Нерадивая бесплатное чтение

«Главная ответственность всегда возлагается на женщину: она должна была помешать, она должна была выступить, она должна была предвидеть. Ведь считается, что главное предназначение женщины – оберегать семью, поэтому нет в этом мире более презренного существа, чем нерадивая мать».

Роберт Гилбрэйт, «Смертельная белизна»

В основе личности каждого из нас – животное, которое хочет жить как можно дольше и лучше и боится только одного – смерти. Оно находится совсем не так глубоко, как нам кажется и как нам бы хотелось. Его жёлтые глаза неотрывно следят за нами из-под поверхности прозрачных вод нашего разума. Оно готово в любой момент перехватить инициативу, драться за нас или спасти нас бегством.

И конечно, это оно привело Саруватари сюда, к последней точке жизни, в которой она стоит, прижимая к себе трехмесячного сына, во флаере со снятым защитным полем на головокружительной высоте между башнями Оморона.

Ночной ветер яростно треплет одежду, словно хочет сорвать ее и оставить Саруватари нагой перед всем миром. Теплая тяжесть ребенка оттягивает руки, а далеко внизу сияет бесчисленными огнями парящий город. Саруватари словно тянет к нему невидимой нитью, манит совершить последний полет, который избавит от страданий и ее, и сына.

Ведь нет никаких вариантов, кроме этого. Кроме избавления.

Избавления от дара, которого она жаждала больше всего на свете.

1

Годом ранее

«И упадешь ты в бездну, из которой нет возврата. И придут жаждущие мести, и будут пить твою кровь, и утешатся…»

Саруватари рывком смахивает сообщение с гало-экрана. Она его не открывала, но в сияющих голубоватым светом прямоугольничках высвечиваются первые строки. И конечно, мозг успевает их прочитать даже при беглом просмотре сообщений.

А не просматривать их Саруватари не может, потому что работа социолога требует от нее постоянно быть на связи.

И разумеется, они это знают.

Она отключает гало-экран и закрывает лицо руками. Лучи восходящего солнца нежно касаются волос, проскальзывают между струящимися темными прядями. Автопилот плавно ведет машину в транспортном потоке, и изнанка век то вспыхивает алым, то гаснет, когда флаер влетает в тень очередной башни.

Вот и подготовилась к встрече, когда же это кончится? Полгода прошло, а угрозы все не прекращаются, несмотря на заверения родных и друзей – мол, скоро все забудется. Оморон колоссален, в нем постоянно что-то случается. Возникнет новая, более острая проблема, и люди оставят Саруватари в покое.

Но в глубине души она понимает – ее просто пытаются подбодрить и утешить. Можно переключиться с обсуждения выходок рейсеров на забастовку настройщиков или начать поддерживать на Дебатах эр-ланов вместо сегов.

Но невозможно так просто забыть, что кто-то из твоих родных или друзей погиб ужасной смертью. И о человеке, который стал невольной причиной этого.

– Нет, я уверена. А что еще ей остается после такого!

Саруватари замирает перед входом в просторный бело-зеленый холл и невольно хватает воздух ртом, словно напоровшись с размаху на что-то острое. Внутри все обмирает и растекается леденящей пустотой.

Голос Патриции, ее верной ассистентки, звучит приглушенно, она совсем не стремится поведать свою сплетню всему миру. Лишь тому, с кем беседует по гало-связи.

– Манс? Пока молчит, но это дело времени. Зачем ему лишняя морока. А уж когда он ее выкинет, подружка, я своего не упущу…

Саруватари делает решительный шаг вперед, не в силах слушать дальше. Ее имя не прозвучало, но растерянное лицо Пат, мгновенно свернувшей гало-экран, говорит само за себя.

– Ах, Сари, наконец-то! В полночь Манс подкинул задачку, и я ждала тебя, чтобы спросить совета.

Мансуэто, заведующий отделом статистики юго-западного сектора Оморона, обожает выкладывать задания в сеть глубокой ночью, а утром проверять, кто первый взял его в работу. Сам он практикует какие-то странные древние техники – встает в четыре утра, медитирует, пьет специально очищенную воду и постится до полудня, что не добавляет ему ни терпимости, ни хорошего настроения. И, кстати, нисколько не помогает избавиться от лишнего веса.

– Что за задачка?

Саруватари старательно изображает интерес, но в груди по-прежнему ноет, словно от грубого тычка. Уж если Пат, с которой они проработали в связке пять лет, вот так запросто обсуждает ее увольнение да вдобавок метит на ее место, дело и впрямь плохо.

Улыбка сводит мышцы щек, как будто уголки губ вздернула вверх какая-то нелепая, безжалостная сила. Не теряй небрежного выражения, веди себя так, словно все это тебя не касается.

Мышиные глазки Патриции с тайной настороженностью шарят по лицу, волосам и одежде Саруватари, но, как всегда, не находят ни единого изъяна.

– Вот, смотри, показатели посещаемости в этой части сектора почему-то увеличились за последний месяц почти вдвое.

Движением руки Пат разворачивает гало-экран, проецируемый серебристым браслетом на правом запястье. Другой рукой манит парочку морфо-кресел, которые с откровенно скучающим видом торчат у стены холла.

Кресла поспешно приближаются, шурша по полу бархатистой оливкового цвета обивкой. Но Саруватари не пытается присесть, так что Патриции ничего не остается, кроме как стоять рядом с ней. Из полупрозрачной глубины гало-экрана всплывают голубые и зеленые столбики диаграмм и гибкие полосы графиков. Саруватари склоняется к ним, убирает за ухо прядь, сияющую мягким аметистовым светом на фоне темной массы остальных волос.

Ассистентка машинально поднимает экран, чтобы ей было лучше видно. Рост Саруватари определенно выходит за рамки подходящего для девушки – во всяком случае, так считает мать. Почему бы не исправить его, зарабатываешь достаточно для любой трансформации, так нет, продолжаешь ходить дылдой, позоришь и себя, и всю семью!

Это претензия, но не из критичных. Саруватари обычно пропускает такие мимо ушей. Не удовлетворившему критичную претензию на глаза матери лучше не попадаться.

Задачка интересная, и Саруватари погружается в нее с головой, на какое-то время исчезая из тяжкой, мучающей ее реальности. Кому-то работа социолога может показаться скучной, даже занудной, но для нее она сродни поиску сокровищ или долгому, кропотливому выращиванию капризного цветка на аэропонике. В огромном потоке входных данных нужно уловить закономерности, увязать их между собой в единую гипотезу – непростая работа, с которой Саруватари всегда блестяще справлялась.

До того как взялась за свой последний, самый дерзкий и крупный проект – ассимиляцию людей за Барьером. Который с треском провалился, похоронив под собой жизни десятков сегов. И, как выяснилось впоследствии, жизнь самой Саруватари.

Она подсказывает Пат несколько возможных вариантов решения, и ассистентка удаляется, чтобы проверить их. Когда миниатюрная фигурка, затянутая в лиловый с алыми разводами комбинезон, исчезает в коридоре, Саруватари тихонько выдыхает.

Складывает пальцы особым образом, и из левого браслета выплескивается сгусток блестящего серебра, быстро формирующего идеальный круг на уровне лица. Саруватари бросает в зеркало тревожный взгляд, но все в порядке. Прелестное оливково-смуглое личико не потеряло невозмутимого выражения. Лишь в глубине аметистовых – в тон прядям в волосах – глаз затаилось беспокойство, за последние месяцы ставшее привычным спутником Саруватари.

