Время-козел бесплатное чтение

ПРЕДИСЛОВИЕ, КОТОРОЕ ТОРЧИТ ЗДЕСЬ БЕЗ СПРОСА, СЛОВНО НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ НА ТОРТЕ

…в котором читатель, не знакомый с особенностями местности, получает краткий, но исчерпывающий инструктаж о вселенной, её обитателях и главном принципе мироздания, который гласит: «ВСЁ – ЧУШЬ, но эта чушь – СВЯЩЕННА».

Начнём, как и положено, с начала. А начало у всего этого – плоское.

Представьте себе диск. Не тот, что вертится в музыкальном автомате, наматывая на себя вечную тоску, а большой, очень большой. Такой большой, что его края постоянно сливаются с горизонтом, заставляя мореплавателей, которые туда доплывают, писать чрезвычайно скучные отчёты о том, как вода тихо и без всякого шума утекает в никуда, падая с кромки мира в космическую бездну.

Этот диск покоится на спинах четырёх слонов. Слоны эти не простые, а космические, и зовут их: Т'фон, Тубул, Беррилия и Джеракин. Они, в свою очередь, стоят на панцире гигантской звездной черепахи по имени Великий А'Туин, которая величаво и неспешно плывёт через омут космоса. Куда именно? Это вопрос, который А'Туин, вероятно, задаёт сам себе раз в тысячу лет, и, не получив внятного ответа, плывёт дальше. Философы всего Диска тратят жизнь, размышляя о Цели. А'Туин, надо полагать, просто её знает. Или ему всё равно. Оба варианта одинаково унизительны для философов.

На этом Диске полно всякого удивительного: тут и драконы (к счастью, в основном вымершие), и тролли (кремниевые и не слишком сообразительные, но неплохие ребята, если их не дразнить в полнолуние), и гномы (низенькие, бородатые и помешанные на золоте и аккуратных, ровненьких технических чертежах). Но главное его богатство – это, конечно, магия. Её здесь так много, что она просачивается в реальность, как бульон сквозь сито, приправляя обыденность самой что ни на есть отборной нелепицей. Здесь сыр может быть лунным, корабль – летающим, а смерть – высоким скелетом в балахоне, который любит кюрри и ведёт неторопливые беседы на капслоке.

Но есть на Диске два места, которые важны для нашей истории.

Первое – это горное королевство Ланкр. Холмистое, зелёное и насквозь пропитанное практичным здравомыслием, что здесь ценится куда выше любой магии. А в Ланкре есть маленькая страна под названием Овцепики. Ею, если присмотреться, управляют три ведьмы.

Матушка Ветровоск – старшая. Её взгляд способен остановить заряжающегося быка, а метла – проложить путь к истине сквозь любую городскую ерунду. Нянюшка Ягг – её опора, советчица и ходячая энциклопедия народной мудрости, которая знает, что от хорошей ворожбы должно пахнуть пирогами, а не серой. И Маграт Чесногк – молодая, романтичная и убеждённая, что у всего должна быть инструкция и этичный подход, что регулярно вызывает у старших ведьм приступы молчаливого отчаяния. Они не носят остроконечные шляпы (это гламур), а носят практичные чёрные. Они не творят заклинания (это пафос), а «наводят порчу» – то есть, трезво и с прищуром объясняют вселенной, как ей следует себя вести. Их сила – не в магии, а в понимании того, что люди, в сущности, остаются теми же самыми идиотами, что и тысячу лет назад, просто шляпы у них стали приличнее.

Прямой противоположностью этому здравомыслию является второе важное место – Незримый Университет в Анк-Морпорке. Это главный (и единственный, если не считать нескольких жалких подражателей) центр магического образования на Диске. Если ведьмы – это терапевты от магии, лечащие жизненные проблемы травками и угрозами, то волшебники из Университета – это кардиохирурги, предпочитающие решать вопросы мощными, сложными и чрезвычайно дорогими заклинаниями, даже если речь идёт о том, чтобы вкрутить лампочку.

Ими руководит Архиканцлер Чудакулли – пожилой волшебник, чья борода является самостоятельной экосистемой, а главный талант заключается в умении выживать, отлавливая и подавляя в зародыше любые попытки своих коллег «улучшить» мир с помощью магии, что неминуемо приводит к его случайному уничтожению. Под его началом служит целый штат деканов и преподавателей, чьи научные интересы варьируются от высокой теории Не-Существования до прикладной кулинарии. Их главная цель – не допустить, чтобы какой-нибудь слишком амбициозный волшебник случайно не стёр реальность в порошок, а их главное развлечение – обед, ради которого они готовы временно приостановить любой апокалипсис.

А ещё в Университете есть Библиотека. Не просто собрание книг, а измерение, полное магических фолиантов, которые не столько читают, сколько с ними договариваются. И хранит это сокровище Библиотекарь. Когда-то он был человеком, но в результате одного небольшого магического инцидента стал орангутангом. Все быстро привыкли, ибо он стал куда лучше справляться со своими обязанностями. Сейчас он наотрез отказывается менять обратно свой вполне комфортный и практичный облик, ограничиваясь недовольным «Уь!», если кто-то предлагает ему «вернуть всё как было».

Среди всего этого магического блеска и учёной важности затерялась одна примечательная личность – волшебник Ринсвинд. Он является живым доказательством того, что природа, наделяя талантами, может и сэкономить. Он был принят в Университет лишь потому, что его приняли все остальные, а выгнать его было лень. Единственное заклинание, которое он знает, – это одно из Восьми Великих Заклинаний, созданных в начале времён. Оно поселилось в его голове, вытеснив всё остальное, включая смелость, амбиции и способность к полезным в быту чарам. Его главный, и поистине гениальный, талант – это паническое бегство. Ринсвинд способен убежать от угрозы, которая ещё только собирается возникнуть в воспалённом мозгу далёкого тирана. Он – воплощённый инстинкт самосохранения, одетый в потрёпанную мантию с вышитыми инициалами «ВУ» (что остроумные коллеги расшифровывают как «Волшебник Условный»).

Но у него есть друг. Или, скорее, безоговорочно преданный, чрезвычайно опасный и совершенно неотвязный спутник. Сундук. Он был сделан из древесины волшебной груши каким-то давно умершим мастером и обладает собственным разумом, характером и несколькими дюжинами коротких, но проворных ножек. Сундук повсюду следует за своим хозяином с упорством рояля, влюблённого в пианиста. Внутри него – измерение, большее, чем снаружи, где хранится не только скромный скарб Ринсвинда, но и, по слухам, несколько забытых цивилизаций и пара не сданных в срок библиотечных книг. Сундук яростно защищает хозяина от любых опасностей, предпочитая метод «стремительно перебежать дорогу и захлопнуть крышку». Для всех остальных он – источник кошмаров, ибо что может быть страшнее мебели, которая на вас мстительно цокает когтями?

А сам Университет стоит в сердце города. Не просто города, а ГОРОДА. Анк-Морпорк. Он лежит на берегу реки Анк, которую местные жители с гордостью называют «самой густой рекой в мире» – настолько густой, что по ней, в случае острой нужды, можно прогуляться, а рыба в ней эволюционировала, научившись дышать ржавыми гвоздями и философским цинизмом.

