Скарлетт бесплатное чтение
Alexandra Ripley
SCARLETT
Copyright © 1991 by Stephens Mitchell Trusts
All rights reserved
Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой, Елены Осеневой
© Т. А. Кудрявцева (наследники), Е. В. Осенева, перевод, 1993
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство Азбука®
* * *
Часть первая. Потерявшаяся во тьме
Глава 1
«Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару». Скарлетт О’Хара-Гамильтон-Кеннеди-Батлер стояла одна, в стороне от остальных пришедших проститься с Мелани Уилкс. Шел дождь, и мужчины и женщины в черном держали над головой черные зонты. Они стояли, прижавшись друг к другу, деля горе и прикрытие от дождя; женщины плакали.
Скарлетт ни с кем не делила ни свой зонт, ни свое горе. Порывы ветра сбрасывали с зонта ей за воротник струйки обжигающе холодного дождя, но она не обращала на это внимания. Она ничего не чувствовала – эта утрата словно выпотрошила ее. Она оплачет Мелани позже, когда сможет вынести боль. А сейчас она старалась не подпускать к себе ни боль, ни чувства, ни мысли. Ничего, кроме слов, которые она снова и снова повторяла про себя, – слов, обещавших исцеление от боли, которая еще придет, обещавших силы, чтобы выжить, пока не пройдет боль.
«Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару».
– …Мы же, смертные, из земли созданы и в ту же землю возвратимся…
Слова священника пробивали скорлупу омертвения, оседали в сознании. «Нет! – кричало в душе Скарлетт. – Только не Мелли. Это могила не Мелли, она слишком большая, а Мелли такая худенькая, косточки у нее как у птички. Нет! Не может быть, чтобы она умерла, этого быть не может!»
Скарлетт помотала головой, хотя перед ней была разверстая могила, в которую опускали сейчас простой сосновый ящик. В мягком дереве остались маленькие полукружия – следы молотков, которыми забивали гвозди в крышке, опустившейся на нежное, ласковое, продолговатое личико Мелани.
«Нет! Вы не можете, не должны этого делать – ведь идет дождь, как же можно класть ее тут, она промокнет. А она так боится холода – нельзя оставлять ее под холодным дождем. Не могу я на это смотреть, я не вынесу, я не верю, что ее нет. Она же любит меня, она мой друг, мой единственный верный друг. Мелли любит меня – она не оставила бы меня сейчас, когда она так мне нужна».
Скарлетт окинула взглядом людей, стоявших у могилы, и ярость горячей волной затопила ее. «Да ни один из них не горюет так, как я, ни один не понес такой утраты. Никто не знает, как я ее люблю. Мелли, правда, знает, а может быть, нет? Знает, я должна верить, что знает. А они никогда этому не поверят. Ни миссис Мерриуэзер, ни Миды, ни Уайтинги, ни Элсинги. Как они все сгрудились вокруг Индии Уилкс и Эшли – точно стая мокрых ворон в этих своих траурных платьях. Успокаивают тетушку Питтипэт, хотя все знают, какие она закатывает истерики и как может все глаза выплакать из-за самой малости – даже из-за того, что гренки подгорели. Им и в голову не придет, что успокаивать-то, пожалуй, надо меня, ведь я была ближе их всех к Мелани. А они ведут себя так, будто меня тут и нет. Никто на меня и внимания не обращает. Даже Эшли. Он же знает, что я была у них все эти два страшных дня после смерти Мелани, когда я им была нужна, чтобы все устроить. Все они – даже Индия – блеяли, как козы: „Что нам делать с похоронами, Скарлетт? А тех, кто придет с соболезнованием, надо кормить? А как насчет гроба? Кто его понесет? Как получить землю на кладбище? А какую надпись сделать на надгробии? Какое объявление поместить в газетах?“ А сейчас сгрудились все вместе, плачут и причитают. Ну уж меня-то плачущей они не увидят, да мне и притулиться не к кому. Не должна я плакать. Здесь – не должна. Не сейчас. Если я заплачу, то уж не остановлюсь. Вот доберусь до Тары, там и буду плакать».
