Сын ХАМАСа бесплатное чтение

Мусаб Хасан Юсеф, Рон Брэкин

Сын Хамаса / Мусаб Хасан Юсеф, Рон Брэкин. —

* * *

Книга отражает исключительно авторскую точку зрения. Издание не направлено на оскорбление, пропаганду и оценку действий кого-либо.

Захватывающий рассказ о терроре, предательстве, политических интригах и немыслимом выборе.

Любимому отцу и моей оскорбленной семье

Жертвам палестино-израильского конфликта

Каждому человеку, спасенному нашим Господом

Моя семья, я очень горжусь вами. Один лишь Господь ведает, через что вам пришлось пройти. Я понимаю, что своим поступком нанес вам еще одну глубокую рану, которая вряд ли затянется в этой жизни, и что вам, возможно, придется существовать с этим позором вечно.

Я мог бы стать героем, которым гордился бы мой народ. Я знал, в каком герое они нуждались: им нужен был воин, который отдал бы всю свою жизнь и не пожалел бы даже семьи ради национальных идеалов. Даже если бы меня убили, обо мне слагали бы легенды для грядущих поколений и вечно гордились бы мной, хотя на деле я не был бы таким уж героем.

Но вместо этого я стал предателем в глазах своего народа. Когда-то я внушал вам гордость, теперь же заставляю испытывать стыд. Когда-то я был принцем королевской крови, теперь я чужак в чужой стране, сражающийся с одиночеством и тьмой.

Я знаю, что вы считаете меня предателем. Но, прошу, поймите: я решился предать не вас, а ваше представление о том, что значит быть героем. Когда народы Ближнего Востока, как евреи, так и арабы, поймут кое-что из того, что понял я, – только тогда наступит мир. И если моего Господа отвергли за спасение мира от адских мук, то и я не возражаю быть отвергнутым!

Я не знаю, что ждет меня в будущем, но точно понимаю, что не боюсь. Теперь я хочу поведать вам, что до сих пор помогает мне выживать: вся вина и тот стыд, которые я несу столько лет, – не такая уж великая плата за возможность спасти хотя бы одну невинную человеческую жизнь.

Многие ли ценят, что я сделал? Немногие. Но это нормально. Я верил, что я на правильном пути, и продолжаю верить до сих пор, и эта вера – единственный источник моей энергии для столь долгого путешествия. Каждая спасенная капля невинной крови дарит надежду, что я продержусь до последнего дня.

Я заплатил свою цену, вы заплатили свою, и все же счета за войну и мир продолжают накапливаться. Да пребудет со всеми нами Бог, пусть Он даст нам все необходимое, чтобы достойно вынести этот тяжкий груз.

С любовью, ваш сын

Слово от автора

Время непрерывно, как струна, протянутая между рождением и смертью.

Однако события больше похожи на персидский ковер, в котором тысячи разноцветных нитей сплетаются в замысловатые узоры и рисунки. Любая попытка разложить события в простом хронологическом порядке подобна выдергиванию нитей и укладыванию их впритык друг к другу. Такой подход упрощает дело, но и разрушает композицию.

События, изложенные в книге, – мои самые яркие воспоминания, извлеченные из водоворота жизни на оккупированных Израилем территориях. Я сплел их воедино по мере того, как они происходили – последовательно или одномоментно.

Чтобы дать вам исторические ориентиры и некоторое понимание арабских названий и терминов, я включил в качестве приложений краткую хронологию, а также глоссарий и список действующих лиц.

По соображениям безопасности я намеренно опустил бо́льшую часть деталей отчетов о секретных операциях, проводимых израильской службой безопасности Шин-Бет[1]. Информация, раскрытая в этой книге, никоим образом не ставит под угрозу продолжающуюся глобальную войну с терроризмом, в которой Израиль играет ведущую роль.

Наконец, история «Сына ХАМАСа», как и всего Ближнего Востока, еще далека до завершения. Поэтому я приглашаю вас поддерживать со мною связь, подписавшись на мой блог по адресу http://www.sonofhamas.com[2], где я делюсь своим мнением по поводу важнейших событий региона. Кроме того, я регулярно публикую свежую информацию о том, как Господь распоряжается судьбой этой книги и моей семьей и куда он ведет меня сегодня.

МХЮ

Предисловие

Уже более полувека мир на Ближнем Востоке – это что-то вроде святого Грааля для дипломатов, премьер-министров и президентов. Каждое новое лицо в мировой политике считает, что именно он или она станет тем самым, кто разрешит арабо-израильский конфликт. И каждый терпит неудачу – так же удручающе и бескомпромиссно, как все его предшественники.

Печальная истина состоит в том, что лишь немногие представители западных стран способны приблизиться к пониманию всех сложностей Ближнего Востока и населяющих его народов. Но я могу это сделать – в силу совершенно уникального опыта. Дело в том, что я сын как этого региона, так и его главного конфликта. Я дитя ислама и сын осужденного террориста. А еще я последователь Иисуса.

Не успел я достигнуть совершеннолетия, как уже повидал такое, что лучше бы не видеть никому: крайнюю нищету, произвол властей, пытки и даже смерть. Я стал свидетелем закулисных сделок ближневосточных лидеров высшего ранга – тех, о ком пишут в газетах по всему миру. Я пользовался доверием на самом высоком уровне в ХАМАСе и участвовал в так называемой интифаде. Я сидел в заключении в недрах самой страшной израильской тюрьмы. И, как вы увидите далее, я сделал выбор, превративший меня в предателя в глазах народа, который я люблю.

Моя удивительная судьба провела меня по темным местам и дала доступ к необычайным секретам. На страницах этой книги я в кои-то веки раскрою некоторые из этих тщательно скрываемых тайн, показав истинную подоплеку событий и процессов, в курсе которой до сих пор была лишь горстка мало кому известных личностей.

Раскрытие этих тайн, вероятно, вызовет волну возмущения в некоторых регионах Ближнего Востока, но, как я надеюсь, оно также принесет утешение и успокоение семьям многих жертв этого нескончаемого конфликта.

Общаясь сегодня с американцами, я обнаруживаю, что остается много вопросов об арабо-израильском конфликте, на которые у них имеется мало ответов и еще меньше полезной информации. Мне постоянно задают одни и те же вопросы:

– Почему люди на Ближнем Востоке никак не могут ужиться друг с другом?

– Кто прав – израильтяне или палестинцы?

– Кому на самом деле принадлежит эта земля? Почему бы палестинцам просто не переехать в другие арабские страны?

– Почему Израиль не возвращает земли и собственность, которые он захватил в Шестидневной войне 1967 года?

– Почему так много палестинцев до сих пор живут в лагерях беженцев? Почему у них нет собственного государства?

– Почему палестинцы так горячо ненавидят Израиль?

– Как Израилю защитить себя от террористов-смертников и частых ракетных обстрелов?

Это хорошие вопросы, все без исключения. Но ни один из них не затрагивает сути проблемы. Нынешний конфликт восходит к вражде между Саррой и Агарью, описанной в первой книге Библии. Однако, чтобы разобраться в современных политических и культурных реалиях, вряд ли стоит заглядывать в историю глубже Первой мировой войны и ее последствий.

Когда эта война закончилась, палестинские территории, на которых наш народ жил веками, подпали под власть Великобритании. И у британского правительства сложилось довольно необычное представление об этом регионе, изложенное в Декларации Бальфура от 1917 года: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа».

С этого момента на палестинские территории хлынули, поощряемые британским правительством, сотни тысяч еврейских иммигрантов, в основном из Восточной Европы. Столкновения между арабами и евреями стали неизбежны.

Израиль обрел государственность в 1948 году. Однако палестинские территории так и не получили суверенитет. Когда нет конституции, поддерживающей хоть какое-то подобие порядка, высшей властью становится религиозный закон. А когда каждый волен толковать закон и обеспечивать его соблюдение так, как считает нужным лично он, наступает хаос. Для внешнего мира ближневосточный конфликт – это не более чем перетягивание каната из-за небольшого участка земли. Но настоящее несчастье в том, что никто до сих пор не понял истинной проблемы. Как результат, на всех переговорах – от Кэмп-Дэвида до Осло – продолжают уверенно накладывать шины на руки-ноги пациента, у которого отказывает сердце.

Прошу меня понять, я писал эту книгу не потому, что считаю себя умнее или мудрее великих мыслителей нашего времени. Я не такой. Но я верю, что Господь дал мне уникальный опыт, проведя меня через разные стороны кажущегося неразрешимым конфликта. Моя жизнь разделилась на части, как тот безумный маленький кусочек земли на берегу Средиземного моря, известный одним как Израиль, другим – как Палестина, а третьим – как оккупированные территории.

Моя цель – поведать о некоторых ключевых событиях, раскрыть ряд тайн и, если все пойдет хорошо, подарить вам надежду на то, что невозможное в принципе достижимо.

Глава первая

Арестованный

1996

Повернув за угол на своем маленьком белом «Субару», я выехал на одну из тех узких улочек, что ведут к главному шоссе, а оно служит выездом из города Рамалла на Западном берегу. Слегка нажимая на тормоз, я медленно подъехал к одному из бесчисленных контрольно-пропускных пунктов, которыми усеяны дороги, ведущие в Иерусалим и из него.

– Заглушить двигатель! Остановить машину! – выкрикнул кто-то на ломаном арабском.

Внезапно из кустов выскочили шестеро израильских солдат, перекрыв проезд. Каждый держал в руках автомат, и каждый целился мне в голову.

К горлу подступила паника. Я остановил машину, заглушил двигатель и бросил ключи в открытое окно.

– Выходи! Выходи!

Не теряя времени, один из солдат рывком распахнул дверь и швырнул меня на пыльную землю. Я едва успел прикрыть голову, прежде чем меня начали бить. Даже если мне удавалось защитить лицо, тяжелые солдатские ботинки мгновенно находили другие цели: ребра, почки, спину, шею, затылок.

Одним рывком двое солдат подняли меня на ноги и потащили к контрольно-пропускному пункту, где за бетонным заграждением заставили встать на колени. Мне завели руки за спину и слишком туго стянули их пластиковой стяжкой с острыми краями. Мне завязали глаза и запихнули в джип, бросив прямо на пол возле заднего сиденья. Как только я задавался вопросом, куда меня везут и как долго там продержат, внутри начинал клокотать страх вперемешку с гневом. Мне едва исполнилось восемнадцать, и до выпускных школьных экзаменов оставалось всего несколько недель. Что теперь со мной будет?

После довольно непродолжительной поездки джип замедлил ход и остановился. Один из солдат вытащил меня наружу и сдернул повязку с глаз. Щурясь на ярком солнечном свете, я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская база «Офер» была одним из крупнейших и наиболее защищенных военных объектов на Западном берегу.

Направившись к главному зданию, мы прошли мимо нескольких танков, накрытых брезентовыми полотнищами. Эти исполинские чудовища всегда притягивали мое внимание, когда я видел их. Накрытые брезентом, они были похожи на огромные высокие скалы.

На входе в здание нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, видимо желая убедиться, что я буду в состоянии выдержать допрос. Наверное, он счел, что со мной все в порядке, поскольку через несколько минут мне вновь надели наручники и повязку на глаза, после чего затолкали обратно в джип.

Как только я попытался изогнуться так, чтобы тело поместилось в небольшом пространстве, обычно предназначенном для человеческих ног, один из здоровенных солдат придавил ботинком мне бедро и прижал дуло штурмовой винтовки М16 к моей груди. Я чуть не задохнулся от горячей вони бензиновых паров, скопившихся у пола машины. Всякий раз, когда я пытался пошевелиться, солдат еще сильнее вжимал в меня ствол винтовки.

Внезапная жгучая боль пронзила тело, заставив пальцы ног сжаться. В черепе будто взорвалась ракета. Сильный удар прилетел со стороны переднего сиденья, и я понял, что кто-то из солдат, должно быть, ударил меня прикладом винтовки по голове. Но прежде чем я успел прийти в себя, он ударил меня снова, в этот раз сильнее, – и почти попал в глаз. Я попытался отодвинуться, однако солдат, пользовавшийся моим телом как скамеечкой для ног, дернул меня обратно.

– Не шевелись, или я тебя застрелю! – крикнул он.

Но я был не в силах не реагировать на удары. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался.

Глаз под грубой повязкой начал опухать, лицо онемело. Я перестал ощущать ноги и с трудом дышал. Никогда прежде мне не доводилось испытывать такую боль. Но куда сильнее, чем физическая боль, меня мучил страх оказаться во власти чего-то абсолютно безжалостного, разнузданного и бесчеловечного. Ум заходил за разум, пока я силился понять мотивы моих мучителей. Я знал, что значит сражаться и убивать из ненависти, ярости, мести или даже по объективной необходимости. Но что лично я сделал этим солдатам? Я не сопротивлялся. Я исполнил все, что было приказано. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был скован наручниками, безоружен и ничего не видел из-под повязки на глазах. Кем же были эти люди, если они получали такое удовольствие, причиняя мне боль? Даже самое примитивное животное убивает по какой-то причине, а не просто из интереса.

Я думал, что почувствует мать, когда узнает, что меня арестовали. Поскольку отец уже сидел в израильской тюрьме, я стал старшим мужчиной в семье. Продержат ли меня в тюрьме месяцы и годы, как его? Если да, то как будет справляться без меня мать? Я начал понимать, что чувствовал отец – беспокоясь о семье и огорчаясь от осознания того, что и мы беспокоимся о нем. Как только я представил себе лицо матери, на мои глаза невольно навернулись слезы.

Еще я задавался вопросом, не пропадут ли все мои школьные годы? Если меня действительно заключат в израильскую тюрьму, я пропущу выпускные экзамены. Поток вопросов и криков проносился в моей голове, несмотря на продолжающиеся удары: «Почему вы поступаете со мной вот так? Что я вам сделал? Я не террорист! Я всего лишь подросток. Зачем вы меня избиваете?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но всякий раз, когда приходил в себя, вновь ощущал удары. И уклониться от них не было возможности.

Единственное, что я мог, – это кричать. Я почувствовал подступающую к горлу желчь, тело скрутил спазм, и меня вырвало прямо на себя. Я ощутил глубокую тоску, прежде чем окончательно впасть в беспамятство. Неужели это конец?

Неужели я умру, так и не начав по-настоящему жить?

Глава вторая

Лестница веры

1955–1977

Меня зовут Мусаб Хасан Юсеф.

Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей организации ХАМАС. Я родился в городе Рамалла на Западном берегу и принадлежу к одной из самых религиозных исламских семей на Ближнем Востоке.

Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, служившего духовным лидером, сиречь имамом, в деревне Аль-Джания, что расположена в той части Израиля, которую Библия знает как Иудею и Самарию. Я обожал дедушку. Его мягкая белая борода щекотала мне щеку, когда он обнимал меня, и в те времена я мог часами сидеть и слушать звук его сладкого голоса, повторяющего азан – мусульманский призыв к молитве. Возможностей для этого было предостаточно, поскольку мусульман призывают к молитве по пять раз на дню. Хорошо возвещать азан и читать Коран – дело сложное, но, когда за него принимался мой дед, звук его голоса становился волшебным.