Анк-Морпорк – это сердце Диска. Оно бьётся неровно, с хрипом, и выплёскивает в артерии-улицы потоки жизни, которая здесь кипит, бурлит, ворует, торгует, пьёт и регулярно пытается кого-нибудь убить. Здесь есть Гильдия Воров (с лицензией и системой штрафов за несанкционированное ограбление), Гильдия Нищих (с тарифной сеткой и профсоюзными взносами), Гильдия Алхимиков (которая раз в неделю обязательно что-нибудь взрывает) и ещё с дюжину других, вплоть до Гильдии Учителей Танцев для Полуженщин-Полуосьминогов (пока что не признана, но борется за свои права).

А порядок в этом кипящем котле абсурда поддерживает Городская Стража. Вернее, её элитное подразделение – Ночная Стража. Командор Сэмюэль Ваймс, человек, чьё лицо напоминает гранитную глыбу, на которой устало высекли предупреждение о вреде курения, возглавляет эту кучку отчаянных, не слишком умных, но упрямых людей. Есть у него капитан Моркоу Железобетонссон – гном, честный, как отвес, и сержант Ангва фон Убервальд – девушка из далёкой горной страны, обладающая, скажем так, несколько волчьими замашками и нравом. Им помогают сержант Фред Колон, чей ум движется с той же скоростью, что и его талия, и капрал Нобби Шнобс, настолько невзрачный, что у него, кажется, есть официальное разрешение на нарушение законов природы, просто находясь поблизости.

А над всем этим, в своём пустом, как его совесть, кабинете во Дворце Патриция, восседает правитель города – лорд Гавелок Витинари. Гений, тиран и философ, который управляет Анк-Морпорком не с помощью армии, а с помощью тонкого понимания человеческой природы, которая, как он выяснил, на 90% состоит из жадности, на 9% – из страха и на 1% – из благородных порывов, которые можно аккуратно перенаправить в полезное русло. Он смотрит на город, как часовщик на сложные, грязные, но в целом исправные часы, и время от времени подкручивает ту или иную шестерёнку. Обычно через Ваймса.

Именно в этот момент, когда все шестерёнки, казалось бы, тикают в своём привычном, хаотичном ритме, в Анк-Морпорке кто-то решил, что часы идут неправильно. Не просто спешат или отстают. Нет. Они решили, что неверно само Время.

И, как это часто бывает, когда кто-то пытается навести идеальный порядок, начался такой бардак, по сравнению с которым обычный анк-морпоркский хаос показался бы образцом немецкой педантичности. И все вышеописанные личности – ведьмы, волшебники, стража и даже один трусливый волшебник с его деревянным кошмаром – волей-неволей оказались в самом эпицентре.

Но это уже совсем другая история.

ВСТУПЛЕНИЕ

В бесконечном космосе, где звёзды мерцают, как забытые монеты в кармане у великана, плыл Великий А'Туин – гигантская черепаха, несущая на панцире мир Диска. А'Туин плыл уже целую вечность, и за это время он научился игнорировать многое: кометы, что норовят почесать ему брюхо; астероиды, путающиеся под ластами; и даже случайных богов, что иногда пытались устроить на его спине пикник с видом на бесконечность.

Но в этот раз что-то было не так. Что-то щекотало в носу – невидимая пылинка хаоса, или, быть может, просто каприз мироздания. А'Туин замер, его древние глаза моргнули, и он чихнул. Чих был таким, что эхо разнеслось по вакууму, заставив ближайшие созвездия мигнуть, как будто кто-то выдернул шнур от лампочки.

Далеко внизу, на Диске, в холмистых лугах Овцепиков, где трава была такой зелёной, что казалась нарисованной слишком увлеченным художником, три ведьмы сидели за чаем. Матушка Ветровоск помешивала ложкой в кружке с видом человека, который точно знает, сколько сахара нужно, чтобы жизнь стала терпимой. Нянюшка Ягг хихикала над анекдотом про гоблина и его носки. А Маграт Чесногк расчёсывала волосы, мечтая о принце на белом коне – или хотя бы на пони.

Вдруг земля дрогнула. Не сильно – всего лишь лёгкий толчок, как будто Диск решил поудобнее устроиться на панцире. Но шляпы ведьм подпрыгнули на дюйм, и чай в кружках плеснул через край.

– Не к добру, – проворчала матушка Ветровоск, прижимая шляпу. Её взгляд скользнул к горизонту, где небо было таким же ясным, как всегда, но с лёгким намёком на надвигающийся абсурд.

– Может, просто ветер? – предположила Маграт, но в её голосе уже звенела тревога.

– Ветер не чихает, – отрезала нянюшка Ягг, отхлёбывая из фляжки. – А это был чих. Большой. Космический. Похоже, кто-то наверху решил, что пора встряхнуть дела.

И ведьмы, как всегда, оказались правы. Потому что в мире, где время текло не по правилам, а по настроению, один чих мог перевернуть всё с ног на голову. Или с панциря на хвост.

Глава 1.

…в которой Гексон Лобрец заключает сделку, Патриций ставит эксперимент, а город и не подозревает, что его собираются завести как часы.

Кабинет Патриция был холоден и пуст, как череп закосневшего идеалиста. За огромным столом, на поверхности которого пыль боялась появляться без пропуска, заверенного в трёх инстанциях, сидел Гавелок Витинари. Он наблюдал, как Лобрец разворачивает свои чертежи с торжественностью жреца, демонстрирующего священного скарабея.

– Ваша милость, – голос Лобрца был отточен и быстр, как нож гильменского банкира. – Позвольте представить. Проект… «Такт».

Витинари склонил голову. Его взгляд скользнул по сложным схемам, на которых время было разложено на оси, шестерёнки и дифференциальные уравнения.

– Вы предлагаете надеть смирительную рубашку на ураган, – произнёс он наконец. – Интересно, порвёт ли он её или научится дуть ровно и по расписанию. Интересный эксперимент.

– Это не эксперимент, ваша милость! Это – необходимость! – Лобрец ткнул пальцем в эпицентр чертежа, где располагался гигантский механизм, названный им «Хронометр Непреложной Истины». – Время не должно быть грязной лужей! Оно должно стать… шлифованным паркетом. По которому цивилизация будет двигаться вперёд без сучка и задоринки.

– Паркет скользок, – заметил Витинари. – На нём легко поскользнуться и свернуть шею. Но вы правы. Это необходимость. Для вас. Продолжайте.

Лобрец не понял, было ли это разрешением или просто констатацией факта. Но для него прозвучал стартовый выстрел.

Он вышел из дворца с чувством человека, который вот-вот подарит миру унитаз с подогревом, даже если мир отчаянно цепляется за свой холодный и дырявый сортир.

А высоко над городом, в башнях Незримого Университета, где понятие «расписание» было столь же зыбким, как желе на землетрясении, архиканцлер Наверн Чудакулли чихнул от внезапного сквозняка.

– Что-то потянуло сквозняком от будущего, – пробурчал он, откладывая ружьё. – Скверно пахнет. Маслом и железом.

И где-то в лабиринте улиц командор Сэмюэль Ваймс, сам того не зная, почувствовал то же самое. У него было чувство, будто он смотрит на идеально составленный отчёт, в котором все цифры сходятся, а единственный вывод – чушь собачья.

Но всё это было только началом.

Пока же Гексон Лобрец смотрел на свои чертежи. И Время, лениво перетекая из прошлого в будущее через сито настоящего, готовило ему сюрприз.

Глава 2

…в которой совершается преступление безупречной точности, находится подозреваемый идеальной кривизны, и обстоятельства складываются с той высшей степенью невезения, которая уже сама по себе является искусством.