Скарлетт вскинула голову, крепко сжала зубы, чтобы не стучали от холода и чтобы в горле прошел комок. «Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару».
Осколки ее разбившейся жизни окружали Скарлетт на Оклендском кладбище Атланты. Высокая гранитная стела – серый камень, исполосованный серыми потеками дождя, – напоминала о навсегда исчезнувшем мире, беззаботном мире ее юности до войны. Это был памятник конфедератам, воздвигнутый гордым, удалым, бесстрашным людям, которые, пойдя в бой с развернутыми яркими знаменами, довели Юг до уничтожения. Стела напоминала о стольких загубленных жизнях, о друзьях детства Скарлетт, выпрашивавших разрешения провальсировать с нею или поцеловаться в те дни, когда все ее помыслы были о том, какое платье с пышной юбкой надеть на бал. Стела напоминала о первом муже Скарлетт – Чарльзе Гамильтоне, брате Мелани. Она напоминала о сыновьях, братьях, мужьях, отцах всех этих людей, стоявших сейчас под дождем на невысоком холме, где хоронили Мелани.
Были тут и другие могилы, другие меты. Фрэнка Кеннеди, второго мужа Скарлетт. И маленькая, до ужаса маленькая могилка, где на надгробии написано: «ЭЖЕНИ-ВИКТОРИЯ БАТЛЕР» и ниже – «БОННИ». Последнее дитя Скарлетт и самое ее любимое.
Скарлетт окружали и живые и мертвые, но она стояла одна. Казалось, половина Атланты собралась тут. Толпа вылилась из церкви и растеклась, образовав широкий неровный темный обод вокруг яркого, несмотря на серый дождь, пятна красной глины – земли Джорджии, в которой была вырыта могила для Мелани Уилкс.
В переднем ряду стояли самые близкие. Белые и черные, с лицами, залитыми слезами, – у всех, кроме Скарлетт. Старый кучер дядюшка Питер, Дилси и повариха черным треугольником окружали Бо, растерянного сынишку Мелани.
Старшее поколение Атланты было представлено своим трагически сократившимся потомством. Миды, Уайтинги, Мерриуэзеры, Элсинги со своими дочерьми и зятьями, а также единственным оставшимся в живых сыном – Хью Элсингом; тетя Питтипэт Гамильтон и ее брат дядя Генри Гамильтон, забывшие в горе по умершей племяннице давнюю вражду. Более молодая, но выглядевшая такой же старой, как и все они, Индия Уилкс, укрывшись среди них, наблюдала исполненными горя и сознания своей вины глазами за своим братом Эшли. Он, как и Скарлетт, стоял в стороне. Стоял с непокрытой головой, несмотря на дождь, не сознавая, что ему предлагают укрыться под зонтом, не чувствуя холода и сырости, не в силах принять необратимость в словах священника, как и реальность узкого гроба, опускаемого в мокрую красную землю.
Эшли. Высокий, худой, бесцветный, с некогда золотистыми, а ныне почти совсем седыми волосами и бледным, лишенным выражения лицом, таким же пустым, как и взгляд невидящих серых глаз. Он стоял такой прямой, словно вытянулся, чтобы отдать честь, как привык делать в течение тех лет, что носил серую форму. Стоял, застыв, ничего не чувствуя и не понимая.
Эшли. Причина и символ разбитой жизни Скарлетт. Из любви к нему она прошла мимо счастья, которое было рядом. Она отвернулась от мужа, не увидев его любви к ней, не признаваясь себе в любви к нему, – и все потому лишь, что хотела завладеть Эшли. И вот Ретт ушел от нее – о нем напоминал лишь букет золотистых осенних цветов, лежавший среди остальных. Она предала своего единственного друга – Мелани, презрела ее преданность и любовь. А вот теперь и Мелани не стало. Не стало даже и любви Скарлетт к Эшли: она поняла – слишком поздно, – что привычка любить его давно заменила саму любовь.
Она не любила его и никогда снова не полюбит. Но теперь, когда Эшли ей уже не нужен, он – в ее распоряжении, Мелани оставила его ей. Она же обещала Мелли, что позаботится о нем и о Бо.
Эшли был причиной краха ее жизни. И жизнь оставила ей только его.