К счастью, заметить его некому, в холле пусто. Все коллеги разлетелись кто куда по Оморону, гигантскому парящему городу, по площади равному половине Евразийского континента. Сам континент, освобожденный от людского присутствия, постепенно зарастает лесами, но вознесение в небеса отнюдь не сделало людей святыми.

Саруватари поспешно покидает холл, шурша матово-черным подолом струящегося платья. Если Мансуэто застукает ее здесь так поздно, обязательно устроит головомойку.

Не рассказывать же ему, что каждый вечер в постели компанию Саруватари составляет не только Кердан, ее партнер, но и мысли, которые крутятся в голове, сводя ее с ума. Они не позволяют заснуть, и никакой настройщик не помогает призвать их к порядку.

Работа стала причиной ее мучений, но на сочувствие начальства Саруватари не рассчитывает. Никого не волнует, что там происходит у тебя внутри, справляйся как хочешь.

Что ж, к этому ей не привыкать.

Темно-пурпурный флаер – предмет тайной зависти коллег – терпеливо ждет ее в ангаре. Мало кому из сегов разрешено иметь личные флаеры, для этого нужно обладать очень высокой скоростью реакции. Такой же, как у касты эр-ланов – высших людей, созданных человечеством триста лет назад ради спасения жизни на планете.

И эр-ланы блестяще справились с этой задачей, но сейчас при мысли о них Саруватари не испытывает ничего, кроме жгучей ненависти. Потому что один из них – причина того, что она не может уснуть до середины ночи, а люди, прежде восхищавшиеся ею, только и ждут момента, когда она рухнет со своего пьедестала.

Хочется заплакать от злости и бессилия, и, когда защитное поле флаера опускается, она называет место назначения мысленно, потому что сжавшееся горло не позволяет вымолвить ни слова. Флаер послушно взмывает над полом и рыбкой выскальзывает из ангара в сияющее солнечным светом пространство Оморона.

Циклопический город, построенный на парящих в воздухе платформах, стал домом для всего населения Земли. Ну, почти для всего, отдельные наземные поселения еще существуют. Самым крупным была территория древней Франции – триста лет назад ее окружили непроницаемым силовым барьером, чтобы помешать распространению эпидемии Белой Лихорадки. И вот уже полгода как оно прекратило свое существование. Не без помощи Саруватари.

Она вздрагивает и морщится, когда эта мысль иголкой входит в измотанный недосыпами мозг. Глаза жжет, Саруватари опускает веки в жалкой попытке урвать хоть немного отдыха и тут же проваливается в вязкий, тяжелый сон.

Флаер летит ровно, под ним проплывают вереницы зеркальных башен и разноцветных зданий, причудливых в своем вычурном великолепии. Но Саруватари ничего этого не видит, потому что спит, наконец-то спит.

Неискушенному взгляду Оморон может показаться городом дворцов, но на самом деле здесь есть все, что существовало когда-то на Земле. Дворцы и притоны, строго функциональные здания и здания, созданные просто ради возможности доказать, что «и так можно». Сверкающие флаерные потоки плавно огибают башни, словно косяки рыб подводные скалы, а флаер Саруватари – лишь крошечная капля в этом море красок.

Самой управлять флаером – одно из немногих удовольствий ее жизни, но последнюю пару месяцев она постоянно пребывает в таком раздрае, что летает только на автопилоте. Малейшая ошибка в плотном потоке флаеров – и ты не только разобьешься сам, но и покалечишь других. А смертей на ее совести и так уже предостаточно.

Солнечный луч, пробившись между башнями, падает прямо на лицо. Саруватари болезненно морщится, но не просыпается. Лишь слегка шевелит головой в попытке убрать помеху, цепляясь за сон, столь краткий и желанный.

Совсем скоро придется встретиться с людьми, говорить с ними, вести дела. И они не должны догадаться, что больше всего на свете Саруватари хочется упасть на колени, разрыдаться и молить о прощении. И не останавливаться до тех пор, пока ее не сошлют в Трущобы в наказание за то, что она натворила.

Но главная насмешка судьбы в том, что никто ни в чем ее не обвиняет. И ни в какие Трущобы ссылать не собирается.

И это, как ни странно, самое худшее.

Под покровом ночи квартал Аквамун становится красивейшим уголком Оморона. Во всяком случае, по мнению Саруватари, долгие годы копившей деньги, чтобы поселиться здесь.

На поверхность гало-озера словно уложили раскрытый сверкающий веер – два десятка домов, каждый на своей крошечной платформе, соединенной с флаерной площадкой серебристыми ниточками мостов. А вокруг, куда ни глянь, расстилается поблескивающая темным металлом поверхность воды, да светятся вдали призраки башен, пронзающих звезды своими вершинами.

Вода, конечно, не настоящая, но выглядит, пахнет и звучит точь-в-точь как водоемы в парке тысячи ручьев. В детстве парк казался Саруватари самым лучшим местом в Омороне. Она мечтала когда-нибудь работать там, касаться воды, поддерживать жизнь трав и деревьев. Но…

Но.

– Эй, Сари!

Внезапный оклик звучит в тот миг, когда она вылезает из флаера. Тело реагирует неожиданно мощным, почти болезненным всплеском адреналина, Саруватари вздрагивает и хватается за борт, чтобы не упасть. Поспешно выравнивает дыхание. Из полумрака появляются две фигуры в белых одеяниях. Золотые узоры чуть заметно переливаются в сиянии осветительных шаров, парящих над площадкой.

– Ой, привет! Вы меня напугали, – поспешно улыбается Саруватари, ненавидя нотку заискивания в собственном голосе.

С Люком и Леей она дружит два года. Одна из тех «идеальных» пар, которые безмерно раздражают окружающих показательной демонстрацией своего счастья. Они даже изменили имена, чтобы те звучали похоже. Кажется, позаимствовали из какого-то старого гало-фильма. Взять такое имя стоит недешево, но за достижение идеала надо платить, верно?

Лея выращивала маленький садик, и Саруватари помогла ей спасти несколько растений, которые совсем загибались от неправильного ухода. Люк всегда держался на расстоянии, однако был неизменно приветлив.

Но сегодня на безупречных, не имеющих возраста лицах соседей почему-то нет ответных улыбок.

– Сари, тут такое дело… – неуверенно начинает Лея, но партнер перебивает ее более решительно:

– К чему тянуть, все очень просто. Мы хотим, чтобы ты убирала свой флаер, когда возвращаешься. Отсылай его, как все, в ангар. Площадка маленькая, флаерам трудно развернуться, когда они приземляются.

Кровь приливает к щекам Саруватари с такой силой, словно вот-вот прорвет кожу. Даже глазам становится жарко. Слава богу, уже темно, да и смуглость скрывает румянец.

– Да, но… мы же договорились, что я могу оставлять здесь флаер. Мне рано вставать на работу, а до общего ангара далеко…

– Это нас не касается, – Люк вздергивает голову, видимо, для внушительности, но выглядит при этом, словно взнузданная лошадь, – к тому же… скоро тебе уже не придется так рано вставать, верно?