Сердце Анк-Морпорка билось на главной площади не ритмично, а как сумасшедший джаз-бандит, который забыл ноты, но помнит, где лежит труба. Оно выплёскивало на брусчатку всё, что плохо лежало, включая слегка подержанную совесть и свежепойманную рыбу, смотрящую на мир одинаково удивлённым взглядом – и рыба, и совесть.

Ринсвинд чувствовал себя здесь как дома. Точнее, как микроб в кишечнике гиганта – незаметно, тепло и с постоянной угрозой быть выброшенным наружу с позором. Он не шёл, а передвигался серией мелких, панических синкоп, напоминая подбитого голубя, пытающегося укрыться в тени собственного испуга.

Его маршрут, представлявший собой мастер-класс по непредсказуемости, на секунду пересекся с деятельностью, которая была полной его противоположностью. У лотка торговца металлоломом, сгрудившись, как хирурги вокруг пациента на поле боя, стояли три гнома в кожаных фартуках, покрытых пятнами окислов и масла. Они с почти религиозным трепетом перебирали ржавые железяки, старые медные тазы и обломки свинцовых труб. Один, самый бородатый, с зажатым в зубах камертоном, простукивал каждый предмет маленьким молоточком, прикладывая к нему ухо.

– Нет, эта гармоника слишком грубая, брат Глоин, – бубнил он, отшвыривая в сторону искривлённую дверную петлю. – Вибрация нечистая. А вот этот обломок…

Он поднял кусок потрёпанной медной трубы и ударил по ней. Раздался чистый, звенящий звук. Лицо гнома озарилось.

– Слышишь? Идеально для резонансного контура нижнего яруса! Берём!

Его спутник, сверяясь с замысловатым чертежом на потрёпанном пергаменте, деловито кивнул и начал сгребать выбранный хлам в холщовый мешок. Они работали с сосредоточенной скоростью, абсолютно игнорируя окружающий хаос, словно их окружала не рыночная площадь, а стерильная лаборатория.

«Вот уж точно, с камертоном в голове», – пробормотал себе под нос Ринсвинд, инстинктивно отшатываясь от столь целенаправленного и непонятного безумия. В его мире, состоящем из сплошных угроз, люди, знающие, чего хотят, были опаснее пьяных троллей. Он ускорил шаг, стараясь раствориться в толпе.

Его взгляд, привыкший выискивать угрозы с точностью голодного комара, ищущего блондина на нудистском пляже, выхватил из пестроты лоток торговца «редкими антикварными диковинками». Товар там, как водится, делился на три сорта: «старое», «очень старое» и «я сам не знаю, что это, но выглядит древнее моей бабушки, а она помнила, когда Анк был ручьём».

Среди этого богатства лежала шкатулка. Она была настолько невзрачной, что выглядела подозрительно. В мире Ринсвинда «безобидный» был синонимом слова «смертельно опасный, но пока притворяется».

Вселенная, обожающая столь ясные формулировки, тут же подкинула сюжет.

С противоположной стороны площади раздался крик. Крик был настолько идеален по интонации и драматургии, что, казалось, за него должны были заплатить по тарифу Гильдии Актеров.

– Караул! Вор! Мои позолоченные зубочистки! Уникальная реликвия!

Хаос, этот первичный бульон анк-морпоркской жизни, потянулся на этот звук, как старый алкоголик на звон пробки. Ринсвинд, повинуясь инстинкту, резко дёрнулся назад. Его локоть, движимый чистейшим намерением избежать неприятностей, чиркнул по краю лотка. Шкатулка описала в воздухе дугу, слишком идеальную для простого случая, и с лёгким стуком угодила ему за шиворот с точностью почтового голубя, знающего свой адрес.

– Вот он! Держи вора! – прогремел голос. Торговец оказался рядом, сжимая запястье Ринсвинда хваткой, которой позавидовал бы бульдог в удачный день. – Поймал негодяя!

– Я? Что? Нет! – запищал Ринсвинд, пытаясь вырваться и лишь сильнее увязая в складках собственного плаща, который вёл себя как предатель и соучастник. – Это она сама! Я ваших зубочисток в глаза не видел! Они вообще острые?

– Ага, конечно! А это что? – Торговец с торжеством поднял с земли изящную позолоченную зубочистку, которая, словно по мановению волшебной палочки педантичного режиссёра, оказалась лежащей прямо между его ботинком и потрёпанным сапогом Ринсвинда.

Стоящий рядом стражник тяжело вздохнул. Он уже видел этого тощего человека в остроконечной шляпе. У Ринсвинда было то самое лицо, которое вызывало у стражников рефлекторное желание спросить: «Вы это сделали?» – даже если ничего не произошло.

– Иди сюда, – сказал стражник тоном, в котором просыпалась бумажная работа.

– Она упала! Её подбросили! – пытался объяснить Ринсвинд, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я видел, как тот человек в плаще… он куда-то скрылся!

Он ткнул пальцем в случайном направлении, где в толпе на секунду мелькнула спина человека в безупречно чистом, не по-городски плаще. Незнакомец обернулся – его лицо было невозмутимо-спокойным, словно он только что сверился с часами и остался доволен, – и исчез за углом с неестественной, почти механической точностью.

– Какой человек? – прищурился стражник, окидывая взглядом внезапно опустевшую площадь. – Никого не вижу. Вижу тебя, шкатулку и зубочистку. Улики налицо. Пойдём.

Ринсвинда поволокли. Улицы, обычно кишащие зеваками, внезапно оказались пусты. Всё было чисто, прибрано и расставлено по полочкам.

Словно невидимый режиссёр-педант прибрался здесь, оставив лишь самый необходимый реквизит для маленького, идеально поставленного спектакля под названием «Виновен». И Ринсвинду, разумеется, выпала роль виноватого. Роль, которую он репетировал всю жизнь.

А он, как всегда, даже не успел получить гонорар. И что хуже всего – роль оказалась безвыходной.

Глава 3

…в которой сержант Колон находит сосиску, капрал Ноббс теряет мысль, а командор Ваймс откладывает одну маленькую, идеальную железку на чёрный день.

Командор Сэмюэль Ваймс стоял на площади, и у него было такое чувство, будто он смотрит на идеально составленный отчёт, в котором все цифры сходятся, а единственный вывод – чушь собачья. Всё выглядело правильно. Слишком правильно. Даже хаос на рынке в этот день казался каким-то подозрительно упорядоченным, будто его расставили по полочкам и пропылесосили.

– Итак, давайте я повторю, чтобы у меня в голове всё встало на свои, пардон, не свои места, – произнёс Ваймс, обращаясь к сержанту Колону, который с важным видом вёл записи в блокноте, периодически облизывая кончик карандаша с видом дегустатора дорогого вина. – Некий гражданин… – Ваймс бросил взгляд на торговца, который смахивал несуществующую пыль с вернувшихся к нему зубочисток с видом человека, только что одержавшего победу над великим злом. – …утверждает, что у него украли зубочистки. В тот же самый момент…

– …в тот же самый момент, сэр, – подхватил Колон, сверяясь с записями, – некий подозреваемый, известный как Ринсвинд, был застигнут на месте преступления со… – он запнулся, перечитав собственную запись, – …со шкатулкой за пазухой. Которая, по его словам, упала сама.

– Упала сама, – безразлично повторил Ваймс. Его взгляд упал на мелкие щепки у его ног. – И, само собой, разбилась. Удобно.