Скарлетт стояла одна, в отдалении. Между нею и всеми этими людьми, которых она знала в Атланте, лежало холодное серое пространство – пространство, которое раньше заполняла Мелани, спасая Скарлетт от изоляции и остракизма. Лишь холодный мокрый воздух окружал ее под зонтом, и рядом не было Ретта – Ретта, который заслонял бы ее от ветра своей сильной широкоплечей фигурой, своей любовью.
Скарлетт вздернула подбородок, подставив лицо ветру, не чувствуя его. Все помыслы ее были сосредоточены на одной фразе, в которой она черпала силу и надежду:
«Это скоро кончится, и тогда я смогу уехать домой, в Тару».
– Ты только посмотри на нее, – шепнула дама под черной вуалью своей спутнице, стоявшей рядом под зонтом. – До чего бесчувственная. Я слышала, это она занималась похоронами и за все время не проронила ни слезинки. Один бизнес в голове – в этом вся Скарлетт. Совсем нет сердца.
– А знаешь, что люди говорят, – послышался ответный шепот. – Все сердце она отдала Эшли Уилксу. Как ты думаешь, они в самом деле…
На них зашикали, но обе подумали об одном и том же. Все об этом думали.
Жуткий глухой удар земли о дерево заставил Скарлетт стиснуть руки. Ей хотелось закрыть уши руками, закричать, завизжать – что угодно, лишь бы не слышать этих страшных звуков, означающих, что засыпают могилу Мелани. Она больно прикусила губу. Нет, она не закричит, нет.
Торжественную тишину разорвал крик Эшли:
– Мелли… Мелли! – И еще: – Мелли-и-и!
Это был крик истерзанной души, крик, исполненный одиночества и страха.
Эшли шагнул к глубокой яме, словно внезапно ослепший, вытянул вперед руки, как если бы пытался схватить ускользавшую от него маленькую тихую женщину, в которой была вся его сила. Но хватать было нечего – по рукам лишь стекали холодные серебристые струи дождя.
Скарлетт взглянула на доктора Мида, на Индию, на Генри Гамильтона. Почему они не вмешаются? Почему не остановят его? Его надо остановить!
– Мелли-и-и!
«Господи боже ты мой! Да ведь он же сломает себе шею, а они стоят и смотрят, разинув рот, как он раскачивается на краю могилы».
– Эшли, прекрати! – крикнула она. – Эшли!
И кинулась к нему, спотыкаясь и скользя по мокрой траве. Брошенный ею зонт понесло ветром и прибило к груде цветов. Она обхватила Эшли за талию, потянула к себе. Он противился.
– Эшли, не смей! – Скарлетт старалась побороть его сопротивление. – Мелли уже не в силах тебе помочь.
Голос ее звучал резко: надо было пробиться сквозь пелену горя и безумия, окутавшую Эшли.
Он перестал сопротивляться, руки его повисли. Он тихо застонал и всем телом рухнул в объятия Скарлетт. Под тяжестью его тела она чуть не выпустила его, но в это мгновение доктор Мид и Индия подхватили Эшли – под мышки.
– Теперь отойдите, Скарлетт, – сказал доктор Мид. – Большего вреда вам уже не причинить.
– Но я же…
Она окинула взглядом окружающие лица, увидела в глазах жажду скандала. И, повернувшись, пошла прочь под дождем.
Толпа расступилась, словно боясь, что ее юбки могут задеть их и запачкать.
Не должны они знать, что их отношение ей небезразлично, не даст она им увидеть, что они могут причинить ей боль. Скарлетт вызывающе подняла голову – пусть дождь струится по лицу и по шее. И, выпрямившись, расправив плечи, прошагала до ворот кладбища и исчезла из виду. А тогда она ухватилась за один из чугунных столбов. Голова у нее кружилась – так она была измучена, ноги подкашивались.
Кучер Элиас кинулся к ней с раскрытым зонтом. Скарлетт понуро подошла к своей карете и села, не заметив протянутой кучером руки. Очутившись в обитом плюшем укрытии, она забилась в угол и натянула на себя шерстяной полог. Она продрогла до костей и была в ужасе от того, что наделала. Как могла она так опозорить Эшли перед всеми, когда всего несколько ночей назад обещала Мелани заботиться о нем, оберегать его так же, как всегда оберегала его Мелли? Но разве могла она поступить иначе? Пусть бы он упал в могилу? Она должна была его остановить.
