – католическая социальная этика – сочетались бы с моделью свободного предпринимательства второго. Новым фундаментом западногерманской политики стали социальная рыночная экономика и союз с Америкой.
Многие, включая и Хорста Каснера, скептически относились к Аденауэру и Эрхардту. Каснер и другие ему подобные считали, что принятие канцлером Германии американских ценностей идет вразрез с немецкими традициями, историей и культурой и противоречит идеалам социал-демократии, существовавшим до захвата власти нацистами. В первую очередь, возможно, многим казалось, что размещение американских войск на земле Западной Германии отдает плохо прикрытым нагнетанием военной истерии со стороны Аденауэра. Особенно широко такое отношение распространилось среди протестантского духовенства, склонного к левому либерализму и скептически настроенного по отношению к канцлеру-католику. Религиозные взгляды давали Аденауэру еще одну причину для того, чтобы легко относиться к возможному разделу страны. В конце концов, при отделении восточной части страны католики в Германии должны были остаться в стабильном большинстве.
От внимания Советов, и особенно КГБ, не ускользнула эта динамика. Они попытались использовать внутренние разногласия и наивность некоторых протестантских пасторов, в том числе и Хорста Каснера. Коммунисты поняли, что было бы невозможно – а может быть, даже контрпродуктивно, – и дальше преследовать христиан; в конце концов, 70 % членов Коммунистической партии сами были христианами. Разумнее было включить лютеран, или, по крайней мере, их лидеров в систему, ведь таким образом восточногерманской тайной полиции (печально известной как Шта`зи) было бы легче отслеживать их действия.
В начале 1958 г. коммунисты организовали в Праге, столице Чехословакии, Христианскую конференцию мира. Хорст Каснер был приглашен и принял участие в этом форуме, где много говорилось о «миролюбивом Советском Союзе» и «агрессивном Западе». Официально это мероприятие организовал восточногерманский профессор теологии Вернер Шмаух, но за его спиной стояли Коммунистическая партия Восточной Германии и министр по церковным вопросам Клаус Гизи, которые и дергали за ниточки. Клаус – отец Грегора Гизи, ставшего позже членом федерального парламента от Левой партии и последним председателем СЕПГ. В отличие от мягкого сына-гуманиста полвека спустя, Гизи-старший был твердокаменным коммунистом. Он использовал собрание в Праге для выявления христианских лидеров, которых могла бы использовать его партия. И Каснер неосмотрительно позволил себя использовать. Пытаясь спасти свои церкви и наивно веря, что Коммунистическая партия на их стороне, Каснер и некоторые из его коллег стали теми, кого Ленин, как говорят, называл «полезными идиотами».
Риторика становилась все жестче, но граждане двух Германий по-прежнему могли относительно свободно пересекать границу, разделившую Запад и Восток. Политики все еще пытались найти общий язык: в 1955 г. германский канцлер Конрад Аденауэр посетил Москву, и в том же году Советский Союз признал Западную Германию.
Сельская жизнь в Восточной Германии
Не одной политикой живет человек. Хорст и Герлинда имели возможность ездить на Запад и навещать родных, а их маленькая дочь часто гостила в Гамбурге у бабушки Гертруды. Примерно в два года, приехав домой от бабушки, она заговорила с почти идеальным гамбургским акцентом. Говорить Ангела научилась раньше многих детей, а вот ходить у нее никак не получалось. Родители опасались, что у девочки что-то не так, и вниз по лестнице мама носила ее на руках. «У меня была легкая спастика», – признавалась позже Ангела. Все детство ей было трудно подниматься по ступенькам и даже ходить.
В Квитцове семья Каснеров прожила недолго. Через три года они переехали в Темплин, среднего размера город с 20 000 населения в 100 км к северу от Берлина. В отличие от прежнего места жительства, Темплин был не глухоманью, провинциальной и ничем не примечательной, а городом с историей; кроме того, он в значительной мере был сформирован событиями современности. В 1930-е гг. в специально построенном для него замке неподалеку от города жил один из нацистских руководителей Герман Геринг. В середине 1950-х гг., примерно в то время, когда Каснеры поселились в городе, там была развернута военная авиабаза 16-й воздушной Краснознаменной армии (воинское объединение ВВС РККА и ВВС СССР, принимавшее участие в Великой Отечественной войне). По восточногерманским стандартам Темплин был чуть ли не космополитичным городом, и присутствие в нем множества русскоговорящих военных было одной из причин, по которым Ангела Меркель выучила этот язык в совершенстве.
