За гранью реальности бесплатное чтение
Профессор
«Я хочу оказать вам честь, Виктор, пригласить в мой кабинет, чтобы испить высокогорный улун из китайской провинции Фуцзянь», — обратился ко мне профессор по востоковедению, когда гул утихающей лекции ещё витал в воздухе.
Этот конец лекции оказался для меня полной неожиданностью. Что уж греха таить, я давно и упорно пытался узнать о профессоре больше. Вокруг этой таинственной фигуры роились самые невероятные слухи. О его путешествиях по Востоку можно было писать приключенческие романы, и я всеми силами старался на лекциях говорить с ним на общем языке — языке искусства и эстетики. Я надеялся, что он заметит во мне этот огонь любознательности. Кажется, я так увлёкся своим «расследованием» его жизни, что не заметил, как оно привело меня прямо сюда, в его кабинет, где, оказывается, меня ждёт тот самый высокогорный улун.
Возможно, профессор и правда увидел во мне отражение себя в юности — такого же полного энергии и стремления к неприступным вершинам. То, что мы сблизились, — факт, подтверждённый этим диковинным стулом, на котором я сейчас сижу. Судя по моим скромным познаниям, я бы отнёс этот экзотический предмет к династии Цин, известной своим пышным убранством. По правую руку от меня — столик для благовоний из тёмного дерева, идеально сочетающийся со стулом, на котором я не просто сижу, а именно восседаю, боясь шелохнуться.
Кабинет профессора — настоящий портал в его богатую жизнь. Мой жадный, возбуждённый взгляд не мог охватить всё разом. Казалось невозможным поглотить это великолепие, собранное годами одним всеобъемлющим разумом. Передо мной был не просто человек, а герой из книг Жюля Верна или Стивенсона, сошедший со страниц прямо сюда, в наш послевоенный Московский университет.
Я с детства был поглощён историями о путешественниках, потому и выбрал для себя этот путь. Но мне отчаянно нужен был наставник, который приоткроет дверь в тот невиданный и сложный мир. Я знаю, что выбранная дорога вскроет все мои страхи и неуверенность, но я хочу стать кем-то большим, настоящим, пройти через трансформацию. Не хочу прятать внутри эту страсть к покорению вершин, хоть и страшно тянуть руку в темноту, где нужно самому прокладывать путь. Сидя на лекциях, я часто терял почву под ногами, улетая в мечтах. Мне нужен был компас, который укажет верный маршрут.
И вот теперь я нашёл свой компас. А ведь наше знакомство, как и всё, что с ним связано, началось с загадки.
Я помню его первое появление. Он вошёл в аудиторию своей тяжёлой походкой. В аудитории, где сидели вперемешку мы, вчерашние школьники, и вернувшиеся с фронта ребята постарше, в поношенных гимнастёрках под пиджаками, воцарилась тишина. И первое, что приковало мой взгляд, — это трость.
«Что за диковинная вещица!» — пронеслось у меня в голове. Мой ещё неопытный глаз предположил, что она из можжевельника — твёрдого и упругого. Волнообразный рельеф плавно переходил в изящную ручку. Но главная изюминка — змея. Она обвивала своим телом рукоять, и я минут пять не мог оторвать взгляда от её тёмно-зелёного туловища, от мелких резных чешуек и сверкающих глаз-камушков.
Профессор хромал и выстукивал тростью по паркету несложную мелодию. По слухам, он упал с лошади на скачках. Другие шептали, что он участвовал в кулачных боях где-то в шанхайских портах и там получил травму. Я не верил этим слухам, которые туманом окутывали профессора. Даже его коллеги по кафедре, казалось, не знали и десятой доли правды.
Кто-то рассказывал о его жизни во время падения китайской монархии. Будто он видел Синьхайскую революцию, а по возвращении на родину стал свидетелем Октябрьской. Человек, на глазах которого рухнули две империи, но который, несмотря ни на что, держался как истинный джентльмен. Ходили слухи и о его благородном происхождении, и даже о кладе, вывезенном из Китая или припрятанном где-то в России.
Я, человек новой эпохи, победившей и строящей, с особой жадностью тянулся к этим тайнам прошлого. Профессор не был очень стар, но его белоснежные волосы, касавшиеся могучих плеч, говорили о громадном опыте. Лицо, не изрезанное глубокими морщинами, хранило фактуру прожитых лет, словно географическая карта.
Он всегда ходил в одном и том же твидовом костюме, который так ладно сидел на его фигуре, что профессор, видимо, не собирался изменять старому другу. Когда он заходил в аудиторию, доносился чёткий металлический отголосок набоек его кожаных туфель. Я много раз представлял, как в аудиторию входит не профессор, а капитан дальнего плавания, ступая на палубу своего корабля. Его широкий плащ вздымает вихрь, от которого колышутся занавески, а шляпа смахивается ловким движением руки, обнажая серебряный блеск волос.
Да, много раз моё воображение уносило меня в его прошлое. Я представлял его молодым, попадающим из одного приключения в другое. В моей голове жил удивительный герой, на которого я отчаянно хотел быть похожим.
— Я, как вижу, вы заинтригованы, молодой человек? — профессор возник в дверях кабинета так беззвучно, что я вздрогнул.
Я подскочил со стула, едва не опрокинув его, и замер в дурацком полупоклоне, не зная, что делать дальше. Этот неуклюжий жест, кажется, насмешил профессора — в уголках его глаз собрались морщинки, — а меня вогнал в густую краску. Эта сцена столько раз проигрывалась в моём воображении, но там, в мире грёз, мы вели высокопарные диалоги о судьбах Азии, а здесь, в реальности, мой язык словно примёрз к нёбу.
С лёгкой, понимающей усмешкой профессор жестом велел мне сесть и разлил чай в изящные чашки из тончайшего фарфора. Аромат высокогорного улуна, терпкий и сладковатый, окутал кабинет. Профессор сделал первый глоток, а я, словно восковая фигура, недвижно держал чашку, не решаясь прикоснуться к благоухающему напитку.
— Аромат улуна всегда возвращает меня в годы молодости, — голос профессора вдруг утратил лекторскую сталь, стал мягче, почти ностальгическим. — Виктор, вдыхать аромат недостаточно, нужно его пробовать. А то остынет.
Я послушно сделал глоток. Вкус был ни на что не похож — терпкий, с ноткой дыма и чего-то цветочного. Вкус далёких, неведомых земель. В этот миг я почувствовал, что этот чай навсегда будет ассоциироваться с моей юностью, с этим кабинетом.
— Виктор, а вам что-нибудь известно о метафизике? — Профессор улыбнулся, и я понял, что это не экзамен. Это было приглашение к разговору.
— Это раздел философии, — отрапортовал я заученно, — занимающийся исследованиями первоначальной природы реальности, бытия и мира как такового.
— Верно. А если копнуть глубже? Отойти от формулировок из учебника. Что такое метафизика для вас? Скажите своими словами, Виктор.
— Своими словами?
— По опыту.
— Это это трудно — выдохнул я.
— Дать простое определение сложным вещам — всегда непростая задача. Но именно те, кто пытается, и двигают мир вперёд. Те, кто не боится задумываться о природе бытия.
Я растерялся. Мне казалось, я прочитал столько книг, так хорошо владел материалом, но все эти знания испарились, стоило лишь попытаться сформулировать собственное видение.
— Не корите себя. Все книги, что вы прочли, — не напрасный труд, — словно услышав мои мысли, сказал профессор. — Это ваш опыт, и он никуда не исчезнет. Из него складывается ваш собственный путь, который не будет похож ни на мой, ни на чей-либо ещё. Так что же это, метафизика?
Я сделал ещё глоток чая, собираясь с мыслями.
— Ну, если физика — это наука о том, что нас окружает, что можно потрогать — я замялся, и профессор, подхватив со стола тяжёлую нефритовую печать, молча вложил её мне в руку, словно говоря: «Вот, это физика». Я кивнул. — Так и есть. А метафизику её невозможно схватить. Она говорит на языке интуиции. Это это когда внутри происходят процессы, которые не объяснишь формулой.
— Верно, верно Продолжайте.
— К метафизике можно отнести и то, что нас порой объединяет одна мысль. Она может посетить нескольких человек одновременно. В детстве я часто смотрел на звёзды и думал, что где-то на другом континенте есть такой же мальчик, как я. И что, может быть, прямо сейчас он смотрит на те же звёзды и думает ту же мысль
— И как вы думаете, все мальчики в тот момент думали о том же?
— Думаю, что нет. Лишь некоторые.
— Интересно. Есть ещё примеры из детства? И ещё чаю?
— Да, пожалуйста, я бы не отказался.
Разговор обрёл русло, и я почувствовал, как спадает напряжение. Профессор словно видел тот якорь неуверенности, что тянул меня ко дну, и задавал именно те вопросы, которые помогали мне от него освободиться.
— Когда я был совсем маленьким, лет шести, меня часто посещали странные мысли. Я мысленно лишал себя всего, что меня окружает.
— Лишали себя смыслов? — уточнил профессор.
— Да. Я представлял, что было бы, если бы не было папы и мамы. Потом — если бы не было моей комнаты, неба, воздуха, солнца И когда вокруг не оставалось ничего, кроме темноты и первобытного страха я распахивал глаза и видел всё: стул, стол, луч солнца в окне. И я был так рад, что всё это есть. Что я есть. И что можно об этом думать. Если бы не было этой возможности думать о вечном, то в чём тогда смысл?
— Это и есть метафизика, — профессор улыбнулся и сделал глоток ароматного чая.
Я осмелел. Тишина, повисшая в кабинете, больше не казалась гнетущей. Она была наполнена пониманием.
— Профессор а можно спросить про вашу трость? Какова её история?
Он взял в руки свою трость. Глаза змеи поймали луч света и на миг ослепительно сверкнули.
— Это подарок. От моего покойного друга из Китая. Я получил травму, когда попытался взойти на Кайлас. Я был тогда постарше вас, Виктор, и не верил в пугающие легенды. Но гора наказала меня за мою самонадеянную дерзость
Я слушал, затаив дыхание. Эти истории звучали как легенды, в которые не поверил бы ни один член нашего университетского кружка по изучению диамата — настолько они звучали нереально. Но, находясь в его кабинете, я мог с уверенностью заявить, что этот человек как никто другой был близок к метафизике
Этот конец лекции оказался для меня полной неожиданностью. Что уж греха таить, я давно и упорно пытался узнать о профессоре больше. Вокруг этой таинственной фигуры роились самые невероятные слухи. О его путешествиях по Востоку можно было писать приключенческие романы, и я всеми силами старался на лекциях говорить с ним на общем языке — языке искусства и эстетики. Я надеялся, что он заметит во мне этот огонь любознательности. Кажется, я так увлёкся своим «расследованием» его жизни, что не заметил, как оно привело меня прямо сюда, в его кабинет, где, оказывается, меня ждёт тот самый высокогорный улун.