Карету болтало из стороны в сторону, высокие колеса ее проваливались в глубокие глиняные рытвины. В какое-то мгновение Скарлетт чуть не упала на пол. Она ударилась локтем о раму в окне кареты, и острая боль пронзила всю руку.
Но это была лишь физическая боль – такую она может вынести. Вот другая боль – несколько отодвинувшаяся, отложенная на потом, отошедшая в тень – была непереносима. Нет, не сейчас, не здесь, когда она одна. Надо добраться до Тары, надо. Там Мамушка. Мамушка обнимет своими шоколадными руками, прижмет ее голову к своей груди, на которой Скарлетт выплакивала все свои детские горести. И она заплачет в объятиях Мамушки, выплачет всю свою боль; она успокоится на груди Мамушки, успокоит свое наболевшее сердце ее любовью. Мамушка прижмет ее к себе, согреет своей любовью, разделит ее боль и поможет все пережить.
– Пошевеливайся, Элиас, – сказала Скарлетт, – пошевеливайся же.
– Помоги мне снять эту мокрядь, Пэнси, – сказала Скарлетт горничной. – Да побыстрее.
Лицо у нее было смертельно бледное, отчего зеленые глаза казались темнее, ярче, нагоняли больше страху. Молоденькая черная девчонка разволновалась и делала все невпопад.
– Быстрее, сказала я. Если я опоздаю на поезд, я тебя так высеку!
«Ничего она меня не высечет». Пэнси знала, что не высечет. Рабства ведь больше нет, и она не принадлежит мисс Скарлетт, она в любую минуту может от нее уйти. Но зеленые глаза Скарлетт горели таким огнем, что уверенность Пэнси поколебалась. Похоже, Скарлетт все может.
– Уложи мне черную накидку из мериносовой шерсти – на дворе холодает, – сказала Скарлетт.
Она стояла и смотрела на раскрытый гардероб. Черная шерсть, черный шелк, черный хлопок, черное пике, черный бархат. До конца жизни ей не сносить весь этот траур. Она все еще была в трауре по Бонни, а теперь в трауре по Мелани. Для траура же по себе самой надо будет найти что-то чернее черного, что-то еще более траурное. «Нет, не стану я сейчас об этом думать. Иначе я сойду с ума. Подумаю, когда приеду в Тару. А до тех пор потерплю».
– Одевайся же, Пэнси. Элиас ждет. И только посмей забыть черную повязку. Наш дом в трауре.
Улицы, сходившиеся у Пяти Углов, представляли собой сплошное месиво. Фургоны, двуколки и кареты увязали в грязи. Возницы кляли дождь, улицы, лошадей, других возниц, мешавших проехать. В воздухе стоял крик, свист кнутов, голоса людей. У Пяти Углов всегда было столпотворение – люди спешили, переругивались, возмущались, смеялись. Пять Углов кипели жизнью, там чувствовался напор, устремление вперед. Пять Углов были той Атлантой, которую любила Скарлетт.
Но не сегодня. Сегодня Пять Углов стояли на ее пути – Атланта цепко держала ее. «Я должна попасть на этот поезд, я умру, если пропущу его, я должна добраться до Мамушки и до Тары – или я сломаюсь».
– Элиас, – крикнула она, – хоть до смерти запори лошадей, хоть передави всех пешеходов на улице! Только доберись до станции!
Лошади у нее были самые сильные, кучер – самый искусный, карета – лучшая, какую можно купить. Так что пусть ничто не попадается ей на пути.
К поезду она приехала загодя.
Громко зашипел пар. Скарлетт затаила дыхание, прислушиваясь, когда же раздастся лязг закрутившихся колес, который будет означать, что поезд тронулся. Вот. Лязгнуло раз. Другой. И заскрипел, закачался вагон. Наконец-то она двинулась в путь.