Должно быть, Каснер хорошо потрудился в своем первом приходе, в Квитцове. Он получил повышение, возможно благодаря солидным связям. Председателем Союза евангелических церквей ГДР в то время был Альбрехт Шёнхерр. Этот священнослужитель сотрудничал с режимом, хотя больше по необходимости, чем в результате какой-то преданности делу коммунизма. Молодой пастор Каснер произвел на герра Шёнхерра впечатление человека, не только преданного делу церковного служения, но и испытывающего к теологии искренний интеллектуальный интерес. Позже Шёнхерр вспоминал, что молодой Каснер был одаренным педагогом. Поэтому выбор его в качестве главы вновь организованной Темплинской богословской семинарии – учебного заведения по подготовке теологов, желавших стать пасторами лютеранской церкви, – был вполне естественным.
Семья Каснера поселилась на втором этаже комплекса Вальдхоф, в котором размещалась также школа для детей с особыми потребностями – группы населения, с которой коммунистический режим испытывал трудности. Детям Вальдхофа разрешалось свободно гулять вокруг и участвовать в различной деятельности в саду и в мастерских при церкви, что было необычно для того времени. Когда Каснеры только появились, центр Вальдхоф был обшарпанным и захиревшим, но мало-помалу они восстановили здание, не без помощи учащихся-инвалидов. Подруги Ангелы не любили сталкиваться с «чокнутыми», как называли местные жители обитателей школы, но на маленькую Ангелу общение с людьми с особыми потребностями оказало сильное формирующее влияние. Позже она сказала, что именно тогда поняла, что «счастье не имеет отношения к здоровью» и что те, кому меньше всего повезло в жизни, часто отличаются самым позитивным к ней отношением.
Пастор Каснер прекрасно проявил себя на новом посту, где пастырские обязанности как таковые были достаточно ограничены, а основной задачей было обучение будущих пасторов. «Каснер был необычный человек, – вспоминал позже один из его коллег. – Когда он говорил, все слушали. Он имел авторитет». Этот относительно молодой человек (главой учебного заведения он стал всего в 31 год) обладал харизмой. Живи он в открытом обществе, он, вероятно, стал бы профессором, но система не предоставила ему такой возможности.
Каснер не был противником идей социализма, хотя и в демократической форме, но коммунистический режим не привечал пастора. Штази следила за каждым его шагом и вела на него подробное досье. Тот факт, что назначил его на это место Шёнхерр, известный сторонник режима, не производил, кажется, никакого впечатления на недремлющих секретных агентов. Создается впечатление, что Каснер, по крайней мере на этом этапе, был сравнительно наивен. В 1957 г., согласно досье, хранившемуся в архиве Штази, он предостерегал против милитаризации коммунистического государства и против «очарованности формой, парадом и блестящими военными наградами». И намекая, кажется, впрямую на Ульбрихта, он предостерегал также от «тех, у кого слова расходятся с делами». К Каснеру был прикреплен специальный агент, который должным образом доложил все это по команде. Каснер мог, в принципе, что-то заподозрить, – позже подозревал точно, – но на этом этапе он понятия не имел, что находится под наблюдением Штази.
В тоталитарных режимах руководство всегда одержимо стремлением продемонстрировать всему миру волшебное единство ведущего и ведомых. Тоталитарная политика – всепоглощающая деятельность, и всякий, кто не отдается всем сердцем исторической задаче партии, вызывает недоверие. Каснер, безусловно, относился к этой категории, по крайней мере до тех пор, пока не научился соответствовать. «Он никогда не принимает участия в выборах», – такое обвинение можно обнаружить в другом досье на него в конце 1950-х гг. Пастор Каснер очевидно относился к классу тех, за кем требуется наблюдение. Он представлял собой, как утверждается в другом документе Штази, потенциальную угрозу режиму. «Пастырь для молодых людей, использующий все доступные ему средства для привлечения молодежи в церковь. К нашему государству относится отрицательно. Демонстрирует чрезвычайно отрицательное отношение к политике и мерам, принимаемым нашим государством».
Именно из-за таких взглядов в 1958 г. Каснера выбрали представителем на Конференцию мира. В политике это называется «пригреть». Вместо того, чтобы сурово обойтись с пастором-идеалистом, Штази решили превратить его в полезный инструмент. Получив толику свободы, Каснер – сам того не зная – мог оказаться полезен режиму.