– Весьма, сэр, – согласился Колон. – Улики уничтожены. Хитро. Почти как в той истории с пропавшим пирогом миссис Кейк, помните? Тоже всё сошлось, а потом оказалось, что его собака…

– Не помню, – сухо прервал его Ваймс.

Его внимание привлекла маленькая, идеально круглая железная штуковина, лежавшая в пыли рядом с местом падения шкатулки. Она была настолько чистой и новенькой, что выглядела здесь совершенно посторонней. Он наклонился и поднял её.

– И это что? – спросил он, протягивая находку Колону. – Часть той самой шкатулки? Выглядит как… шестерёнка.

Колон прищурился, поднося находку к глазам.

– Да так, какая-то железяка, сэр. От часов, поди. Нашёлся кто-то, у кого время кончилось, – он фыркнул, довольный своей шуткой, и потянулся сунуть её в карман. – Может, пригодится.

Ваймс молча забрал шестерёнку обратно. Он повертел её в пальцах. Холодная. Точная. Совершенная. Он сунул её в собственный карман. Не как улику. Как напоминание. О том, что даже в самом простом деле может заваляться деталь от совсем другого механизма.

В этот момент к ним подбежал капрал Ноббс.

– Сэр! Я обыскал местность, сэр! – выпалил он, отдавая честь так резко, что с его головы слетела каска. – Улик не нашёл! Только это! – Он торжественно протянул Ваймсу полусъеденную, слегка помятую сосиску.

Ваймс посмотрел на сосиску. Потом на Ноббса.

– И она, эта… вещь… имеет отношение к делу? – спросил он без особой надежды.

– Ну, она же была на месте преступления, сэр! – искренне удивился Ноббс. – Может, преступник её обронил? Или свидетель? Или… или она сама свидетель! – Его лицо озарилось догадкой, которая была настолько кривой, что, казалось, вот-вот сорвётся с его физиономии и убежит в ближайший подвал. – Может, она что-то видела!

– Приобщи её к своему желудку, капрал, и закрой дело о пропавшем обеде, – мрачно произнёс Ваймс.

Он снова посмотрел на площадь. Всё вроде бы сошлось. Ринсвинд. Шкатулка. Зубочистка. Слишком уж всё сошлось. Слишком аккуратно. Как будто кто-то расставил всё по своим местам, а потом позвал стражу. В его долгой карьере дела редко складывались в такую аккуратную картинку. Обычно они представляли собой груду нестыковок, лжи и случайностей. А здесь… здесь не хватало бардака. Чистого, честного, анк-морпоркского бардака. Того самого, который он годами учился понимать и с которым у них были сложные, но в целом рабочие отношения.

– Всё, – отрезал Ваймс, чувствуя лёгкий, едва уловимый зуд где-то в глубине копского нутра. – Заканчиваем здесь.

– Дело закрыть, сэр? – уточнил Колон. – Внести в протокол «происшествие, вызванное нарушением графика движения»? Новая формулировка, от Гильдии Хронометристов.

– Нет, сержант, – Ваймс похлопал по карману, где лежала шестерёнка. – Дело закрыть. Пока что. И внести в протокол как «инцидент с участием известного лица». И всё.

Он не знал, что это было. Возможно, ничего. Возможно, просто ещё один день в Анк-Морпорке. Но он знал, что положит эту идеальную, холодную железку в ящик стола. Туда, где он хранил другие безделушки, которые однажды, возможно, сложатся в узор. Пока же этот узор был ему невидим, и от этого старый копский инстинкт тихо ворчал, как спящая собака, которой что-то приснилось.

И командор Ваймс очень не любил, когда его инстинкты начинали видеть сны без его разрешения.

Глава 4

…в которой капрал Ноббс открывает для себя свободный рынок, а гномы – концепцию «ускоренной логистики»…

Если бы у анк-морпоркских доков была душа, она бы пахла солёной водой, смолёными канатами и сделками, о которых все участники тут же договорились забыть. Воздух здесь был густым от тумана, скрывавшего одни грехи, и откровенным – выставлявшим напоказ другие. Именно в эту аутентичную, хоть и несколько липкую атмосферу окунулся в свой законный выходной капрал Ноббс. Он не просто прогуливался. Он, если выражаться юридически точно, «проводил плановый визуальный инспекционный обзор товарно-материальных ценностей временного хранения», что на языке доков означало «проверял, что плохо лежит».

Его внимание, отточенное в поисках всего, что можно было бы условно считать бесхозным, привлекло движение у причала №7. Не хаотичная возня грузчиков, а нечто странно упорядоченное. Цепочка из десятка гномов, похожих на бородатые и очень целеустремлённые булыжники, передавала друг другу из рук в руки толстенные медные трубы. Движения их были выверенными, без единого лишнего жеста, с эффективностью, от которой могла бы заплакать от умиления любая счётная машина. Трубы, поблёскивая в тусклом свете одинокого фонаря, бесшумно исчезали в зияющей пасти канализационного люка, будто их проглатывала сама подземная тьма.

– Шестой отсек почти готов, нужна медь! – раздался отрывистый, лишённый всяких эмоций, кроме профессионального рвения, голос. – Инженер Глен ждёт этот груз к утру! Никаких задержек!

Ноббс, чьё сердце забилось чаще при слове «груз» (ибо где груз, там всегда найдётся место для небольшого, чисто символического отката за его «охрану»), выступил из тени с видом старого знакомого, случайно оказавшегося поблизости.

– Вечерочком, братцы-рудокопы, – сипло прошамкал он, подмигивая так, будто делился государственной тайной. – Хлопотное дельце, я погляжу. Тяжёлое. Опасное. А ну как кто ненароком на вашу эту… э-э-э… медь наступит? Ногу отшибёт. А тут я, как на грех, в отпуске, защиты никакой… Но для вас, за полшиллинга с штуки, я могу, так и быть, неофициальный надзор установить. Гарантия, так сказать, от несанкционированного наступания.

Гномы проигнорировали его как назойливую мошку. Цепочка не прервалась ни на секунду. Последняя труба скользнула в люк, и гномы, не обменявшись больше ни словом, стали бесшумно исчезать в темноте, будто их и не было. Последний, тот самый, что отдавал команды, перед тем как скрыться, бросил на Ноббса взгляд, полный такого ледяного презрения, что у капрала на мгновение стало по-настоящему холодно. Это был не взгляд на вора или дурака. Это был взгляд инженера на случайную песчинку, застрявшую в шестерёнках безупречного механизма.

Через минуту причал был пуст. Лишь тёмное пятно вокруг люка да лёгкий запах масла и пота напоминали о странной деятельности.

Ноббс, оставшись в гордом одиночестве, почесал в затылке.

– И шо это с ними стало? – пробормотал он с искренней обидой. – Раньше гном – он хоть понимал толк в честном откате. А эти… торгуют как-то по-новому. Без души.

Он сунул руки в карманы и побрёл прочь, на ходу проверяя, не завалялась ли в них случайная монета, которую он, возможно, забыл туда положить. Мысль о гномах, их меди и инженере Глене испарилась из его головы быстрее, чем джин из запечатанной бутылки в присутствии нянюшки Ягг. Но где-то в глубине городского организма, в его каменных кишках, продолжала работать невидимая, непонятная и очень, очень шустрая логистика.

Глава 5

…в которой Паршивый Пит знакомится с концепцией личной гигиены, а один волшебник обнаруживает, что авторитет – это худшая из возможных опасностей.