Все будет хорошо. Она же едет домой, в Тару. Она представила себе белый дом, поблескивающий на солнце, глянцевитые зеленые листья кустов жасмина, усеянных белыми восковыми цветами.
Плотные серые струи дождя потекли по окну, когда поезд отъехал от станции, но это не имело значения. В Таре, в гостиной, будет потрескивать огонь в камине, куда, кроме дров, подбросят сосновых шишек, портьеры задернут, отгораживая ее от дождя, темноты и внешнего мира. Она уткнется головой в мягкую широкую грудь Мамушки и расскажет про весь ужас, который за это время ей пришлось пережить. А потом уж она сможет все обдумать, наметить какой-то план…
Засвистел пар, заскрежетали колеса, голова Скарлетт дернулась.
Неужели уже Джонсборо? Должно быть, она задремала, и неудивительно – ведь она так устала. Она уже две ночи не спала, невзирая на бренди, которого хлебнула, чтобы успокоить нервы. Нет, это Раф-энд-Реди. До Джонсборо еще целый час. По крайней мере хоть дождь перестал – впереди даже появился кусок голубого неба. А в Таре, возможно, даже светит солнце.
Она представила себе подъездную аллею с темными кипарисами по бокам, потом – широкая зеленая лужайка и любимый дом на невысоком холме.
Скарлетт тяжело вздохнула. Теперь в Таре хозяйничает ее сестра Сьюлин. Ха! Какая она хозяйка, эта плакса. Сьюлин только и знает, что хныкать, – всю жизнь, с самого детства, хнычет. И дети у нее – три девчонки-хныкалки – такие же, какой была она сама.
Дети Скарлетт тоже находились в Таре. Уэйд и Элла. Она отослала туда детей с Присси, их няней, как только узнала, что Мелани умирает. А наверно, следовало им быть с нею на похоронах Мелани. Их отсутствие дало всем этим старым атлантским кошкам лишний повод позлословить на ее счет: да разве же это мать! Ну и пусть несут какой угодно вздор. Не пережить ей было бы этих страшных дней и ночей после смерти Мелли, если бы еще надо было заботиться об Уэйде и Элле.
Не станет она о них думать – все. Она едет домой, в Тару, к Мамушке, и нельзя разрешать себе думать о том, что способно лишь огорчать. «Господь знает, достаточно у меня и без этого огорчений. И я так устала…» Голова ее свесилась на грудь, глаза закрылись.
– Джонсборо, мэм, – объявил кондуктор.
Скарлетт заморгала и выпрямилась:
– Спасибо.
Она окинула взглядом вагон, ища Пэнси и свои чемоданы. «Я с этой девки живьем шкуру сдеру, если она ушлепала в другой вагон. Ох, если б леди не надо было вечно иметь при себе компаньонку, как только она вышла за порог своего дома. Насколько было бы лучше быть одной. Ах, вот она».
– Пэнси! Сними чемоданы с полки. Мы приехали.
«Теперь уже осталось всего пять миль до Тары. Скоро я буду дома. Дома!»
Уилл Бентин, муж Сьюлин, ждал на платформе. Вид Уилла всегда потрясал Скарлетт – во всяком случае, первые несколько секунд. Она искренне любила и уважала Уилла. Будь у нее брат – а она всегда хотела иметь брата, – она бы мечтала, чтобы он был таким, как Уилл. Только без деревянной ноги и, конечно, не голодранец. Вот уж Уилла никогда не примешь за джентльмена – он, бесспорно, из низших слоев. Она забывала об этом вдали от него, а в его присутствии забывала уже через минуту – такой он был хороший, добрый. Даже Мамушка высоко ставила Уилла, а уж Мамушка строго разбиралась, кто леди и кто джентльмен.
– Уилл!
Он шел к ней, по обыкновению, враскорячку. Она бросилась к нему на шею и крепко прижала к себе:
– Ох, Уилл, я так рада тебя видеть, что чуть не плачу от счастья.
Уилл сохранял спокойствие:
– Я тоже рад тебя видеть, Скарлетт. Давненько мы не виделись.
– Слишком давно. Просто позор. Почти год.
– Скорее даже два.