Выпустив этот убийственный снаряд, он направляется к дому, увлекая за собой партнершу. Лея несколько раз оборачивается, быть может, ее глаза и полны сочувствия, но Саруватари этого не видит.

Двигаясь так, словно слова Люка заполнили суставы свинцом, она поворачивается к флаеру и отдает мысленную команду. Машина послушно взмывает вверх и тут же растворяется в темном небе. Какое-то время Саруватари стоит, устремив невидящий взгляд на отражения огней в поверхности озера. Понятно, что Люк бросил ядовитую фразу наугад – откуда ему знать, уволят Саруватари или нет. Но одно то, что это пришло в голову совершенно постороннему сегу, просто убивает. Едва волоча ноги, Саруватари тащится по серебристому мостику к своему дому.

Первое, что она видит, едва только дверь задвигается за ее спиной, – гало-экран, занимающий половину стены гостиной. И на нем, как назло, именно та картина, которую Саруватари очень хотелось бы забыть.

Знакомые каждому в Омороне виды деревни для ассимиляции, в которой поселили спасшихся от «барьерной смерти»1. Около тысячи людей, жалкая горстка из десяти миллионов, обитавших за Барьером еще несколько месяцев назад. Да, жизнь их была нелегкой – ни электричества, ни современной медицины, ни пищевых капсул – но это была жизнь.

Которую эр-ланы отняли у них. А Саруватари помогла им в этом.

– Сари! – Керд разворачивается так энергично, что чуть не падает. Морфо-диван в последний момент подстраивается под новое положение его тела, не позволяя сверзиться на пол. – Погоди!

Взмахом руки отключив звук на гало-экране, он вскакивает, чтобы ее обнять. Саруватари вздыхает в кольце его мягких рук, и ледяная корка, сдавившая сердце, как будто слегка подтаивает.

Но перед ее устремленным поверх плеча Кердана взглядом продолжают скользить сменяющиеся на гало-экране картины – странные деревянные дома, какие-то птицы, роющиеся в пыли, животные. И люди в причудливой одежде с одинаково пустыми, потерянными взглядами. Выжженные изнутри тем, что с ними случилось.

Повинуясь движению ее руки, экран исчезает, словно его и не было. Жаль, от врезавшихся в память картин так просто не избавиться.

– Есть хочешь? – Керд уже возится у ниши с пищевыми капсулами и водой. Саруватари падает на персиковый морфо-диван и, не в силах вымолвить ни слова от усталости, молча наблюдает за партнером.

Кердан или Керд – оба этих имени вызывают ассоциацию с твердыми, угловатыми частями какого-то гигантского механизма и больше подходят пришельцу с планеты Криптон, чем такому мягкому и теплому даже на вид человеку. Невысокий, с покатыми плечами, всегда предпочитающий уступить, нежели усугублять конфликт, Кердан кажется воплощением доброты и уюта.

– Трудный день? – спрашивает он, наблюдая, как Саруватари медленно жует капсулы и запивает их водой из серебристого сосуда.

– А ты как думаешь? – огрызается она и мгновенно жалеет о своей несдержанности. – Прости, но все это…

Она кивает на несуществующий гало-экран, не в силах продолжать.

– Ох, ну ведь ты ни в чем не виновата. Это все Тиан из клана Ти, он же признался…

– А что толку? – Керд последний человек, на котором стоит срываться, но Саруватари держала себя в кулаке целый день, и у нее больше нет сил. – Что толку, если всю историю с ассимиляцией людей за Барьером в оморонское общество начала я? Если бы не мой проект, возможно, они остались бы в живых. И никто из сегов не погиб бы там, и нам не угрожали бы сейчас.

Взгляд карих глаз Керда мрачнеет, но он упрямо встряхивает головой, отчего темные кудри рассыпаются по плечам.

– Это пройдет. Люди злы, потому что потеряли близких, но постепенно все забудется. Все пройдет, Сари. Вот увидишь.

Он привлекает ее к себе. Саруватари покорно утыкается головой в мягкое плечо, но на этот раз никакого облегчения нет и в помине. Наоборот, глубоко внутри занозой сидит злость на звучавшие уже много раз одинаково пустые слова утешения.

Керд покрывает нежными, настойчивыми поцелуями висок Саруватари, и раздражение возрастает скачкообразно. Вся эта забота была искренней или демонстрировалась с единственной целью – склонить ее к близости?

Внутри все восстает, но лишь на миг. Рассудок уже выдвигает здравые аргументы – вы пара, ты давно отказывала и вообще, это полезно для здоровья. К тому же Саруватари так устала, что на протесты просто нет сил.

И она уступает.

Эпидемия, бушевавшая за Барьером, сошла на нет еще пару сотен лет назад. Совет давно поговаривал о том, чтобы снять Барьер и получить возможность расширять Оморон над новыми землями.

Но была в этом плане существенная загвоздка – за Барьером жило внушительное количество людей. Отрезанные смертоносным силовым полем от остального мира, они считали его погибшим и понятия не имели, что в нем происходит. Многие жители Оморона – и сеги, и эр-ланы – полагали, что «дикари» нанесут непоправимый вред укладу жизни парящего города.

И полгода назад Саруватари, будучи одним из крупных социологов Оморона, предложила решение. Медленная ассимиляция. Группы сегов должны были отправиться за Барьер, установить контакт с местными и постепенно познакомить их с современной жизнью и технологиями.

К сожалению, план имел существенный недостаток – процесс ассимиляции был рассчитан на двадцать лет. А кое-кто из могущественных эр-ланов не желал ждать так долго.

Тиан, глава клана Ти, тайно разработал микроскопический генератор силового поля, который был вшит в одежду сегов, отправившихся за Барьер. Оно экранировало своего носителя, а у тех, кто его окружал, вызывало временное помрачение рассудка и всплеск агрессивности.

В результате первый же контакт сегов с забарьерными жителями закончился трагедией. Множество сегов погибло, Оморон встал на уши и потребовал крови, а заседавшие в Совете эр-ланы воспользовались этим. Силовые эмиттеры, поддерживавшие Барьер, поднялись из земли и начали сближаться, уничтожая попавших в ловушку людей.

Прежде чем Саруватари и те, кто помогал ей, успели остановить геноцид, все было кончено. В живых осталась так мало забарьерных жителей, что ассимиляция перестала быть проблемой.

Правда выплыла наружу, Тиан публично признался в содеянном, а затем усилием воли остановил сердце. Но Саруватари как автор изначального проекта все равно осталась крайней.

Не проходило и дня, чтобы она не получала угрожающих сообщений от родственников погибших за Барьером сегов. Вина целиком лежала на Тиане, но он был из касты эр-ланов, «прекраснейших», недоступных и всемогущих, как боги. Да к тому же убил себя, так что скорбящие сеги нашли более доступную мишень для своего гнева.

Саруватари все понимала. Она тоже считала себя отчасти виновной в случившемся. Но не знала, что теперь делать, как выпутаться из последствий того, что должно было стать главным делом ее жизни, а обернулось величайшим поражением.

Керд не уставал повторять, что все забудется, и она хотела ему верить. Но сеги крайне редко погибали насильственной смертью, а таких масштабных трагедий и вовсе уже никто не помнил.

Случившееся оставило слишком глубокий след. Всей жизни Саруватари не хватит, чтобы дождаться момента, когда эта рана наконец затянется.