Помню, в детстве некоторые муэдзины так сильно надоедали мне, что хотелось заткнуть уши тряпками. Но дедушка был страстен от природы и, если уж начинал петь, глубоко погружал слушателей в смысл азана. Он сам верил каждому произносимому им слову.

В те дни, когда Аль-Джания находилась под властью Иордании и израильской оккупацией, в ней проживало около четырехсот человек. Однако жители этой мелкой деревушки мало интересовались политикой. Раскинувшаяся на пологих холмах в нескольких милях к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была довольно мирным и красивым поселением. Закаты окрашивали стены домов в розовые и фиолетовые оттенки. Воздух был чист и прозрачен, и с вершин холмов открывался вид вплоть до Средиземного моря.

Каждый день примерно в четыре часа утра дедушка направлялся в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он выводил в поля своего маленького ослика и обрабатывал там землю, ухаживал за оливковыми деревьями, утолял жажду свежей водой из стекавшего с гор ручья. О загрязнении окружающей среды тогда не могло идти и речи, поскольку в Аль-Джании лишь у одного человека имелась машина.

Даже будучи дома, дедушка постоянно принимал посетителей. Для жителей деревни он был больше чем имамом – для них он был всем. Он читал молитвы над каждым новорожденным и шептал азан в детские уши. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, прежде чем завернуть его в похоронный саван. Он венчал, и он же хоронил.

Мой отец Хасан был его любимым сыном. Даже будучи совсем маленьким, раньше, чем это становится обязательным, отец регулярно ходил с дедушкой в мечеть. Никто из его братьев не проявлял такого интереса к исламу, как он.

Рядом с отцом Хасан научился распевать азан. И как у его отца, у него обнаружились голос и страсть, на которые откликались люди. Дедушка очень им гордился. Когда отцу исполнилось двенадцать лет, дедушка сказал: «Хасан, ты показал, что очень интересуешься Богом и исламом. Поэтому я хочу отправить тебя в Иерусалим изучать шариат». Шариат – это исламский религиозный закон, определяющий повседневную жизнь – от семейных отношений и гигиены до политики и экономики.

Хасан ничего не знал ни о политике, ни об экономике и даже не интересовался ни тем ни другим. Ему просто хотелось быть похожим на отца. Он хотел читать и распевать Коран и служить людям. Он еще не знал, что его отец был кем-то бо́льшим, чем просто имамом в маленькой деревушке, пользующимся доверием ее жителей.

Поскольку ценности и традиции всегда значили для арабов больше, чем конституции и суды, такие люди, как мой дед, часто приобретали высочайший авторитет. А в тех районах, где светская власть была слаба или коррумпирована, слово религиозного лидера становилось законом.

Отца послали в Иерусалим не просто для того, чтобы он получил там религиозное образование. Дедушка подготавливал его к правлению. Итак, несколько следующих лет отец жил и учился в Старом городе Иерусалима рядом с Куполом Скалы – культовым златоглавым сооружением, которое визуально определяет облик Иерусалима в глазах большинства людей во всем мире. В восемнадцать лет он окончил учебу и переехал в Рамаллу, где его тут же взяли имамом в мечеть Старого города. Преисполненный страстью к служению как Аллаху, так и его народу, отец горел желанием начать работу в местной общине точно так же, как его отец трудился в Аль-Джании.

Однако Рамалла – далеко не Аль-Джания. Город оказался шумным, не похожим на маленькую сонную деревушку, в которой прошло детство Хасана. Когда отец впервые вошел в мечеть, он с удивлением обнаружил там всего пятерых стариков. Все остальные жители города, казалось, только и делали, что проводили время в кофейнях и порнокинотеатрах, напивались и играли в азартные игры. Даже человек, распевавший азан в соседней мечети, делал это через микрофон, подключенный к аудиоколонке на минарете, чтобы соблюдать традицию, не прерывая игру в карты.

Отца это ужасно огорчало. Он не понимал, сможет ли когда-либо достучаться до сердец этих людей. Даже пятеро стариков, пришедших в его мечеть, признались, что явились сюда лишь потому, что думали о скорой смерти и хотели попасть на небеса, но они хотя бы были готовы слушать имама. Так что отец стал просто работать с тем, что было. Он руководил этими стариками в молитве и учил их Корану. Очень скоро они полюбили его так, будто увидели в нем ангела, посланного с небес.

За пределами мечети все было иначе. Многих задевала любовь моего отца к богу Корана, поскольку лишь подчеркивала их собственное легкомысленное отношение к вере.

– Кто этот ребенок, читающий азан? – насмехались они, указывая на детское лицо отца. – Ему здесь не место. От него одни проблемы.

– Почему этот паренек ставит нас в неловкое положение? В мечеть ходят одни старики.

– Я бы лучше стал собакой, чем таким, как ты! – однажды выкрикнули Хасану в лицо.

Отец спокойно переносил травлю, никогда не кричал в ответ и даже не защищался. Однако его любовь и сострадание к людям не позволяли ему сдаваться. Он продолжал выполнять ту работу, к которой чувствовал призвание: он убеждал людей вернуться к исламу и Аллаху.

Он поделился своими переживаниями с моим дедушкой, и тот быстро понял, что Хасан обладает еще бо́льшим рвением и потенциалом, чем казалось изначально. Дедушка отправил его в Иорданию для углубленного изучения ислама. И, как вы вскоре убедитесь, люди, с которыми он познакомился там, в конечном счете изменили ход истории моей семьи и даже повлияли на историю конфликта на Ближнем Востоке. Но прежде чем продолжить, я должен сделать короткую паузу и разъяснить вам несколько важных моментов исламской истории, которые помогут понять, почему бесчисленные дипломатические решения неизменно проваливаются и не могут дать никакой надежды на заключение мира.

* * *

В период с 1517 по 1923 год ислам, олицетворяемый Османским халифатом, распространился из турецкого ядра на три континента. Однако после нескольких столетий огромной экономической и политической мощи сверхцентрализованную Османскую империю стала разъедать коррупция, что привело к ее упадку.

При турках жители мусульманских деревень по всему Ближнему Востоку притеснялись и облагались непомерными налогами. Просто Стамбул был слишком далеко, чтобы халиф имел возможность защищать верующих от злоупотреблений со стороны военных и местных чиновников.

К XX веку многие мусульмане стали склоняться к другому образу жизни. Некоторые переняли атеизм от недавно появившихся коммунистов. Другие принялись топить свои проблемы в алкоголе, азартных играх, порнографии и других пороках, которые в основном привносили сюда люди с Запада, – их в этот регион привлекали богатые полезные ископаемые и развивающаяся индустриализация.

В египетском Каире набожный молодой учитель начальных классов по имени Хасан аль-Банна оплакивал своих бедных, безработных, отрекшихся от веры соотечественников. Однако он обвинял Запад, а не турок, считая, что единственная надежда для его народа, особенно для молодежи, – это возвращение к чистоте и простоте ислама.

Он ходил по кофейням, взбирался на столы и стулья и читал проповеди. Пьяницы смеялись над ним. Религиозные деятели критиковали. Но большинство простых людей полюбили его, поскольку он давал им надежду.

В марте 1928 года Хасан аль-Банна основал общество, известное как «Братья-мусульмане»[3]. Целью новой организации была перестройка общественной жизни в соответствии с исламскими догмами. В течение следующего десятилетия ячейки «Братьев-мусульман» появились в каждой провинции Египта. Родной брат аль-Банны в 1935 году основал филиал Общества на палестинских территориях. И уже через двадцать лет в одном только Египте Братство насчитывало около полумиллиона человек.

«Братья-мусульмане» пополняли свои ряды в основном выходцами из беднейших и наименее влиятельных классов, но эти люди были беззаветно преданы общему делу. Они жертвовали последним, помогая собратьям-мусульманам, как того требует Коран.

Многие западные люди, которые считают всех мусульман террористами, не знают о стороне ислама, которая отражает любовь и милосердие. Ислам призывает заботиться о бедных, вдовах и сиротах. Он способствует образованию и социальному благополучию. Он объединяет и укрепляет. Именно эта сторона ислама мотивировала первых лидеров «Братьев-мусульман». Конечно, есть и иная сторона – та, что призывает всех мусульман к джихаду, к борьбе и конфликту со всем миром, пока не установится глобальный халифат во главе с праведником, который станет править и говорить от имени Аллаха. Это важно понимать и помнить. Однако вернемся к нашему уроку истории…

В 1948 году «Братья-мусульмане» предприняли попытку государственного переворота в Египте, обвинив правительство в растущем секуляризме[4] страны. Однако восстание закончилось прежде, чем успело как следует разгореться, поскольку в тот момент закончился Британский мандат и Израиль провозгласил себя независимым еврейским государством.

Мусульмане по всему Ближнему Востоку пришли в возмущение. Коран гласит, что, когда враг вторгается в любую мусульманскую страну, все мусульмане должны сражаться плечом к плечу, защищая свою землю. С точки зрения арабского мира иностранцы вторглись и оккупировали Палестину, где находится мечеть Аль-Акса, третья по значимости исламская святыня после Мекки и Медины. Мечеть была возведена на том месте, откуда, как считают верующие, Мухаммед вознесся с ангелом Джабраилом[5] на небеса, чтобы поговорить с Авраамом, Моисеем и Иисусом.

Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак немедленно вторглись в новое еврейское государство. Среди десяти тысяч египетских военных оказались и тысячи добровольцев из числа «Братьев-мусульман». Однако арабская коалиция была в меньшинстве и хуже вооружена. Менее чем через год арабские войска были отброшены.

В ходе войны более семисот тысяч палестинских арабов бежали или были изгнаны из своих домов на территориях, которые теперь принадлежали Государству Израиль.

Хотя Организация Объединенных Наций (ООН) и приняла Резолюцию № 194, в которой, помимо прочего, говорилось, что «беженцам, желающим вернуться в свои дома и жить в мире с соседями, должна быть предоставлена такая возможность» и что «за имущество тех, кто решил не возвращаться, должна быть выплачена компенсация», она так и не была исполнена. Десятки тысяч палестинцев, бежавших из Израиля во время арабо-израильской войны, до сих пор не вернули свои дома и землю. Многие из этих людей и их потомков по сей день живут в убогих лагерях для беженцев, находящихся в ведении ООН.

Как только с войны вернулись вооружившиеся «Братья-мусульмане», государственный переворот, ранее приостановленный, возобновился с новой силой. Однако планы свержения не удалось сохранить в тайне, и в результате египетское правительство запретило Братство, конфисковало его активы и отправило в тюрьму многих его членов. Несколько недель спустя те, кому удалось избежать ареста, убили премьер-министра Египта.

Хасан аль-Банна, в свою очередь, был застрелен 12 февраля 1949 года, предположительно правительственной секретной службой. Однако Братство не было разгромлено. Всего за двадцать лет Хасан аль-Банна вывел ислам из состояния апатии и устроил революцию руками вооруженных бойцов. В течение следующих нескольких лет организация продолжала увеличивать численность и свое влияние не только в Египте, но и в близлежащих Сирии и Иордании.

К середине 1970-х годов, когда в Иорданию для продолжения учебы прибыл мой отец, «Братья-мусульмане» уже зарекомендовали себя там с хорошей стороны и пользовались любовью народа. Члены организации занимались тем же самым, что грело сердце отца: они поощряли возрождение веры среди тех, кто отклонился от исламского образа жизни, врачевали раны и пытались спасти людей от разлагающего иностранного влияния. Отец верил, что эти люди были реформаторами ислама, подобно тому как Мартин Лютер[6] и Уильям Тиндейл[7] стали реформаторами христианства. Они хотели лишь спасать людей и улучшать их жизнь, а не убивать и разрушать. И когда отец встретился с некоторыми из ранних лидеров Братства, он сказал: «Да, это именно то, что я искал».

То, что отец увидел в те далекие дни, было стороной ислама, которая отражает любовь и милосердие. Но чего он не видел, чего, возможно, даже не позволял себе увидеть, так это иную его сторону.

Жизнь в исламе подобна лестнице, нижняя ступенька которой – молитва и восхваление Аллаха. Более высокие ступени подразумевают помощь бедным и нуждающимся, открытие школ, поддержку благотворительных организаций. Наивысший уровень – это джихад.

Лестница высока. Немногие поднимают глаза, чтобы увидеть, что там наверху. И подъем обычно постепенный, почти незаметный. Его можно сравнить с охотой амбарного кота на ласточку. Ласточка не сводит глаз с кота. Она просто сидит на месте, наблюдая, как тот расхаживает взад-вперед, туда-сюда. Но ласточка недооценивает опасность. Кот с каждым разом подбирается все ближе и ближе, но ласточка этого не замечает – до тех пор, пока в мгновение ока когти кота не окрасятся ее кровью.

Традиционные мусульмане стоят у подножия лестницы, испытывая чувство вины за то, что недостаточно рьяно исповедуют ислам. На самой вершине – фундаменталисты, именно те, кого вам показывают в новостях; те, кто убивает детей и женщин во славу бога Корана. Умеренные располагаются где-то посередине.

Однако на самом деле умеренный мусульманин еще более опасен, чем фундаменталист, поскольку кажется безобидным, и вы никогда не сможете сказать, когда он сделает следующий шаг по направлению к вершине. Большинство террористов-смертников начинали как умеренные.

В тот день, когда мой отец впервые поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, он и представить не мог, как далеко отойдет в итоге от своих первоначальных идеалов. И тридцать пять лет спустя я хотел бы спросить его: помнишь ли ты, с чего начинал? Ты видел всех этих потерянных людей, из-за них разрывалось твое сердце, ты хотел, чтобы они пришли к Аллаху и обрели спасение. Однако теперь террористы взрывают себя, льется невинная кровь. Ты уверен, что мечтал именно об этом? Но говорить с отцом о таких вещах в нашей культуре не принято. И вот он продолжил свой опасный путь.

Глава третья

«Братья-мусульмане»

1977–1987

Когда отец, отучившись в Иордании, вернулся на оккупированные территории, его переполняли оптимизм и надежда на мусульман всего мира. Воображение рисовало светлое будущее, которое принесет с собой умеренное воплощение идей и принципов «Братьев-мусульман».

Сопровождал его Ибрахим Абу Салем, один из основателей отделения организации «Братья-мусульмане» в Иордании. Абу Салем приехал, чтобы помочь вдохнуть жизнь в застоявшееся Братство в Палестине. Он неплохо сработался с моим отцом. Вместе они набирали молодых людей, разделявших их страсть, и формировали из них небольшие группы активистов.

В 1977 году, имея в кармане всего пятьдесят динаров, Хасан женился на сестре Ибрахима Абу Салема – Сабхе Абу Салем. На следующий год родился я.

Когда мне исполнилось семь, наша семья переехала в Эль-Биру, город, вплотную примыкающий к Рамалле, и мой отец стал имамом в лагере беженцев Аль-Амари, созданном в муниципальных границах Эль-Биры. Девятнадцать таких лагерей были разбросаны по всему Западному берегу, в том числе и Аль-Амари, развернутый в 1949 году примерно на двадцати двух акрах[8] земли. К 1957 году потрепанные палатки сменились на бетонные дома, построенные вплотную, стена к стене. Улицы там были шириной с автомобиль, по сточным канавам текли неочищенные воды, превращавшиеся в реки грязи. Лагерь был перенаселен, вода в нем была непригодна для питья. В центре стояло одинокое дерево. Беженцы зависели от ООН во всем – в жилье, продовольствии, одежде, медицинском обслуживании и образовании.