Возможно, профессор и правда увидел во мне отражение себя в юности — такого же полного энергии и стремления к неприступным вершинам. То, что мы сблизились, — факт, подтверждённый этим диковинным стулом, на котором я сейчас сижу. Судя по моим скромным познаниям, я бы отнёс этот экзотический предмет к династии Цин, известной своим пышным убранством. По правую руку от меня — столик для благовоний из тёмного дерева, идеально сочетающийся со стулом, на котором я не просто сижу, а именно восседаю, боясь шелохнуться.
Кабинет профессора — настоящий портал в его богатую жизнь. Мой жадный, возбуждённый взгляд не мог охватить всё разом. Казалось невозможным поглотить это великолепие, собранное годами одним всеобъемлющим разумом. Передо мной был не просто человек, а герой из книг Жюля Верна или Стивенсона, сошедший со страниц прямо сюда, в наш послевоенный Московский университет.
Я с детства был поглощён историями о путешественниках, потому и выбрал для себя этот путь. Но мне отчаянно нужен был наставник, который приоткроет дверь в тот невиданный и сложный мир. Я знаю, что выбранная дорога вскроет все мои страхи и неуверенность, но я хочу стать кем-то большим, настоящим, пройти через трансформацию. Не хочу прятать внутри эту страсть к покорению вершин, хоть и страшно тянуть руку в темноту, где нужно самому прокладывать путь. Сидя на лекциях, я часто терял почву под ногами, улетая в мечтах. Мне нужен был компас, который укажет верный маршрут.
И вот теперь я нашёл свой компас. А ведь наше знакомство, как и всё, что с ним связано, началось с загадки.
Я помню его первое появление. Он вошёл в аудиторию своей тяжёлой походкой. В аудитории, где сидели вперемешку мы, вчерашние школьники, и вернувшиеся с фронта ребята постарше, в поношенных гимнастёрках под пиджаками, воцарилась тишина. И первое, что приковало мой взгляд, — это трость.
«Что за диковинная вещица!» — пронеслось у меня в голове. Мой ещё неопытный глаз предположил, что она из можжевельника — твёрдого и упругого. Волнообразный рельеф плавно переходил в изящную ручку. Но главная изюминка — змея. Она обвивала своим телом рукоять, и я минут пять не мог оторвать взгляда от её тёмно-зелёного туловища, от мелких резных чешуек и сверкающих глаз-камушков.
Профессор хромал и выстукивал тростью по паркету несложную мелодию. По слухам, он упал с лошади на скачках. Другие шептали, что он участвовал в кулачных боях где-то в шанхайских портах и там получил травму. Я не верил этим слухам, которые туманом окутывали профессора. Даже его коллеги по кафедре, казалось, не знали и десятой доли правды.
Кто-то рассказывал о его жизни во время падения китайской монархии. Будто он видел Синьхайскую революцию, а по возвращении на родину стал свидетелем Октябрьской. Человек, на глазах которого рухнули две империи, но который, несмотря ни на что, держался как истинный джентльмен. Ходили слухи и о его благородном происхождении, и даже о кладе, вывезенном из Китая или припрятанном где-то в России.
Я, человек новой эпохи, победившей и строящей, с особой жадностью тянулся к этим тайнам прошлого. Профессор не был очень стар, но его белоснежные волосы, касавшиеся могучих плеч, говорили о громадном опыте. Лицо, не изрезанное глубокими морщинами, хранило фактуру прожитых лет, словно географическая карта.
Он всегда ходил в одном и том же твидовом костюме, который так ладно сидел на его фигуре, что профессор, видимо, не собирался изменять старому другу. Когда он заходил в аудиторию, доносился чёткий металлический отголосок набоек его кожаных туфель. Я много раз представлял, как в аудиторию входит не профессор, а капитан дальнего плавания, ступая на палубу своего корабля. Его широкий плащ вздымает вихрь, от которого колышутся занавески, а шляпа смахивается ловким движением руки, обнажая серебряный блеск волос.
Да, много раз моё воображение уносило меня в его прошлое. Я представлял его молодым, попадающим из одного приключения в другое. В моей голове жил удивительный герой, на которого я отчаянно хотел быть похожим.
— Я, как вижу, вы заинтригованы, молодой человек? — профессор возник в дверях кабинета так беззвучно, что я вздрогнул.
Я подскочил со стула, едва не опрокинув его, и замер в дурацком полупоклоне, не зная, что делать дальше. Этот неуклюжий жест, кажется, насмешил профессора — в уголках его глаз собрались морщинки, — а меня вогнал в густую краску. Эта сцена столько раз проигрывалась в моём воображении, но там, в мире грёз, мы вели высокопарные диалоги о судьбах Азии, а здесь, в реальности, мой язык словно примёрз к нёбу.
С лёгкой, понимающей усмешкой профессор жестом велел мне сесть и разлил чай в изящные чашки из тончайшего фарфора. Аромат высокогорного улуна, терпкий и сладковатый, окутал кабинет. Профессор сделал первый глоток, а я, словно восковая фигура, недвижно держал чашку, не решаясь прикоснуться к благоухающему напитку.
— Аромат улуна всегда возвращает меня в годы молодости, — голос профессора вдруг утратил лекторскую сталь, стал мягче, почти ностальгическим. — Виктор, вдыхать аромат недостаточно, нужно его пробовать. А то остынет.
Я послушно сделал глоток. Вкус был ни на что не похож — терпкий, с ноткой дыма и чего-то цветочного. Вкус далёких, неведомых земель. В этот миг я почувствовал, что этот чай навсегда будет ассоциироваться с моей юностью, с этим кабинетом.
— Виктор, а вам что-нибудь известно о метафизике? — Профессор улыбнулся, и я понял, что это не экзамен. Это было приглашение к разговору.
— Это раздел философии, — отрапортовал я заученно, — занимающийся исследованиями первоначальной природы реальности, бытия и мира как такового.
— Верно. А если копнуть глубже? Отойти от формулировок из учебника. Что такое метафизика для вас? Скажите своими словами, Виктор.
— Своими словами?
— По опыту.
— Это это трудно — выдохнул я.
— Дать простое определение сложным вещам — всегда непростая задача. Но именно те, кто пытается, и двигают мир вперёд. Те, кто не боится задумываться о природе бытия.
Я растерялся. Мне казалось, я прочитал столько книг, так хорошо владел материалом, но все эти знания испарились, стоило лишь попытаться сформулировать собственное видение.
— Не корите себя. Все книги, что вы прочли, — не напрасный труд, — словно услышав мои мысли, сказал профессор. — Это ваш опыт, и он никуда не исчезнет. Из него складывается ваш собственный путь, который не будет похож ни на мой, ни на чей-либо ещё. Так что же это, метафизика?
Я сделал ещё глоток чая, собираясь с мыслями.
— Ну, если физика — это наука о том, что нас окружает, что можно потрогать — я замялся, и профессор, подхватив со стола тяжёлую нефритовую печать, молча вложил её мне в руку, словно говоря: «Вот, это физика». Я кивнул. — Так и есть. А метафизику её невозможно схватить. Она говорит на языке интуиции. Это это когда внутри происходят процессы, которые не объяснишь формулой.
— Верно, верно Продолжайте.
— К метафизике можно отнести и то, что нас порой объединяет одна мысль. Она может посетить нескольких человек одновременно. В детстве я часто смотрел на звёзды и думал, что где-то на другом континенте есть такой же мальчик, как я. И что, может быть, прямо сейчас он смотрит на те же звёзды и думает ту же мысль
— И как вы думаете, все мальчики в тот момент думали о том же?
— Думаю, что нет. Лишь некоторые.
— Интересно. Есть ещё примеры из детства? И ещё чаю?
— Да, пожалуйста, я бы не отказался.
Разговор обрёл русло, и я почувствовал, как спадает напряжение. Профессор словно видел тот якорь неуверенности, что тянул меня ко дну, и задавал именно те вопросы, которые помогали мне от него освободиться.
— Когда я был совсем маленьким, лет шести, меня часто посещали странные мысли. Я мысленно лишал себя всего, что меня окружает.
— Лишали себя смыслов? — уточнил профессор.
— Да. Я представлял, что было бы, если бы не было папы и мамы. Потом — если бы не было моей комнаты, неба, воздуха, солнца И когда вокруг не оставалось ничего, кроме темноты и первобытного страха я распахивал глаза и видел всё: стул, стол, луч солнца в окне. И я был так рад, что всё это есть. Что я есть. И что можно об этом думать. Если бы не было этой возможности думать о вечном, то в чём тогда смысл?
— Это и есть метафизика, — профессор улыбнулся и сделал глоток ароматного чая.
Я осмелел. Тишина, повисшая в кабинете, больше не казалась гнетущей. Она была наполнена пониманием.
— Профессор а можно спросить про вашу трость? Какова её история?
Он взял в руки свою трость. Глаза змеи поймали луч света и на миг ослепительно сверкнули.
— Это подарок. От моего покойного друга из Китая. Я получил травму, когда попытался взойти на Кайлас. Я был тогда постарше вас, Виктор, и не верил в пугающие легенды. Но гора наказала меня за мою самонадеянную дерзость
Я слушал, затаив дыхание. Эти истории звучали как легенды, в которые не поверил бы ни один член нашего университетского кружка по изучению диамата — настолько они звучали нереально. Но, находясь в его кабинете, я мог с уверенностью заявить, что этот человек как никто другой был близок к метафизике
Лярва
Ля́рва (лат. larva — привидение, изначально маска, личина) — в древнеримской мифологии дух умершего злого человека, приносящий живым несчастья и смерть.
(Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона)
Повесть, которую я ныне решаюсь изложить на бумаге, едва ли можно подвести под мерки здравого рассудка или холодной логики; столь невообразимы и, признаюсь, сводящи с ума были происшедшие со мною события. Воспалённое воображение склонно обманывать и искажать пережитое, но я должен, я обязан верить, что рассказ мой не есть лишь плод лихорадочных грёз. Моя воля, закалённая изучением законов, не была готова к их полному и окончательному крушению. С дрожью в перстах я воскрешаю эти картины, с животным ужасом вновь и вновь вижу в памяти то, что ворвалось в мою жизнь из бездн, о коих не пристало говорить в приличном обществе.
Всё началось задолго до того, как я обрёл эту пагубную решимость поведать о случившемся. В свете меня почитали человеком удачливым и смышлёным; по служебной лестнице я поднимался уверенными, широкими шагами. Ныне я — помощник присяжного поверенного, и моя обязательная стажировка близится к завершению, суля впереди лишь честь, покой и процветание. По крайней мере, так должно было быть.
Но по ночам, в те краткие часы, что удаётся вырвать у бессонницы, являются мне картины тех мрачных времён. Моя воля, некогда твёрдая, словно дубовая столешница в кабинете моего патрона, теперь подобна иссохшему древу, сломившемуся под непосильным бременем. Я отдал бы всё, всю будущность мою, дабы изгладить из памяти эти жуткие, навязчивые видения. Они, подобно мерзким и скользким рукам утопленника, тянут меня обратно, в ту чёрную, смрадную бездну, на дне которой меня поджидает нечто, чему нет имени в человеческом языке.
***
Я был человеком упорного труда: на меня всегда можно было положиться. Сие качество прокладывало мне дорогу к лучшей жизни. Молодость ещё кипела во мне неудержимым источником сил; карьера для меня значила более иных благ земных, ибо я был убеждён, что только собственными усилиями сумею создать себе достойное и сытое существование.
Но однажды ночью я узрел дивный, неземной сон Лишь на мгновение предо мною предстал лик ангельский, и взор тех очей, в которые я без памяти влюбился. Пробудившись поутру, я ощутил себя окрылённым: день прошёл незаметно, ибо каждое мгновение я жаждал узреть те глаза вновь. До сей поры мысль о браке и семье никогда не занимала меня; они казались чуждыми моим стремлениям. Но мираж из сна поселился в душе моей, как неистребимый огонь. Подобно очарованному дриадой, я жаждал хотя бы краткого мига — лишь бы ещё раз лицезреть сей нездешний лик. Вечером я взывал к сновидениям, но видение более не являлось. И, увлечённый нескончаемым потоком дел служебных, огонь любви постепенно угасал, пока окончательно не задохнулся под грудами бумаг и поручений.
И всё же однажды — в пятничное утро — наша контора удостоилась посещения юной особы. Она, подобно весеннему ветру, влетела лёгким своим платьем в мрачный воздух кабинета и скрылась за дверью моего наставника — Леонида Афанасьевича Прокопенко. То был бравый адвокат, чьей решительностью и силой я восхищался, ибо именно в нём видел пример для подражания. Его властный голос гремел на всю контору:
— Федька, живо сюда!
Я вздрогнул: в его кабинете находилась та самая особа.
— Федька!
— Бегу, ваше высокоблагородие! — вскричал я.
Споткнувшись о проклятый стул у входа, я, как неотёсанный юнец, ввалился в кабинет, и лицо моё вспыхнуло пламенем: взор её был устремлён на меня.
О, видение! Сияющий у окна лик и те самые глаза Весенний ветерок колыхал занавесы и лёгкий подол её платья.
— Федька, — произнёс Леонид Афанасьевич, — отнеси сей конверт Дильману и доложи мне его ответ.
— Как прикажете, ваше высокоблагородие.
Я едва осмеливался взглянуть на гостью, но волнение моё было столь явным, что наставник, усмехнувшись, представил нас:
— Это моя младшая дочь — Мария.
«Мария! — пронеслось в душе моей. — Сладостное имя, достойное ангела!»
— День добрый, — промолвила она, едва заметно улыбнувшись и грациозно склонив голову.
— А это мой помощник: Федька!
— Нестеров Фёдор Николаевич, — пробормотал я, низко поклонился и торопливо удалился, опасаясь, что кто-нибудь заметит, как горят мои щёки.
Я исполнял поручение, но сердце моё переполняли чувства столь необузданные, что лишь дождь, моросивший над улицей, остудил меня и позволил мыслить трезво.
— Что ж ты стоишь? — с пренебрежением, искажаемым немецким акцентом, обратился ко мне старый Дильман. — Или не всё?
— Я передал бумаги, но Леонид Афанасьевич просил доложить о вашем решении.
— А! — он даже не взглянул на конверт. — Ответ мой — нет.
— Вы даже не ознакомились с документами! — развёл я руками.
Старик всё же распечатал письмо и, едва взглянув, процедил:
— Вот ответ, что ему нужен.
— Простите за любопытство, — не удержался я. — Осмелюсь спросить, отчего отказ?
— Мой сын не согласен на брак с его дочерью, Марией. Союз сей был бы выгоден, но по слухам, девушка больна. Мы поищем другую партию.
Но едва я ощутил укол недостойной радости, как ужас пронзил меня — Мария больна!
— Чем же хворает она?
— Никто не ведает. Но слухи идут тревожные, — сказал старик, и лицо его осунулось, словно в нём пробудилась тень страха.
Возвращаясь в контору, я был мрачен, как ноябрьское небо над Петербургом. Тревога за неё, за мою возлюбленную, терзала душу. Я понимал — никогда мне не стать её супругом. И дело было не в моём нынешнем положении; я был твердо настроен вернуть семье утраченное достоинство. Но время Время было тем единственным сокровищем, что требовалось мне для этого. А для Марии, быть может, каждый прожитый день был последним. Эта мысль ледяной иглой впивалась в сердце.
Войдя в контору, я заставил себя подавить мрачные думы и доложил Леониду Афанасьевичу, стараясь придать голосу деловую сухость:
— Дильман сказал «нет», ваше высокоблагородие
И тут я окаменел. Я с ужасом понял, что не помню, на что именно он сказал «нет»! В памяти намертво засел его отказ на счёт брака, а всё прочее, касавшееся дела, утекло, как вода сквозь пальцы. Ужас, рождённый словами о её болезни, выжег из моего сознания всё остальное. Какая позорная, непростительная оплошность!
— Простите, ваше высокоблагородие, — пробормотал я, чувствуя, как кровь стыдливым жаром приливает к лицу. — Я я не помню его точного ответа по делу.
Леонид Афанасьевич приподнял свою густую, седую бровь. Такое молчаливое изумление было страшнее любого крика. Никогда прежде я не подводил его. И вот теперь — забыть простой ответ! Стыд заставил меня опустить глаза на свои забрызганные грязью ботинки.
— Тебе нездоровится, Фёдор? — в его голосе смешались строгость и беспокойство. — Что с тобой стряслось?
— Я Дильман сперва сказал «нет», даже не взглянув на бумаги. Меня это поразило. А оказалось, то был его отказ на союз с с Марией Леонидовной. Он сказал, что она больна
— Ах, старый сплетник! — Леонид Афанасьевич резко отвернулся к окну, туда, где утром стояла она. В его спине читалось такое напряжение, будто он сдерживал приступ ярости. Между нами повисла тяжёлая тишина.
— Что ещё он тебе наплёл? — наконец глухо спросил он, не оборачиваясь.
— Лишь это. Но я ему не поверил. Я имел счастье видеть вашу дочь. В её глазах нет хвори. Лишь свет.
— Всё так, — его голос стал холодным и обречённым. — Но он сказал правду. Моя дочь больна. И ни один лекарь не может ей помочь.
— Как?.. — прошептал я. Холодная рука сжала моё сердце, и я понял, что с этой минуты в нём не будет никого, кроме Марии.
Он помолчал, а затем неожиданно смягчился.
— Ты ей очень понравился, Фёдор. Я давно не видел улыбки на её лице.
Он обернулся. В глазах его стояла отцовская печаль, но губы тронула странная, почти хищная улыбка, словно он заглянул в мою судьбу и уже всё решил.
— Ты хотел бы взять в жёны мою дочь?
— Но моё положение! — вырвалось у меня. Разум юриста вопил о безрассудстве этого шага, о туманном будущем.
— У тебя великое будущее, я это знаю. Со временем у тебя будет всё.
— Но сейчас
— Сейчас есть я, — твёрдо отрезал он, и в этом простом ответе была вся тяжесть его воли, которой я не смел и не мог противиться.
Так в один день свершилась моя судьба. За несколько часов я прожил десятки жизней и, словно пленник сладостного наваждения, вычеркнул из сознания зловещее слово «болезнь». Я жаждал лишь одного — наслаждаться каждым днём рядом с ней, зная, что времени нам отпущено мало. И оттого каждый миг, прожитый с нею, был ярче, острее и, как я понял позже, неизмеримо страшнее всей моей прежней жизни.
***
«С добрым утром, мой свет», — так неизменно начинался мой день. Мария пробуждалась раньше меня и садилась у окна, в кресло, отдаваясь чтению в первых, ещё бледных лучах петербургского солнца. Мы много гуляли, преимущественно по вечерам, когда я, измученный делами и поручениями, возвращался домой. Леонид Афанасьевич, казалось, видел во мне своего преемника, и я прилагал все силы к службе, дабы оправдать его доверие. Однако и о супруге своей не забывал, ибо память о том, сколь кратко может быть дарованное нам время, жила во мне неотступно.
Её болезнь в эти месяцы оставалась для меня незримой, почти мифической, словно злой розыгрыш судьбы, о котором все давно забыли. Но именно это и пугало. Я боялся, что она, подобно свече на сквозняке, может погаснуть внезапно, без предупреждения. И порой, глядя на её безмятежное лицо, я пытался разглядеть тень недуга, но видел лишь свет. От этой мысли — что она скрывает от меня своё угасание — сердце моё было готово разорваться.
Мы жили под кровом её отца, и судьба, казалось, вновь явила мне свою милость. Я быстро поднимался по служебной лестнице, и за спиной моей множились завистливые слухи о покровительстве тестя. В том была крупица истины, но несравненно больше — плоды моего упорного, почти лихорадочного труда.
Моя Мария знала это. Каждое утро она встречала меня любовью, столь нежной и трепетной, что я, глядя на неё, не мог поверить своим глазам: ангельское видение из сна воплотилось в явь.
Но однажды Однажды утром, когда я смотрел, как она читает, солнечный луч упал на её волосы, и мне на мгновение почудился странный, неуместный запах. Не аромат её духов, а запах сырости, влажной земли и тины. Я моргнул, и наваждение исчезло. Воздух снова был наполнен лишь запахом кофе и старых книг. Но холодный червячок сомнения уже заполз в мою душу.