2

На следующее утро она – редкий случай – просыпается не в темноте от переливчатого сигнала таймера, а просто оттого, что за опущенными веками стало светло.

Видеть из своего окна восходящее солнце дано далеко не каждому сегу в Омороне. Саруватари выбрала этот дом в том числе из-за его расположения – солнце врывалось в окна большую часть дня. И хотя она редко могла наслаждаться этим, потому что вставала очень рано и целыми днями моталась по городу, сам факт приносил тайное удовлетворение.

Постель пуста – видимо, Керд улетел по рабочим делам. Сегодня он планировал весь день быть дома, но порой его выдергивали на работу в самый неподходящий момент.

И такие моменты становились для Саруватари настоящим праздником. Не так уж часто выпадала возможность побыть в полном одиночестве. Еще одна крохотная радость, из которых, как из мозаики, можно составить настроение свободного дня. Для начала – понежиться на широкой кровати, наслаждаясь шелковистым ощущением простыней, льнущих к коже.

Саруватари позволяет себе это удовольствие в полной мере, жмурясь под теплыми солнечными лучами. Как и у большинства сегов, живущих парами, кровать для сна у них была обычная, а не морфическая. Сложновато заниматься любовью на постели, которая, точно морские волны, подстраивается под каждое положение тела.

Вчерашние события проступают в памяти во всей своей неприглядности, но Саруватари поспешно отбрасывает их прочь. Это ее свободный день, и ничто его не испортит. Кроме необходимости идти вечером на празднование дня рождения сестры, но она появится там ненадолго, просто отметится, так что и это не стоит упоминания. Сестру она любила, но любое семейное торжество традиционно проходило в доме родителей. Это непреложное правило убивало на корню всякую радость.

Саруватари лениво поднимается и обнаженной проходит в дезинфекционную. Делает все нарочито медленно, стараясь сойти с привычного бешеного ритма жизни. Одевается и босиком обходит весь дом. Он велик – целых три комнаты. Они с Кердом купили его, когда прожили вместе четыре года, и стало ясно, что рубеж в пять лет, скорее всего, будет достигнут.

Пять лет с одним партнером – необходимое условие, чтобы получить разрешение на ребенка. В груди вспыхивает трепетная радость, и Саруватари улыбается, сама того не замечая.

Керд прав, все будет хорошо. Рано или поздно люди успокоятся, надо просто пережить это. Что-то плохое случается постоянно, но не определяет ни тебя, ни твою жизнь.

Она открывает заслонки на всех окнах и тихонько вздыхает, когда солнце насквозь пронизывает дом. В гостиной ноги по щиколотку утопают в мягком ковре, нежно-пастельный цвет стен словно расцветает под яркими лучами.

Саруватари берет из ниши синтезатора подносик с пищевыми капсулами и водой, но, присев со своей ношей на морфо-диван, слегка морщится.

Керд, позавтракав, конечно, не убрал пустые сосуды из-под сока, а уж при виде крошек от печенья Саруватари ощущает легкую жажду убийства. Она врывается в ее безмятежное настроение, точно струя чернил, выпущенная кальмаром в прозрачную морскую воду.

Ведь говорила же сто раз, что крошки попадают на ковер, и даже дрон-уборщик их потом оттуда не достанет!

Ругаясь вполголоса, она встает на колени, внимательно пропускает нежные прядки ворса между пальцами. Ну вот, конечно, еще три крошки!

Саруватари аккуратно их собирает, смахивает в ладонь те, что остались на столе, и несет к дезинтегратору вместе с пустыми серебристыми бутылочками причудливой формы. И прежде, чем сесть завтракать, еще раз обходит гостиную и спальню, убирая любые признаки присутствия Керда. Брошенную как попало одежду отправляет в шкаф, станцию для подстройки гало-браслетов – на свое место в стенной нише.

Закончив, удовлетворенно вздыхает – гармония восстановлена. Продержится она, конечно, только до возвращения Кердана, но что ж делать. В семье всегда приходится с чем-то мириться. Чем-то жертвовать. Живи одна, и тогда все вокруг будет идеально в своей нерушимой чистоте.

Но это означает никаких детей, никогда, до самой смерти. Желудок Саруватари сжимается от такой перспективы, и она поспешно отбрасывает в сторону пугающие мысли.

Покончив с капсулами, мгновение колеблется, размышляя, не синтезировать ли, по примеру Керда, печенье. Но именно злоупотребление им стало причиной появления жирка на боках ее партнера, что, надо сказать, совсем его не красит.

Саруватари с невольным вздохом вспоминает прошлую ночь. Да, внешность Керда никого не может свести с ума, и аккуратностью он не отличается, но он добрый, любящий и – что главное – будет хорошим отцом. Ссорятся они крайне редко, хотя это, конечно, связано еще и с тем, что Саруватари работает целыми днями.

Она вновь с удовольствием окидывает взглядом безупречную гостиную. И, наконец, приступает к главному делу на сегодня, она так долго его предвкушала, что сейчас даже слегка дрожит от нетерпения.

Активирует гало-экран и, забравшись в настройки профиля, с замиранием сердца открывает раздел «Семья», потом «Дети». Нужная кнопка в самом верху и светится голубым – впервые за долгие годы.

«Подать заявку на создание».

Ладони леденеют, но Саруватари собирает все мужество и касается кнопки так небрежно, словно заказывает дрона-ремонтника.

Пару секунд ничего не происходит, и она успевает покрыться холодным потом. Что, если правила изменились или срок совместной жизни не засчитан? Такое случалось, система давала сбой, и начинались долгие разбирательства.

«Заявка принята. Ожидайте решения».

Саруватари со вздохом облегчения откидывается на мягкую спинку морфо-дивана. Заявку еще должна одобрить специальная комиссия, и лишь после этого станут доступны остальные настройки – выбор пола будущего ребенка, внешности, модификации и прочего. Модификация не обязательна, да и стоит она недешево, зато гарантирует безбедное существование на протяжении всей жизни.

Но все это можно настроить потом, вместе с Кердом. В отличие от подачи заявки, потребуется участие и подтверждение от обоих родителей. Сейчас же Саруватари чувствует себя победительницей, неприятности последних дней кажутся незначительными и не стоящими даже упоминания.

У них с Кердом появится ребенок, она будет заботиться о нем, а когда он немного подрастет, найдет новую работу. К тому времени страсти улягутся, воспитание ребенка – отличный повод, чтобы сделать паузу в карьере.

Ну а там, глядишь, может, удастся завести и второго. Для этого нужно прожить с тем же партнером еще пять лет, но почему бы и нет? Мечты уносят Саруватари все дальше, и она уже видит себя матерью двух прекрасных подростков. Она будет как Амала, но только с деньгами, и мать наконец поймет, что совершенно напрасно отдавала предпочтение младшей дочери.

Наполненная до краев радостным предвкушением, Саруватари с чистой совестью идет загорать.

Несколько дивных, бездумных часов в шезлонге посреди крошечного садика, окружающего дом – и стиснутый кулак, в который сжалось сердце, наконец раскрывается. Когда солнце поднимается выше и находиться под ним обнаженной становится не слишком безопасно даже при наличии защитного поля, Саруватари лениво встает и идет в дом, наслаждаясь одиночеством, спокойствием, легкостью тела и мыслей.

Теперь она готова ко всему, даже к неизбежной встрече с матерью.