С точки зрения режима разумно было позволить Богословской семинарии существовать, так как шпионам и секретным агентам дешевле было собрать всех потенциальных контрреволюицонеров в одном месте. Вскоре семинария стала центральным учреждением лютеранской общины земли Бранденбург и не только ее. Большинство пасторов северной части Восточной Германии какое-то время – кто больше, кто меньше – гостили в Вальдхофе. Здесь они жили в больших спальнях, где мог формироваться своего рода общинный дух, посещали краткосрочные курсы и семинары по составлению проповедей, пастырской заботе и литургическим вопросам. Иногда обсуждались и более острые политические темы. Многие из бывавших в Вальдхофе пасторов позже стали открытыми критиками режима, в их числе и Райнер Эппельман. В момент падения Берлинской стены он высказывался откровеннее многих, а после воссоединения Германии стал политиком (см. главу 3).
Трудно сказать, насколько Каснера можно считать ответственным за критические настроения среди студентов и правда ли он прямо поощрял их. Нападок в его адрес по поводу конформизма и того факта, что он вроде бы во всем соглашался с режимом, звучало достаточно. Большинство критиков, однако, не понимает до конца, с какими трудностями сталкивались практикующие христиане при диктатуре такого типа. Конечно, среди критиков всегда найдутся и те, кто действительно готов рисковать жизнью и здоровьем, но не всякий человек рожден для мученичества. Иногда лучше примириться с могущественным врагом, чтобы не быть раздавленным.
Отказ Каснера от всякой конфронтации и хорошие отношения с епископом Шёнхерром приносили свои плоды, по крайней мере до определенного момента. Власти позволяли Темплинской богословской семинарии быть своеобразным убежищем в тоталитарном государстве. И это заведение, хотя и находилось под постоянным наблюдением агента Штази под псевдонимом «Центрум», стало тем не менее чем-то вроде островка безопасности для тех, кто был критически настроен по отношению к режиму. Студенты могли читать и обсуждать книги, даже те, что были недоступны или даже запрещены в Восточной Германии. Бывшие участники таких дискуссий вспоминают, что споры в Вальдхофе кипели жаркие. «Каснер не был настоящим критиком режима, но он был открыт для дискуссии, – сказал Руди Панке, богослов, ставший позже открытым критиком коммунистической системы. – Каснер, – продолжал пастор Панке, – не выбирал выражений, когда говорил о властях, спорил, как критически настроенный рационалист, и выглядел как прусский офицер. Он был типичным представителем протестантизма как рационалистической религии».
Каснер не был счастливым человеком и временами, кажется, жалел, что вернулся на Восток. Еще один участник семинаров в Вальдхофе вспоминает, как «после выпивки» Каснер рассказал коллегам, «как он покинул Запад по доброй воле и как напряженно работал, и тем не менее он был убежден, что все напрасно и что церковь – еще при его жизни – потеряет влияние, а большинство приходов останется без пасторов».
Возможно, это отчаяние было результатом стресса, тревоги и перегрузок на работе. Каснер всегда работал в полную силу, может быть, даже слишком усердно. Его часто не было дома, и его жене и старшей дочери – которая много времени проводила с отцом, когда их семья жила в Квитцове, – трудно было мириться с его отсутствием. Когда он возвращался домой поздно вечером, маленькая Ангела часто выходила к воротам встречать его. По ее собственным словам: «Хуже всего было то, что он говорил, что придет в такое-то время, а сам появлялся на несколько часов позже. Но когда мы все были вместе и ужинали вместе, семьей, все было замечательно».
По всем рассказам, в отношениях Ангелы с отцом было много безответной любви. Зигмунд Фрейд порезвился бы вволю, читая рассказы Ангелы.
«Мой отец всегда много работал, – рассказала позже Меркель в одном откровенном интервью. – Работа и отдых стали неразличимы и слились в одно. И иногда, мне кажется, обязанности, возможно, приносились в жертву его работе. Папа был занят, он был чрезвычайно скрупулезен и внимателен к деталям. Печально, но ребенку не всегда легко, когда все у него должно быть идеально. По отношению к другим он всегда был понимающим и открытым, но когда мы, дети, что-то делали не так, он всегда реагировал совершенно иначе».
Становятся ли дети похожими на своих родителей? Есть ли другие причины, по которым у них развиваются привычки и манеры поведения? Каковы бы ни были истинные ответы на эти вопросы, представляется очевидным, что Ангела, когда выросла, унаследовала перфекционизм своего отца и его абсолютную преданность работе.
Эту же преданность делу и рвение она продемонстрировала в 1961 г., когда пошла в школу. Ангела была чрезвычайно одаренной девочкой и всегда выполняла домашние задания. Но в сталинистском государстве школа – это не только академические достижения. Дети и подростки всегда являются первой мишенью неустанной идеологической обработки, сопровождающей более грубые формы подавления и принуждения. При тоталитарной диктатуре образовательный процесс используется для усиления пропагандистской деятельности режима.