А затем в мою жизнь вторглось мрачное предсказание, словно пришедшее из тех же бездонных, сомнамбулических глубин, что и первый сон о ней.
Я вижу Марию, но она не сидит у окна. Она лежит в потухшей, промозглой комнате, в чём-то, напоминающем грубо сколоченный гроб. Но тление не коснулось её дивного лика; она лежит там, словно живая, заключённая в этот смердящий, разлагающийся ящик, похожий на старый ларь для рыбы. Вонь стоит невыносимая, и даже распахнутое окно, в которое заглядывает бледный диск полной луны, не в силах рассеять этот смрад. Я пытаюсь вытащить мою возлюбленную из этой гробницы, но из щелей ящика, словно зловонные щупальца, лезут мерзкие, скользкие черви. Они обвивают её тело и не дают мне приблизиться. И вдруг с леденящим ужасом я осознаю: эта жуткая, затопленная сыростью комната с давящим, неправильно низким потолком — наша гостиная. Но гостиная, будто бы воздвигнутая на самом морском дне, где она пролежала века, пропитываясь солью, водорослями и вечным гниением.
И вот, под церковный хор, что оглушал меня и вводил в оцепенение, у распахнутого окна явился священник. Его чёрная мантия развевалась, подобно бесплотному призраку; длинные волосы касались босых ног, а подол тяжко тянулся к земле, отягощённый водою. Из гроба начала сочиться вода, оскверняя образ моей возлюбленной. Из гнилой темницы вытянулись её почерневшие руки: они вздымались вверх, словно взывали к невидимым высотам. Затем правая рука с нежностью гладила левую, и изнутри раздавались стоны — жуткие, но до странности подобные стону наслаждения. Кровь стыла в жилах моих при этих звуках и видениях.
Я устремился было к ней, но священник властно схватил меня за плечо и вкрадчиво прошептал:
— Это Лярва. Она убьёт тебя, если осмелишься приблизиться.
— Но это же моя Мария! — с трудом выдохнул я.
— Если подойдёшь, вы оба навсегда покинете сей мир, — глухо молвил он. — А Лярва насытится и обретёт новую жертву.
Я попятился от гроба, но ноги мои словно вросли в гниющие половицы. Изнутри донёсся тихий стон, и я увидел их: две бледные, мертвенные руки поднялись из смрадной жижи. Они не тянулись ко мне. Они нашли друг друга, их восковые пальцы переплелись, лаская друг друга в медленном, чудовищном экстазе.
— Феденька?.. Мой свет! — донёсся из гроба до боли знакомый, нежный голос Марии. Этот звук пронзил меня, парализовав ужас. — Подойди же ко мне! Помоги мне встать!
И я, лишённый воли, шагнул к ней. Какая-то часть моего разума кричала, пыталась бежать. Я почти ощутил на плече крепкую, спасительную руку священника, что пыталась удержать меня. Но я стряхнул её. Я сам стряхнул это призрачное спасение, ибо зов Марии был сильнее страха, сильнее самой жизни.
Её руки, ещё утром казавшиеся такими тёплыми, теперь обвили мою шею ледяными кольцами. Они тянулись ко мне из гниющей массы, кишащей чёрными, маслянистыми червями. И я, пленённый её зовом, покорно наклонялся всё ближе, когда из этой трясины показалось лицо.
Оно было опухшим, синюшным, обезображенным — жуткая пародия на мою Марию, лицо утопленницы. Её синие, истлевшие губы потянулись к моим. В последнем проблеске воли я отшатнулся. Но тварь не позволила. Её пальцы, внезапно ощетинившиеся длинными, жёлтыми когтями, впились в мою шею, с неумолимой силой притягивая меня к себе, к гнилостному обещанию её поцелуя.
В тот миг священник, точно вихрь, подбежал и вырвал меня из цепких мертвенных объятий. Покойница издала вопль столь дикий и пронзительный, что волосы мои встали дыбом, а сердце сжалось в безмолвном ужасе. Старец начал читать молитву и лить святую воду на гниющий гроб. Из крошечной склянки, словно из таинственного источника, струился нескончаемый поток воды — и она, подобно едкой кислоте, разъедала мерзостную плоть усопшей.
Я узрел сие зрелище и закричал — но от звука собственного крика внезапно пробудился. Мария, сладко спавшая, встрепенулась, поднялась с ложа, и, узрев меня в холодном поту, с лицом, искажённым ужасом, прошептала:
— Свет мой что с тобою?
Её журчащий, ласковый голос, как живой родник, возвращал меня из кошмара к тихой реальности. Тёплая, нежная её рука коснулась меня — и пережитый во сне ужас начал отступать, словно тьма перед рассветом. Я снова мог наслаждаться счастливыми мгновениями, дарованными судьбою рядом с Марией. Ибо весь мой кошмар был лишь страхом её утраты: я невольно думал о том, что она тяжко больна и однажды уйдёт, оставив мне лишь тени — портреты и безмолвные вещи, жить она будет лишь в памяти моей.
Но однажды вечером я засиделся за бумагами, и ночь застала меня за столом. Мария уже почивала, как дитя, и её дыхание было ровно. Я же не мог сомкнуть глаз: пёстрые цифры и строчки мелькали перед глазами, работа не отпускала меня.
И вдруг я услышал, как шелохнулась простыня, и обернулся. Мария лежала на спине, руки её поднялись, тянулись к потолку, будто в безмолвной молитве. Страх объял меня: картина в полумраке казалась страшным откровением. Лунный свет, проникнув сквозь занавеси, сотворил вокруг её рук призрачный нимб; казалось, они светятся неестественным, фосфорическим сиянием, словно пыльца неведомых духов. Правая рука начала нежно гладить левую; Мария, не пробуждаясь, едва заметно улыбнулась и издала тихий, почти беззвучный смех.
Я окаменел: ночной кошмар, казалось, протянул свои щупальца в действительность. Руки её извивались, сплетались, будто в некоем мрачном экстазе, и мне чудилось — в ней пробуждается чужая, потусторонняя сущность. Но едва я решился коснуться её, как руки внезапно упали на простыню, словно неведомая рука дёрнула за нити, и они оказались марионетками, лишёнными воли.
С той поры я стал замечать, как с каждым днём странные видения, ночные ужасы, всё чаще вторгаются в нашу жизнь. И вот однажды ночью они решили явиться ко мне не в облике сна, но в облике неумолимой, осязаемой яви.
***
Странные танцы нежных рук Марии становились всё явственнее. Каждый её сон, даже краткий дневной отдых, теперь сопровождался этим безмолвным и зловещим ритуалом. Едва она погружалась в дремоту, руки её переставали принадлежать ей самой. Я всё чаще ловил себя на страшной мысли: некая потусторонняя сущность мало-помалу захватывает власть над её телом. Но то были лишь смутные догадки, и я решился поведать о них её отцу.
Леонид Афанасьевич выслушал меня без тени удивления, словно ждал этого разговора.
— Всё началось три года назад, — глухо произнёс он, глядя в одну точку. — Никто не ведает, что за тёмная напасть приходит к ней каждую ночь. Врачи бессильны, именуют это лунатизмом. Но если взглянуть на дочь мою, то кажется, будто в неё вселяется чужая воля. Ох, Федька... — старик помрачнел. — Я пытался. Приглашал докторов, священников... Эти танцы рук — лишь предвестие. Если потревожить того, кто обитает в ней, явится настоящий ад. Ты забудешь про сон и будешь вечно возвращаться к тому ужасу. Не тревожь эту сущность. Даже Бог, быть может, не властен изгнать её.
— Но Марии от этого не станет легче! — в отчаянии возразил я.
— Пусть лучше она медленно угасает, чем это чудовище увлечёт её в бездну, — ответил он с мрачной решимостью человека, который уже заглядывал в эту бездну и отступил.
Я не стал терзать его вопросами. Я вспомнил собственный страх перед зловещим танцем её рук — и содрогнулся. Неужели это лишь начало?
О разговоре с отцом я не сказал Марии; она пребывала в блаженном неведении. Но любопытство терзало меня. В одну из вечерних прогулок, когда мы шли вдоль тёмных вод канала, я решился спросить.
— Мария, душа моя, — начал я осторожно. — Твоя жизнь кажется мне столь безмятежной. Словно сама судьба оберегала тебя.
— Так и было, — ответила она, но её улыбка погасла, а лицо побелело. Взгляд застыл на чёрной воде. — Пока я не увидела утопленницу. Несколько лет назад.
Я вздрогнул. Образ из моего кошмара всплыл во всей своей мерзостной ясности.
— Это случилось ранним утром, — продолжала она шёпотом. — Лето стояло, я вышла на прогулку со своей служанкой Настенькой. Мы шли здесь же, вдоль канала, и вдруг я увидела в воде нечто... Это было тело молодой девушки: обезображенное, вздутое, синюшное. Настенька с криком побежала звать городового, а я я спустилась к самой воде. Не знаю, зачем. То ли ужас, то ли странное влечение тянуло меня. Её мёртвое тело словно парило в воде И вдруг, неведомо почему, мне почудилось, что она смотрит на меня.
Мария побледнела ещё сильнее, её взгляд потемнел.
— Мы были похожи, — прошептала она. — Я подумала, что если бы я родилась в нищете, меня ждала бы та же участь... Я говорила это ей, утопленнице. И тогда она открыла глаза. Мутные, мёртвые глаза! И схватила меня за платье. Я рухнула в воду, в её ледяные объятия. Под водой я видела её лик — он преобразился, стал прекрасным, почти ангельским. Её руки ласкали моё лицо, танцевали вокруг меня, и страх сменился неведомым блаженством... Я утопала. Лишь подоспевший городовой вытащил меня на берег. Настенька умчала меня домой, пока он остался с другими вылавливать тело. Мы ничего не сказали отцу.
Я был поражён. Тайна хранилась в её сердце все эти годы. Но теперь я понял всё. Та утопленница, с глазами мёртвыми и руками нежными, и была той, кто томил душу моей Марии. И именно она являлась мне в кошмарах.
Я вспомнил предостережение тестя: "Не тревожь того, кто обитает в ней". Но было поздно. Я уже потревожил. И теперь я знал: за моё дерзкое любопытство мне ещё предстоит уплатить страшную цену.