Квартал Аль Кор оглушает и ослепляет обилием звуков, красок и запахов. Наверное, так в старину выглядели восточные базары – круглая площадь с многочисленными ларьками, в которых можно купить все что угодно, от авторских украшений до редких специй.

Продавцы болтают, смеются, зазывают покупателей. Для большинства из них это просто игра, хобби, у них есть настоящая серьезная работа где-то там, в Омороне. Здесь же они развлекаются, соревнуясь, кто ловчее подцепит покупателя и доторгуется до самой низкой цены, какую только можно запросить без риска быть побитым.

Саруватари торопливо идет мимо лавочек. Настроение портится с каждым шагом, приближающим ее к дому родителей, в душе вспыхивает зависть к шумным, веселым торговцам. Она бы тоже хотела так – не торговать, конечно, просто быть такой же беззаботной, свободной, радостной.

И это желание лишь усиливается, когда она касается двери одного из домов, кольцом окружающих площадь.

Дома двухэтажные, стоят не по отдельности, а словно сплавлены в единый конгломерат. Разные цвета придают комплексу сходство с пестрым дисковым ожерельем. Над первым уровнем домов возвышается еще один, потом третий, четвертый.

Когда Саруватари покупала родителям этот дом, мать категорически захотела жить на первом уровне, хотя он выходит окнами на площадь и о тишине тут можно не мечтать.

«Я слишком стара для гнезд», – высокомерно заявила она, хотя всю жизнь прожила в одной из оморонских башен.

В просторной прихожей Саруватари сразу же оказывается посреди толпы галдящего народа. Ощущение такое, словно она и не покидала рынок. Отец, мать, муж сестры и их дети, семи и одиннадцати лет – все говорят одновременно, и у Саруватари мгновенно начинает пухнуть голова.

Шум перекрывает радостный вопль сестры. Она повисает на шее у Саруватари, а мгновение спустя остальная родня следует ее примеру. Но не мать – та подходит последней и милостиво подставляет щеку для поцелуя.

Саруватари робко касается губами сухой кожи, ощущая себя худенькой, робкой девочкой, чьи косички заплетены так туго, что к вечеру у нее всегда начинает болеть голова.

– Мы уж думали, ты не соизволишь прийти, – говорит мать вместо приветствия.

Коренастая, со стальными прядями в черных волосах, скрученных в тугой узел на затылке, и шеей, которой хватило бы на двух мужчин, она смотрит крайне неодобрительно. Словно своим появлением Саруватари сорвала ее тайные планы – весь вечер костерить непутевую дочь, пропустившую семейный праздник.

Саруватари покорно улыбается. Несмотря ни на что ей становится чуть легче здесь, среди своих. Помогает отвлечься от мыслей о подслушанном разговоре Пат и о Люке, который, желая уязвить ее, похоже, не ошибся в своей догадке.

Мать решительно разворачивается и широкими шагами уходит в глубь дома, словно полководец, знающий, что свита присоединится к нему без всяких напоминаний. Амала ободряюще улыбается и действительно спешит следом в сопровождении сына и дочери.

Саруватари наконец-то обнимается с отцом, который в сторонке терпеливо дожидается своей очереди.

– Хорошо, что ты пришла, дорогая, – ласково говорит он, и Саруватари готова разрыдаться прямо здесь, у него на плече.

Но тогда бесконечные расспросы неминуемы, и она сдерживается, лишь на миг крепко прижимается щекой к щеке отца. В отличие от матери, он выглядит, как ровесник Саруватари – темно-смуглая гладкая кожа, высокий лоб, нервные ноздри. Пышные волосы без признаков седины собраны в низкий хвост на затылке. Мать всегда была категорически против любых изменений собственной внешности, однако от других требовала выглядеть «прилично».

– Как ты, дорогая? – шепчет отец, словно робкий юноша, приглашающий ее на свидание.

От его заботы внутри что-то мгновенно размягчается, глазам становится горячо и влажно. Папа, мне каждый день угрожают и вот-вот выгонят с работы, хочет сказать Саруватари, но какой в этом смысл? Отец все равно ничем не сможет помочь и будет только переживать за нее, а у него своих проблем хватает.

Поэтому она выдает ослепительную, натренированную специально для галовида улыбку:

– Все в порядке, пап. Люди немного нервничают, но это пройдет. Постепенно все забудется.

В больших, выразительных глазах отца сомнение, перекликающееся с ее собственным, но он покорно кивает. Сколько помнит Саруватари, он всегда таким был – тихий, славный человек, ненавязчивый, точно жук-могильщик. Как и многие инертные люди, он давно смирился с тем, что дала ему судьба, пусть оно его и не устраивало, и теперь пассивно ждал, когда все это – жизнь – просто закончится.

А в том, что его многое не устраивает, Саруватари не сомневается. Она вообще не представляет, как можно по доброй воле годами находиться рядом с матерью.

И та это подтверждает, возникая в проеме гостиной, точно мстительный призрак.

– Виван, чем ты занят? Мы ждем только тебя, – окидывает Саруватари придирчивым взглядом и добавляет: – А почему Кердан не пришел? Вы что, расстались?

– Нет-нет, вовсе нет! – спешит отмахнуться от своего самого жуткого кошмара Саруватари. – У нас все хорошо. Просто он много работает. Очень жалел, что не сможет прийти. Передавал всем… э-э-э… привет.

Подозрение во взгляде матери не ослабевает.

– Смотри. А то после всего, что случилось… крайне маловероятно, что ты найдешь еще кого-то, кто захочет создать с тобой семью.

– Да, я… понимаю. Но у нас правда все в порядке. Кстати, пару дней назад было ровно пять лет и вчера я уже подала заявку.

Амала выскакивает из гостиной и обнимает сестру.

– Ура! Я так за тебя рада!

Волосы младшей пахнут чем-то свежим и душистым, Саруватари крепко прижимает ее к себе и невольно смотрит на мать – что та скажет. Мать поджимает губы и как будто бы нехотя сменяет гнев на милость:

– Наконец-то. А то толку от тебя, Сари… посмотри на Амалу – младше тебя, а уже двое есть!

Толку от меня, вот как, хочется выкрикнуть Саруватари, а кто купил вам с отцом этот дом, кто вас содержит, может, Амала?

Но, конечно, она лишь молча улыбается, опустив взгляд. Саруватари давно привыкла к подобным ранам, но сегодня, видимо, нервы слишком расшатаны, потому что глаза вновь набухают слезами.

К счастью, сестра спасает положение.

– Мамочка, еда остынет, идем, идем скорее! Пап, идем!

При взгляде на младшую дочь мать заметно смягчается. Отец проскальзывает мимо нее в гостиную, лицо его излучает сочувствие, но Саруватари этого не видит. Слишком занята восстановлением дыхания.

Амала всегда была любимицей матери, а уж после того, как у нее появился сначала один, а спустя пять лет и второй ребенок, Саруватари поняла, что в этом забеге ей ни за что не прийти первой. С отцом они более близки, но у него есть прискорбная привычка закрывать глаза на ненужную или неприятную правду. Просто не обращает на нее внимания, словно этого достаточно, чтобы та исчезла. Так что какой-то ощутимой поддержки от него ждать не стоит.

Саруватари и не ждет. Она привыкла справляться сама, просто так тяжело, как сейчас, еще никогда не было.