Когда отец впервые вошел в мечеть, он испытал разочарование, обнаружив только два ряда молящихся – по двадцать человек в каждом. Однако несколько месяцев спустя, после того как он начал проповедовать в самом лагере, мечеть стало посещать столько людей, что не все помещались внутри. Отец не только ревностно служил Аллаху, но и испытывал огромную любовь и сострадание к мусульманам. В ответ люди тоже полюбили его.

Хасан Юсеф внушал симпатию, поскольку ничем не выделялся среди окружающих. Он не считал себя выше тех, кому служил. Он жил так, как жили они, ел то, что ели они, и молился вместе с ними. Он не носил модную одежду. Зарплата от правительства Иордании была совсем небольшой – ее едва хватало для покрытия его расходов, куда было включено и техническое обслуживание религиозных объектов. Его официальным выходным был понедельник, которым он почти никогда не пользовался. Он работал не за зарплату, он трудился, чтобы угодить Аллаху. Для него это было святым долгом, целью всей жизни.

В сентябре 1987 года отец устроился на вторую работу: стал преподавать основы религии студентам-мусульманам, посещавшим частную христианскую школу на Западном берегу. Разумеется, это означало, что мы стали видеть его гораздо реже, чем раньше, – и не потому, что он не любил семью, просто Аллаха он любил больше. Но тогда мы еще не понимали, что очень скоро наступит время, когда мы перестанем его видеть вообще.

Пока отец работал, мать несла бремя воспитания детей в одиночку. Она учила нас быть хорошими мусульманами, будила на утренние молитвы, когда мы достаточно для этого подросли, и поощряла соблюдение поста в священный для мусульман месяц Рамадан. Теперь нас стало шестеро: я, мои братья Сухейб, Сейф и Увейс, а также сестры Сабиля и Тасним. Даже при доходах отца от двух работ у нас едва хватало денег, чтобы оплачивать счета. Мать усердно трудилась, стараясь экономить каждый динар.

Сабиля и Тасним начали помогать матери по дому с самого юного возраста. Милые, чистенькие и красивые, сестры никогда не жаловались – даже когда их игрушки покрывались пылью, поскольку у них не было времени с ними играть. Привычными новыми игрушками для них стала кухонная утварь.

– Ты слишком много трудишься, Сабиля, – говорила мама моей сестре. – Остановись, отдохни слегка.

Но Сабиля лишь улыбалась и продолжала работать.

Мы же с братом Сухейбом очень рано научились разводить огонь и пользоваться духовкой. Мы вносили свою лепту в приготовление еды, мыли посуду и все вместе присматривали за малышом Увейсом.

Наша любимая игра называлась «Звездочки». Мама писала наши имена на листе бумаги, и каждый вечер перед сном мы собирались в круг для награждения нас «звездочками» за то, что мы сделали за день. В конце месяца победителем объявлялся тот, кто набрал больше всего звезд. Обычно это была Сабиля. Конечно, у нас не было денег на настоящие призы, но это и не имело значения. «Звездочки» были скорее способом заслужить уважение и признательность нашей матери, нежели способом заработать, и мы всегда с нетерпением ждали наших маленьких мгновений славы.

Мечеть Али находилась всего в полумиле от нашего дома, и я очень гордился тем, что мог ходить туда в одиночку. Я отчаянно хотел быть похожим на своего отца – точно так же, как он мечтал быть похожим на своего.

Через дорогу от мечети Али раскинулось одно из самых больших кладбищ, которые я когда-либо видел. Кладбище, обслуживающее одновременно Рамаллу, Эль-Биру и лагеря беженцев, окруженное стеной высотой в два фута, было в пять раз больше, чем весь наш район. Пять раз в день, когда азан призывал нас к молитве, я ходил в мечеть и обратно мимо тысяч могил. Для мальчика моего возраста это место было невероятно жутким, особенно по вечерам, когда становилось совершенно темно. Я невольно представлял корни больших деревьев, питающиеся погребенными телами.

Однажды, когда имам призвал нас к полуденной молитве, я умылся, надушился каким-то одеколоном, надел красивую одежду, как отец, и отправился в мечеть. День был прекрасный. Приблизившись к мечети, я заметил больше, чем обычно, припаркованных машин, а у самого входа стояла группа людей. Я, как и всегда, снял обувь и зашел внутрь. Сразу перед дверью в открытом ящике лежало мертвое тело в белом хлопковом саване. Никогда прежде мне не доводилось видеть покойника. Я понимал, что не следует пялиться, но не мог отвести от него взгляд. Тело было полностью завернуто – открытым оставалось лишь лицо. Я внимательно наблюдал за грудью мертвого человека, почему-то ожидая, что он вот-вот задышит снова.

Имам призвал нас выстроиться на молитву, и я прошел вместе со всеми вперед, хотя то и дело оглядывался на тело в ящике. Как только мы закончили чтение Корана, имам приказал вынести тело вперед для совершения погребальной молитвы. Восемь человек подняли гроб на плечи, и один из них крикнул: «Ля иляха илляллах! [Нет бога, кроме Аллаха!]» Как по команде все остальные подхватили за ним: «Ля иляха илляллах! Ля иляха илляллах!»

Я как можно скорее обулся и последовал за толпой, двигавшейся в сторону кладбища. Поскольку я был маленького роста, мне приходилось бежать рядом с парнями постарше – чтобы не отставать. Я никогда раньше не был на самом кладбище, но рассудил, что, пока рядом со мной так много других людей, ничего плохого не случится.

– Не наступайте на могилы, – крикнул кто-то. – Это грех!

Я осторожно пробирался сквозь толпу, пока мы не приблизились к глубокой открытой могиле. Я заглянул за край глубокой восьмифутовой[9] ямы, на дне которой стоял старик. Я слышал, как соседские дети рассказывали об этом человеке. Его звали Джума. Говорили, что он никогда не посещает мечеть и не верит в бога Корана, но он хоронил здесь всех, иногда по два-три покойника за день.

«Неужели он совершенно не боится смерти?» – задумался я.

Мужчины опустили труп в крепкие руки Джумы. Затем они вручили ему флакон одеколона и какую-то зеленую жидкость, которая пахла приятно и свежо. Джума распеленал тело и вылил на него содержимое обоих флаконов.

Он перевернул тело на правый бок, лицом к Мекке, и соорудил вокруг него из обломков бетона небольшую оградку. Как только четверо мужчин с лопатами принялись засыпать яму, имам приступил к проповеди. Он начал, как мой отец.

– Этот человек умер, – говорил он, пока земля падала на лицо, шею и руки мертвеца. – Он оставил все – деньги, дом, сыновей, дочерей и жену. Это судьба каждого из нас.

Имам призвал нас покаяться и перестать грешить. Но затем он сказал нечто такое, чего я никогда не слышал от отца:

– Душа этого человека скоро вернется к нему, и два ужасных ангела по имени Мункар и Накир спустятся с небес, чтобы испытать его. Они схватят его тело и будут трясти, вопрошая: «Кто твой Бог?» Если он ответит неправильно, его изобьют большим молотом и отправят под землю на семьдесят лет. Аллах, мы просим тебя дать нам правильные ответы, когда придет наше время!

Я в ужасе посмотрел вниз, в зев открытой могилы. К этому моменту тело почти скрылось под слоем земли, и я стал гадать, как скоро начнется допрос.

– И если он не сможет удовлетворить ответами ангелов, вес земли над ним сокрушит ребра его. Черви станут медленно пожирать его плоть. Его будет мучить змея с девяноста девятью головами и скорпион размером с шею верблюда. И так будет длиться до воскресения мертвых – до того дня, когда его страдания помогут заслужить прощение Аллаха.

Я не мог поверить, что всякий раз, когда кого-то хоронят, все эти ужасы происходят прямо возле нашего дома. Мне никогда не нравилось это кладбище. Теперь я стал думать о нем еще хуже. Я решил, что надо обязательно запомнить вопросы, чтобы в тот момент, когда ангелы придут допрашивать меня после смерти, я смог ответить правильно.

Имам сказал, что испытание начнется, как только последний человек покинет кладбище. Я пошел домой, но не мог заставить себя перестать думать о словах имама. Я решил, что надо вернуться на кладбище и прислушаться, раздадутся ли звуки пыток. Я обошел весь район, пытаясь уговорить кого-нибудь из друзей составить мне компанию, но все лишь отвечали, что я сошел с ума. Поэтому мне пришлось идти одному. Всю обратную дорогу до кладбища я дрожал от страха и особо не понимал, зачем я это делаю. Вскоре я обнаружил себя стоящим посреди океана могил. Мне захотелось убежать, но любопытство взяло верх над страхом. Я хотел услышать вопросы, крики – что угодно. Но ничего не происходило. Я стал подходить ближе, пока не коснулся надгробия рукой. Ничего. Только тишина, и все. Через час мне сделалось скучно, и я вернулся домой.

Мама возилась на кухне. Я сказал ей, что ходил на кладбище, где, по словам имама, ангелы должны были пытать только что похороненного человека.

– И?..

– И я пошел туда после того, как люди покинули кладбище, но ничего не произошло.

– Пытки слышат только животные, – объяснила она, – но не люди.

Восьмилетнего мальчика такое объяснение полностью удовлетворило.

После этого я каждый день наблюдал, как на кладбище привозили все новые тела. Как ни странно, но спустя некоторое время я начал привыкать к этому и даже стал слоняться поблизости, чтобы просто посмотреть, кто умер. Вчера это была женщина. Сегодня мужчина. Однажды привезли двух человек, а затем, спустя несколько часов, еще кого-то. Когда никого не привозили, я ходил среди могил и читал надписи на надгробиях. Один умер сто лет назад. Другой – двадцать пять. Как звали этого? Откуда родом была та женщина? Кладбище стало моей игровой площадкой.

Как и я, друзья мои поначалу боялись кладбища. Но мы подначивали друг друга на то, чтобы заходить ночью за стены, и, поскольку никто не хотел прослыть трусом, в конце концов все преодолели свои страхи. Дошло до того, что мы даже стали играть в футбол на кладбищенских пустырях.

* * *

По мере того как росла наша семья, разрастались и «Братья-мусульмане». Вскоре из организации, состоявшей преимущественно из бедных и беженцев, Братство превратилось в объединение образованных молодых мужчин и женщин, бизнесменов и специалистов, которые жертвовали из собственных карманов на строительство школ, больниц и приютов.

Наблюдая это, многие молодые люди в исламском движении, особенно в Газе, решили, что Братству необходимо выступить против израильской оккупации. Мы заботились об обществе, говорили они, и будем продолжать о нем заботиться. Но станем ли мы мириться с оккупацией вечно? Разве Коран не велит нам изгнать еврейских захватчиков? Эти молодые люди были безоружны, но они были сильны, упрямы и рвались в бой.

Мой отец, как и другие лидеры Западного берега, не был с этим согласен. Они не хотели повторять ошибки Египта и Сирии, где Братство предприняло попытки государственного переворота и проиграло. В Иордании, говорили они, наши братья не воюют. Они участвуют в законных выборах и оказывают сильное влияние на общество. Мой отец не отрицал насилие, но считал, что его народ пока не в состоянии дать отпор израильским военным.

Дебаты внутри Братства продолжались несколько лет, в это же время все более усиливалось давление со стороны народных масс, требующих действий. В конце 1970-х годов разочарованный бездействием «Братьев-мусульман» Фатхи Шкаки основал палестинский «Исламский джихад»[10]. Но даже после этого «Братья-мусульмане» сумели сохранить свою ненасильственную позицию еще на десятилетие.

В 1986 году в Хевроне, к югу от Вифлеема, состоялась тайная историческая встреча. Мой отец присутствовал на ней, хотя рассказал мне об этом только много лет спустя. Вопреки некоторым неточным документальным источникам, на встрече присутствовали следующие люди:

• прикованный к инвалидной коляске Ахмед Ясин, ставший духовным лидером новой организации;

• Мухаммед Джамаль ан-Натше из Хеврона;

• Джамаль Мансур из Наблуса;

• шейх Хасан Юсеф (мой отец);

• Махмуд Муслех из Рамаллы;

• Джамиль Хамами из Иерусалима;

• Айман Абу Таха из Газы.

Участники этой встречи наконец-то созрели для борьбы. Они согласились начать с простых актов гражданского неповиновения – с забрасывания камнями и сжигания шин. Цель состояла в том, чтобы пробудить, объединить и мобилизовать палестинский народ и заставить его осознать потребность в независимости под знаменем Аллаха и ислама[11].

Так родился ХАМАС.

Так мой отец поднялся сразу на несколько ступенек к вершине лестницы ислама.

Глава четвертая

Град камней

1987–1989

ХАМАСу нужен был повод – причем любой, – который мог бы послужить оправданием для восстания. Этот повод появился в начале декабря 1987 года, хотя и в форме трагического недоразумения.

В Газе зарезали израильского агента по продаже изделий из пластика по имени Шломо Сакаль. Несколько дней спустя в Газе в результате обычного дорожно-транспортного происшествия погибли четыре человека из лагеря беженцев Джебалия. Однако быстро разлетелся слух, что их убили израильтяне в отместку за убийство Сакаля. В Джебалии вспыхнули беспорядки. Семнадцатилетний подросток швырнул коктейль Молотова в израильских солдат и был ими застрелен. В Газе и на Западном берегу все жители вышли на улицы. ХАМАС подхватил инициативу, принявшись разжигать беспорядки, которые стали новым стилем ведения боевых действий в Израиле. Дети забросали камнями израильские танки, и через несколько дней их фотографии появились на обложках журналов по всему миру.

Началась Первая интифада, и дело палестинцев стало мировой новостью номер один. На кладбище, служившем нам игровой площадкой, тоже все изменилось. С каждым днем стали привозить гораздо больше тел, чем раньше. Гнев и ярость шли рука об руку с горем. Толпы палестинцев начали забрасывать камнями машины евреев, которым приходилось проезжать мимо кладбища, чтобы добраться до расположенного в миле от нас израильского поселения. Вооруженные до зубов израильские поселенцы убивали всех без разбора. А когда в проблемные районы прибыла Армия обороны Израиля (ЦАХАЛ), стрельбы, ранений, убийств стало еще больше.

Наш дом оказался в самом центре всего этого хаоса. Баки для воды на нашей крыше много раз пробивались израильскими пулями. Мертвые тела, которые приносили на наше кладбище фидаины, или борцы за свободу, скрывавшие лица масками, принадлежали не только старикам. Иногда я видел окровавленные трупы на носилках – даже не омытые и не завернутые в простыни. Каждого мученика хоронили сразу – чтобы никто не смог забрать тело, вырезать органы и вернуть семье труп, набитый тряпьем.