***
Напасть явилась, как и прежде, в ночной час. Я вновь просиживал над бумагами, изнурённый, и не решался лечь в постель, дабы не видеть этот бесовский танец её рук. Но Мария уже спала. Медленно поднялись её белые руки; правая скользнула по левой в движении столь чувственном, что казалось, оно даровало ей невыразимое блаженство. Лик её оставался умиротворён, словно она видела сладкие сны, не ведая, что её тело творит в этом сомнамбулическом экстазе.
Я, терзаемый ужасом и жалостью, решил прервать сей жуткий обряд. Мой взгляд упал на тяжёлый серебряный портсигар. Мысль ранить Марию была невыносима. Я поискал глазами предмет полегче. Так в моих пальцах оказалась шахматная фигура — слон. С трепетом и отчаянием я метнул её в сторону кровати.
То, что случилось далее, превзошло все мои самые лихорадочные страхи. Мария, не открывая глаз, с неестественной ловкостью поймала летящую фигуру. Я беззвучно вскрикнул. Она крепко сжала слона в кулаке и, будто тянутая за невидимые нити, медленно села на постели. И тут её лик обезобразился. Губы почернели, кожа приобрела мертвенную бледность, а волосы, рассыпавшись, придали ей облик утопленницы. Передо мной была не моя Мария, но неведомое, чужое и отвратительное существо.
— Подойди-и-и ко мне-е-е
Это было не слово человеческое, но булькающее прохлюпывание из разложившейся глотки. Этот порождённый бездной голос внушал первобытный, животный ужас. Существо поднялось с ложа и, покачиваясь, побрело ко мне, протягивая свои мертвенные руки. Я в ужасе захлопнул дверь кабинета и повернул ключ в замке. Из-за двери раздались тяжёлые, хлюпающие удары. Доски содрогались, точно свора бесов рвалась наружу.
Ослеплённый ужасом, я накинул пальто и бросился вон из дома. Я мчался по тёмным, пустым улицам, не разбирая дороги. Мне чудилось, что за мной бредёт оно, тянет свои мёртвые руки к моей спине. Я резко обернулся — улица была пуста. И в тот же миг неведомая хватка обрушилась на моё плечо. Я вскрикнул, решив, что настал конец, и в безумии уже готов был сам броситься в чёрные воды Невы.
Но то был священник. Он крепко держал меня за полы пальто.
— Не пристало благородному господину метаться по городу в столь тёмный час, — молвил он. Голос его был спокоен, но исполнен тяжкой серьёзности.
Я оцепенел. Это был тот самый священник из моего кошмара! Тот, что спасал меня от Лярвы. Да, я вспомнил, именно так он именовал существо, вселившееся в мою бедную Марию. Охваченный неистовым восторгом, я обнял его, чем немало смутил строгого служителя церкви.
— Небось, рассудком тронулся, бедняга? — сказал он, с усмешкой качая головой. — Нет, нет! — воскликнул я. — Вы — моё спасение!
С отчаянным жаром я поведал ему обо всём. Он слушал молча, и в его глазах я не видел сомнения. Напротив, взор его говорил, что подобное ему знакомо.
— Я приду завтра, в полночь, — твёрдо сказал он. — Приготовь гроб. Ибо отпевать придётся не живую, но уже мёртвую. Она не своей смертью покинула сей мир, и душа её не обрела упокоения.
С этими словами мы расстались. Я вернулся домой, но до рассвета не решался приблизиться к спальне. Лишь когда первые лучи солнца пробились в окна, я, дрожа, отворил дверь. Передо мной лежала Мария, ангельски спокойная, тихо спящая на мягких перинах. Глядя на её лик, столь чистый и безмятежный, я не мог поверить, какой бездной зла будет отмечена грядущая ночь.
***
День прошёл в неумолимом напряжении: помимо обычных служебных забот, мне предстояло добыть гроб — и так, чтобы ни у кого не возникло малейшего подозрения. За несколько часов совершить сие казалось почти невозможным, но повеление священника не допускало промедления.
Вечером я возвратился домой; Мария, как всегда, осыпала меня нежностью и лаской. Я, однако, вновь не лёг с ней, сочтя нужным разобраться с делами; она тихо пожелала мне спокойной ночи и удалилась в спальню. Но покой мне сей не был уготован. Когда Мария заснула, я запер её дверь и бросился на поиски гроба. Часами я метался по улицам, ища ритуальные лавки и мастерские — всюду двери были заперты; казалось, сам город отрёкся от мрака полуночи. Отчаянье стягивало горло: стрелка часов неумолимо подбиралась к роковому часу.
Я сел у моста и всматривался в чёрные воды Невы; их поверхность казалась бескрайней и безмолвной, подобно глазу вселенской тоски. И вдруг, на противоположном берегу, замер странный силуэт — гроб, что плыл, покачиваясь, подобно оставленному рекою ящику судьбы. Сердце моё екнуло: он был точь-в-точь как тот, что явился мне в кошмаре. С дрожащими руками я пересёк мост и, не веря глазам своим, поднял сыплющийся и сырой ящик. Кто бы в ту минуту увидел меня, тот решил бы, будто рассудок мой решил покинуть меня.
Я водрузил гроб в гостиной, разместив его на столе. От него тянуло тухлой рыбой и сырой плесенью; окно я распахнул настежь, да холодный ветер лишь отчасти развеял смрад. Но кошмар, казалось, повторялся со страшной точностью: сквозь облачную пелену пробился бледный диск луны и осветил мрачную комнату мертвенным светом — было полнолуние.
В дверь раздался стук. Я вздрогнул, но вспомнил, что настал час. Впустив священника, я увидел в нём ту же суровую тень, что прежде мелькала в моих видениях. Он молча окинул взглядом гроб, разложил на столе принадлежности для обряда и сдержанно произнёс:
— Клади её в гроб.
Я пошёл за Марией. Спала она так крепко, что не смела вздрогнуть, когда я осторожно уложил её в сырой ящик. Сердце моё рвалось на части: как же поместить в сей гнусный ларец любимую? Я готов был оттолкнуть священника и прервать сей безумный ритуал; но дело было начато и обратного пути не предвиделось.
— От тебя лишь одного прошу, — тихо сказал он. — Не мешай мне. Стой у окна и не оборачивайся. Чего бы она ни взывала, не откликайся; если откликнешься — пропащи вы оба. Понял ли?
— Понял, — прошептал я, и голос мой дрожал.
Я встал у окна и смотрел на пустынный Петербург; на мостовых не было ни души, лишь дремал городовой на посту.
Священник начал обряд. Под звук его молитв тревога во мне росла: Мария не подавала признаков пробуждения; сон её был глубже смерти, и мысль о её гибели сжимала мне грудь.
Я обернулся — и узрел ужас, от которого седеют волосы: из гроба, точно из самой утробы земли, восстали руки — те самые, что являлись мне в ночных видениях. Они извивались, почернели от тления, и вид их был так мерзок, что я едва не пал в обморок. Я отвернулся, но образ сей врезался в глаза мои навечно.
— Держи свечу, — произнёс священник, подавая мне пламень. — Можешь повернуться, но не открывай очей. Понял?
— Понял, — повторил я ледяным голосом, чувствуя, как воск горячий стекает по руке моей.
Священник непрестанно тянул свои молитвы. Сквозь его гулкие слова доносились стоны и отвратительное хлюпанье. Я ясно чувствовал: нечто вырвалось из гроба и бродит теперь по комнате. Его зловонное дыхание коснулось моего лица, и от этого касания по жилам пробежал ледяной ужас. Но священник будто ничего не замечал и не смолкал.
И вдруг голос Марии прозвучал нежно, ласково:
— Феденька мой свет! Подойди же ко мне!
Я дёрнулся, готовый броситься к ней, но священник властным жестом удержал меня:
— Это Лярва. Подойдёшь — погибнете оба.
— Но Мария — мой голос сорвался.
— Молчи! — грозно произнёс он. — Она испытывает тебя.
Я стоял, стиснув веки. Холодные, влажные пальцы коснулись моего лица. Голос, тот же, но уже чуждый и свирепый, пронзил слух:
— Как ты мог так поступить со мной, Саша? Ты оставил меня в воде смотрел, как я тону!..
Я содрогнулся до глубины души. Это была не Мария — то был дух утопленницы, обращавшейся к другому. Имя её палача было мне известно; теперь я понял: она нарочно изрекла его, дабы я нашёл его и возвестил ему расплату. Значит, мерзавец всё ещё бродит по свету вольным человеком; значит, кара обошла его стороной. И мне, избранному, суждено стать его судьёй. Неужто дух девицы избрал Марию мою как орудие правосудия?.. Но дух, лишённый силы речи, лишь корчит нам жуткие образы и пугает жалким подобием голоса.
— Я найду его! — воскликнул я с отчаянной решимостью. — Он понесёт наказание!
И тут же осёкся: о, безумие! какая дерзость, какая роковая оплошность! Не следовало мне вступать с ней в диалог — что же я натворил?
— Спасибо — прошептало дыхание — тёплое и холодное одновременно. Ледяные губы утопленницы коснулись моей щеки. Я услыхал, как её мокрые шаги удаляются к гробу.
Священник снова запел молитву; он творил обряд молча, без упрёка, и потому мне показалось, будто я ещё не всё погубил.
— Всё кончено, — произнёс он наконец. — Можешь открыть глаза.
Я открыл. Комната всё так же была мрачна; лишь слабый свет свечей дрожал в густом полумраке. Священник один за другим тушил их. Но взор мой уловил странность: дым от свечей не таял, но, вздымаясь тонкими струйками к потолку, складывался в образ, точно душа сама поднималась к небесам. И в этом зыбком клубке копоти я различил очертание женской фигуры — оно проступило на краткий миг и растаяло, когда в распахнутое окно ворвался могучий поток ветра от залива.
— Я ответил ей! — вскрикнул я в отчаянии. — Но не следовало Скажите, она не упокоилась?
— Её душа найдёт покой, — сурово отозвался священник, — когда ты исполнишь обещание, данное ей.
— А если не исполню?.. — пронзительно спросил я.
— Тогда она взыщет то, что тебе дороже всего. Потому — исполни.
С той ночи Мария, к изумлению всех, стала выздоравливать: в её взгляде появилась бодрость, а отец её, прежде угасавший от тоски, обрел надежду. Казалось, чья-то незримая сила возвратила её к жизни.