Но она поднимает голову, улыбается, кончиками пальцев аккуратно промокает выступившую в углах глаз влагу. Когда-то кто-то рассказал ей, что нельзя вытирать слезы – если они высохнут сами, на лице не останется никаких следов того, что ты плакала.

Можно уйти пораньше, сославшись на работу, утешает она себя и, распрямив плечи, быстро проходит в гостиную.

Выбравшись из флаера, Саруватари первым делом бросает вокруг настороженный взгляд, но соседей не видно. Стемнело, развернутый веером ряд домиков залит мягким сиянием осветительных шаров, тих и спокоен.

Саруватари слегка расслабляется. Как и после каждого разговора с матерью, внутри осталось мерзкое чувство, словно ее выпотрошили, а потом набили всякой дрянью. Устало идет по мостику к своему дому, но на полпути вспоминает вчерашний разговор с Люком и Леей. Поспешно возвращается и отправляет флаер в ангар. Только ссор с соседями ей сейчас и не хватало. Если они узнают об угрозах, запросто могут потребовать, чтобы Саруватари и Керд съехали. И будут правы. Их все это не касается.

– О, привет! – Кердан поднимает голову от портативного гало-экрана, на котором мелькают какие-то данные. Хвала всем богам, стена перед ним пуста и не транслирует очередные доказательства того, как Саруватари облажалась перед всем миром.

Керд встает, чтобы ее обнять, но вчерашней расслабленной мягкости в нем нет и в помине. Не будь Саруватари так вымотана, заметила бы сразу и его бледность, и напряженно сжатые губы.

Но сейчас ей не до того, семейный праздник выжал ее дочиста. Хочется просто упасть на постель, закрыть глаза и представить, что этого дня никогда не было.

И, поскольку Керд все еще стоит рядом, она спрашивает, чуть резче, чем собиралась:

– Ну что такое?

– Н-ничего, – Керд поспешно прячет руки за спину, – все в порядке.

Но Саруватари уже видит, что ничего не в порядке, и необходимость тратить силы на расспросы и уговоры мгновенно выводит ее из себя.

– Неужели нельзя просто сказать, что случилось?

Во взгляде Керда мелькает обида, но он пытается сохранить мягкий тон:

– Ты устала. Давай завтра.

– Нет, говори, что случилось! Какая еще трагедия?

Последняя фраза явно лишняя, Саруватари это мгновенно понимает. Редкие столкновения с партнером всегда начинались с обвинений, что она считает его чувства ничего не значащими и чрезмерными. После этого ссора гарантированно набрасывала на них свою черную сеть, в которой они безнадежно барахтались по несколько дней.

Но сейчас Саруватари слишком зла, чтобы застопорить. Уж, наверное, Керду не пришлось весь вечер выслушивать, какой он никчемный, так о чем может быть разговор?

– Между прочим, мне тоже пишут и немало. И ты это знаешь, – голос Керда звучит негромко, но производит гнетущее впечатление грозовых туч, сгущающихся над головой, – спрашивают, какого черта я все еще с тобой и неужели правда хочу передать своим детям генотип человека, повинного в смерти кучи народа.

Саруватари словно окатывает ледяной водой, за доли секунды через мозг проносится целый поток мыслей. Некоторые кажутся вполне разумными, но большинство никуда не годятся, потому что порождены страхом.

– И что? – еле выговаривает она онемевшими губами. – Ты… бросишь меня?

Глаза Керда комично округляются. Сейчас он как никогда похож на милого щеночка, что при первом знакомстве и привлекло к нему внимание Саруватари.

– Господи боже, Сари, ну конечно, нет! Мало ли кто что напишет! Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Но трудно совсем не реагировать, понимаешь? Ты не можешь требовать, чтобы я читал подобное, а потом был, знаешь ли, спокойным и расслабленным.

Саруватари не помнит, чтобы что-то требовала, и у нее нет сил рыться в памяти. После вспышки ужаса усталость наваливается на нее, как гора.

Но Керд стоит напротив в ожидании ответа, нельзя просто молча обогнуть его и пойти спать. Он ей нужен.

– Прости, – смиренно произносит она, обвивая его шею руками, – прости, я сегодня что-то совсем плоха. Мама выступила в своем репертуаре, ты понимаешь.

Плечи Керда, жесткие и неподатливые, как дерево, слегка расслабляются. Это хорошо, но надо продвинуться дальше, показать, что он ей небезразличен. Восстановить разрушенное и прямо сейчас, несмотря на усталость.

Она настойчиво целует его, прижимаясь всем телом, и ощущает радость в ответном объятии. Инициатива редко оказывается на ее стороне, а в последнее время ей было не до секса и не до чего, на самом-то деле.

Впрочем, как и сейчас.

Но пять лет вместе, долгожданный ребенок, который поможет Саруватари все исправить, обрести нормальную жизнь!

Ради этого стоит принести любые жертвы.

На следующее утро она поднимается как всегда рано, но Керд улетел еще раньше. Саруватари привычно убирает следы его утренней жизнедеятельности и даже не ворчит – мысль о заявке надежно улучшает настроение. Напевая, она надевает любимое белое платье – приталенное, с рукавами, чуть прикрывающими локти. Берет гало-браслеты с калибровочной станции и почти бегом несется к двери. Флаер в общем ангаре, оттуда его придется подождать, а снова опаздывать она не намерена.

Дверь отъезжает в сторону, и Саруватари едва успевает затормозить и не наступить на нечто, лежащее у самого порога. Вскрикивает от неожиданности – к счастью, негромко. А секунду спустя нахлынувший ужас надежно затыкает ей рот.

На дорожке перед дверью валяется крупная птица со свернутой шеей. И, как будто этого было мало, неведомый убийца еще и вспорол ей живот, вытащив кишки наружу. Белое подпушье свинцово-серых крыльев потемнело от крови, застывшие круглые глаза таращатся на Саруватари с немым укором.

Забыв о необходимости дышать, она, точно завороженная, не может отвести взгляд от ужасного послания. А это не что иное, как послание. Птицы в Оморон не залетают – слишком высоко, к тому же город окружен защитным полем. Они водятся только в Трущобах, куда ссылают сегов, преступивших закон. Ну и внизу, на поверхности Земли, конечно, птиц полным-полно, но спуститься туда не так просто, не говоря уж о том, чтобы поймать одну из них.

Кто-то явно немало потрудился, чтобы показать свое отношение к Саруватари. Показать, как высоко она летала… и как больно будет падать.

Над головой со свистом проносится флаер, и Саруватари вздрагивает, точно очнувшись от страшного сна. Судорожно оглядывается, холодея от мысли, что автор послания где-то неподалеку.

Может, даже наблюдает за ней.

Но флаерная площадка и ведущий к ней серебристый мостик пусты, у соседних домов тоже никакого движения. Бескрайнее пространство гало-озера сверкает под солнцем, точно расплавленное серебро, теплый ветерок пахнет чистотой и свежестью.

Преодолевая головокружение, Саруватари делает шаг назад. Дверь бесшумно встает на место, скрывая окружающий мир и то, что лежит на дорожке. Оказавшись под защитой знакомых стен, Саруватари позволяет себе выдохнуть. Внезапно из горла вырывается задушенное рыдание, и слезы льются потоком.