В то время было так много насилия, что мне даже становилось скучно в те редкие моменты, когда все затихало. В конце концов мы с друзьями тоже начали бросать камни, внося свой вклад в общее буйство, – из желания заслужить уважение в глазах бойцов сопротивления. С кладбища, расположенного на вершине высокого холма, мы разглядывали израильское поселение, окруженное высоким забором и сторожевыми вышками. Я размышлял о пятистах местных жителях, разъезжавших на новеньких, часто бронированных автомобилях. Они возили с собой оружие и, казалось, были вольны стрелять в кого пожелают. Десятилетнему ребенку они казались пришельцами с другой планеты.

Однажды вечером, незадолго до вечерней молитвы, мы с друзьями спрятались у дороги и стали ждать. Мы решили закидать камнями автобус поселенцев, поскольку в эту мишень попасть было легче, чем в легковой автомобиль. Мы знали, что автобус проходит каждый день в одно и то же время. Пока мы ждали, из громкоговорителей доносились знакомые слова имама: «Хаййя ‘аля с-салях [Поспешите на молитву]».

Когда мы наконец услышали низкий рокот дизельного двигателя, каждый из нас взял по два камня. Хотя мы сидели, затаившись, и не могли видеть дорогу, по звуку было точно понятно, где проезжает автобус. В нужный момент мы одновременно вскочили и пустили в ход наши «боеприпасы». Характерный стук камня о металл убедил нас, что по крайней мере несколько снарядов достигли цели.

Но это оказался не автобус. Мы увидели большую военную машину, набитую крайне озлобленными израильскими солдатами. Когда машина остановилась, мы мгновенно нырнули обратно в канаву, служившую нам укрытием. Мы не видели солдат, а они не могли видеть нас. Поэтому они просто стали палить наугад. Бесцельная стрельба продолжалась минуты две, в течение которых мы, низко пригибаясь, быстро скрылись в близлежащей мечети.

Молитва уже началась, но я не думаю, что кто-то был всерьез сосредоточен на том, что говорил имам. Все прислушивались к треску автоматов снаружи и гадали, что происходит. Мы с друзьями проскользнули в последний ряд, надеясь, что никто этого не заметит. Но как только имам закончил молитву, все бросили на нас сердитые взгляды.

Через несколько секунд перед мечетью стали с визгом тормозов останавливаться автомобили Армии обороны Израиля. Солдаты ворвались в помещение, выгнали нас наружу и, приказав лечь лицом вниз на землю, стали проверять документы. Я вышел последним, испытывая ужас оттого, что солдаты могут узнать, что во всех этих неприятностях виноват я. Мне казалось, что они наверняка забьют меня до смерти. Но никто не обратил на меня никакого внимания. Возможно, они решили, что у такого дохляка, как я, не хватило бы наглости бросать камни в машину ЦАХАЛа. Какова бы ни была причина, я был просто рад, что они целились не в меня. Допрос продолжался несколько часов, и я понимал, что многие из присутствовавших чрезвычайно на меня злятся. Конечно, они не знали точно, в чем я виноват, но не могло быть никаких сомнений в том, что этот рейд был устроен из-за меня. Но мне было все равно. На самом деле, я даже испытывал воодушевление. Мы с друзьями бросили вызов мощной израильской армии и вышли из переделки невредимыми. Всплеск адреналина сделал нас смелее.

На другой день мы с другом спрятались снова, на этот раз еще ближе к дороге. Когда подъехала машина поселенцев, я поднялся и бросил камень изо всех своих детских сил. Камень влетел в лобовое стекло со звуком, похожим на взрыв гранаты. Стекло выдержало удар, однако по лицу водителя я понял, что он очень испугался. Проехав еще ярдов сорок, водитель нажал на тормоза, после чего дал задний ход.

Я забежал на кладбище. Водитель последовал за мной, но остался снаружи, положив винтовку М16 на забор и принявшись осматривать могилы. Мой друг убежал в другую сторону, оставив меня наедине с разъяренным и вооруженным израильским поселенцем.

Я замер на земле между могилами, понимая, что водитель просто ждет, когда я подниму голову и меня станет видно из-за низких надгробий. Наконец напряжение достигло такой силы, что я больше не мог оставаться на месте. Я вскочил и побежал так резво и быстро, как только мог. К счастью, уже начинало темнеть, и израильтянин, кажется, боялся заходить на кладбище.

Но не успел я отбежать далеко, как почувствовал, что земля ушла из-под ног. В одно мгновение я оказался на дне могилы, вырытой для нового покойника. Что, если я так в ней и останусь? От этой мысли мне стало не по себе. Израильтянин продолжал поливать кладбище пулями. В могилу посыпался дождь из каменных осколков.

Я корчился на дне ямы, не в силах пошевелиться. Примерно через полчаса, услышав чьи-то разговоры, я понял, что стрелявший ушел и теперь можно вылезать.

Несколько дней спустя, когда я шел по дороге, мимо проехала та же машина. Теперь в ней сидело двое парней, но водитель был тот же. Он узнал меня и быстро выскочил из машины. Я снова попытался убежать, но в этот раз мне не повезло. Он поймал меня, сильно ударил по лицу и потащил обратно к машине. Ни один из парней не произнес ни слова, пока мы ехали к поселению. Оба парня, казалось, нервничали и, сжимая в руках оружие, оборачивались время от времени и смотрели на меня, сидевшего на заднем сиденье. Я не был террористом, я был всего лишь испуганным маленьким ребенком. Но они вели себя будто охотники, добывшие тигра.

Солдат у ворот проверил права у водителя и махнул рукой, разрешая ему проехать. Почему он не задался вопросом, с какой стати с этими парнями прибыл маленький палестинский ребенок? Я знал, что должен бояться, – я и в самом деле испугался, – но не мог заставить себя не оглядываться по сторонам. Я никогда еще не бывал внутри израильского поселения. Здесь было очень красиво: чистые улицы, бассейны, великолепный вид на долину с вершины горы.

Водитель отвез меня на военную базу ЦАХАЛа внутри поселения, где солдаты сняли с меня обувь и заставили сесть на землю. Я думал, меня пристрелят и бросят тело где-нибудь в поле.

Но когда начало темнеть, они приказали мне идти домой.

– Но я не знаю, как дойти до дома, – возразил я.

– Иди, или я застрелю тебя, – сказал один из них.

– Вы не могли бы отдать мне ботинки? Пожалуйста.

– Нет. Просто иди. А в следующий раз, когда тебе придет в голову бросать камни, я тебя убью.

Мой дом находился более чем в миле отсюда. Я прошел весь обратный путь в носках, стиснув зубы, когда камни и гравий впивались в мои ступни. Как только мать увидела меня, бредущего по тротуару, она подбежала и обняла так крепко, что я едва смог дышать. Ей сказали, что меня похитили израильские поселенцы, и она боялась, что меня убьют. Она причитала и бранила меня за то, что я такой глупый, но не переставала целовать в макушку и крепко прижимать к груди.

Казалось бы, стоило усвоить урок, но тогда я был неразумным маленьким ребенком. Мне не терпелось рассказать своим трусоватым друзьям о своем героическом приключении. К 1989 году для израильских солдат стало обычным делом вышибать нашу дверь и врываться в дом. Они постоянно искали кого-то, кто бросал в них камни и якобы убегал через наш задний двор. Солдаты всегда были вооружены до зубов, и я никак не мог понять, почему их так тревожат какие-то камни.

Поскольку Израиль контролировал все границы, во время Первой интифады палестинцам было почти невозможно достать оружие. Я не помню, чтобы видел в то время хотя бы одного вооруженного палестинца, – в ход шли только камни и бутылки с зажигательной смесью. С другой стороны, мы все время слышали рассказы о том, как ЦАХАЛ стрелял по безоружным толпам или полиция избивала людей дубинками. В новостях сообщали, что до тридцати тысяч палестинских детей получили настолько серьезные ранения, что им потребовалась медицинская помощь. Я воспринимал это как какую-то фантасмагорию.

Однажды отец вернулся домой особенно поздно. Я сидел у окна с урчащим от голода животом и наблюдал, как поворачивает из-за угла его маленькая машина. Мама уговаривала меня поесть с младшими детьми, но я отказался, решив дождаться отца. Наконец я услышал шум старого двигателя и крикнул, что папа дома. Мама немедленно принялась расставлять на столе дымящиеся тарелки.

– Простите за опоздание, – сказал отец. – Пришлось съездить за город, я должен был решить спор между двумя семьями. Почему вы не поели?

Он быстро переоделся, вымыл руки и подошел к столу.

– Умираю с голоду, – сказал он с улыбкой. – Целый день ничего не ел.

В этом не было ничего необычного, ведь он почти никогда не позволял себе есть вне дома. Восхитительный аромат маминых фаршированных кабачков возбуждал аппетит.

Как только мы устроились и приступили к трапезе, я ощутил прилив восхищения своим отцом. Я видел усталость на его лице, но все же знал, как сильно ему нравилось то, чем он занимался. Степень его сострадания к людям, которым он служил, могла сравниться лишь с его преданностью Аллаху. Наблюдая, как он беседует с матерью, а также с моими братьями и сестрами, я думал, насколько он отличается от большинства мужчин-мусульман. Он никогда не считал зазорным помогать матери по дому или заботиться о нас, своих детях. Каждый вечер он даже сам стирал свои носки в раковине – просто чтобы не нагружать лишней работой маму. Это было неслыханно для культуры, в которой женщины считают за честь мыть ноги мужьям после долгого рабочего дня.

Мы обходили стол, и каждый из нас по очереди рассказывал отцу, чему научился в школе и чем занимался в свободное время. Поскольку я был старшим, я позволил малышам говорить первыми. Но как только настала моя очередь, меня прервал стук в заднюю дверь. Кто мог явиться в гости в такое время? А вдруг у кого-то случилось что-то очень плохое и он пришел просить о помощи?

Я подбежал к двери и открыл маленькое оконце, служившее глазком. По ту сторону стоял незнакомый мне мужчина.

– Абук мавджуд? – спросил он на беглом арабском, что означало: «Твой отец здесь?»

Мужчина был одет как араб, но что-то в нем казалось неправильным.

– Да, здесь, – ответил я. – Сейчас позову.

Дверь открывать я не стал.

За моей спиной уже стоял отец. Он открыл дверь, и в наш дом вошли несколько израильских солдат. Мама быстро накинула на голову шарф. Ходить простоволосой перед семьей – это нормально, но ни в коем случае не при посторонних.

– Вы шейх Хасан? – спросил незнакомец.

– Да, – ответил отец, – я шейх Хасан.

– Капитан Шай, – представился мужчина и пожал отцу руку. – Как ваши дела? – вежливо спросил он. – Все ли в порядке? Мы из Армии обороны Израиля и хотели бы, чтобы вы прошли с нами на пять минут.

Что им понадобилось от отца? Я вглядывался в лицо капитана, пытаясь прочесть его мысли. Отец ласково улыбнулся капитану – без всякого намека на подозрение или гнев.

– Хорошо, я пойду с вами, – согласился он, после чего кивнул матери и направился к двери.

– Жди дома. Твой отец скоро вернется, – сказал мне израильский военный.

Я вышел за ними на улицу и оглядел окрестности в поисках других солдат. Но их не было. Тогда я сел на ступеньки крыльца и стал ждать возвращения отца. Прошло десять минут. Час. Два часа. Его все еще не было.

Никогда прежде нам не доводилось проводить ночь без него. Несмотря на его постоянную занятость, вечером он всегда возвращался домой. Каждое утро он будил нас на утреннюю молитву, и именно он каждый день отводил нас в школу. Что мы будем делать, если он не придет сегодня домой?

Когда я вошел в дом, сестра Тасним спала на диване с мокрыми от слез щеками. Мама пыталась занять себя чем-нибудь на кухне, но по мере того, как тянулись часы, она становилась все более расстроенной и тревожной.

На следующий день мы отправились в Красный Крест, желая что-либо разузнать об исчезновении отца. Человек за стойкой сказал, что его определенно арестовали, но если так, то ЦАХАЛ предоставит Красному Кресту сведения об этом только через восемнадцать дней.

Мы вернулись домой, морально подготовившись к двум с половиной неделям ожидания. За все это время ничего нового мы не узнали. Как только истекли восемнадцать дней, я вернулся в Красный Крест, чтобы спросить, что им стало известно. Мне ответили, что никакой новой информации нет.

– Но вы же сказали – восемнадцать дней! – воскликнул я, изо всех сил сдерживая слезы. – Просто скажите, где мой отец?

– Сынок, иди домой, – ответил мужчина. – Подойди еще раз на следующей неделе.

Я действительно возвращался, снова и снова в течение сорока дней, и всякий раз получал один и тот же ответ: «Новой информации нет. Приходите на следующей неделе». Это было очень необычно. В большинстве случаев семьи палестинских заключенных узнавали, где содержат их близкого человека, в течение двух недель после задержания.

Когда кого-нибудь из заключенных освобождали, мы обязательно расспрашивали его, не видел ли он нашего отца. Все слышали, что его арестовали, но ничего сверх того. Ничего не знал даже его адвокат, поскольку ему не разрешили его навестить.

И только потом мы узнали, что его доставили в «Маскобийю», израильский центр временного содержания, где пытали и допрашивали. Шин-Бет, служба внутренней безопасности Израиля, знала, что мой отец входил в высшее руководство ХАМАСа, и предполагала, что ему известно все, что происходит или планируется. Израильтяне были полны решимости вытянуть из него все.

Много лет спустя отец рассказал мне, что с ним происходило в то время. В течение нескольких дней его, закованного в наручники, держали подвешенным к потолку. Его били током, пока он не терял сознание. Потом его подсадили к коллаборантам-стукачам, так называемым «пташкам», надеясь, что он все им расскажет. Когда и это не помогло, его снова начали бить. Но мой отец был сильным. Он хранил молчание, так и не предоставив израильтянам никакой информации, которая могла бы навредить ХАМАСу или его палестинским братьям.

Глава пятая

Выживание

1989–1990

Израильтяне думали, что если они захватят в плен кого-нибудь из лидеров ХАМАСа, то все наладится. Но за то время, пока отец сидел в тюрьме, интифада стала только более жестокой. К концу 1989 года Аммар Абу Сархан из Рамаллы стал свидетелем стольких смертей палестинцев, что уже не мог этого вынести. Не имея огнестрельного оружия, он схватил кухонный нож и зарезал троих израильтян, фактически запустив цепную реакцию. Этот инцидент ознаменовал начало значительной эскалации насилия.

Сархан стал героем для тех палестинцев, которые потеряли друзей или родных, чьи земли были захвачены или у которых имелись другие причины для мести. Они не были убежденными террористами. Это были простые люди, у которых не осталось ни надежды, ни выбора. По сути, их загнали в угол. У них больше не было ничего, и им стало нечего терять. Их не волновало ни мнение мировой общественности, ни даже собственная жизнь.

В те дни для нас, детей, настоящей проблемой стало посещение школы. Очень часто, выходя из нее, я видел, как по улицам разъезжают израильские джипы. Солдаты в них в громкоговорители объявляли о наступлении комендантского часа. Это не было похоже на комендантские часы в американских городах, когда власти разыскивают родителей подростков, пойманных за рулем после 11 часов вечера. В Палестине, если бы вы по какой-либо причине оказались на улице после наступления комендантского часа, вас бы расстреляли. Без предупреждения, без попытки ареста. Просто застрелили бы, и все.