Восточная Германия – не исключение. Когда Ангела начала учиться в местной начальной школе, школе имени Гёте, она сразу же столкнулась с вездесущим государством, игравшим роль Большого брата. Дочь пастора, которой тогда едва исполнилось шесть лет, убеждали вступить в юные пионеры. Эта организация наставляла маленьких детей в деле коммунизма. Ангеле не позволили вступить в нее. Хорст и Герлинда сказали старшей дочери: «В школу должны ходить все, но не всем обязательно быть пионерами». Решение Каснеров в отношении дочери не осталось без последствий, хотя и не слишком заметных. Коммунистический режим хорошо умел оказывать давление, не прибегая к грубой силе, и случай Ангелы в этом смысле типичен. Училась она хорошо, так как была спокойной девочкой, усердной и послушной. Она была лучшей в классе. Но победительницей конкурса на лучшего ученика года она не стала. Почему? Элементарно: она не была пионеркой. Все почести достались однокласснику Ангелы по имени Бодо. Но как настоящий друг, обладающий врожденным чувством справедливости и честностью, часто характерной для маленьких детей, этот мальчик спросил у учительницы: «Ангела получает те же оценки, что и я, так почему она не получает награды?» Учительница холодно ответила, что Бодо, в отличие от Ангелы, пионер. Даже в таком нежном возрасте дальнейших объяснений не потребовалось.
Несколько недель спустя в классе вновь обсуждалось членство в пионерской организации. Ангела хотела в нее вступить. Ее родители, прекрасно понимая последствия, которые может повлечь за собой отрыв от коллектива – в конце концов, и Хорст, и Герлинда в свое время вынуждены были вступить в Гитлерюгенд, молодежную организацию нацистов, – на этот раз дали дочери разрешение. Так что Ангела – девочка, которая, по словам ее отца, всегда стремилась к гармонии, вступила в пионеры, которые гордо считали себя «боевым резервом партии».
Как пионер – а позже и действительный член Союза свободной немецкой молодежи (ССНМ, ассоциации молодых коммунистов), – Ангела получила возможность сверкать, а со временем и получать награды. Одноклассники вспоминают ее как «первую ученицу, намного превосходившую остальных». Один из учителей, у которого, когда Меркель стала известной личностью, взяли интервью, вспоминает ее беззаботной и счастливой девочкой, которая носилась по школе «в голубом джемпере ССНМ».
Вряд ли такой выбор одежды указывал на глубокую идеологическую преданность делу коммунизма, в конце концов Ангела тогда только начала учиться в школе. Представляется сомнительным, что она так сразу поддалась идеологической обработке государства Ульбрихта. Разумеется, она принимала участие в пионерских мероприятиях и демонстрировала при этом большой талант организации небольших торжеств. Но в основном ее внимание было сосредоточено на учебе. Она добилась больших успехов в изучении русского языка – языка страны, известной как (без малейшей оруэлловской иронии) «наш большой социалистический брат». Учительница русского вспоминает, как маленькая фрейлейн Каснер трудилась усердно и без устали, и говорит, что в ней рано проявились черты упорного и неутомимого взрослого политика Ангелы Меркель. «Она была, – вспоминает учительница, – исключительно трудолюбива… На остановке в ожидании автобуса она непременно учила слова. Она никогда не позволяла себе делать ошибки, но иногда все же казалась немного отстраненной».
Тот факт, что в юности Ангела научилась бегло говорить по-русски, объясняется, скорее всего, не просто ее собственным желанием. Кажется, она сама где-то обмолвилась, что изучала русский с первого класса. Однако внимательное изучение школьной программы подсказывает, что русский в школах преподавали только начиная с четвертого класса. Согласно приказу Министерства образования, русский был единственным изучаемым языком, и учащиеся занимались им по шесть часов в неделю, так же как математикой. Искусству, рисованию (отдельный предмет), истории и физкультуре посвящали по одному часу в неделю. На изучение немецкого языка и литературы выделялось семь часов.
Должно быть, это была инициатива родителей Ангелы, ведь изучение русского языка было не только удобным способом показать всем, что она – а следовательно, и ее семья – твердо стоит на партийной линии, но и давало девочке в старших классах возможность читать нужные литературные произведения (к примеру, Льва Толстого) в оригинале. Но даже если родители Ангелы стратегически обдумывали и планировали ее образование, то сама она, очевидно, с удовольствием изучала язык великих русских писателей Федора Достоевского, Льва Толстого и Александра Пушкина. Много позже на вопрос о русском языке она ответила ностальгически. «Русский, – сказала она, – очень красивый язык, полный эмоций, он немного напоминает музыку, но также немного грустный».