Она опускается на морфо-диван, закрывает лицо руками. Но в следующую секунду вскакивает, словно бархатистая поверхность обжигает ее.

Что, если соседи заглянут и увидят…это? Надо срочно убрать, уничтожить… вот только как?

Ее бьет дрожь, руки, губы и все тело ходят ходуном. Но Саруватари все же возвращается к двери и открывает ее. На миг вспыхивает безумная надежда, что ей все привиделось, но какое там. Птица лежит, где лежала, синюшно-багровые внутренности вызывающе поблескивают под лучами солнца, а мертвые глаза все так же настойчиво ищут взгляд Саруватари.

Неужели придется взять ее в руки?

Тошнота подступает так стремительно, что Саруватари едва не выворачивает прямо на многостральный трупик. Быстро, не оставляя себе времени на раздумья, она срывает через голову белое платье, в которое с таким удовольствием облачилась всего десять минут назад. Приседает на корточки, набрасывает ткань на распростертую птицу. Та сразу теряет значительную часть своего ужасного ореола.

Саруватари неуверенно протягивает руки, секунду колеблется, но мысль о том, что кто-то может увидеть и узнать, пересиливает отвращение и страх.

Под белой тканью ощущается неожиданная твердость. Саруватари неловко приподнимает этот… предмет, стараясь изгнать из памяти картину обнаженных внутренностей. Перья с едва слышным шелестом скользят по сероватой, с крохотными синими вкраплениями имитации камня, которым вымощена дорожка. Саруватари пятится, остро ощущая свою обнаженность, и дверь вновь встает на место.

Слава богу, люк дезинтегратора тут же, справа. Стараясь держать свою ношу как можно дальше от тела, Саруватари засовывает в него белый сверток, успевая заметить багровые пятнышки, проступившие на ткани в тех местах, где смыкались ее пальцы. Подавляет еще один приступ тошноты и острое желание свернуться калачиком у стены и рыдать, пока сознание не покинет ее.

Это еще не все, напоминает она себе и, глубоко дыша, осматривает руки. Они остались чистыми, крови нет. По крайней мере, на первый взгляд.

«Уверена?» – шепчет что-то внутри, но сейчас Саруватари не до угрызений совести.

Она активирует гало-экран и открывает интерфейс дрона-уборщика. Тот сразу же выползает из неприметного люка в стене, на белом металлическом корпусе светятся синим полосы полного заряда.

Привычный вид дрона немного успокаивает Саруватари, и она отправляет его чистить дорожку перед домом. Дрон поспешно семенит к двери, напоминая краба и манерой двигаться, и обилием разнообразных манипуляторов. Саруватари это всегда казалось ужасно милым и забавным. Порой, оставшись в одиночестве, она запускала дрона, даже когда уборка не требовалась, и хихикала над его деловитой беготней.

Сейчас же она не чувствует ничего, кроме ужасной пустоты. Словно все внутренности вывалились из утробы, совсем как у злосчастной птицы. Обессиленно прислоняется плечом к стене и вдруг замечает какой-то звук. Тонкий скулеж, как будто под столом прячется, тихонько жалуясь на жизнь, большая собака.

И не сразу понимает, что все это время скулила она сама.

3

Задыхаясь, Саруватари влетает в зал сбора, но там, разумеется, никого нет, даже Пат. Такое опоздание уже не скроешь, и она, с трудом переводя дух, разворачивается, чтобы идти на поклон к Мансуэто.

И тут же отшатывается, едва не вскрикнув от неожиданности – Манс стоит в проеме коридора почти у нее за спиной.

– Бога ради, Сари, не притворяйся, я совсем не такой страшный! – Он улыбается, но светло-голубые глаза напоминают глубокие озера, которые манят к себе, а потом ждут подходящего момента, чтобы утопить.

– Прости за опоздание, долго ждала флаер.

Отчасти это правда, в ангаре стоят не только личные, но и общественные флаеры, а на запуске соблюдается строгая очередность. Если машин скопилось много, процесс может затянуться. Именно поэтому Саруватари и не любила отправлять туда машину, но теперь у нее нет выбора.

Рассказывать же Мансу о пережитом ужасе она не собирается. Отношения между ними далеки от приятельских, и лучше пусть он считает ее проспавшей растяпой, чем человеком, которому подбрасывают на крыльцо мертвечину.

Мансуэто жестом приглашает ее прогуляться. Это грозный признак, но Саруватари ничего не остается, кроме как последовать за главой отдела.

– У тебя же собственный флаер, насколько я помню? – небрежно замечает он.

– Да, я отправляю его в ангар, а по утрам там столпотворение…

Как и ожидалось, оправдания звучат жалко, и Саруватари поспешно умолкает. Они идут по лазурному с золотыми прожилками коридору, и внезапно тот распахивается вверх и вниз, превращается в балюстраду, спиралью огибающую пустое пространство в центре башни. В нем мерцает огромная гало-проекция – полотнище зеленого цвета обвивает схематичную человеческую фигуру. Символ соцслужбы Оморона, Саруватари помнит, как захватило дух, когда она увидела его в первый раз. Как горячо верила в то, что будет нести людям добро, что облегчит их существование, сделает это целью своей жизни.

И вот чем все кончилось – а в том, что кончилось, почти нет сомнений. Пропесочить ее за опоздание Манс мог и на месте, у него с этим все быстро и просто.

Они идут вниз по пандусу, то и дело здороваясь со встречными сотрудниками. Кто-то, как и они, передвигается пешком, кто-то опускается или поднимается с помощью силовых полей в свободном пространстве шахты.

Саруватари невольно ежится, глядя на этих летунов.

– Может, тебе стоит найти ангар поближе к дому? – участливо замечает Манс. Словно не знает, что система автоматом направляет флаер в наименее загруженный ангар и повлиять на это никак нельзя.

Саруватари молча пожимает плечами. Знает, что Манс завидует ей – все завидовали. Собственный флаер как будто бы делал ее особенной, возвышал над остальными, хотя она к этому никогда не стремилась.

Ей просто повезло обладать высокой скоростью реакции, которая позволяет управлять флаером!

Пандус ведет их все ниже, к основанию башни. Мансуэто шагает воловьей, раскачивающейся походкой, хотя на самом деле не так уж и толст, просто массивен. Аскетические черты лица – острый нос, узкие светлые брови – окаймляются жирком, словно в тело балагура и весельчака втиснули какого-то религиозного фанатика.

Саруватари недоумевает – к чему эта неспешная прогулка? Показать ей, чего она лишается? Помучить подольше? Сердце бьется так часто, что удары сливаются в сплошной ровный гул, как внутри работающего сервера.

Наконец, когда они уже почти добираются до холла, Манс негромко, с какой-то тяжкой укоризной произносит:

– Что ж, неприятно это говорить… но, полагаю, ты понимаешь, что мы не можем продолжать сотрудничать с человеком, который ежедневно опаздывает.

От неожиданности Саруватари застывает как вкопанная.

Такого она не ожидала – что ее выставят за якобы ежедневные опоздания! Учитывая то, что сегодня она опоздала второй раз за восемь лет работы. А первый раз был позавчера.

Манс не мигая смотрит на нее, явно ожидая реакции. У Саруватари перехватывает горло от злости и обиды. Оба прекрасно знают истинную причину ее увольнения, но то, что глава отдела не озвучил ее, а вывернулся таким примитивным и наглым образом, выводит из себя.