Когда объявили комендантский час в первый раз, я был в школе и не знал, что теперь делать. Мне предстояло пройти четыре мили пешком, и я понимал, что ни за что не успею домой вовремя. Улицы быстро пустели, и мне стало страшно. Я не мог оставаться на месте, и, несмотря на то что был всего лишь ребенком, пытавшимся вернуться домой из школы, я знал, что, если попадусь на глаза израильским солдатам, они меня застрелят. Как застрелили уже многих других палестинских детей.

Я стал перебегать от дома к дому, пробираясь через задние дворы и прячась в кустах. Я изо всех сил старался избегать лающих собак и людей с автоматами, и когда повернул наконец за угол и вышел на свою улицу, то испытал безмерное облегчение, увидев, что братья и сестры тоже благополучно добрались домой.

Однако комендантские часы были лишь одним из многих новшеств, с которыми мы столкнулись в интифаду. Часто бывало так, что в школе появлялся человек в маске и говорил, что объявлена забастовка и теперь всем следует разойтись по домам. Забастовки, организуемые одной из палестинских группировок, были направлены на то, чтобы Израиль собирал как можно меньше налога с продаж, которым правительство обложило владельцев магазинов. Если магазины не открывались, владельцы могли платить меньше налогов. Но и израильтяне были далеко не дураки. Они начали арестовывать владельцев магазинов за уклонение от уплаты налогов.

Ну и кто в результате больше страдал от забастовок?

Вдобавок ко всему различные отряды сопротивления непрерывно боролись друг с другом за власть и влияние. Они были похожи на детей, дерущихся из-за футбольного мяча. Тем не менее ХАМАС неуклонно набирал силу и в какой-то момент стал представлять угрозу доминированию Организации освобождения Палестины (ООП).

* * *

ООП была основана в 1964 году, чтобы представлять интересы палестинского народа. В нее вошли три крупнейшие организации: ФАТХ, левонационалистическая группировка; коммунистическая организация «Народный фронт освобождения Палестины» (НФОП); «Демократический фронт освобождения Палестины» (ДФОП) – еще одна группировка, в основе которой лежала марксистско-ленинская идеология.

ООП потребовала, чтобы Израиль вернул все земли, принадлежавшие палестинцам до 1948 года, и предоставил Палестине право на самоопределение. С этой целью ООП развернула глобальную пиар-кампанию, положила начало партизанской войне и стала организовывать теракты – сначала в соседней Иордании, затем в Ливане и Тунисе.

В отличие от ХАМАСа и «Исламского джихада», ООП никогда не была исламистской организацией. Ее группировки состояли из националистов, далеко не все из которых соблюдали правила ислама. Многие даже не верили в Бога. Еще будучи мальчишкой, я считал ООП коррумпированной и пекущейся только о своих интересах. Ее главари заставляли людей – часто это были всего лишь подростки – совершать один или два громких теракта в год, чтобы оправдать сбор средств на борьбу с Израилем. Молодые фидаины были не более чем топливом для разжигания гнева и ненависти, а также гарантией того, что пожертвования продолжат поступать на личные банковские счета лидеров ООП[12].

Поначалу в Первую интифаду идеологические разногласия удерживали ХАМАС и ООП на совершенно разных позициях. ХАМАС в значительной степени воодушевлялся религиозным пылом и идеями джихада, в то время как ООП руководствовалась национализмом и идеологией власти. Когда ХАМАС объявлял забастовку и угрожал сжечь все открытые магазины, лидеры ООП, сидевшие через улицу, предупреждали, что будут сжигать тех, кто закроется.

Однако обе группы объединяла ненависть к тому, что они называли «сионистским территориальным образованием». Наконец две организации договорились, что ХАМАС будет наносить свои удары девятого числа каждого месяца, а ФАТХ (как крупнейшая фракция ООП) – первого. Теперь, когда объявляли забастовку, останавливалось все: занятия в школах, торговля, автомобильное движение. Никто не работал, не торговал и не учился.

Деятельность всего Западного берега замирала. Люди в масках проводили демонстрации, жгли шины, разрисовывали стены граффити и заставляли предприятия закрываться. При этом кто угодно мог надеть лыжную маску и говорить, что он из ООП. На деле никто никогда не знал, кто скрывается под маской. Каждый руководствовался личными интересами и чувством мести. Постепенно нарастал хаос.

Разумеется, Израиль воспользовался этой неразберихой. Поскольку бойцом интифады мог стать кто угодно, сотрудники израильских сил безопасности надевали маски и проникали на демонстрации. Они могли входить в любой палестинский город средь бела дня, переодевшись в фидаинов, и проводить впечатляющие операции. Так как никто не знал точно, кто именно закрыл лицо маской, то люди, как правило, выполняли все, что от них требовали, – из страха быть избитыми, потерять в пожаре свой бизнес или быть обвиненным в произраильском коллаборационизме, что часто приводило к повешению.

Довольно скоро хаос и неразбериха достигли такого уровня, что все происходящее стало напоминать какой-то абсурд. Несколько раз, когда дело близилось к экзаменам, мы с одноклассниками уговаривали учеников постарше прийти в школу в масках и сказать, что началась забастовка. Нам это казалось забавным.

Короче говоря, мы становились злейшими врагами самим себе.

Те годы для нашей семьи выдались особенно тяжелыми. Отец по-прежнему сидел в тюрьме, а из-за нескончаемой череды забастовок мы, дети, почти год не ходили в школу. Мои дяди, религиозные деятели, и все прочие вокруг, казалось, решили, что их главная задача – воспитывать меня. Поскольку я был первенцем шейха Хасана Юсефа, ко мне предъявляли невероятно высокие требования. И когда я не оправдывал ожиданий, меня били. Что бы я ни делал – даже если ходил в мечеть по пять раз на дню, – этого никогда не бывало достаточно, чтобы заслужить одобрение.

Как-то раз я стал бегать по мечети, просто разыгравшись с другом, и за мной погнался имам. Он поймал меня, поднял над головой и бросил. Я упал на спину – у меня перехватило дыхание, мне показалось, что я сейчас умру. Потом он продолжил бить меня кулаками и пинать ногами. Почему? Ведь я не совершил ничего такого, чего бы не делали другие дети. Но поскольку я был сыном Хасана Юсефа, от меня ожидали, что я буду вести себя по-особенному.

Я дружил с мальчиком, чей отец был религиозным лидером и большой шишкой в ХАМАСе. Этот человек постоянно призывал людей бросать камни. Но одно дело, когда стреляли в чужих детей, забрасывающих поселенцев камнями, и совсем иное, если речь заходила о его собственном сыне. Узнав однажды, что мы тоже бросали камни, он позвал нас к себе. Мы подумали, что он хочет с нами поговорить. Но он вырвал электрический шнур из обогревателя и принялся сильно, до крови, хлестать нас. Он запретил сыну дружить со мной – чтобы спасти, по его словам, – но сделал этим только хуже: в конце концов мой друг ушел из дома, ненавидя отца больше, чем дьявола.

Кроме попыток держать меня в узде, пока отец сидел в тюрьме, нашей семье больше никто ничем не помогал. С его арестом мы потеряли дополнительный доход, который он зарабатывал учителем в христианской школе. Школа пообещала сохранить за ним рабочее место до его освобождения, но в тот момент мы остались без денег даже на самое необходимое.

Поскольку отец был единственным в семье, у кого имелись водительские права, мы не могли пользоваться нашей машиной. Матери приходилось преодолевать большое расстояние пешком, чтобы добираться до рынка, и я часто ходил с ней, помогая нести пакеты. Я думаю, стыд терзал нас даже больше, чем нужда. Когда мы шли по рынку, я проползал под тележками и подбирал мятые, гниющие продукты, упавшие на землю. Мать договорилась о более низкой цене на эти неаппетитные, никому не нужные овощи, объяснив продавцам, что мы якобы покупаем их на корм скоту. Она и по сей день договаривается обо всем сама, поскольку отец сидел в тюрьме тринадцать раз – больше, чем любой другой лидер ХАМАСа. (Он сидит в тюрьме даже сейчас, когда я пишу эти строки.)

Возможно, нам не помогали потому, что все были убеждены, что у нашей семьи нет проблем с деньгами. В конце концов, отец был выдающимся религиозным и политическим деятелем. Люди, безусловно, верили, что нам помогают наши многочисленные родственники. Да и сам Аллах никогда не позволит нам пропасть. Однако дяди игнорировали нас. А Аллах никак себя не проявлял. Так что матери приходилось самой заботиться обо всех семерых детях (самый младший брат Мухаммед появился на свет в 1987 году).

И вот, когда положение сделалось совершенно отчаянным, мама попросила у друга отца взаймы – не для того, чтобы пройтись по магазинам и купить себе одежду и косметику, а чтобы кормить своих детей хотя бы раз в день. Но этот человек ей отказал. И даже более того – вместо того чтобы помочь нам, он поведал своим друзьям-мусульманам, что моя мать приходила к нему просить денег.

– Но она получает зарплату от правительства Иордании, – ответили они с осуждением. – Почему она просит больше? Неужели эта женщина решила разбогатеть, пользуясь тем, что ее муж сидит в тюрьме?

Больше мать никогда никого ни о чем не просила.

– Мусаб, – сказала она мне однажды, – а что, если я приготовлю пахлаву или какие-нибудь другие сладости, а ты пойдешь и продашь их рабочим на стройке?

Я ответил, что буду рад сделать все возможное, чтобы помочь семье. С этого дня я стал ежедневно переодеваться после школы, наполнять поднос маминой выпечкой и выходить из дома, чтобы продать столько, сколько смогу. Вначале я стеснялся, но в конце концов стал смело подходить к каждому рабочему и просить купить у меня что-нибудь.

Однажды зимним днем я, как обычно, вышел продавать нашу выпечку. Но когда добрался до стройки, обнаружил, что она пуста. В тот день никто не вышел на работу, поскольку было очень холодно. У меня замерзли руки, начался дождь. Держа покрытый полиэтиленом поднос над головой вместо зонта, я заметил машину, припаркованную на обочине, внутри которой сидело несколько мужчин. Увидев меня, водитель открыл окно и высунулся наружу.

– Эй, парень, что там у тебя?

– Пахлава, – ответил я и подошел к машине.

Заглянув внутрь, я испытал шок, увидев дядю Ибрахима. Его друзья впали в не меньшее изумление, увидев, как племянник Ибрахима чуть ли не просит милостыню в холодный дождливый день. Мне стало стыдно, что я поставил дядю в такое неловкое положение. Я не знал, что сказать. Как не знали и они.

Дядя купил всю пахлаву, а мне велел возвращаться домой, добавив, что зайдет позже. Когда он появился в нашем доме, его колотило от ярости. Я не слышал, что он выговаривал матери, но после того, как он ушел, она долго плакала. На следующий день я пришел из школы, переоделся и сказал маме, что готов идти продавать выпечку.

– Я больше не хочу, чтобы ты продавал пахлаву, – ответила она.

– Но у меня с каждым днем получается все лучше! Я уже хорошо научился, поверь.

На глаза матери навернулись слезы. Больше с подносом я никуда не ходил.

Я обозлился. Я не понимал, почему соседи и родственники не хотят нам помогать. И вдобавок ко всему у них хватало наглости осуждать нас за то, что мы пытались помочь себе сами! Я задавался вопросом, не состояла ли истинная причина в том, что они сами боялись попасть в беду, протянув руку помощи нашей семье? А вдруг израильтяне подумают, что они помогают террористам? Но мы же не террористы! Как и наш отец.

К сожалению, оказалось, что это ненадолго.

Глава шестая

Возвращение героя

1990

Когда отца наконец освободили, к нашей семье вдруг стали относиться почти как к королевской – и это после того, как избегали нас в течение полутора лет. Герой вернулся домой. Я перестал быть белой вороной, и теперь во мне все видели очевидного наследника. Братья стали принцами, сестры принцессами, а наша мать – королевой. Никто больше не осмеливался судить нас.

Отец вернулся на работу в христианскую школу в дополнение к своей должности в мечети. Теперь, бывая дома, отец старался как можно больше помогать маме. Это облегчило нагрузку, которая ложилась на нас, детей. Разумеется, мы не разбогатели, но теперь у нас стало хотя бы хватать денег на приличную еду и даже на какой-нибудь приз победителю в игре «Звездочки». Если мы и были богаты, то лишь почетом и уважением. Но лучше всего было то, что теперь с нами жил отец. Большего и желать было невозможно.

Жизнь быстро вошла в нормальное русло. Конечно, нормальное – понятие относительное. Мы по-прежнему проживали в условиях израильской оккупации. А на улицах каждый день кого-нибудь убивали. Наш дом все еще стоял возле дороги, которая вела на кладбище, с избытком засеваемое окровавленными трупами. У отца остались ужасные воспоминания об израильской тюрьме, в которой он провел восемнадцать месяцев в качестве подозреваемого в терроризме. А оккупированные территории постепенно превращались в настоящие джунгли беззакония.

Единственное законодательство, которое уважают мусульмане, – это исламское право, определяемое фетвами или религиозными постановлениями по определенной теме. Фетвы нужны, чтобы помогать мусульманам строить повседневную жизнь в соответствии с Кораном, но поскольку не существует какого-либо центрального объединяющего законодательного органа, то по одному и тому же вопросу разные шейхи часто издают разные фетвы. В результате каждый живет по своему набору правил – у кого-то он более строгий, у кого-то менее.

Однажды днем я играл в доме с друзьями, как вдруг мы услышали крики снаружи. Стоит заметить, что крики и драки в нашем мире не были чем-то необычным, но когда мы выбежали на улицу, то увидели нашего соседа Абу Салима, размахивавшего большим ножом. Он пытался убить собственного двоюродного брата, который изо всех сил уворачивался от рассекавшего воздух блестящего лезвия. Весь район старался остановить Абу Салима, но это было не так-то просто. Мало того что он был огромен, он еще и работал мясником. Однажды я видел, как он забил быка у себя на заднем дворе и его с ног до головы залило липкой, дымящейся кровью. Эта картина не выходила у меня из головы, пока я наблюдал, как Салим бегает с ножом за двоюродным братом.

«Да, – подумал я, – мы в самом деле словно в джунглях».

Мы не могли вызвать ни полицию, ни других представителей власти. Что нам оставалось делать, кроме как наблюдать? К счастью, родственник Салима сумел убежать и где-то спрятаться.

Вечером вернулся отец, и мы рассказали ему о случившемся. Рост отца всего пять футов семь дюймов[13], и его вид нельзя назвать устрашающим. Но он постучал в соседскую дверь и спросил:

– Абу Салим, что происходит? Я слышал, сегодня была драка.

В ответ Абу Салим стал как заведенный твердить о желании убить двоюродного брата.

– Ты же знаешь, мы живем под оккупацией, – сказал отец, – и у нас нет времени на всякие глупости. Ты должен сесть и извиниться перед братом, а он должен извиниться перед тобой. Я не хочу, чтобы такое среди нас повторялось.