Камера в тюрьме «Вьющегося Вереска» не просто содержала заключённых; она их выдерживала, как некий крепкий, затхлый и абсолютно несъедобный сыр, который даже крысы обходили стороной. Время здесь текло так медленно, что его можно было резать ножом, если бы у кого-то вдруг оказался нож, а у времени – желание с ним сотрудничать. Что было маловероятно, ибо обыск проводил Сундук.

Ринсвинд практиковал своё коронное искусство – искусство стать настолько неинтересным, чтобы взгляд смотрящего соскальзывал с него, как смазанная свинья с обледеневшего склона. Он вжался в угол, стараясь походить на безобидную тень, на случайное скопление пыли, на ничем не примечательную трещину в штукатурке. Он почти достиг нирваны посредственного существования, когда его концентрацию нарушил Паршивый Пит.

Пит был грязен на фундаментальном уровне. Грязь была его сущностью, его брендом и главным жизненным достижением. От него исходило устойчивое амбре, которое можно было не только обонять, но и, при известной доле воображения, разглядывать невооружённым глазом в виде лёгкой, маслянистой дымки.

– Эй, Рыжий! – прогремел Пит, голос которого звучал так, будто кто-то пытался прочистить засор в канализации при помощи более мелкого засора. – Твой ящик слишком блестит. Режет глаз. Не по-мужски это. Будто ты тут на курорте, а не в уважаемом исправительном заведении. Давай-ка я придам ему… брутальности.

Он протянул к Сундку руку, испачканную чем-то, что в последний раз было едой несколько арестов назад.

Ринсвинд издал звук, средний между писком и предсмертным хрипом. Он пытался мысленно передать Сундку телепатический приказ: «Незаметность! Невидимость! Никаких эксцессов!» Но Сундук, как всегда, имел на этот счёт своё мнение. Особенно когда дело касалось вопросов чистоты и порядка.

В этот момент произошло нечто, заставившее всех присутствующих пересмотреть свои взгляды на вопросы гигиены и разумной мебели.

Крышка Сундка откинулась беззвучно. Из темноты метнулось нечто розовое и влажное. Оно обвилось вокруг запястья Пита с точностью удава, который внезапно вспомнил, что опаздывает на очень важную встречу.

Раздался звук. Это был не хруст и не щелчок. Это был тот самый звук, который издавал бы идеально спелый арбуз, если бы его решила съесть целая рота очень аккуратных, но крайне голодных солдат.

ХРУМ-ЧМОК-ГЛУП.

Пит исчез.

В камере повисла тишина, такая густая, что её можно было бы намазывать на хлеб, если бы у заключённых был хлеб. Все смотрели на Сундук, который стоял, как ни в чём не бывало, с чуть приоткрытой крышкой, из-за которой исходил лёгкий пар и запах, поразительно напоминающий запах только что постиранного белья, развешанного для просушки на альпийском лугу.

– Он его… сожрал? – выдавил кто-то, озвучив мысль, которая в этот миг родилась в каждой голове, включая голову Ринсвинда, которая уже вовсю прощалась с бренным миром и строила планы по быстрому и максимально незаметному переселению в мир иной.

Сундук, как бы отвечая, легко выплюнул Пита обратно.

Следует понимать, что в анналах истории этого деревянного хищника, этого чемодана с заклёпками на совести, было считанное число случаев, когда он возвращал проглоченное. И то – лишь неодушевлённые предметы, вроде магического гримуара «Октаво» или шляпы архиканцлера, чья судьба была слишком важна для мироздания, чтобы быть решённой простым пищеварением. Но живое? Никогда. Ни один демон, ни один бог, ни одна случайно проглоченная кошка не удостаивались такой чести. Питу, как выяснилось, суждено было стать первым. Возможно, его грязь достигла такого уровня фундаментальности, что даже для Сундка она оказалась несъедобной. А возможно, Сундук, этот блюститель чистоты, просто совершил акт высшего, пусть и весьма своеобразного, гигиенического насилия.

Тот стоял на том же месте, целый и невредимый. Но…

Он был чист. Его роба была выбелена, выглажена и накрахмалена с таким усердием, что могла бы пощеголять на параде у самого Патриция. Ботинки сияли, отражая бледное, перекошенное от ужаса лицо их владельца. Лицо лоснилось, а борода была аккуратно подстрижена и заплетена в мелкую, унизительно изящную косичку. В его руку был вложен идеально сложенный носовой платок, на котором, как показалось Ринсвинду, была вышита монограмма.

Пит медленно поднёс платок к носу, чихнул – звонко и гигиенично – и уставился на своё отражение в полированных ботинках. Его лицо выражало теперь глубокую, всепоглощающую растерянность. Он пятился от Сундка не потому, что боялся боли, а потому, что столкнулся с чем-то непостижимым – с чистотой, доведённой до акта насилия. С абсурдом, который был страшнее любой угрозы расправы.

Он поднял на Ринсвинда взгляд, полный немого вопроса.

Ринсвинд, чувствуя, что вся ответственность за это безумие волшебным образом перешла к нему, пробормотал:

– Он у меня… чистюля. Очень любит порядок. Противно нервничает, когда… э-э-э… пачкают. Считает это личным оскорблением.

С этого момента «Опрятный Пит» стал первым и самым яростным адептом нового культа. Он нервно поправлял складки на своей робе, яростно шикал на любого, кто осмеливался нарушить симметрию камеры, и с подозрением косился на собственную тень, будто ожидая, что и она недостаточно аккуратна.

Ринсвинд же с ужасом осознал, что его гениальный план по достижению невидимости потерпел крах. Он приобрёл авторитет. В его мире, состоящем из сплошных угроз, это была самая страшная и неотвратимая опасность. Теперь на него смотрели не как на жертву, а как на хозяина положения. На того, кто управляет Ужасом, Что Чистит и Приводит в Порядок.

И это положение пахло страшнее любого Паршивого Пита – оно пахло лавандовым мылом и безжалостной, тотальной организацией всего сущего.

Глава 6

… в которой коровы дают молоко безупречной скучности, нянюшка Ягг вспоминает о городских пивных, а ведьмы видят нечто, заставившее их полюбить привычный беспорядок.

Воздух в Овцепиках был густым и сладким, как хороший сыр, и столь же насыщенным. Но сегодня к этому проверенному временем букету из навоза, травы и тихого безумия добавилась нотка напряжённости. Исходила она от коровы Цветочек и от её молока, налитого в подойник.

– Ну, давай же, красавица, – уговаривающе сказала нянюшка Ягг, подставляя подойник. – Покажи нянюшке, на что ты способна. Не стесняйся.

Цветочек меланхолично посмотрела на неё своими большими влажными глазами и позволила сделать своё дело. Молока было много. Неправдоподобно много. И оно было… неправильным.

– И так всё утро, – мрачно констатировала матушка Ветровоск, уперев руки в боки. Её взгляд, обычно способный пронзить гранит, на этот раз разбивался о молочную аномалию. – Ни вкуса, ни радости. Как будто ему уже прочитали инструкцию и решили не выделяться.

– Может, они на диете? – робко предположила Маграт, поправляя на голове венок из полевых цветов, который тут же безнадёжно завял от одного лишь критического взгляда Ветровоск.

– Трава как трава, – отрезала Ветровоск. – Зелёная, растёт из земли. Нет, тут что-то другое. Чувствуется. Воздух звенит. Словно кто-то натянул на мир струну, и теперь она гудит назойливой нотой.