А мне надлежало исполнить данное слово Лярве. Преступника я отыскал скоро; но доказательства собирал годами — терпеливо, тщательно, подобно судье, что не торопит правосудия. За это время у нас с Марией родились двое детей: Михаил и Анастасия.
На суде тот самый Александр был признан виновным и обречён на каторжные работы пожизненно. Лишь тогда я, с облегчением, мог думать о будущем и жить ради семьи. Но память — суровая и неумолимая — доныне хранит те ночи: бессонные, исполненные видений, что леденят мою душу и лишают её покоя.
Таинственный гость
События происходят в петербургской психиатрической лечебнице имени Скворцова-Степанова, в просторечии называемой «Скворешней», основанной ещё при государе Александре III.
Моя рука дрожит, но я должен продолжать вести этот дневник — возможно, он станет последним свидетельством тех немыслимых событий, что произошли в стенах нашего дома призрения. Служба в лечебнице для душевнобольных — не самое радостное поприще для молодого лекаря, но я с юности видел своё призвание в помощи этим несчастным. Мои наставники — светила отечественной психиатрии, и мои обязанности были просты: вести наблюдение за пациентами.
Конечно, у нас случались и тревожные, и пугающие истории, но всякая из них имела разумное объяснение. До той ледяной ночи, когда к нам доставили одного дворянина С тех пор я боюсь засыпать, ибо знаю: утром он явится вновь — таинственный гость.
Я умолчу его подлинное имя, слишком известное в свете; назовём его условно — Георгий. Его привезли на пароходе из дальних азиатских земель. Коллеги тщетно искали в нём телесный недуг: он был крепок сложением и здоров. Болезнь его была иного, душевного свойства, и консилиум вынес единогласный вердикт: эпилепсия.
Припадки его были ужасны. Ночью он бился в конвульсиях, будто вступал в схватку с незримым противником. Днём же пребывал в состоянии глубокой апатии, уста его были словно запечатаны. Но страшнее всего были его глаза: широко раскрытые, они безумно блуждали по палате, будто выискивая нечто, видимое лишь ему одному. От бессонницы под ними пролегли глубокие тени, отчего голубые радужки горели ледяным, мёртвым огнём. Встретиться с ним взглядом было всё равно что заглянуть в бездну.
В тот роковой вечер, во время обхода, я протянул руку, чтобы поправить ему одеяло, как вдруг он схватил моё запястье с нечеловеческой, судорожной силой.
— Ноги! Ноги! — прохрипел он, и брызги слюны полетели мне в лицо. — Не смотрите в лицо! Отвернитесь!
Сказать, что я испугался, — значит ничего не сказать. В детстве я был пугливым мальцом: братья не раз запирали меня в шкафу на всю ночь, и я знал, что такое тишина, изрыгающая непостижимые шорохи. Но то был детский испуг. Этот же ужас был иным — вязким, липким. В глазах Георгия металась отчаянная мольба. Он рвал на мне халат, цеплялся, как утопающий, и, не подоспей вовремя дюжие санитары, я уверен, он растерзал бы меня в клочья. Это были не просто судороги тела — это была агония души, раздавленной чем-то неведомым.
«Ноги Ноги»
Эти слова не выходили из моей памяти. Вечером, лёжа в постели, я повторял их, словно в бреду. Они разрастались во мне, как опухоль, вызывая тревогу, отвращение и гнетущее предчувствие. Я смотрел в окно, где луна разрывала тучи, и незаметно уснул, забывшись.
На рассвете холодный, серый свет просочился сквозь стекло. Я, по обыкновению, натянул одеяло на голову, надеясь урвать ещё полчаса сна. И тут дверь моей комнаты со скрипом отворилась. Я замер, и детский страх перед темнотой чулана снова ожил во мне. Я проклял себя за то, что забыл повернуть задвижку.
— Алексей, пора вставать. Я завтрак принесла, — раздался знакомый голос ключницы.
Я было вздохнул с облегчением, но тут же ледяная волна ужаса парализовала меня. Что-то было не так. Сердце заколотилось тяжело, набатом. Я вспомнил отчётливо: я запирал дверь на задвижку! Я делал это каждую ночь. Никто. Не мог. Войти.
Я осторожно приподнял краешек одеяла. У кровати стояли её ноги в знакомых стоптанных туфлях. Но меня бил озноб.
— Алексей, что же ты? Аль занемог? — снова позвал знакомый голос.
«Не смотри ему в лицо! Отвернись!» — огнём полыхнули в мозгу слова Георгия. Я вжался в подушку, превращая одеяло в саван.
Шаги приблизились. Голос, оставаясь тем же, приобрёл странный, утробный оттенок, будто шёл из-под земли. И тут холодная, нечеловечески холодная рука скользнула под одеяло. Пальцы сперва мягко коснулись моей спины, а затем с дьявольской игривостью принялись щекотать. Я задыхался, сдерживая крик. Но рука тяжелела, и вот уже острые, как иглы, ногти впились в мою плоть.
Не помня себя от боли и ужаса, я с воплем сорвал с себя одеяло и вскочил.
Комната была пуста. Стерильно-белая, залитая безразличным утренним светом. Я бросился к двери — задвижка была на месте.
И вдруг — тук-тук!
Я едва не лишился чувств.
— Кто там? — просипел я.
— Это я, ключница. Завтрак вам, Алексей Петрович.
Она вошла, молча оставила поднос на столе и удалилась. Вслед за её уходом тишина вновь заполнила палату, и я остался один, чувствуя, как сердце моё бьётся неравномерно, в каком-то безумном, ломком ритме. Тогда я понял: со мной только что произошло нечто, не поддающееся ни разуму, ни логике.
Охваченный паникой, я бросился к своему наставнику. Он выслушал мой сбивчивый рассказ со спокойной усталостью мэтра, повидавшего на своём веку не один десяток истерических припадков.
— Гипнагогическая галлюцинация, мой друг. Вы создали себе недостаток воздуха, и ваш мозг, находясь на границе сна и яви, породил этот фантом. Впредь не укрывайтесь с головой, а если свет мешает — используйте повязку для глаз.
Я кивнул, делая вид, что согласен, хотя всё моё существо кричало об обратном. Это было слишком реально. Но я последовал его совету.
Однако на следующее утро всё повторилось. Только на сей раз в мою запертую дверь вошёл тот, кого я ожидал увидеть меньше всего...
***
Среди пациентов нашей лечебницы есть разные, и каждый несёт на себе печать своего недуга. Но есть среди них одна, чья история выделяется столь странным и пугающим образом, что о ней ходят постоянные пересуды и между врачами, и между служителями приюта. Она пребывает в состоянии, подобном мёртвому сну.
К ней приезжали учёные и врачи со всех концов света, но никто так и не сумел постичь природу её состояния. Оно походило на древние рассказы о летаргическом сне — на тот феномен, что ныне медицина пытается объяснить, но до конца не постигает. Наш уход за ней, быть может, и продлевает её земное существование, ибо если бы она осталась в своей скромной каморке, где её впервые нашли, то давно бы упокоилась в гробу. Настолько мертвенно выглядела её неподвижная фигура, что соседи уже готовили похороны, но, задержавшись из-за каких-то мелочных разногласий, вдруг обнаружили невероятное: плоть её оставалась чужда естественному процессу тления.
Так она и лежала, словно спящая красавица из старых преданий, ожидая своего спасителя, что пробудит её поцелуем или словом.
Я привык навещать её. Поначалу — из одного лишь профессионального любопытства, но вскоре — из некоего притяжения, сродни тайной и пагубной страсти. Белизна её кожи делала её подобной восковой фигуре на фоне белоснежных больничных простыней. Длинные тёмные волосы, заботливо расчёсанные ключницей и заплетённые в тугую косу, ложились на плечи, словно чёрная река, оттеняющая мраморный облик. Черты её лица были величавы и напоминали античную статую.
Полгода минуло, и я пристрастился к этим визитам: утром или вечером я входил в её палату, дабы узреть её лицо и втайне лелеять надежду, что однажды, пробудившись, она первым делом увидит меня. Я не мог разобраться в себе: что это было — любовь? Или же болезненное увлечение, достойное описания в моих же медицинских журналах? Как возможно любить существо, о коем ничего не знаешь? Известно было лишь, что она служила гувернанткой, была сиротой, без семьи и защиты. Брат её пал на войне, и осталась она совершенно одна в этом холодном мире.
И всё же, я продолжал приходить, как верный паломник к мощам святой.
В тот вечер, перед тем как лечь в постель, я снова зашёл к ней. Но в палате она была не одна — у её ложа стоял священник. Никогда прежде я его не встречал, и самый облик его показался мне странным, даже зловещим.
Он был неимоверно высок — под два метра ростом, при этом худощав и гибок. Его густые седые волосы падали волнами до самых лопаток. Ряса, чёрная и поношенная, местами застиранная, была перехвачена простым вервием, а поверх неё на груди сиял серебряный крест старинной работы, от которого, казалось, исходил холодный, видимый свет.
Я смутился и осмелился нарушить молчание:
— Вы решили помолиться за её душу, отче?
Священник медленно обернулся, и я увидел его лицо. По седине я ожидал увидеть старца, но передо мной был человек, выглядевший не по годам молодо. Если бы не эти белоснежные волосы, я бы сказал, что он ненамного старше меня. Лёгкие морщины не портили его, а придавали лицу особую фактуру, словно само время даровало ему некую потустороннюю важность. В полумраке палаты он напоминал мне посланника из иных миров, тень судьбы.
— Боюсь, сударь, что барышне мои молитвы не помогут, — сказал он тихо, и голос его был глух, будто доносился из глубокого колодца. — Здесь потребны силы иного порядка.
И, не сказав более ни слова, он вышел. Его шагов я не услышал — он словно растворился в коридорном сумраке. Лишь длинные полы его рясы скользнули по моей руке, и могильный холод этого прикосновения надолго остался в памяти.
Я подошёл к ней. Движимый внезапным порывом, я коснулся её холодной, точно изваянной из алебастра, кисти. Надежда вновь уколола сердце: вдруг сейчас она откроет глаза? Но нет, неподвижна она лежала на белом полотне, как изваяние в склепе. И тогда я не ведаю, чем был движим — безумием ли, слабостью ли, или тёмным искушением. Но я наклонился и слегка коснулся её губ своими губами.