Как все соседи, Абу Салим уважал моего отца. Он верил в его мудрость даже в таких вопросах, как этот. Он согласился помириться с родственником, после чего присоединился к отцу на встрече с другими мужчинами района.

– Вот какая ситуация, – тихо сказал отец. – У нас здесь нет никаких властей, и положение ухудшается с каждым днем. Мы не можем продолжать воевать друг с другом, проливая кровь своих соседей. Мы сражаемся на улицах, сражаемся в домах, сражаемся в мечетях. Но всему есть предел. Хотя бы раз в неделю нам придется садиться и пытаться решать проблемы как люди. У нас нет полиции, а значит, не должно быть убийств. У нас полно проблем поважнее. Я хочу, чтобы вы сплотились. Я хочу, чтобы вы помогали друг другу. Мы должны стать похожими на единую семью.

Мужчины признали предложение моего отца вполне разумным. Они решили встречаться каждый четверг по вечерам для обсуждения местных проблем и разрешения любых конфликтов, которые могли возникнуть между ними.

Как имам мечети, отец видел свою миссию в том, чтобы дарить людям надежду и помогать им. Кроме того, из всех знакомых он был ближе всех к государственной власти. В этом он стал похож на своего отца. Но теперь он также мог говорить от имени ХАМАСа, обладая авторитетом шейха. Шейх пользуется бо́льшим уважением, чем имам, и скорее похож на генерала, чем на священника.

Отец вернулся домой три месяца назад, и с тех пор я старался проводить с ним как можно больше времени. Я стал председателем объединения исламского студенческого движения в нашей школе и хотел знать как можно больше об исламе и изучать Коран. Однажды вечером в четверг я спросил, можно ли присоединиться к нему на еженедельном районном собрании. Я сказал, что уже чувствую себя мужчиной и хотел бы, чтобы ко мне относились соответственно.

– Нет, – ответил отец, – ты останешься дома. Собрание для взрослых. Но я расскажу тебе потом, о чем там шла речь.

Я испытал разочарование, но и понял отца. Из моих друзей никому не разрешалось посещать еженедельные собрания. Но когда вернется отец, я, по крайней мере, буду знать, о чем там скажут.

Итак, он покинул дом на пару часов. И пока мама готовила вкусную рыбу на ужин, кто-то постучал в нашу заднюю дверь. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу, я увидел капитана Шая – того самого человека, который арестовал моего отца почти два года назад.

– Абук мавджуд?

– Нет, его здесь нет.

– Тогда открой дверь.

Я не знал, что еще делать, поэтому открыл дверь. Капитан Шай вел себя вежливо, как в тот раз, когда он пришел за моим отцом, но я чувствовал, что он мне не верит. Он спросил, можно ли осмотреть дом, и я понял, что у меня нет другого выбора, кроме как согласиться. Но как только военный начал обыскивать дом, переходя из комнаты в комнату, заглядывая во все шкафы и за двери, я пожалел, что никак не смогу предупредить отца. Тогда у нас еще не было сотовых телефонов. Но чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что это не имело бы никакого значения. Отец все равно бы вернулся.

– Так, всем соблюдать тишину, – приказал капитан Шай отряду солдат, топтавшемуся снаружи.

Все попрятались за кустами и встали за стенами в ожидании отца. Терзаемый чувством беспомощности, я сел за стол и стал прислушиваться. Через некоторое время раздался громкий окрик:

– Стой, ни с места!

Затем послышались звуки шагов и мужские голоса. Мы понимали, что все это не к добру. Неужели отцу придется снова сесть в тюрьму?

Через несколько минут он проскользнул в дом, качая головой и виновато улыбаясь сразу всем.

– Меня снова забирают, – сказал он, целуя маму, а потом каждого из нас по очереди. – Я не знаю, сколько меня не будет. Ведите себя хорошо. Заботьтесь друг о друге.

Затем он надел куртку и ушел, так и не притронувшись к остывшей жареной рыбе.

И снова с нами стали обращаться как с беженцами – даже наши соседи, которых он пытался защитить от самих себя и друг от друга. Некоторые спрашивали об отце с притворным беспокойством, но мне было ясно, что на самом деле им все равно.

Мы знали, что отца содержат в израильской тюрьме, но никто не сказал нам, в какой именно. Мы потратили месяца три на его поиски по всем тюрьмам, пока наконец не услышали, что он сидит в специальном учреждении, в котором содержат только самых опасных преступников. «Почему?» – задумался я. ХАМАС не совершал никаких террористических актов. У отца даже нет оружия.

Как только мы узнали, где заключен отец, израильские власти разрешили нам навещать его раз в месяц по полчаса. К нему могли прийти только двое, поэтому мы, дети, ходили с мамой по очереди. Когда я увидел его в тюрьме в первый раз, меня поразило, что он отрастил длинную бороду и выглядел измученным. Но было приятно увидеть его даже таким. Он никогда не жаловался. Он только хотел знать, как дела у нас, и просил рассказывать о нашей жизни все до мельчайших подробностей.

Во время одного из свиданий он вручил мне пакетик конфет. Он объяснил, что заключенным дают по одной конфете через день, и, вместо того чтобы съедать, он собирал их, чтобы отдать нам. Мы стали бережно хранить конфетные обертки до того дня, когда его вновь выпустят на свободу.

И этот долгожданный день настал! Мы не ждали отца и, когда он вошел, немедленно прижались к нему, будто боясь, что он нам приснился. Весть о его возвращении разлетелась быстро, и в течение следующих нескольких часов люди толпились в нашем доме. Приветствовать его приходило так много людей, что мы мигом опустошили все баки для воды, стараясь напоить каждого. Я ощущал гордость, наблюдая, как восхищаются отцом и какое очевидное уважение испытывают к нему люди, однако в то же время злился. Где они были, пока отец страдал?

После того как все разошлись, отец сказал мне:

– Я тружусь не для них, не ради людской похвалы и не для того, чтобы они заботились обо мне и моей семье. Я тружусь ради Аллаха. И я знаю, что вы все платите такую же высокую цену, как я. Вы тоже слуги Аллаха, а значит, должны проявлять терпение.

Я понимал, что он хочет сказать, но и гадал, знает ли он, насколько все было плохо в его отсутствие?

Прямо во время разговора в заднюю дверь опять постучали. Израильтяне снова его арестовали.

Глава седьмая

Радикализм

1990–1992

В августе 1990 года, когда отец сидел в тюрьме в третий раз, Саддам Хусейн вторгся в Кувейт.

Палестинцы будто с ума посходили. Все радостно выбегали на улицы и высматривали ракеты, которые, несомненно, должны были обрушиться на Израиль. Наши братья наконец-то пришли нам на помощь! Они нанесут Израилю сильный удар, поразив его в самое сердце. Очень скоро оккупации придет конец.

В ожидании новой атаки с применением ядовитых газов – подобной той, в результате которой в 1988 году погибли пять тысяч курдов, – израильтяне раздали противогазы всем своим гражданам. Однако палестинцы получили только по одному противогазу на семью. Так что у нашей матери появилось средство защиты, а у нас семерых – нет. Проявляя творческий подход, мы стали делать себе маски самостоятельно. Еще мы купили полиамидные листы и приклеили их скотчем к окнам и дверям. Однако утром обнаружилось, что из-за влажности весь скотч отклеился.

Мы не отрываясь смотрели израильский телеканал и радовались каждому предупреждению о ракетной угрозе. Мы забирались на крышу, чтобы увидеть, как разрывы иракских «Скадов» осветят Тель-Авив. Но так ничего и не разглядели.

«Возможно, Эль-Бира – не лучшее место для таких наблюдений», – рассуждал я.

Я решил съездить к дяде Дауду в Аль-Джанию, с крыши дома которого можно было разглядеть все вплоть до Средиземного моря. Со мной поехал младший брат Сухейб. И вот мы увидели первую ракету! На самом деле это была просто полоска пламени, но все равно зрелище показалось нам потрясающим!

Когда мы услышали в новостях, что около сорока «Скадов» достигли Израиля, но при этом только двое израильтян погибли, мы были уверены, что правительство лжет. Но, как оказалось, это было правдой. Иракцы, переделавшие ракеты так, чтобы они могли летать на бо́льшие расстояния, чем раньше, пожертвовали их мощностью и точностью.

Мы оставались в доме дяди Дауда, пока силы ООН не изгнали Саддама Хусейна обратно в Багдад. В тот момент я ощутил злость и горькое разочарование.

– Почему война закончилась? Вопрос с Израилем не решен. Мой отец так и сидит в израильской тюрьме. Иракцы должны продолжать обстрелы!

Не только я, все палестинцы были разочарованы. После десятилетий оккупации наконец-то была объявлена настоящая война, в ходе которой по Израилю были выпущены разрушительные ракеты. Однако ничего не изменилось.

* * *

После войны в Персидском заливе отца опять освободили, и мать сказала, что хочет продать золото из приданого, чтобы купить участок земли и получить ссуду на строительство частного дома. До этого момента мы снимали жилье, и всякий раз, когда отца арестовывали, домовладелец начинал обсчитывать нас, а также вел себя грубо и оскорбительно по отношению к нашей матери.

Отца тронуло, что мать была готова расстаться с такой ценностью, но одновременно его беспокоило, что его опять арестуют и он не сможет выплачивать кредит. Тем не менее они решили рискнуть, и в 1992 году мы построили дом, в котором моя семья живет до сих пор, – в городке Бетуния, недалеко от Рамаллы. В тот год мне исполнилось четырнадцать.

Жизнь в Бетунии показалась нам не такой суровой, как в Эль-Бире или Рамалле. Я посещал мечеть рядом с нашим новым домом и даже влился в джалсу – группу, поощрявшую нас к заучиванию Корана и изучению принципов, соблюдение которых, как утверждали ее руководители, приведет к созданию глобального исламского государства.

Через несколько месяцев после нашего переезда отца вновь арестовали. Зачастую ему даже не предъявляли никаких конкретных обвинений. Поскольку мы находились в условиях оккупации, законы о чрезвычайном положении позволяли израильскому правительству арестовывать людей за одно лишь подозрение в причастности к терроризму. Как религиозный (а значит, и политический) лидер, отец был для них легкой добычей.

Это даже как будто входило в привычку – хотя в то время мы еще не осознавали, что череда арестов, освобождений и повторных арестов будет продолжаться много лет, с каждым разом оказывая все большее давление на нашу семью. ХАМАС тем временем становился все более жестоким и агрессивным – его молодые члены требовали от руководства все большей решительности и активных действий.

– Израильтяне убивают наших детей! – кричали они. – Мы бросаем камни, а они стреляют в нас из автоматов. Мы находимся под оккупацией. Организация Объединенных Наций, все международное сообщество, каждый свободный человек мира признают наше право на борьбу. Сам Аллах, да будет прославлено его имя, требует того же. Так чего же мы ждем?

Большинство нападений в то время осуществляли одиночки, а не организации. Лидеры ХАМАСа не контролировали отдельных своих членов, у которых были собственные планы. Целью моего отца было освобождение ислама, и он верил, что борьба с Израилем приведет к ней. Но для новообращенных молодых людей борьба стала самоцелью, а не средством достижения чего-либо – то есть борьбой ради борьбы.

Каким бы опасным ни стал Западный берег, но Газа была еще опаснее. Из-за географического положения основное влияние на Газу оказывали фундаменталистские египетские «Братья-мусульмане». Чрезмерная скученность только усугубляла ситуацию. Газа была одним из самых густонаселенных жилых районов на земле. Фактически это был лагерь беженцев площадью сто тридцать девять квадратных миль, в котором проживало более миллиона человек.

Люди в Газе развешивали на стенах документы на недвижимость и ключи от дверей в качестве молчаливых свидетельств и ежедневных напоминаний о том, что когда-то и у них были дома и прекрасные земельные участки. Вся эта собственность стала военными трофеями Израиля. Газа стала идеальной средой для вербовки неофитов. Беженцы были хорошо мотивированы и готовы к действиям. Их притесняли не только израильтяне, но и палестинцы, с которыми они вроде как были единым народом, но считались гражданами второго сорта. По сути дела, они сами выглядели как захватчики, поскольку лагеря беженцев строились на землях их вчерашних соседей.

Большинство нетерпеливых молодых активистов ХАМАСа были выходцами из таких лагерей. В том числе Имад Акель. Младший из троих сыновей, Имад учился на фармацевта, когда, должно быть, решил, что с него хватит. Оскорбленный несправедливостью и переполненный разочарованием, Имад раздобыл пистолет, убил нескольких израильских солдат и завладел их оружием. Другие стали следовать его примеру. Действуя независимо, Имад создал небольшую военизированную ячейку и перебрался на Западный берег, где было больше объектов для террора и пространства для маневра. Из разговоров в городе я знал, что ХАМАС чрезвычайно гордился им несмотря на то, что Имад не подчинялся организации. Но при этом лидеры хотели, чтобы его деятельность воспринималась отдельно от прочей деятельности ХАМАСа. Поэтому они учредили военное крыло, назвали его «Бригадами Изз ад-Дин аль-Кассам» и поставили Имада ими командовать. Вскоре Имад превратился в самого разыскиваемого палестинца в Израиле.

Таким образом ХАМАС начал вооружаться. Поскольку огнестрельное оружие быстро заменило камни, граффити и бутылки с зажигательной смесью, у Израиля появилась проблема, с которой он никогда прежде не сталкивался. Одно дело – бороться с нападениями ООП с территорий Иордании, Ливана и Сирии, и совсем другое, когда атаки планируются и осуществляются внутри самого государства.

Глава восьмая

Раздувая пламя

1992–1994

13 декабря 1992 года пятеро членов «Изз ад-Дин аль-Кассам» недалеко от Тель-Авива похитили бойца израильской пограничной полиции МАГАВ по имени Нисим Толедано. Они потребовали от Израиля освободить шейха Ахмеда Ясина. Израиль отказался. Через два дня нашли мертвое тело Толедано, и Израиль приступил к жесткому подавлению ХАМАСа. Было немедленно арестовано более тысячи шестисот палестинцев. Затем Израиль решил тайно депортировать четыреста пятнадцать лидеров ХАМАСа, «Исламского джихада» и «Братьев-мусульман». Среди них был отец, все еще сидевший в тюрьме, и еще три моих дяди.

В то время мне было всего четырнадцать, и никто из нас не знал, что происходит. Однако новости постепенно просачивались, и через некоторое время мы смогли собрать воедино достаточно деталей, чтобы выяснить, что отец, скорее всего, оказался среди большой группы учителей, религиозных деятелей, инженеров и социальных работников, на которых надели наручники, завязали глаза и погрузили в автобусы. В течение нескольких часов после обнародования этого факта юристы и правозащитные организации стали подавать ходатайства. Движение автобусов было остановлено – в пять часов утра собрался Верховный суд Израиля для рассмотрения ходатайств. В течение следующих четырнадцати часов, пока длились дебаты, отца вместе с другими депортируемыми держали в автобусах. Повязки с глаз и наручники никто не снимал. Они сидели без еды. Без воды. Без возможности сходить в туалет. В конце концов суд поддержал правительство, и автобусы двинулись на север. Позже мы узнали, что мужчин отвезли на заснеженную заброшенную территорию на юге Ливана. Несмотря на то что стояла суровая зима, их бросили там без крова и провизии. Ни Израиль, ни Ливан не позволили гуманитарным организациям доставлять продовольствие и медикаменты. Бейрут отказался лечить больных и раненых в своих больницах.