Еще одним предметом, в котором она с ранних лет показывала большие успехи, была математика. При тоталитарных режимах интеллектуалы часто изучают точные науки и математику. Достаточно вспомнить Андрея Сахарова в Советском Союзе – блестящего физика, ставшего критиком режима. Произошло это, возможно, не только потому, что этот исключительно умный человек всей душой жаждал понять законы природы и абстрактной алгебры, но также потому, что «объективные» естественные науки трудно вписать в марксистские «законы общественного развития». Марксисты утверждают, что коммунизм – это наука; непогрешимое учение о том, в каком направлении должна развиваться история. Если социологию, историю и даже биологию можно преподавать – и действительно преподавали – так, чтобы они соответствовали базовым догматам марксизма-ленинизма, то естественные науки были вне рамок контроля над мыслями со стороны государства. Изучать математику было «безопасно». Ангеле, как и ее брату Маркусу, исключительно легко давалась математика и работа с числами. Позже Маркус стал ученым, профессором физики в университете Франкфурта. Младшая сестра Ангелы Ирена не пошла в университет, а выучилась на врача-трудотерапевта. Учителем Ангелы по математике был Вольф Донат. Он состоял в СЕПГ, но когда много лет спустя его попросили рассказать о бывшей ученице, ставшей знаменитостью, он ответил с энтузиазмом: «Она была чудесна, спокойна, логична, всегда готова работать – с такими ученицами приятно быть учителем». Ангела, как и полагается таланту, расцвела и добилась успехов. Через несколько лет она была финалисткой национальной математической олимпиады. Эта дочь пастора была той самой идеальной ученицей, которую восточногерманское государство могло предъявлять всему миру как доказательство эффективности социалистического строя.
Последние каникулы на Западе
Тем временем в мире за стенами школы разгоралась Холодная война. В ноябре 1958 г. советский руководитель Никита Хрущев потребовал, чтобы западные державы вывели свои войска из Берлина в течение шести месяцев. Они не вывели. Мэр города социал-демократ Вилли Брандт выказал открытое неповиновение, чем завоевал поддержку и уважение союзников, в первую очередь американцев. Этот ультиматум послужил запалом для продолжавшегося три года конфликта, еще сильнее углубившего противоречия между Востоком и Западом.
Родственники по-прежнему имели возможность ездить с Запада на Восток – и с Востока на Запад (хотя и с некоторым трудом). Каснеры по-прежнему могли бывать в Гамбурге и навещать бабушку Гертруду. Ничто не указывало на то, что власти под руководством Ульбрихта могут навсегда закрыть границу, не говоря уже о постройке стены. И правда, на одной из пресс-конференций восточногерманский лидер ясно заявил своим слегка неестественным пронзительным голосом: «Никто не собирается возводить стену».
Историки спорят о том, был ли Ульбрихт искренен, когда говорил об этом. Лидер коммунистов был откровенно встревожен исходом из страны образованных восточных немцев. Но сомнительно, чтобы стена вокруг Берлина и укрепленная граница от Чехословакии на юге до Балтийского моря на севере стали ответом на эти проблемы. Есть данные, свидетельствующие о том, что Берлинская стена была построена по прямому требованию Хрущева. Согласно позже опубликованным протоколам, 1 августа 1961 г. Ульбрихт имел долгий телефонный разговор с советским руководителем.
Хрущев пребывал в сильном раздражении. Последние данные свидетельствовали, что только в 1960 г. сталинистское государство покинули более 200 000 восточных немцев. Это разозлило Генерального секретаря Советской коммунистической партии: «Два года назад, когда я выступал на вашей партийной конференции, все было под контролем. Что случилось?»
Ульбрихт, знавший этого советского диктатора украинского происхождения еще со времен, проведенных в Москве, отозвался о ситуации замечательно сухо. Он ответил: «Люди выдвигают требования, которые мы просто не можем выполнить». Даже коммунисты могут быть реалистами и признавать, что никакая политическая система, какой бы авторитарной она ни была, не может выдержать массового несогласия народа.
Но Хрущеву было не до этого. Объяснение Ульбрихта его не удовлетворило. Хрущев вышел из системы, где воля Генерального секретаря – закон, а неподчинение наказывается длительным пребыванием в Сибири, а то и чем похуже. Так и теперь: в ответ он загремел, что Берлин необходимо отрезать от остальной страны и что Ульбрихт должен безотлагательно построить железную стену вокруг города.