Поцелуй! Они были холодны, как мрамор усыпальницы. Сей низкий, воровской поступок тут же отрезвил меня, обрушившись на голову ледяным душем позора. Я, лекарь, облечённый доверием, позволил себе неслыханное дерзновение! Сгорая от стыда, я поспешно выскользнул из палаты и дважды повернул ключ в замке.
В своей комнате я ещё долго метался в мучениях и сожалении. Но ближе к полуночи усталость взяла своё, и я забылся тяжёлым сном.
А наутро солнце вновь слишком рано озарило белёные стены. Я, следуя совету наставника, спал с повязкой на глазах и лежал на боку, спиной к запертой двери. И вдруг, сквозь остатки дремоты, я ощутил, как моё тело пронзает ледяная дрожь.
Дверь... скрипнула. Я услышал, как в комнату кто-то вошёл. Шаги — глухие, босые, словно по влажному мху. Страх ледяным обручем сковал мою грудь. Я перестал дышать. И тогда раздался женский голос, ранее неведомый мне, но узнанный мгновенно, на каком-то животном, подсознательном уровне:
— Теперь я пришла к тебе.
Я похолодел. Я понял, кто это. Она! Та, что долгие месяцы лежала во мраке непробудного сна. Она пробудилась. Но как? Неужели мой воровской, оскверняющий поцелуй стал ключом? И каким образом прошла она сквозь запертую на два оборота дверь?..
Я вновь, как в детстве, натянул на себя одеяло — последнюю, жалкую преграду между моим рассудком и тем, что таилось в комнате. Я слышал, как она движется: мягкие, скользящие шаги, лёгкое прикосновение к корешкам книг на полках, тихий шелест занавесок, которые она раздвигала, впуская в комнату призрачный утренний свет. Но чем дольше длилось это молчаливое действо, тем сильнее пробирал меня холод, будто само тепло жизни покидало моё тело, оставляя лишь дрожащую, испуганную оболочку.
— Ты не хочешь посмотреть на меня?.. — спросила она вдруг.
Она стояла так близко, что я, казалось, чувствовал через ткань её дыхание, прохладное, как воздух склепа. И снова под одеяло скользнула рука. Но на сей раз это была не мёртвая хватка, что терзала меня прежде. Рука была гладкой, тёплой, нежной... обещающей. Пальцы её не щекотали, а ласкали, и эти прикосновения пробуждали во мне не страх, а нечто иное — странное, запретное наслаждение, вводящее в блаженный, постыдный экстаз.
— Посмотри на меня — шептал её голос, и слова эти были подобны колдовству.
Я будто уже видел её — не глазами, а всей кожей, ощущая изгиб её тела, гладкость кожи, которую вообразил себе в своих грезах. Вожделение туманило разум. Все тайные желания, все тёмные, скрытые помыслы всплывали на поверхность, и я чувствовал себя жалким и падшим — и одновременно безгранично счастливым в этом падении. Я был близок к тому, чтобы сорвать с себя это постыдное одеяло, чтобы вновь припасть к этим желанным устам и отдаться ей без остатка.
Но вдруг — словно леденящий укол — я вспомнил то утро: костлявую руку, впившуюся мне в грудь, мучительную боль, страшный голос, который выл в моей комнате. Воспоминание ожгло меня.
Я сильнее вцепился в одеяло, как в спасательный круг, защищая себя от самого себя, от этого пагубного соблазна. Я гнал прочь её образ, гнал мысли о ней. И руки её перестали быть нежными. Они стали тяжёлыми, душащими. Пальцы — цепкими, с острыми, впивающимися в плоть когтями. Я снова задыхался, тело билось в судорогах, лёгкие горели огнём.
В последнем отчаянном усилии я сорвал с себя одеяло и вскочил.
Комната была пуста. Дверь — заперта изнутри.
Не помня себя, я кинулся в её палату. Нарушил покой — но она и не шелохнулась. Всё так же неподвижно спала своим мёртвым сном
А я стоял над ней, и руки мои ещё хранили призрачное тепло её кожи. Стыд и первобытный страх обрушились на меня, смешавшись с жгучим, неутолённым вожделением. "Пора жениться, — билась в голове отчаянная мысль. — Связать себя узами, завести семью... но как я брошу своё дело, этих несчастных?"
Вернувшись в свою комнату, я увидел на столе обед, оставленный ключницей. Я набросился на еду, как утопающий на соломинку, и, раскрыв первую попавшуюся книгу, пытался укрыться за чужими словами. Я отбрасывал мысли о том, что за мной увязалось нечто необъяснимое. «Это всё — лишь гипнагогические галлюцинации, — твердил я себе, как заученную молитву. — Плод усталого, перегруженного сознания. Мистики не существует».
***
Я боялся ложиться спать. Я предчувствовал испытание, ещё более мучительное, нежели прежде. Я уже заглянул в бездну своего порока, но знал — во мне таятся желания ещё более тёмные, сокровенные. Они взывали ко мне всякий раз, стоило лишь отдаться во власть сна. Во сне меня ласкали призрачные руки, и я жадно отвечал на поцелуи манящих губ, что увлекали меня в пучину греха. Целый день я ходил, словно заклеймённый. Эта незримая сущность, этот зловещий собеседник, казалось, знал все мои слабости, все тайные искушения, что томят одинокого мужчину.
Моя юность угасала в этих стенах. Я редко покидал лечебницу, а визиты в столицу к родителям и друзьям лишь усугубляли моё одиночество. Они давно обзавелись семьями, и лишь я оставался холост, отдав себя служению этим несчастным.
В тот день я дал себе зарок: удержаться от соблазна. Не подходить к её палате, не взывать мысленно к её лику. Я вновь излил наставнику свои страхи. Он, с усталой терпеливостью, повторил свой вердикт: гипоксия. «Не прячьтесь под одеялом, мой друг, и мозг перестанет плодить миражи». Я покорно согласился, но в сердце моём бился иной страх. Я чувствовал, что имею дело не с обманом воображения, а с чем-то древним, бесконечно чуждым самой природе плоти и духа.
Вечером, совершая обход, я заставил себя ускорить шаг у её двери... но краем глаза заметил: створка приоткрыта. А над её ложем склонилась высокая тёмная фигура. Я прошёл дальше, почти до своей комнаты, но ноги мои, будто не повинуясь мне, сами развернулись и повели меня обратно.
В тусклом сумраке палаты я узрел священника. Он сидел у её постели, возложив свою широкую, бледную ладонь ей на грудь. Его глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились, изрекая слова на гортанном, незнакомом мне языке. Он напоминал не пастыря душ, а колдуна, вершащего запретный ритуал.
И в этот миг её веки дрогнули. Один раз. Второй. Я застыл в изумлении, а затем, не помня себя, ринулся вперёд, с грохотом опрокинув поднос с нетронутым ужином, оставленный ключницей. Звук разорвал тишину, и лицо её вновь застыло в мертвенном покое. Обряд был нарушен.
Священник медленно обернулся. Его взгляд — холодный, как сталь, и тяжёлый, как могильная плита, — пронзил меня. Колени мои подкосились, голос пропал.
— Извините — прохрипел я, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой.
Он поднялся во весь свой исполинский рост. Его тень поглотила меня. Ужас, чистый, первобытный, парализовал мою волю. Не проронив ни слова, он отвернулся и, не сделав ни шага, просто растворился в сумраке, словно его никогда и не было.
Потрясённый, я вернулся в свою келью. Теперь я знал: здесь происходят дела, непостижимые для науки, и судьба моя уже вплетена в их мрачный, потусторонний узор.
Перед сном я запер дверь, плотно задёрнул шторы и, как и велел наставник, завязал глаза повязкой, лишив себя спасительного одеяла. Я твердил себе, как мантру, что во всём виновата нехватка воздуха. Что мой рассудок, спасая тело, рождал кошмары. Что оцепенение — лишь обморок, вызванный удушьем.
Этими мыслями я пытался возвести стену логики против надвигающегося безумия. И, наконец, провалился в сон.
***
В ту ночь мне снился дивный, томительный сон. Тот самый, о котором я грезил все последние месяцы. Я даже позабыл, что девушку эту звали Анной. Её имя, как и скудные детали её истории, я узнал от наставников, но во сне она была не пациенткой, а живым, трепетным созданием.
Она была бодра и весела. Смотрела на меня своими зелёными, как лесное озеро, глазами. Тёмные, как бархат, волосы струились по хрупким плечам. Мы говорили обо всём, смеялись, и я не хотел пробуждаться. Я знал, что сплю, но был безмерно счастлив в этом сладком, самовольном плену.
Сон оборвался резко. Лучи утреннего солнца, пробившись сквозь шторы, ударили мне в лицо. Я повернулся на бок, спиной к двери, на миг позабыв о своём утреннем госте. Моё сознание ещё скользило на грани дремоты и яви, но я уже знал — что-то не так.
— Как ваше здоровье, Алексей Петрович? — прозвучал голос. Тихий, почти дружелюбный.
Я вздрогнул, будто меня окунули в прорубь. Георгий! Какого дьявола?! Я хотел крикнуть, прогнать его, но тело сковало оцепенение. Дверь была заперта. Это снова видение. Но я не был под одеялом. Я цеплялся за мысль, что это сон, но в глубине души уже знал: я бодрствую.
— А у меня всё хорошо. Сегодня за мной придут, — с тихой, жуткой радостью продолжал он. — Вы хоть знали об этом?..
Конечно, я не знал. Я был вымотан. И тут меня осенило, словно удар молнии: в тот вечер Георгий не просил помощи. Он умолял избавить его от страданий. Мог ли он... переложить свой недуг? Избавиться от демона, пожиравшего его, отдав его мне?
Я зажмурился ещё крепче под повязкой, боясь, что он сорвёт её, и я увижу то, что убьёт меня на месте. Страх смерти был почти осязаем. Я чувствовал: один взгляд — и я навеки окажусь в рабстве у этого древнего кошмара.
Георгий снова что-то говорил, но я не слушал. И тогда под одеяло скользнула рука. Но это была уже не рука. Мерзкие, склизкие щупальца. Они обвивали моё тело, присоски впивались в кожу, сдавливая, лишая дыхания. Я пытался вырваться, извиваясь, как пойманный угорь, но тщетно. Тогда, из последних сил, я рванулся к краю кровати и рухнул на пол, надеясь весом своего тела раздавить эти отростки.
Удар отрезвил меня. Я сорвал с глаз повязку. Комната была пуста. Дверь заперта на задвижку. Я бросился к зеркалу, всё ещё ощущая на коже омерзительные прикосновения.