18 декабря Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 799, призывающую к «безопасному и немедленному возвращению» депортированных. Израиль выполнять ее отказался. Пока отец сидел в тюрьме, мы всегда могли навестить его, но, поскольку ливанская граница была закрыта, у нас не было возможности встретиться с ним в изгнании. Пару недель спустя, впервые после депортации отца, мы наконец увидели его по телевизору. Очевидно, члены ХАМАСа назначили его генеральным секретарем лагеря, вторым после Абд аль-Азиз ар-Рантиси, другого лидера ХАМАСа.

После этого мы каждый день смотрели новости, надеясь еще раз увидеть лицо отца. Время от времени его показывали – раздающим через мегафон указания депортированным. А когда наступила весна, ему даже удалось отправить нам письма и фотографии, сделанные репортерами и членами благотворительных организаций. В конце концов депортированные получили доступ к мобильным телефонам, и мы смогли разговаривать с ним по несколько минут каждую неделю.

В надежде вызвать сочувствие к депортированным на международном уровне СМИ начали брать интервью у членов их семей. Моя сестра Тасним вызвала слезы на глазах у жителей всего мира, когда закричала на камеру: «Баба! Баба! [Папа! Папа!]» И как-то так вышло, что нас стали считать представителями интересов всех остальных семей. Нас приглашали на каждую акцию протеста, включая бессрочную демонстрацию перед офисом премьер-министра Израиля в Иерусалиме. Отец сказал, что очень гордится нами, и мы на самом деле испытывали некоторое утешение от поддержки, которую получали от людей по всему миру – даже от израильских миротворцев. Примерно через полгода мы услышали в новостях, что сто одному депортированному будет разрешено вернуться домой. Как и другие семьи, мы отчаянно надеялись, что среди них окажется наш отец.

Но его не было.

На следующий день мы навестили героев, вернувшихся из Ливана, чтобы узнать от них хоть что-то об отце. Но они смогли лишь сообщить нам, что у него все хорошо и что он скоро будет дома. Прошло еще около трех месяцев, прежде чем Израиль позволил оставшимся депортированным вернуться домой. Мы невероятно этому обрадовались.

В назначенный день мы стояли у тюрьмы Рамаллы и с нетерпением ждали, когда освободят остальных. Сначала вышли десять человек. Потом двадцать. Отца с ними не было. Наконец, мимо прошел последний человек, и солдаты сказали, что на этом все. Никаких следов моего отца, ни слова о его местонахождении. Другие семьи с радостью ушли со своими близкими по домам, а мы остались стоять на улице одни посреди ночи, понятия не имея, что теперь делать. Домой мы вернулись обескураженные, расстроенные и очень встревоженные. Почему его не освободили вместе с остальными? Где он сейчас?

На следующий день позвонил адвокат отца и сообщил нам, что его и нескольких других депортированных вернули в тюрьму. Очевидно, сказал адвокат, депортация вышла для Израиля боком. За время изгнания и отец, и другие палестинские лидеры оказались во всех новостях, заслужив сочувствие по всему миру, поскольку их наказание было воспринято как чрезмерное и нарушающее права человека. Во всех арабских странах этих людей считали героями, и в новом качестве они стали куда более значимыми и влиятельными.

Депортация произвела и еще один непреднамеренный, но катастрофический эффект для Израиля. Изгнанники использовали свое пребывание за границей для установления невозможных прежде отношений между ХАМАСом и «Хезболлой» – главной исламской политической военизированной организацией в Ливане. Эта связь будет иметь самые серьезные исторические и геополитические последствия. Мой отец и другие лидеры ХАМАСа часто покидали лагерь тайком и встречались с главарями «Хезболлы» и «Братьев-мусульман», чего они никогда не смогли бы сделать на палестинских территориях.

Пока отец и его сподвижники находились в Ливане, наиболее радикально настроенные члены ХАМАСа по-прежнему гуляли на свободе, становясь все более безжалостными. И по мере того как эти радикализированные новые члены ХАМАСа занимали временные руководящие посты, увеличивался разрыв между ХАМАСом и ООП.

Примерно в то же время Израиль и Ясир Арафат провели секретные переговоры, итогом которых стали Соглашения «Осло» 1993 года[14]. Так, 9 сентября Арафат написал письмо премьер-министру Израиля Ицхаку Рабину, в котором официально признал «право Государства Израиль на существование на условиях мира и безопасности» и отказался от «использования терроризма и других актов насилия».

В ответ Рабин официально признал ООП «представителем палестинского народа», а президент Билл Клинтон снял запрет на контакты американцев с этой организацией. 13 сентября мир с изумлением увидел фотографию, на которой Арафат и Рабин пожимают друг другу руки в Белом доме. Проведенный в то время опрос показал, что подавляющее большинство палестинцев на Западном берегу и в секторе Газа поддержали условия Соглашений, также известных как «Соглашения о принципах». Этот документ привел к созданию Палестинской администрации (ПА); призвал к выводу израильских войск из Газы и Иерихона; предоставил автономию этим районам; открыл дверь для возвращения Арафата и ООП из изгнания в Тунисе.

Но мой отец был против Декларации. Он не доверял ни Израилю, ни ООП, а следовательно, не доверял и их варианту урегулирования конфликта. У других лидеров ХАМАСа, объяснил он, имелись свои причины выступать против, в том числе из-за возможного заключения мира! Мирное сосуществование двух народов означало бы конец ХАМАСа. С их точки зрения, организация не смогла бы процветать в условиях мира. В продолжении конфликта были заинтересованы и другие группы сопротивления. Трудно достичь мира там, где у стольких людей разные, не совпадающие друг с другом цели и интересы.

Таким образом, нападения продолжились:

• 24 сентября фидаин ХАМАСа зарезал израильтянина во фруктовом саду близ Басры.

• Две недели спустя «Народный фронт освобождения Палестины» и «Исламский джихад» взяли на себя ответственность за гибель двоих израильтян в Иудейской пустыне.

• Еще через две недели ХАМАС застрелил двух солдат ЦАХАЛа возле еврейского поселения в Газе.

Но ни одно из этих убийств не произвело такой шумихи в прессе, как массовое убийство в Хевроне в пятницу, 25 февраля 1994 года.

Прямо во время еврейского праздника Пурим, в священный для мусульман месяц Рамадан израильский врач американского происхождения по имени Барух Гольдштейн вошел в мечеть Аль-Харам Аль-Ибрахими в Хевроне, где, согласно местной традиции, похоронены Адам и Ева, Авраам и Сарра, Исаак и Ревекка, Иаков и Лия. Без предупреждения открыв огонь из винтовки, Гольдштейн убил двадцать девять молившихся там палестинцев и ранил более ста, прежде чем его забила до смерти разъяренная толпа.

Мы сидели и смотрели по телевизору, как из святого места один за другим выносят окровавленные трупы. Я был в ужасе. Все это происходило будто в замедленной съемке. В какой-то момент мое сердце заколотилось от такой злости, какой я никогда прежде не испытывал. В следующую минуту я оцепенел от горя. Потом внезапно пришел в ярость, после чего снова оцепенел. И в этом я не был одинок. Кажется, в ту минуту эмоции каждого человека на оккупированных территориях качались туда-сюда в каком-то бешеном ритме, высасывая из нас все силы.

Поскольку Гольдштейн был одет в израильскую военную форму, все палестинцы были убеждены, что этого человека послало или по меньшей мере прикрыло правительство в Иерусалиме. Для нас не было особой разницы между солдатами, готовыми стрелять, и сошедшими с ума поселенцами. Теперь даже ХАМАС заговорил с ужасающей решимостью. Теперь они могли думать лишь о мести за такое зверство.

6 апреля в Афуле заминированный автомобиль уничтожил автобус, убив восемь человек и ранив сорок четыре. ХАМАС заявил, что это была месть за Хеврон. В тот же день двое израильтян были застрелены и еще четверо ранены во время атаки ХАМАСа на автобусную остановку недалеко от Ашдода.

Неделю спустя был преодолен исторический порог ужаса, когда израильтяне ощутили все последствия первого официально признанного взрыва, совершенного террористом-смертником. Утром в среду, 13 апреля 1994 года, в тот же день, когда моего отца выпустили наконец из тюрьмы после его депортации в Ливан, двадцатиоднолетний Аммар Салах Диаб аль-Амарна пришел на автобусную станцию в Хадере, расположенную между Хайфой и Тель-Авивом. На нем была сумка со скобяными изделиями и четырьмя с лишним фунтами самодельной взрывчатки на основе пероксида ацетона. В 9:30 он сел в автобус до Тель-Авива. Десять минут спустя, когда автобус начал отъезжать от станции, он поставил сумку на пол и взорвал ее.

Содержимое разлетевшегося заряда прошило пассажиров автобуса, убив шестерых и ранив тридцать человек. Еще одна самодельная бомба взорвалась, когда прибыли спасатели. Это было «второе нападение в серии из пяти» в качестве мести за Хеврон, как было позже объявлено в брошюре ХАМАСа.

Я гордился ХАМАСом и рассматривал теракты как огромную победу над израильской оккупацией. В пятнадцать лет я все видел лишь в черно-белых тонах. Есть хорошие парни, и есть плохие. И плохие парни получают то, что заслуживают. Я видел, что способна сотворить с человеческой плотью двухкилограммовая бомба, начиненная гвоздями и шариками от подшипников, и надеялся, что это послужит четким сигналом всему израильскому обществу.

Так и произошло.

После каждой атаки смертника добровольцы из ЗАКА[15] (большинство которых составляют ортодоксальные евреи) прибывали на место происшествия в светоотражающих желтых жилетах. В их обязанности входил сбор крови и частей тел – в том числе неевреев и самого террориста – для доставки в судебно-медицинский центр в Яффе. Местные патологоанатомы должны были исследовать останки для идентификации погибших. Часто один фрагмент с другим удавалось связать только благодаря анализу ДНК.

Люди, которые не могли найти своих близких среди раненых в местных больницах, ехали в Яффу, где им открывалось просто ужасное зрелище.

Патологоанатомы нередко советовали родственникам не смотреть на останки, говорили, что лучше запомнить близких такими, какими они были при жизни. Но большинство все равно желали прикоснуться к телам в последний раз, даже если от кого-то оставалась одна нога.

Еврейский закон требует, чтобы тело было похоронено в день смерти. Поэтому вначале закапывали самые крупные фрагменты. Мелкие добавляли в захоронение позже – после идентификации с помощью ДНК, и это было еще одним ударом для родственников.

Хотя атака в Хадере была официально признана первым террористическим взрывом, на самом деле она стала уже третьей – как часть длительного этапа проб и ошибок, в ходе которого изготовитель бомб ХАМАСа Яхья Айяш совершенствовал свое ремесло. Айяш учился на инженера в университете Бир Зейт и не был мусульманином-радикалом или фанатичным националистом. Он озлобился лишь потому, что однажды попросил разрешения продолжить учебу в другой стране, но правительство Израиля ему отказало. После этого он начал делать бомбы и стал героем для палестинцев и одним из самых разыскиваемых преступников в Израиле.

В дополнение к двум неудачным попыткам и взрывам 6 и 13 апреля на Айяша в конечном счете ляжет ответственность за гибель по меньшей мере тридцати девяти человек в результате еще пяти атак. Он также научит делать бомбы других – например, своего друга Хасана Саламе.

* * *

Во время войны в Персидском заливе Ясир Арафат поддержал вторжение Саддама Хусейна в Кувейт, что оттолкнуло от него как Соединенные Штаты, так и арабские государства, влившиеся в возглавляемую Америкой коалицию. По этой причине упомянутые государства все больше поддерживали деньгами ХАМАС и все меньше – ООП.

Однако после успеха Соглашений «Осло» Арафат вновь оказался на коне. А в следующем году он разделил Нобелевскую премию мира с премьер-министром Израиля Ицхаком Рабином и министром иностранных дел Израиля Шимоном Пересом.

Соглашения «Осло» требовали от Арафата создания Палестинской национальной администрации на Западном берегу и в секторе Газа. И вот 1 июля 1994 года он добрался до египетской части Рафаха, пересек границу с Газой и обосновался там.

– Национальное единство, – кричал он толпе, празднующей его возвращение из изгнания, – это… наш щит, щит всего нашего народа. Единство. Единство. Единство[16]!

Но палестинские территории были далеки от объединения.

ХАМАС и его сторонников разозлил тот факт, что Арафат тайно встретился с Израилем и пообещал, что палестинцы больше не будут бороться за самоопределение. Наши мужчины по-прежнему сидели в израильских тюрьмах. У нас не было палестинского государства. Единственные наши автономии – это маленький чахлый городок Иерихон на Западном берегу и Газа, большой перенаселенный лагерь беженцев на побережье.

И вот теперь Арафат сидел с израильтянами за одним столом и пожимал им руки.

– А как же вся пролитая палестинская кровь? – спрашивали мы друг у друга. – Неужели он так дешево ее оценил?

Впрочем, некоторые палестинцы признали, что Палестинская администрация, по крайней мере, вернула нам Газу и Иерихон. А что дал нам ХАМАС? Освободил ли он хотя бы одну захудалую палестинскую деревню?

Возможно, они были правы. Но ХАМАС не доверял Арафату главным образом потому, что тот готов был согласиться на создание палестинского государства внутри Израиля вместо возвращения палестинских территорий, существовавших до Израиля.

– Что вы от нас хотите? – всякий раз отвечали Арафат и его представители, когда на них начинали давить. – Десятилетиями мы боролись с Израилем, и оказалось, что победить его невозможно. Нас вышвырнули из Иордании и Ливана, мы оказались за тысячу миль от дома, в Тунисе. Международное сообщество против нас. У нас не было сил. Советский Союз распался, и США остались единственной мировой державой. И они поддержали Израиль. Нам дали возможность вернуть то, что у нас было до Шестидневной войны 1967 года, и начать самим управлять страной. Мы воспользовались этим шансом.

Через несколько месяцев после прибытия в Газу Арафат впервые посетил Рамаллу. Мой отец стоял в очереди к нему на прием – наряду с десятками других религиозно-политических деятелей и влиятельных представителей деловых кругов. Когда глава ООП подошел к шейху Хасану Юсефу, он поцеловал моему отцу руку, признав в нем как религиозного, так и политического лидера.

В течение следующего года отец и другие лидеры ХАМАСа часто встречались с Арафатом в городе Газе в попытке примирить и объединить Палестинскую администрацию и ХАМАС. Однако переговоры зашли в тупик, как только ХАМАС наотрез отказался участвовать в мирном процессе. Наши мировоззрения и цели все еще были слишком далеки друг от друга.