Ульбрихт, живший в Москве во времена сталинских погромов, подчинился приказу. Началось строительство. Такова политика тоталитарной автократии. Во время короткого телефонного разговора, в результате того, что Хрущев вышел из себя, было принято важнейшее геополитическое решение.
Десять дней спустя, в пятницу 11 августа, Каснеры возвращались после отдыха в Баварии у матери Герлинды. Они ездили туда на своем автомобиле «Фольксваген-жук». Хорст заметил, что вокруг необычно много солдат. При пересечении границы они видели, что в лесу сгружали и складывали большие катушки колючей проволоки. Их снедала тревога; казалось, вот-вот что-то должно случиться. Это были последние каникулы, которые Каснерам суждено было провести с бабушкой Гертрудой. Два дня спустя, в воскресенье 13 августа, когда Каснеры собирались в церковь, до них дошла новость о том, что коммунистический режим выстроил то, что было названо в сообщении «антифашистской защитной стеной».
Ангела, которой тогда только что исполнилось семь лет, помнит этот день, пошатнувший основы ее мира. «В то воскресенье отец читал проповедь. Атмосфера в церкви была ужасная. Я никогда этого не забуду. Люди плакали. Мама тоже плакала. Мы не могли понять, что произошло». А произошло событие почти беспрецедентное в человеческой истории. Целая страна была обращена в тюрьму. Помимо укрепления границы колючей проволокой и наблюдательными вышками, весь Западный Берлин был обнесен 155-километровой стеной высотой четыре метра. В демократических государствах первейший долг правительства – защищать своих граждан, но в Восточной Германии правила были иными. Многие ее подданные были убиты государством, когда пытались убежать из страны. За 28 лет существования стены 173 немца были застрелены при попытке перелезть через нее.
Вилли Брандт назвал Берлинскую стену «стеной позора». Кроме того, он сделал блестящий ход политического символизма: расклеил по городу плакаты с фотографией Вальтера Ульбрихта и его собственными словами: «Никто не собирается возводить стену». Эти плакаты были ясно видны с восточной стороны, но в остальном Запад был бессилен и не мог сделать в ответ ничего существенного.
Возведение Берлинской стены стало, как она позже сказала, «первым политическим воспоминанием» Ангелы Меркель. Холодная война вступила в новую фазу, и жизни уже никогда не суждено было стать прежней. По крайней мере, до 1989 г.
Глава 2
В тени Берлинской стены
«Мое имя произносится Ангéла, – настаивала маленькая девочка, – с ударением на втором слоге, Ангéла». Хельга Габриель, учительница музыки, вздохнула; вид у нее был немного усталый. Она назвала эту семилетнюю девочку «Áнгелой», с ударением на первом слоге. Но ее ученица отличалась перфекционизмом и могла иногда быть очень занудной; в ней можно было разглядеть многие черты Люси из американского комикса «Мелочь пузатая» или Лизы из мультсериала «Симпсоны». Музыка не была ее любимым предметом, да и успехов особых в ней она не демонстрировала, хотя фрау Габриель признавала, что у маленькой фрейлейн Каснер «неплохой певческий голос». Может быть, она проявляла излишний энтузиазм (она всегда хотела быть лучшей) и слишком много говорила. Но учительница не слишком расстраивалась. Ангела – или Кази, как называли приятели дочь пастора, – как правило, была хорошей ученицей. Она была из тех, кто продолжает записывать, когда остальные дети начинают шуметь и хулиганить; как говорят, взрослая голова на детских плечах, чье поведение иногда могло показаться ханжеским. Но в целом она была довольно милой девочкой, хотя и немного властной. Учительница готова была мириться с нечастыми проявлениями апломба.
Жизнь в школе имени Гёте была бедна событиями, и появление ученика, демонстрирующего напористость и инициативу, всегда приветствовалось. Ангела, безусловно, демонстрировала и то и другое. Она продолжала блистать в математике и русском языке и даже участвовала в бесчисленных состязаниях, организованных весьма конкурентной образовательной системой Восточной Германии. Но иногда ей случалось покидать реальную почву. Она от природы была неловкой девочкой и даже ходила слегка неуклюже, поэтому ее намерение стать фигуристкой было встречено с молчаливым изумлением.