В отражении я увидел багровые синяки. Точно в тех местах, где меня сжимали щупальца. На шее темнели следы удушья. Охваченный животным ужасом, я, в чём был, бросился к наставнику. Я вырвал его из сна, задыхаясь, показывал ему следы на теле, выкрикивал что-то о демонах и проклятии.
— Алексей, — спокойно, как больному, сказал он, осмотрев меня. — Эти следы... от ваших собственных рук.
Я не поверил. Снова подбежал к зеркалу. И с ужасом увидел, что следы от ногтей на моей шее идеально совпадают с изгибом моих пальцев. Новая волна ужаса захлестнула меня — я осознал, что, быть может, схожу с ума, что скоро сам стану сумасшедшим.
Я не стал противиться. Чувствовал себя усталым и сломленным. Может, я и в самом деле захворал из-за перенапряжения.
Днём я уже был готов ехать в столицу, ожидая экипажа. Но к воротам подъехала чёрная повозка — та, что вывозит покойников. Мой дух похолодел: я уловил запах смерти. Мимо меня пронесли тело, завернутое в простыню.
— Кто покинул нас? — спросил я.
Санитар, не останавливаясь, бросил:
— Георгий. Ночью в припадке скончался.
Мои ноги подкосились. Порыв ветра откинул край простыни. Я увидел его лицо, искажённое предсмертной мукой. И тут меня настиг новый, окончательный ужас: на его шее, на груди были те же следы когтей. Точно такие же, как на мне. Он сам истязал себя. И теперь этот недуг был моим.
Я передумал ехать в Петербург. Мне нужно было понять, что со мной происходит. Я всё рассказал наставнику. Он снова проигнорировал мои опасения, советуя лишь отдыхать. Но я настоял. Я умолял его.
— Проследите за мной во время сна. Особенно на рассвете. В этот час ко мне приходит... оно.
Наставник, видя моё отчаяние, поколебался, но согласился.
Этой ночью мы должны были взглянуть в лицо моему кошмару вместе.
***
Ночью я смог уснуть лишь потому, что наставник находился рядом. Его присутствие было якорем, удерживающим меня от полного погружения в бездну. Сон одолел меня быстро, как хищник, и я очнулся вновь — не от страха, а от беспощадного утреннего света. Наставник сидел у стола, неподвижный, как изваяние. Его лицо было бледным, под воспалёнными глазами залегли тени. Он не спал всю ночь.
Я, как было условлено, повернулся на бок, спиной к двери, и стал ждать. На этот раз — с напряжённым, почти болезненным ожиданием. Я ждал своего гостя. Но гость не приходил.
— Я ничего необычного не заметил, Алексей, — нарушил тишину наставник. Его голос был хриплым от усталости. — Снимай повязку и повернись ко мне.
Я уже хотел обернуться, но ледяная рука внутреннего ужаса схватила меня за горло. Это не он. Это не наставник. Это оно, снова сменившее облик.
Я не повиновался. Наставник повторил свои слова — громче, властнее. Я лежал, словно окаменев. Тогда он начал бранить меня, и я услышал, как он с грохотом швыряет вещи по комнате. Страх, густой и липкий, окутывал меня, но я сжимал зубы, не позволяя древнему ужасу овладеть моей волей.
Когда запугивание не сработало, существо пустило в ход своё главное оружие. Мерзкие щупальца осторожно скользнули под одеяло. Но вскоре они стали извиваться, множиться, впиваясь в тело мёртвой хваткой. Воздух в лёгких стал густым, как вода. Я задыхался, тщетно пытаясь вырваться на свободу.
И вдруг — поток ледяной воды обрушился на меня. Кто-то сорвал с моих глаз повязку, и я, сквозь мутную пелену, различил искажённое тревогой лицо наставника. Он тряс меня, пытаясь привести в чувство.
Позже он рассказал мне, что произошло. Я спал крепко, как здоровый человек. Но утром, когда я повернулся на бок, начались конвульсии. Приступ был страшнее и дольше обычного. Я задыхался, тело моё изгибалось в неестественных судорогах — точь-в-точь как у Георгия.
Мне назначили лечение, и я больше не покидал своей комнаты. Я стал пациентом. Лишь по вечерам мне разрешали медленно прогуливаться по территории лечебницы, как зверю в клетке. За неделю я исхудал, осунулся, превратившись в тень, в жалкое подобие безумного Филиппа. Последние дни меня охватывали истерики. Я видел, как таю на глазах, а методы наставников были бессильны. Демон, что вселился в меня, с наслаждением ломал моё тело, высасывая саму жизнь.
По вечерам я блуждал по коридорам, глядя на других пациентов. Я сам был теперь одним из них. В отчаянии я рыдал, не смея даже написать родным. Что, если одной ночью я умру, как Филипп?
В ту ночь, не в силах больше выносить муку, я пришёл в нашу домовую церковь. Я молился, как никогда в жизни. Я просил помощи, защиты, покоя для своей истерзанной души.
Во время молитвы я услышал, как кто-то вошёл и медленно приблизился. Я подумал, что это наставник. Но, подняв глаза, я замер. Передо мной стоял тот самый священник. Его чёрная фигура заслонила собой свет лампады.
— Я пришёл на твои мольбы, — тихо произнёс он.
— Вы... вы знаете, как мне помочь? — взмолился я, чувствуя, как отчаяние и безумная надежда разрывают мне горло.
— Я могу лишь дать совет, — ответил он. Голос его был глухим, будто шёл из-за толщи земли. — Ибо то, что преследует тебя, имеет силу, о которой люди вашего века давно позабыли.
Он шагнул ближе. И только теперь, в неверном свете лампады, я заметил, что он прихрамывает, опираясь на диковинную трость. Навершием её была змея, чьё зелёное тело обвивало тёмное дерево. Глаза её, два изумрудных осколка, сверкали холодными, неживыми искрами, и я, как заворожённый, не мог отвести от них взгляда.
Он заметил моё любопытство и протянул мне трость.
— Подарок покойного китайского друга, — сказал он. — Я получил травму, когда попытался взойти на Кайлас. Был постарше вас, Алексей, и не верил в пугающие легенды. Гора наказала меня за мою самонадеянность
"Кайлас? Китайский друг? Легенды? Так говорит священник?" — мысли лихорадочно метались в моей голове. Его слова, его облик — всё было маской, иллюзией.
— Вы... вы ведь священник? — прошептал я.
Он усмехнулся — без веселья, с тенью древней усталости. И откинул полы своей чёрной рясы. Под ней скрывался изысканный твидовый костюм. Начищенные до блеска ботинки. Передо мной стоял не служитель церкви, а некто, играющий эту роль. Кто он на самом деле? От этой мысли по спине пробежал ледяной холод.
— Я Проводник, — произнёс он. — У меня много имён. И много личин. Я помогаю душам не заблудиться в Долине Снов. Не стать вечными узниками небытия.
— Долина Снов?.. — повторил я, как эхо.
— Пространство, где соприкасаются бесчисленные реальности. Во сне ваши души часто попадают туда, проживая обрывки иных жизней. Но в Долине Снов обитают сущности, жаждущие проникнуть в ваш мир. Души умерших... или нечто гораздо более древнее. Духи, что родились в эпохах, когда реальность была иной.
— Иная реальность?
— Вы зовёте их "древними цивилизациями". Всё это — лишь бледные отражения, стёртые временем.
— Но как это поможет мне?! — в отчаянии воскликнул я.
— Тебе — ничто, — его голос стал низким и откровенным, лишившись всякой театральности. — Ибо тебя выбрал Лисий Демон. Бог кошмаров. Он погружает жертву в бесконечный сон или истощает её безумными видениями, питаясь её страхом. Его щупальца, что ты чувствуешь, — это лишь тень его истинной силы.
— Но должно же быть средство!
— Если бы в тебя вселилась Лярва, душа мертвеца, я мог бы помочь. Но с этим ты должен сразиться один на один. Он ещё не погрузил тебя в бесконечный сон. У тебя ещё есть шанс.
— Бесконечный сон?.. — и тут я вспомнил её. Анну. — Вы приходили к ней? Чтобы помочь ей?
— Она — узница Долины Снов, — кивнул Проводник. — Я пришёл, чтобы найти способ вытащить её из этого кошмара.
— То есть, если я не справлюсь, я усну так же, как она?
— Верно. Только спать ты будешь недолго. Твой дух не так силён. Анна умна, она умеет использовать осознанные сновидения, чтобы обманывать демона. Но он силён. А долгое пребывание в Долине Снов опасно для смертных. Они могут остаться там навеки, проживая чужие жизни в бесконечных реальностях. Или просто сгинуть в кошмаре Лисьего Демона.
— Так как же мне сразиться с ним?! — мой голос сорвался на крик.
Проводник подошёл ко мне вплотную. Я увидел его глаза. Один — карий, тёплый, как земля. Другой — голубой, холодный, как лёд. Этот взгляд гипнотизировал, лишал воли, но одновременно давал странную, иррациональную уверенность. Я полностью доверился ему.
— Нужно взглянуть ему в лицо, — тихо сказал он. — И не поддаться. Он будет искушать тебя, пугать, насылать видения. Ты должен выстоять перед ним одну ночь. Всего одну ночь. Твой главный враг — это твой собственный страх. Он погубит тебя, если ты проявишь слабину.
— Я готов, — прошептал я, и в голосе моём была решимость отчаяния.
Он похлопал меня по плечу — жест, который мог быть и одобрением, и прощанием. Медленно, прихрамывая, он направился к выходу. Но я вспомнил о ней.
— Анна! Если у меня получится... я смогу увидеть её вновь?
Он не обернулся. Его голос донёсся из темноты:
— Если ты своей храбростью прогонишь демона, я сам приду за тобой. Мне нужен преемник. Не каждый способен заглянуть в бездну и не сойти с ума.
Он ушёл, словно растворился во тьме, оставив после себя едва уловимый запах старого ладана. А я, будто получив благословение на смерть или на бессмертие, отправился навстречу своей последней ночи.
И вот — это письмо я вверяю моему наставнику, чтобы он, прочтя его, передал моей семье. Пусть они знают, почему их сын однажды утром не проснётся, уснув вечным сном, как несчастный Георгий.
Пожелайте мне удачи. Этой ночью я должен взглянуть в лицо вселенскому ужасу, чьё имя — Лисий Демон.