* * *

Перерождение ХАМАСа в полномасштабную террористическую организацию завершилось. Многие его члены поднялись по лестнице ислама и достигли ее вершины. Умеренные политические лидеры вроде моего отца уже не стали бы говорить боевикам, что они делают что-то неправильное. Они просто не могли. С какой стати это неправильно? Боевики в своей борьбе опирались на всю силу Корана.

Именно поэтому, несмотря на то, что лично он никогда никого не убивал, отец стал поддерживать тактику нападений. А израильтяне, будучи не в силах разыскать и арестовать жестоких молодых боевиков, продолжали преследовать легкие цели – вроде моего отца. Зная, что он один из лидеров ХАМАСа, они решили, что его тюремное заключение положит нападениям конец. Но их ошибка заключалась в том, что они никогда не пытались выяснить, чем на самом деле был ХАМАС. Пройдет мучительно много лет, прежде чем до них дойдет, что ХАМАС – это не организация в привычном большинству людей смысле, с определенными правилами и иерархией. Это призрак. Идея. Нельзя уничтожить идею; ее можно только подстегнуть. ХАМАС напоминал плоского червя. Отрубите ему голову, и у него просто-напросто вырастет новая.

Проблема заключалась и в том, что главный организующий посыл и цель деятельности ХАМАСа в основе своей были иллюзорны. Сирия, Ливан, Ирак, Иордания и Египет неоднократно пытались столкнуть израильтян в море и превратить свои земли в палестинское государство. Но ничего не выходило. Даже Саддам Хусейн с его ракетами «Скад» потерпел неудачу. Для того чтобы миллионы палестинских беженцев могли вернуть себе дома, земельные участки и имущество, которые они потеряли более полувека назад, израильтянам пришлось бы фактически поменяться с ними местами. И поскольку уже было ясно, что этого не произойдет никогда, ХАМАС стал напоминать Сизифа из греческой мифологии – того, кто обречен вечно толкать валун вверх по крутому склону, раз за разом наблюдая, как камень скатывается обратно, так и не достигнув вершины.

Тем не менее даже те, кто признавал невозможность устремлений ХАМАСа, цеплялись за веру в то, что однажды сам Аллах победит Израиль – пусть даже каким-нибудь сверхъестественным образом.

Для Израиля националисты ООП были обычной политической проблемой, требующей политического решения. Но ХАМАС со своей стороны исламизировал палестинский вопрос, превратив его в религиозный. И такая проблема могла решаться только через религию, что, в свою очередь, означало, что она не может быть решена в принципе, поскольку мы верили, что вся земля принадлежит Аллаху. Всё, точка! Конец дискуссии. Таким образом, для ХАМАСа главной проблемой стала не политика Израиля, а само существование национального Государства Израиль.

И что же мой отец? Он тоже стал террористом?

Как-то раз после обеда я прочитал газетный заголовок о недавно взорвавшем себя смертнике (или о «подвиге мученика», как называли это некоторые деятели ХАМАСа), из-за которого погибло множество мирных жителей, включая женщин и детей. Я был не в силах понять, как может совмещаться добрый характер моего отца и его руководство организацией, занимавшейся подобными делами. Я показал ему статью и спросил, что он об этом думает.

– Как-то раз, – ответил он, – я вышел из дома и увидел на улице насекомое. Я дважды подумал, стоит ли его убивать. И не смог этого сделать.

Своим уклончивым ответом он пытался сказать, что лично он никогда бы не смог участвовать в таких бессмысленных убийствах. Но ведь израильские граждане – не насекомые.

Да, мой отец не изготавливал бомбы, не привязывал их к подрывникам и не выбирал для них цели. Но годы спустя, размышляя об ответе моего отца, я наткнулся в Библии на историю, в которой было описано избиение камнями невинного молодого человека по имени Стефан. Далее там сказано: «Савл же одобрял убиение его» (Деяния 8:1).

Я глубоко любил отца и восхищался тем, кем он был и какие ценности отстаивал. Но для человека, который не мог перешагнуть через себя и причинить вред насекомому, отец, очевидно, нашел способ оправдать идею о том, что превращать людей в мясные ошметки – это совершенно нормально, при условии, что лично он никогда не испачкает руки в крови.

В тот момент мое отношение к отцу стало намного сложнее.

Глава девятая

Оружие

Зима 1995 – весна 1996

После Соглашений «Осло» международное сообщество надеялось, что Палестинская администрация сумеет удержать ХАМАС в узде. В субботу, 4 ноября 1995 года, я смотрел телевизор, когда в программу вдруг вклинился срочный выпуск новостей. Во время митинга в поддержку мирного процесса на площади Царей в Тель-Авиве выстрелили в Ицхака Рабина. Ситуация возникла тревожная. Пару часов спустя объявили, что Рабин скончался.

– Ух ты! – сказал я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Какая-то палестинская группировка все-таки смогла убить премьер-министра Израиля! Давно пора было это сделать!

Я был очень рад его смерти и тому ущербу, который убийство нанесет ООП и ее ползучей капитуляции перед Израилем.

Но потом раздался звонок телефона. Я сразу узнал голос звонившего. Это был Ясир Арафат, и он просил передать трубку моему отцу.

Я слушал, как отец общался по телефону. Он почти ничего не говорил от себя, отвечал с теплотой и уважением и в основном просто соглашался со всем, что говорил Арафат на другом конце провода.

– Я понимаю, – наконец сказал он. – До свидания.

Затем отец повернулся ко мне.

– Арафат попросил, чтобы мы постарались удержать ХАМАС от празднования смерти премьер-министра, – сказал он. – Это убийство стало великой потерей для Арафата, поскольку Рабин проявил большое политическое мужество, согласившись на мирные переговоры с ООП.

Позже мы узнали, что Рабина все-таки убили не палестинцы. Его убил выстрелами в спину израильский студент юридического факультета. Многих в ХАМАСе эта новость разочаровала, но лично мне показалось забавным, что еврейские фанатики разделяли устремления ХАМАСа.

Убийство Рабина встревожило весь мир, и мир стал давить на Арафата, вынуждая его усилить контроль над палестинскими территориями. Так что ему пришлось начать против ХАМАСа тотальные репрессии. Полиция ПА пришла к нам домой, попросила моего отца собраться, отвезла в резиденцию Арафата и там посадила под замок. Правда, все это время с ним обращались с величайшим уважением и добротой.

И все же впервые одни палестинцы заключали под стражу других. Это было ужасно, но к отцу, по крайней мере, относились уважительно. В отличие от многих других, ему предоставили вполне комфортное помещение, и даже сам Арафат навещал его время от времени, чтобы обсудить с ним разные вопросы.

Вскоре все высшие руководители ХАМАСа вместе с тысячами членов организации были рассажены по палестинским тюрьмам. Некоторых пытали. Другие просто-напросто погибли. Однако многие избежали ареста, стали скрываться и продолжили устраивать атаки на Израиль.

Теперь свою ненависть я мог направить сразу на несколько объектов. Я ненавидел Палестинскую администрацию и Ясира Арафата, я ненавидел Израиль, и я ненавидел светских палестинцев. Почему мой отец, любивший Аллаха и его народ, должен платить такую высокую цену, пока безбожники вроде Арафата и его ООП дарят великую победу израильтянам, которых Коран сравнивает со свиньями и обезьянами? И международное сообщество аплодирует Израилю за то, что он заставил террористов признать право на его существование.

Мне было семнадцать лет, и до окончания средней школы оставалось всего несколько месяцев. Всякий раз, когда я навещал отца в заключении и приносил еду или другие необходимые вещи, он подбадривал меня словами: «Единственное, что ты должен сделать, – это сдать экзамены. Сосредоточься на учебе. Не думай обо мне. Я не хочу, чтобы мое нахождение здесь чему-то помешало». Однако жизнь для меня ничего больше не значила. Я не мог думать ни о чем, кроме как о том, чтобы присоединиться к военному крылу ХАМАСа и начать мстить Израилю и Палестинской администрации. Я вспоминал все, что видел в жизни. Неужели эта борьба, стоившая стольких жертв, должна была закончиться вот так, дешевым миром с Израилем? Если я погибну в бою, то хотя бы умру мучеником и попаду на небеса.

Отец никогда не учил меня ненавидеть, но я не понимал, как заглушить это чувство. Хотя он страстно боролся с оккупацией и, я думаю, без колебаний приказал бы нанести ядерный удар по израильскому государству, будь у него бомба, но он никогда не выступал против еврейского народа, как некоторые расистски настроенные лидеры ХАМАСа. Гораздо больше, чем политика, его интересовал бог Корана. Аллах возложил на нас ответственность за уничтожение евреев, и отец никогда не ставил это под сомнение, но лично он против евреев ничего не имел.

– Какие у тебя отношения с Аллахом? – спрашивал он меня всякий раз, когда я его навещал. – Ты молился сегодня? Плакал? Уделял ему время?

Он никогда не говорил: «Я хочу, чтобы ты стал хорошим моджахедом [бойцом за веру]». Его наставлением мне, как старшему сыну, всегда было: «Будь внимателен к матери, к Аллаху и к своему народу».

Я не понимал, как он мог относиться с таким состраданием и всепрощением даже к солдатам, которые раз за разом приходили его арестовывать. Он общался с ними как с детьми. Когда я приносил для него еду на территорию ПА, он часто приглашал охранников присоединиться к нам и отведать специально приготовленное моей мамой мясо с рисом. Через несколько месяцев он стал своим даже для охранников Палестинской администрации. Мне же, хотя и было легко любить его, но в то же время было чрезвычайно трудно его понять.

Преисполненный гнева и жажды мести, я стал искать оружие. К тому времени оружие уже можно было раздобыть на всех территориях. Но для безденежного школьника вроде меня оно по-прежнему оставалось слишком дорогим.

Ибрахим Кисвани, мой одноклассник из деревни близ Иерусалима, разделял мои устремления. Он сказал, что сможет достать деньги. Их вряд ли хватит на что-то серьезное, но этого будет достаточно, чтобы купить пару дешевых винтовок и, возможно, пистолеты. Я спросил у своего двоюродного брата Юсефа Дауда, знает ли он, где можно раздобыть оружие?

Честно говоря, мы с Юсефом никогда особо не общались, но, как я слышал, у него имелись связи, которых не было у меня.

– Есть у меня пара дружков в Наблусе, – ответил он. – Думаю, они смогли бы помочь. Только зачем тебе оружие?

– Каждая семья держит дома оружие, – солгал я. – Я хочу, чтобы у нас было чем защищаться.

Что ж, это было не совсем ложью. Ибрахим жил в деревне, где у каждой семьи действительно имелось огнестрельное оружие для самообороны, и он был мне почти как брат.

Помимо желания отомстить, я думал, как это круто – быть подростком с пистолетом. Меня больше не заботила школа. Зачем ходить в школу в этой безумной стране?

Наконец однажды днем Юсеф мне позвонил.

– Ладно, поехали в Наблус. Я знаю парня из службы безопасности ПА. Думаю, он сможет добыть для нас какое-нибудь оружие, – сказал он.

Когда мы прибыли в Наблус, у дверей маленького домика нас встретил мужчина. Он провел нас внутрь и показал шведские пистолеты-пулеметы «Карл-Густав» М/45 и «Порт-Саид» – египетскую версию того же «Густава». Мужчина отвез нас далеко в горы, чтобы показать, как они работают. Когда он спросил, не хочу ли я пострелять из какого-нибудь ствола, мое сердце учащенно забилось. Я никогда раньше не стрелял из автомата, и мне вдруг стало страшно.

– Нет, я тебе доверяю, – ответил я.

У этого человека я купил пару «Густавов» и один пистолет. Я спрятал их в двери своей машины и тщательно засыпал черным перцем, чтобы отпугивать израильских собак, натасканных на поиск оружия на контрольно-пропускных пунктах.

Возвращаясь в Рамаллу, я уже в пути позвонил Ибрахиму.

– Эй, я достал вещи!

– Правда?

– Правда.

Мы знали, что лучше не произносить такие слова, как «оружие» или «стволы», потому что существовала немалая вероятность, что израильтяне слушают все, что мы говорим. Мы назначили время, когда Ибрахим должен был забрать свои «вещи», и быстро пожелали друг другу спокойной ночи.

Дело было весной 1996 года. Мне только-только исполнилось восемнадцать, и я уже был вооружен.

* * *

Однажды вечером Ибрахим позвонил мне, и по его тону я понял, что он очень зол.

– Оружие не стреляет! – крикнул он в трубку.

– Что ты несешь? – огрызнулся я в ответ, надеясь, что никто нас не подслушивает.

– Оружие не стреляет, – повторил он. – Нас кинули!

– Я не могу сейчас говорить, – сказал я ему.

– Окей, тогда я хочу встретиться сегодня же вечером.

Как только он доехал до моего дома, я тут же на него набросился:

– Ты что, рехнулся, говорить о таком по телефону?

– Я все понимаю, но автоматы не стреляют. С пистолетом все нормально, но автоматы нерабочие.

– Хорошо, они не стреляют. А ты уверен, что умеешь ими пользоваться?

Он заверил, что умеет, поэтому мне пришлось пообещать, что я разберусь. До выпускных экзаменов оставалось всего две недели, и у меня, в общем-то, не хватало времени ни на что, кроме подготовки, но я не стал тянуть и сразу принял меры, чтобы вернуть неисправное оружие Юсефу.

– Это катастрофа, – сказал я, как только его увидел. – Пистолет стреляет, автоматы – нет. Позвони своим друзьям в Наблус, чтобы мы могли хотя бы вернуть деньги!

Он пообещал попытаться.

На следующий день мой брат Сухейб сообщил мне несколько отрезвляющих новостей.

– Вчера вечером к нам приходили люди из израильской службы безопасности. Они искали тебя, – сказал он мне с беспокойством.

Первой мыслью было: «Мы же даже никого еще не убили!» Мне стало страшно, но одновременно я ненадолго почувствовал себя важной персоной – как будто внезапно сделался для Израиля опасным. Когда я в следующий раз пришел навестить отца, он уже знал, что израильтяне меня разыскивают.

– Что происходит? – строго спросил он.

Я рассказал правду, и он ужасно разозлился. Однако за гневом я увидел его разочарование и обеспокоенность.

– Это очень серьезно, – предупредил он меня. – Зачем ты в это влез? Ты должен был заботиться о матери, братьях и сестрах, а не бегать от израильтян. Неужели ты не понимаешь, что тебя застрелят?

Я пошел домой, собрал учебники и кое-какую одежду, после чего попросил знакомых «Братьев-мусульман» спрятать меня где-нибудь, пока я не сдам экзамены и не окончу школу.

Ибрахим явно недооценивал всю серьезность ситуации. Он продолжил названивать мне, и часто на мобильный телефон моего отца.

– Что происходит? Куда ты пропал? Я отдал тебе все деньги. Мне нужно их вернуть.

Я рассказал ему о сотрудниках сил безопасности, побывавших у нас дома, а он начал кричать и говорить опасные вещи прямо в трубку. Я быстро отключил связь, прежде чем он успел ляпнуть что-нибудь еще о себе или обо мне. Однако уже на следующий день к нему нагрянули солдаты ЦАХАЛа, обыскали дом и нашли оружие. Ибрахим был немедленно арестован.