Никто, однако, не недооценивал ее упорства или того, как семилетняя девочка тщательнейшим образом готовилась ко всему. Она ничего и никогда не оставляла на волю случая. Ее девиз, слегка раздражавший других детей, звучал так: «Никакой некомпетентности!» Раздражало это кого или нет, но этот девиз точно описывает подход Ангелы к любому делу. Несколько десятилетий спустя, когда Ангела стала канцлером Меркель, ее внимание к деталям и одержимость точностью фактов вошли в историю. И многие черты характера, которые позже стали ассоциироваться с самой могущественной женщиной-политиком в мире, заметны были уже в детстве. Поведение Ангелы-школьницы, даже в начальной школе, сильно напоминало ее поведение и действия на пике политической карьеры.
Приведем в пример событие, о котором Ангела часто рассказывала, – историю с вышкой для прыжков в воду. В третьем классе учитель физкультуры, вечно озабоченный (на него давили сверху) поиском спортивных талантов для успешной олимпийской сборной Восточной Германии, предложил Ангеле прыгнуть с трехметровой вышки. Она знала, что прыжок в воду головой вперед может быть болезненным, и учитель ожидал, вероятно, что девочка прыгнет ногами вперед, а затем объявит, что это не для нее. Это сэкономило бы ему немало времени. Ангела никаким боком не входила в его список потенциальных будущих олимпийцев, так что он не сильно беспокоился. Но Ангела всегда поступала так, как ей говорили. Она взобралась на двенадцать ступенек, нерешительно шагнула к краю и уставилась на воду. Было очень страшно. Она отвернулась от края, но вниз не спустилась. Она ходила по площадке вышки взад и вперед, анализируя ситуацию. Остальных детей это позабавило, и некоторые мальчики начали смеяться. Но Ангела продолжала анализ. Наконец, когда звонок возвестил конец урока, она бросилась в воду вниз головой. Прыгуньи в воду из нее не получилось, но зато она сумела набраться храбрости и нырнуть. Одноклассники не смеялись: никто из них не нырнул с вышки. Ангела нырнула – после того как проанализировала ситуацию.
Прокрутим время вперед на 44 года и рассмотрим ситуацию, когда канцлер Германии Ангела Меркель вновь оказалась в сложной ситуации и вновь занялась анализом: стоит ли прыгать. На этот раз ее решение должно было повлечь за собой серьезные последствия для других людей, помимо нее самой, – для сотен миллионов людей, если быть точным. Германское правительство считало себя в относительной безопасности по отношению к финансовому кризису, охватившему мир после краха американского инвестиционного банка «Леман Бразерс» в 2008 г. Это была серьезная ошибка. Всего через несколько недель экономика крупнейшей страны еврозоны испытала на себе последствия американской катастрофы.
У Меркель почти не было опыта работы с экономическими вопросами. Прежде она была министром охраны окружающей среды, а еще раньше – министром по делам женщин и молодежи. Ее знакомство со сложными экономическими вопросами было примерно столь же тесным, как знакомство Ангелы-школьницы с искусством прыжков в воду. Как много лет назад на вышке, она колебалась, тянула время и, казалось, не могла принять никакого решения. И, как в школьном бассейне в Темплине, некоторые из мальчиков (в данном случае закаленных политиков из ее собственной ХДС и Социал-демократической партии) начали шептаться за ее спиной: она «испугалась», «недостойна», «не на своем месте».
Но затем, когда время для колебаний подошло к концу, она приняла неожиданное решение. Рассмотрев все возможные политические последствия, она объявила, что Германское правительство гарантирует все сбережения в немецких банках. Объявление это она сделала с уверенностью и решимостью, удивившими ее коллег. Обстановка стабилизировалась, а Меркель заработала уважение.
В зрелом возрасте Меркель вспоминала историю прыжка с вышки всякий раз, когда соотечественники – вкупе с иностранными средствами массовой информации – критиковали ее за нерешительность. Как и маленькая Ангела, которую не волновало, что говорили про нее одноклассники, взрослый политик никогда не поддавался критике. Более того, колебания она всегда рассматривала как достоинство. Всесторонний анализ ситуации был признаком силы и уверенности, а не наоборот. Меркель говорила: «Я храбра, когда необходимо принять решение. Но мне нужен небольшой разбег, и я люблю, если это возможно, подумать, прежде чем прыгнуть. Я всегда люблю знать, что со мной произойдет, даже если из-за этого я становлюсь менее непосредственной». Германские средства массовой информации продолжали критиковать ее за склонность к излишнему анализу. Но она занимается этим всю свою жизнь. Один политический журналист из сенсационной газеты «Бильд» описал Меркель как «женщину, превратившую промедление в своего рода искусство».