Но привычка держать лицо оказывается сильнее ярости, и Манс это мгновенно понимает. На пухлом лице мелькает разочарование, как будто он надеялся, что Саруватари закатит безобразную сцену.

Быть может, он поэтому и притащил меня сюда, вдруг осеняет ее. Устроить показательное выступление. Смотрите, мы увольняем эту убийцу, вышвыриваем ее вон, да с такой помпой, что по всей башне катится эхо. Мы не имеем с ней ничего общего и вообще ни при чем.

Хотя проект ассимиляции людей за Барьером в свое время получил одобрение и Мансуэто, и, если уж на то пошло, Совета Оморона.

Но если глава отдела рассчитывает на шумиху, Саруватари не собирается играть по его правилам. Молча, не мигая смотрит ему в глаза. Проходит чуть ли не минута, но в конце концов Манс отводит взгляд и произносит, глотая слова:

– Патриция подхватит твои проекты, не переживай. Желаю тебе удачи, ты этого заслуживаешь.

Ирония последней фразы столь очевидна и полна такого яда, что так и просит хорошего пинка, но, разумеется, Саруватари ничего такого не делает. Возражать тоже бессмысленно, да и что она скажет?

Я люблю эту работу? Я ни при чем, это все Тиан, дайте мне шанс?

Нет, до такого унижения она не опустится.

Мансуэто все еще смотрит на нее и как будто чего-то ждет. Быть может, приходит нелепая мысль, благодарности за то, что лишил Саруватари возможности делать то, что ей удается лучше всего?

Она держит удар и по-прежнему молчит. Лишь буравит начальника – бывшего начальника – ничего не выражающим взглядом.

Наконец до Мансуэто доходит, что разговор окончен. Он разворачивается с грацией авианосца, входящего в родные воды, и идет вверх по пандусу, величественно кивая в ответ на приветствия.

Саруватари ничего не остается, кроме как направиться в противоположную сторону – прочь из башни.

– Да он просто урод, плюнь на него и забудь.

– Прямо так и плюнуть? – Саруватари настолько плохо, что хуже, кажется, быть не может, и все же она невольно улыбается.

– Да! Слюной. – Инза запрокидывает голову и вливает в себя глоток самбуки. С облегчением вздыхает, прикрыв глаза.

Они сидят на крыльце крошечного домика, парящего на собственной платформе в окружении десятков таких же домов. Солнце заливает жарким сиянием раскинувшийся перед ними лес. Нефритово-зеленая, белая, золотистая листва огромных деревьев сливается в волнующееся море. Короткая густая трава напоминает мох и так и манит прогуляться по ней босиком. Вот только никто не гуляет.

За полосой идиллического леса начинаются Трущобы, отделенные от Оморона мощным силовым полем. Туда ссылают нарушителей закона, а кому охота гулять рядом с тюрьмой?

К счастью, Инза не настолько разборчива и совсем не труслива. К тому же жилье в непосредственной близости от Трущоб стоит гораздо дешевле.

Саруватари с нежностью смотрит на подругу. Та ловит ее взгляд и ободряюще подмигивает, прежде чем сделать еще глоток из серебристого сосуда. Огненный цвет ее коротко стриженных волос подчеркивает болезненную бледность человека, редко бывающего на солнце. Короткая желтая майка и стандартные штаны, подвернутые до колен, обнажают белые, как молоко, дряблые мускулы рук и ног.

Тем не менее в этой тощенькой, угловатой, как подросток, женщине нет и намека на слабость. Наоборот, каждое ее движение выдает кипучую энергию, силу, способную повернуть мир так, как хочется. Даже просто сидеть рядом с ней для Саруватари уже огромное облегчение. В такие моменты ей всегда кажется – что бы ни случилось, все будет хорошо.

Инза кивает на сосуд, из которого подруга еще не сделала ни глотка.

– Выпей, легче станет.

– Еще ж совсем рано.

– Довольно дурацкая идея, что приличные люди пьют только по вечерам, – подвижное личико Инзы кривится в гримаске, – пить надо тогда, когда тебе это нужно! Вечер, утро… какая разница. К тому же, амиланин всегда под рукой.

Стимулятор для протрезвления не так уж безобиден, но Саруватари не озвучивает эту известную каждому сегу истину. Вместо этого выдыхает и, зажмурившись, решительно делает глоток.

Клубок огня обжигает горло и чувствительно прокатывается по пищеводу, живот обвивает приятное тепло.

– Ну как? – В голосе Инзы живой интерес естествоиспытателя.

– Хорошо, – сипит Саруватари и начинает кашлять, потом смеяться, потом еще кашлять, из глаз брызгают слезы.

Инза, тоже хихикая, слегка похлопывает ее по спине. И непостижимым образом Саруватари и впрямь становится легче – не столько от глотка самбуки, сколько от этого смеха. Внутри словно ослабевает невидимый зажим, и она рассказывает все. Про угрозы, про мертвую птицу на крыльце, про Люка и Лею с их идиотскими претензиями. Даже про фразу матери, брошенную столь небрежно – о том, что, если они с Кердом расстанутся, Саруватари больше никого себе не найдет.

– Бо-ожечки-кошечки. – Инза ерошит красно-рыжий ежик и подкрепляется еще глотком из сосуда. В отличие от Саруватари, самбуку она пьет, как воду – сказывается многолетняя практика.

– Я понимаю, она не со зла говорит так, – виновато бормочет Саруватари, – просто…

– Да я не о том! Почему ты не обратилась в службу безопасности, дурашка? Тебе же угрожают, это серьезное дело!

Саруватари поспешно отмахивается, и самбука чуть не выплескивается на ее золотистые шелковые брюки.

– Нет-нет, это ерунда, Керд говорит, что скоро все закончится. Появится что-то еще, и люди обо всем забудут.

– Керд, конечно, эксперт в этом вопросе, – язвительно замечает Инза, – ну а если не закончится, что тогда? Если этот птицелов не ограничится одними птичками?

Саруватари уже думала об этом и понятия не имеет, что ответить. Знает лишь одно – обращение в службу безопасности опять привлечет к ней всеобщее внимание, а это то, чего она всеми силами пытается избежать. Она хочет, чтобы о ней поскорее забыли. Хочет раствориться в Омороне.

Инза, словно угадав ее мысли, неодобрительно качает головой.

– Может, поживешь пока у меня? Ты не смотри, что дом такой мелкий, место есть. Здесь тебя точно никто не тронет.

На миг Саруватари почти готова принять это великодушное предложение – Инза работает в службе безопасности. Пусть и в отделе программного обеспечения, все равно, сам факт такой работы наверняка отпугнет любого злоумышленника. Конечно, они продолжат писать гадости в гало-сети и браслет Саруватари их исправно примет, но уж к дому Инзы точно не рискнут ничего подбрасывать.

Но она вспоминает о главном и поспешно качает головой:

– Спасибо, Инз, не могу. Я только что подала заявку на ребенка. Если сейчас съеду… сама понимаешь.

Инза морщится, словно от внезапной головной боли.

Численность населения Оморона всегда жестко контролировалась – ресурсы города ограничены, рабочих мест при полной автоматизации требуется не так много. Так что тем, кто действительно хотел иметь детей, приходилось выполнить немало условий. Пятилетн