– У меня от этого звона уже в затылке гудит, – проворчала нянюшка Ягг, с тоской посмотрев на содержимое подойника. – Или это от вчерашнего сидра? Неважно. Такое молоко и сыр не сделаешь. Из него разве что печенье для самых скучных гостей испечь. Таких, что даже сплетничать не умеют, а только про погоду толкут.

Она задумалась, и её лицо озарилось догадкой, которая обычно посещала её после третьей кружки и была столь же яркой и неустойчивой.

– А что, если это гномы? – внезапно оживилась она. – Вчера, пока я… э-э-э… проверяла, не повадился ли к соседской курятнику лис (а проще говоря, шла из сарая, сверяя курс по светящимся окнам местной таверны), видела – целый караван. Бородатые, молчаливые, телеги сами толкают, безо всяких лошадей. И всё это – тихо-тихо, словно кот на птичьем дворе. А от них так и тянуло железом, маслом и… тревогой. Не к добру это. Уж не они ли нашу корову… э-э-э… перезаколдовали?

Маграт побледнела.

– Вы думаете, это они… порчу навели?

– Порчу? – фыркнула матушка Ветровоск, смерив их обеих взглядом, способным пронзить гранит и добраться до той его части, где прячется стыд. – От их железа молоко не портится. Оно становится… правильным. Слишком уж правильным. Как столб у ворот, который никогда не гниёт и не шатается, но и тени от него никакой. Это две большие разницы. Бородатые по своим делам шляются, а мы – по своим.

– А мы по каким, собственно? – спросила нянюшка Ягг с лёгкой обидой. – Стоим тут, словно две коровы на закате, ждём, пока нас доят?

– Я всегда что-то делаю, – парировала Ветровоск, обращаясь уже ко всему миру в целом. – Я думаю. А думать, между прочим, – самая тяжёлая работа из всех. Оттого ею так мало кто занимается.

Она резко развернулась и вернулась с чугунной сковородой, почерневшей от времени и тысяч оладьев.

– Поставь на огонь, – приказала она Маграт. – Не надо кристаллов. Кристаллы только путают. Нам нужно что-то простое. Надёжное. Старое. Как эта сковорода. Она знает правду. Капни молока, Гита.

Нянюшка Ягг плеснула немного бесцветного молока на раскалённый чугун.

Обычное молоко должно было шипеть, пузыриться, сворачиваться в золотисто-коричневые узоры, пахнуть детством и слегка подгоревшим маслом. Оно делало бы то, что ему положено природой – жило и умирало на сковороде. А это молоко отказалось это делать.

Оно не шипело. Оно растекалось идеально ровным, тонким кругом. Затем из него стали подниматься пузыри. Один размер, абсолютно круглые, симметричные. Они надувались и опадали в идеальном, мертвенном ритме. И в каждом пузыре, на мгновение, отражалось не пасмурное небо Овцепиков, а нечто чужеродное: холодный блеск полированного металла, движение огромных, бесшумно сцепляющихся шестерён.

Картина длилась секунды, но её было достаточно.

– Фу, мерзость какая! – фыркнула нянюшка Ягг, отшатнувшись и хлебнув из фляжки. – Прямо как в той таверне, где полы моют хлоркой. Только хуже.

Маграт побледнела. – Что… что это было?

– Это было *Не-*, – тихо, но с леденящей яростью сказала матушка Ветровоск. – Не-шипение. Не-запах. Не-жизнь. Кто-то пытается вставить мир в прокрустово ложе, выточенное под линейку. И коровы это чувствуют первыми. Они-то дуры, им скрывать нечего.

Именно в этот момент нянюшка Ягг, чей ум, прочищенный алкоголем и шокированный увиденным, работал с предельной ясностью, вдруг просияла.

– Прах! – провозгласила она.

– Ты уже вся в прахе, Гита, – автоматически заметила Ветровоск.

– Не я! Прах невинно осуждённого! Старейшее средство! Помнишь, у Безголовной Мэйбл? Сила неправедной смерти, неподвластная никаким правилам! Ему начхать на все шестерёнки!

Ветровоск медленно подняла голову. В её глазах читалось понимание. Да, это был инструмент. Хаотичный, непредсказуемый – всё то, что так ненавидел любой механический порядок.

– Припоминаю. Глава седьмая, «Если ничего не помогает». Но где нам взять его здесь и сейчас?

– Значит, поедем туда, где он есть! – не сдавалась нянюшка. – В Анк-Морпорк! Там таких, поди, на каждой улице по двадцать штук на выбор. Да ещё и свежих!

На её лице появилась мечтательная ухмылка.

– И заодно… проведаем старых друзей. Разведаем обстановку. Узнаем, какое пиво сейчас варят в «Разбитом Ведре». Научный интерес.

Маграт заёрзала. – Но разве это этично? Использовать несчастного узника?

– Этично, не этично… – вздохнула Ягг. – Либо мы используем немножко его праха, либо весь мир станет похож на эту проклятую сковородку. Выбор, по-моему, очевиден.

Матушка Ветровоск молча смотрела на апатичных коров и на нянюшку, уже мысленно составлявшую список пабов. Но теперь за всем этим она видела образ огромных, бездушных шестерён.

– Ладно, – наконец изрекла она. – Поедем в город. Найдём этого невинно осуждённого. Вытряхнем из него пыль. Пусть эта… эта механическая мерзость подавится ею.

Она метнула взгляд на нянюшку Ягг.

– И только один паб. Только для того, чтобы узнать про пиво. Понятно?

– Конечно, Эсси, – тут же согласилась нянюшка Ягг. – Только один. Самый первый. И, может, второй, если в первом не окажется нужного сорта пива. И третий, чисто для сравнения методов розлива. Научный метод, не более.

Матушка Ветровоск просто зажмурилась. Поездка в город обещала быть долгой. Очень долгой.

Глава 7

В которой Библиотекарь выражает своё недовольство на уровне молекулярной структуры, а Декан Огородоводства объявляет войну вселенской безвкусице.

Воздух в обеденном зале Незримого Университета был густым и сложным, как хороший бульон. В нём плавали ароматы жареного бекона, озон от недавнего небольшого взрыва на кафедре Некромантии и стойкий, фундаментальный запах старых книг, который не выветривался веками. Но сегодня к этому богатому букету добавилась новая, тревожная нота – нота вселенской скорби, настоянной на глубоком, экзистенциальном разочаровании.

Источником её был Библиотекарь. Он сидел, сгорбившись над своей тарелкой, и смотрел на банан. Смотрел с таким видом, с каким архиканцлер Наверн Чудакулли смотрел на предложение ввести «гуманитарные науки» в учебный план. Его мощное, покрытое рыжей шерстью тело излучало горе, густое, как вековая книжная пыль, и столь же горькое на вкус, если бы кто-то отважился его лизнуть в научных целях. А вокруг него распространялась аура такой вселенской обиды, что даже мухи облетали его десятой дорогой, инстинктивно чувствуя, что их жужжание сейчас будет сочтено дурным тоном.

Декан Огородоводства, маг по имени Ботаникус Пумпиус, человек, пахнувший здоровой, честно заработанной грязью, пристроился напротив с тарелкой тушёной тыквы собственного урожая.