Школьницей Ангела представляла собой своеобразный тип личности. Она не была необычной или странной, не была она и изгоем, но при этом, несомненно, отличалась от окружающих. Нет никаких указаний на то, что ее обижали, хотя некоторым мальчикам нравилось дразнить ее. Большую часть времени она проводила в тесной компании четырех девочек, но другим детям – даже мальчикам – она вроде бы тоже нравилась. У нее, как у очень организованной девочки, прекрасно получалось организовывать вечеринки. К тому же – и возможно, это самое важное, – она всегда готова была помогать менее одаренным учащимся. Бывшая одноклассница Меркель вспоминает: «Она всегда готова была помочь, и если у кого-то возникали проблемы, он всегда мог к ней обратиться. Если кто-то туго соображал, Ангела объясняла трудный материал без всякой заносчивости». Переходя от детства к юности, она сменила свои немного властные манеры на поведение девочки, которая любит смеяться, шутить и подражать чужим голосам. Неудивительно, что на всех подростковых фотографиях Ангелы мы видим дерзко улыбающуюся девочку-подростка.
Уравновешивающее действие пастора Каснера
Быть дочерью пастора было не всегда легко. В отличие от остальных учащихся школы имени Гёте, Ангела носила джинсы и нередко западные кроссовки. Она делала это не в погоне за модой, хотя, безусловно, окружающие воспринимали ее обновки именно так. Это был признак нужды. Мать Ангелы по-прежнему не могла работать – власти бы ей не позволили, – а ее отец получал от церкви довольно скромное жалование примерно в 600 восточногерманских марок. Это было чуть меньше средней (на середину – конец 1960-х гг.) заработной платы, которая составляла 655 марок. Однако после 1960 г. значительная доля женщин Восточной Германии начала работать, отчего у многих семей появился второй источник дохода, и семья пастора Каснера нуждалась в помощи. Вэстпакете, или «Западные пакеты», – подарки от гамбургских друзей и родных – стали существенным дополнением к его скромному заработку. Кроме того, эти пакеты служили символическим напоминанием о политической ситуации и единственной оставшейся ниточкой, связывающей семью Каснеров с бабушкой Гертрудой в Гамбурге, которую Ангела не видела с момента появления в августе 1961 г. Берлинской стены.
Однако в некоторых отношениях семья Хорста была более зажиточной, чем многие его соотечественники. В семье было два автомобиля. Большинству восточноевропейцев приходилось ждать чуть ли не по десять лет, чтобы приобрести трабант – исключительно неэкологичную восточногерманскую машину, которая постоянно ломалась. Трабант ездил на двухтактном двигателе и символизировал собой разницу между примитивной автоиндустрией Восточной Германии и ее изысканным западным аналогом, снабдившим буквально каждую работающую семью своей ауди или BMW – а то и порше. У Каснеров был трабант, но им не пришлось годами дожидаться возможности его купить, как другим семьям. Более того, им разрешили приобрести и вторую машину, фольксваген, купленный на деньги, присланные им родственниками с Запада.
У такого благоволения властей к пастору были свои причины. Коммунистическое правительство постоянно нуждалось в твердой валюте, и одним из способов ее получения было разрешить некоторым тщательно отобранным гражданам получать деньги из-за границы. Кроме того, дав лютеранскому пастору разрешение купить вторую машину, государство могло возбудить недовольство среди его прихожан и таким образом вбить клин между ним и его паствой. Используя ту же тактику, режим разрешал пастору Каснеру выезжать на Запад – в Италию, Западный Берлин и даже Соединенные Штаты. Власти знали, что он никуда не сбежит. Право на поездки не распространялось на его жену и детей. СЕПГ и Штази нельзя отказать в хитрости, и обычно такая тактика срабатывала.
Каснеров в Восточной Германии не преследовали, но держали на коротком поводке. В целом жизнь христиан там улучшалась, но, хотя официально их больше не клеймили как «врагов трудового народа», они по-прежнему служили объектом скрытой дискриминации, да и наблюдали за ними как никогда внимательно.
Как мы уже видели, Хорст Каснер и раньше старался приспособиться к режиму, хотя посвященные ему документы в архивах Штази указывают на то, что за закрытыми дверями он мог нелицеприятно высказываться о коммунистах. Еще до постройки стены он принял участие в организованной режимом Конференции мира в Праге. В том же 1958 г. он принял приглашение пастора Шёнхерра, главы лютеранской церкви Восточной Германии, и вступил в так называемый кружок Вайсензее – официальный дискуссионный форум для профессоров богословия и лютеранских пасторов, который, согласно документам недремлющей Штази, представлял прогрессивных богословов – иными словами, тех, кто готов был сотрудничать с режимом.