– Что-то не так, коллега? – участливо спросил он, отправляя в рот ложку тыквы. – Бананы не той спелости? Слишком зелёные? Слишком жёлтые? Слишком… банановые? Опять этот проходимец Достабль своё г***но под видом фруктов впаривает?

Библиотекарь испустил протяжный, скорбный звук. «Уууук». Он ткнул длинным пальцем в безобидный фрукт, потом постучал себя по лбу, а затем развёл руками, словно заключая в невидимые скобки всю несправедливость мироздания. Жест был настолько выразительным, что не требовал перевода: «Вкус. Его нет. На молекулярном уровне».

– Понятно, понятно, – кивнул Пумпиус, хотя понял лишь то, что его друг и коллега расстроен. Он был одним из немногих, кто не просто терпел присутствие орангутана, но и искренне считал его одним из самых здравомыслящих существ в Университете. Тот, по крайней мере, никогда не пытался превратить его кабачки в хрустальные вазы или вызвать демона из-под картофельного куста.

– Можно?Решив действовать эмпирически, Декан протянул руку через стол.

Библиотекарь мрачно отодвинул тарелку. Декан отломил кусочек банана, сунул в рот и стал жевать с видом знатока, готового вот-вот изречь глубокомысленный вердикт.

Вердикт, впрочем, оказался не глубокомысленным, а простым и пугающим.

Банан был… ничто. Идеально жёлтый, упругий, без единого пятнышка. И абсолютно безвкусный. В нём не было ни сладости, ни намёка на кислинку, ни того самого травянистого послевкусия, которое напоминает о том, что ты ешь всё-таки растение. Это был просто мягкий, слегка волокнистый объект, занимающий пространство во рту с наглой уверенностью мнимой значимости.

– Да что ж это такое? – удивился вслух Декан. – Это же… это же профанация! Натурального продукта! Это…

Его взгляд упал на его собственную тарелку. На его гордую, выращенную с любовью и магией высшего пилотажа тыкву. Та самая, что должна была пахнуть осенью, уютом и немного орехами.

Он зачерпнул ещё одну ложку и отправил её в рот с видом гурмана, ожидающего знакомого праздника вкуса.

Праздник не состоялся. Вместо него был тихий, бежевый провал.

Лицо Декана вытянулось. Он прожевал. Он сглотнул. Он уставился на тыкву с немым вопросом, словно та его предала.

Она была идеальной консистенции. Идеального цвета. Но на вкус… о, Боги… на вкус она была как папье-маше, слегка сдобренное воспоминанием о воде. Его тыква. Его детище. Его гордость факультета.

Он поднял на Библиотекаря взгляд, полный настоящего, неподдельного ужаса. Ужаса учёного, столкнувшегося с аномалией, которая наплевала на все его учебники.

– Коллега… – прошептал он. – Это… это не поставщик виноват.

Библиотекарь печально кивнул, как бы говоря: «Наконец-то ты дошёл, тупица. Уук».

– Это что-то с самими плодами! – провозгласил Декан, вскакивая со скамьи так, что скамья вздохнула с облегчением. – Они все становятся… правильными и мёртвыми! Это саботаж! Целенаправленное вредительство!

В его мозгу, привыкшем к хаотичной, но плодотворной магии роста, щёлкнул переключатель. Профессиональная обида огородника, чьё искусство подверглось неслыханному надругательству, затмила всё. Кто-то посмел испортить его овощи. Кто-то украл у них душу.

– Это не просто порча! – продолжал он, горячась. – Это системная порча! Это надо исследовать! Документировать! Классифицировать! Мы должны немедленно…

– Пумпиус! Прекрасно! Как раз вас искал! Как там поживают ваши… э-э-э… гигантские кабачки? Не хотите провести небольшой матч-реванш? На сей раз я уверен, что мой огненный шар…В этот момент к их столу подошёл Архиканцлер Чудакулли, размахивая куриной ножкой.

– Ваша милость! – перебил его Декан, что было неслыханной дерзостью. – Речь идёт о чём-то более важном, чем ваши шалости с пиротехникой! Речь идёт о вкусе! О самом смысле существования фруктов и овощей! Нас атакуют!

– Атакуют? Кто? Гильдия Поваров? Снова эти споры о том, что такое «аль денте»?Чудакулли опустил куриную ножку, озадаченный.

– Хуже! – воскликнул Пумпиус. – Враг куда более коварный и беспощадный! Враг, который крадёт самое сокровенное – вкус! Посмотрите! – он ткнул пальцем в свой банан и тыкву.

– Выглядит съедобно. Даже очень аккуратно. Может, вам просто показалось? Может, это возрастное? У меня в прошлом месяце тоже перестало вязать…Архиканцлер покосился на еду, пожал плечами.

Библиотекарь громко, с презрением фыркнул. «Уук-э-э-эк!»

– Вот видите! – подхватил Декан. – Даже он чувствует! Это вселенская катастрофа, замаскированная под кулинарный каприз!

– Ладно, ладно, – проворчал он. – Исследуйте, если хотите. Только, ради всего святого, без взрывов. В прошлый раз, когда вы «исследовали» грибы-мутанты, с кафедры Иллюзий пришлось выгребать розовых слоников две недели. Используйте свою лабораторию. И… – он ткнул куриной ножкой в Библиотекаря, – …держите его подальше от редких фолиантов. В прошлый раз он от огорчения съел трактат о многомерной геометрии.Чудакулли почесал подбородок. Рассуждения о вкусе тыквы казались ему подозрительно сложными для вторника.

С этими словами Архиканцлер удалился, пожав плечами. Декан Пумпиус схватил тарелку с предательской тыквой, как улику с места преступления. Библиотекарь одобрительно хрюкнул и потянулся за своим бананом, явно намереваясь сохранить его как вещественное доказательство.

– Это война, коллега, – торжественно и мрачно произнёс Декан Огородоводства. – Война за вкус. И мы дадим им бой!

И за это кто-то жестоко поплатится.А Библиотекарь уже вёл его по коридору в сторону своей лаборатории. В его глазах горел огонь не праведного гнева, а научной одержимости. Ему было плевать на конец света, на временные парадоксы или на судьбу вселенной. Кто-то испортил его обед.

В мире, где магия была повседневностью, самая страшная месть начиналась с идеальной, но абсолютно безвкусной тыквы.

Глава 8

В которой время ведёт себя невежливо, старый учитель музыки делает шокирующее открытие, а командор Ваймс впервые слышит тиканье системы.

Солнце над Анк-Морпорком взошло ровно в 6:00:00. Не в 6:00:01 и не в 5:59:59. Ровно. И это свело с ума петуха на крыше пивной «Разбитое Ведро», который привык приветствовать рассвет с благородным опозданием в пятнадцать минут. Он прокукарекал, смущённо замолк и спрятал голову под крыло. Мир сошёл с ума.

В это же самое время, в своей крошечной квартирке над булочной «У Слепого Повара», проснулся старик по имени Альберто Малапиетра. Он был настолько стар, что помнил, как река Анк была всего лишь грязным ручьём, а Патриций – вспыльчивым юношей с большими амбициями. Альберто был последним в длинной династии Малапиетра – учителей музыки, скрипачей и камертонистов Гильдии Музыкантов. Его самая важная работа осталась далеко в прошлом: он был Хранителем и Настройщиком Главного Камертона Гильдии – идеально выточенного куска металла, который задавал эталонную ноту «Ля» для всего города.

Сейчас Главный Камертон пылился на полке, а Альберто, почти полностью оглохший, зарабатывал на жизнь тем, что чинил будильники. Он чувствовал их вибрацию, а не слышал.

В тот самый момент, когда петух потерпел фиаско, старик Альберто заваривал чай. Его старенький чайник, всегда отличавшийся несговорчивым характером, на этот раз не просто засвистел. Он издал идеальную, чистую, невыносимо прекрасную ноту «Ля» первой октавы. И держал её ровно тридцать секунд.

Альберто выронил кружку. Он не слышал звука, но почувствовал вибрацию. Искусственную, механическую, мёртвую. Такую, какой она не должна была быть. Его старческие пальцы, помнившие форму идеального звука, задрожали. Это было кощунство. Кто-то украл у города его музыку.

Для обычного человека мир состоит из вещей, запахов и света. Для Альберто Малапиетры, даже оглохшего, мир всегда был гигантским музыкальным инструментом. Анк-Морпорк никогда не был симфоническим оркестром – скорее, шумным, веселым джаз-бэндом, где каждый играл что хотел, но в целом это складывалось в сносную, живую мелодию. Теперь же кто-то взял в руки дирижерскую палочку и заставлял всех играть одну и ту же, идеальную, мёртвую ноту. И эта нота исходила отовсюду – из новых часов, из строгого ритма шагов на мостовой, из неестественно правильного свиста его собственного чайника. Кто-то похитил у города его душу. И, как хранитель эталона, он должен был её вернуть.

Он вышел на улицу, и его старые ноги, ведомые чутьём охотника за фальшивыми нотами, сами понесли его туда, где новый, бездушный ритм мира входил в самое яростное противоречие со старым. Где-то рядом спорили громкий голос, пахнущий краской и честным гневом, и холодный, безразличный голос, пахнущий чернилами и циркулярами. Альберто двинулся на звук этой схватки.

Тем временем, на улице Переплётного Дела, 8, в типографии «Чернильная душа», уже царил скандал. Хозяин, старый гном Бриккель, стоял красный как варёный рак. Его ярость, и без того клокотавшая из-за новоявленного клерка в безупречно чистом плаще, достигла точки кипения за минуту до этого, когда из-под главного пресса высунулся его младший подмастерье-гном.

– Шестерня-мудрагель опять стонет, хозяин! – прокричал он, размахивая масленкой. – Говорит, новые городские вибрации ей поперёк горла стали! Просит замены на живую, дышащую, а не на эти ваши мёртвые железяки!

– Молчи, болван, не до тебя! – рявкнул Бриккель, но мысленно уже посылал проклятия в адрес всех хронометристов разом.

И вся его накопленная злость теперь обрушилась на невозмутимого клерка, в которого он и тыкал пальцем.

– Опоздал?! – рычал Бриккель, от которого пахло краской и честным гневом. – Мои станки работают со скоростью моего деда! Это твой курьер явился с утренней почтой в семь ноль-ноль! Ровно! А у меня печь для сушки шрифтов раскочегаривается к шести! К СЕМИ УТРА ШРИФТ УЖЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ СУХИМ! Это закон природы!

– Закон, – холодно парировал клерк, сверяясь с блокнотом, – гласит, что доставка осуществляется с 7:00 до 7:15. Ваш производственный цикл неэффективен. Штраф за несоблюдение…

В этот момент в типографию вошёл Альберто Малапиетра. В руках он нёс завёрнутый в бархат Главный Камертон.

– Молодой человек, – его старческий голос прорезал перепалку, как тупой нож – жилу. – Ваши часы… они фальшивят. Весь город поёт не в тон.

Клерк обернулся с выражением глубочайшего презрения.

– Старик. Время не «фальшивит». Оно точно. Это ваше ухо неточно.

– Моё ухо, – с достоинством произнёс Альберто, – настроено на гармонию сфер! А не на тиканье ваших бездушных ящиков!

Он откинул бархат. Металл Камертона блеснул в пыльном воздухе. Старик поднёс его к огромным новым часам на стене.

– Смотрите! – воскликнул он и ударил по Камертону.

Раздалась чистейшая нота «Ля».

Идеальный звук ударил в идеальный механизм. Часы на стене взвыли. Их стрелки закрутились как пропеллеры, циферблат затрещал. Они не выдержали истины. Они не могли её вместить.

Клерк в ужасе отпрянул. Бриккель схватился за голову. Альберто стоял с торжествующим видом, держа в дрожащей руке свой Камертон – символ победы живого искусства над мёртвым механизмом.

А потом самый большой печатный пресс в типографии, тот самый, что должен был разогреваться до определённой температуры к определённому часу, издал громкий металлический стон. Его запустили не вовремя. Его механизм, сбитый с толку временными конвульсиями, не выдержал. Массивный противовес сорвался с креплений.

Всё произошло очень быстро. Бриккель отшвырнул клерка в сторону. Альберто слишком стар, чтобы быстро отпрыгнуть.

Глухой удар. Звон бьющегося стекла и гнущегося металла.

Тишина.

Час спустя на месте происшествия стоял командор Ваймс. Он смотрел на тело старика, накрытое брезентом, на развороченный пресс и на лицо гнома-типографа, залитое слезами и чёрной типографской краской.

– Он говорил, что часы фальшивят, – бессвязно бормотал Бриккель. – Этот щёголь… он что-то говорил о штрафах… а старик… он просто хотел, чтобы всё звучало правильно…

Ваймс молча кивал. Смерть старика была ужасной, но, увы, вполне обыденной для Анк-Морпорка. Несчастный случай. Случайность.

Но когда он отвернулся и стал осматривать остатки чудовищных часов, его рука непроизвольно полезла в карман. Пальцы нащупали гладкий, холодный металл. Ту самую шестерёнку, что он подобрал на месте «преступления» Ринсвинда.

И пока он смотрел на искорёженный механизм, в его голове сами собой начали поворачиваться шестерёнки. Не железные. Умственные.

Шестерёнка… Ринсвинд… идеально подстроенное ограбление…

Клерк… штрафы…

Смерть старика из-за сорвавшегося механизма… который запустили не вовремя…

Этот город всегда жил в хаосе… и вдруг кому-то понадобилось навести в нём идеальный порядок…

Он не делал выводов. Ещё нет. Но глубоко внутри, в том месте, где жила его старая копская чуйка, что-то беспокойно зашевелилось. Ощущение было такое, будто он слушает, как несколько оркестров в разных концах города пытаются сыграть одну и ту же симфонию, но у всех сбит строй.

Он сунул шестерёнку обратно в карман и резко щёлкнул блокнотом.

– Ладно, – его голос прозвучал устало и буднично. – Оформляем как несчастный случай. Сержант, проследи, чтобы тело отправили в морг. А ты, – он повернулся к бледному клерку, – пройдёшь со мной. Заполним бумаги. Мне нужны все детали о… регламенте доставки.

Он ещё не знал, что ищет. Но он впервые почувствовал, что ищет что-то. Не преступника. Не улики. А систему. Невидимую, абсурдную и смертельно опасную машину, которая только что, на его глазах, перемолола первого человека.

Но самой главной шестерёнкой в этот момент был его собственный мозг, который наконец-то, с скрипом, но сдвинулся с мёртвой точки.

Глава 9

…в которой Гильдия Воров проводит чрезвычайное собрание, или Почему украсть время – значит украсть саму душу преступления.

Если бы у преступности был запах, то штаб-квартира Гильдии Воров пахла бы старым деревом, дорогими сигарами, коньяком выдерж