Скарлетт изумилась. Неужели прошло столько времени? Неудивительно, что жизнь ее приняла такой печальный оборот. Тара всегда вдыхала в нее новую жизнь, придавала столь необходимые новые силы. Как могла она столько времени прожить без Тары?
Уилл подал знак Пэнси и пошел к фургону.
– Пора в путь, если мы хотим добраться дотемна, – сказал он. – Надеюсь, ты не станешь возражать, Скарлетт, если ехать будет не очень удобно. Раз уж я попал в город, то решил немного пополнить запасы.
Фургон был чуть не доверху набит мешками и пакетами.
– Нисколько не возражаю, – чистосердечно сказала Скарлетт. Она же ехала домой, и ей было все равно, на чем ехать, лишь бы добраться туда. – Залезай на мешки, Пэнси.
Всю долгую дорогу до Тары она молчала, как и Уилл, впитывая такую памятную деревенскую тишь, освежаясь ею. Воздух был омыт дождем, послеполуденное солнце грело плечи. Правильно она поступила, что вернулась домой. Тара будет ей прибежищем, и с помощью Мамушки она сумеет найти способ подправить свой пошатнувшийся мир. Скарлетт даже пригнулась, когда они свернули на знакомую аллею, и заулыбалась в ожидании.
Но когда показался дом, у нее вырвался возглас отчаяния:
– Уилл, что случилось?
Фронтон дома зарос диким виноградом, с плетей его свисали мертвые листья; ставни на четырех окнах осели, а на двух отсутствовали вообще.
– Ничего не случилось, кроме того, что было лето, Скарлетт. А я занимаюсь домом зимой, когда весь урожай собран. Через несколько недель займусь этими ставнями. Ведь еще не октябрь.
– Ох, Уилл, ну почему же ты не разрешаешь мне дать вам немного денег? Ты мог бы тогда нанять помощников. Штукатурка до того облупилась, что кирпичи видно. Дом же выглядит совсем заброшенным.
– Помощников не найти ни за любовь, ни за деньги, – терпеливо пояснил Уилл. – У тех, кому нужна работа, ее хоть отбавляй, а те, кто в ней не нуждается, мне ни к чему. Мы вполне справляемся вдвоем с Большим Сэмом. Деньги твои нам не нужны.
Скарлетт прикусила губу и проглотила невысказанные слова. Она уже не раз сталкивалась с гордостью Уилла и знала, что его не согнешь. Он прав: забота об урожае и животных – прежде всего. Их нуждами нельзя пренебрегать, а покраской дома – можно. Теперь Скарлетт увидела за домом поля. На них не было ни единого сорняка, они были свежевспаханы, и в воздухе стоял легкий, но густой запах навоза, которым удобрили землю для будущих посадок. Красная земля казалась теплой и плодородной, она отдыхала. Она была сердцем Тары, ее душой.
– Ты прав, – сказала Скарлетт Уиллу.
Дверь дома распахнулась, и на крыльцо высыпали люди. Впереди стояла Сьюлин, держа на руках малыша над вздутым животом, распиравшим швы ее выцветшего бумажного платья. Шаль у нее съехала на одно плечо. Скарлетт изобразила радость, какой вовсе не чувствовала.
– Боже милостивый, Уилл, неужели Сьюлин ждет еще одного ребенка? Да тебе же придется пристраивать комнаты.
Уилл хмыкнул:
– Мы все пытаемся родить мальчика.
И он помахал жене и трем дочкам.
Скарлетт тоже помахала, пожалев, что не додумалась купить игрушек детям. О господи, да сколько же их! Сьюлин стояла насупившись. Скарлетт быстро обежала взглядом остальные лица, выискивая черных… Присси – тут… Уэйд и Элла прячутся за ее юбками. И жена Большого Сэма Делайла с ложкой в руке – должно быть, что-то мешала. А это – как же ее зовут? – ах да, Лути, няня в Таре. Но где же Мамушка? Скарлетт крикнула своим детям:
– Привет, мои хорошие, мама приехала. – И, повернувшись к Уиллу, положила руку ему на плечо. – А где Мамушка, Уилл? Не такая же она старая, чтобы не могла выйти встретить меня.
И почувствовала такой страх, от которого слова застряли в горле.
– Она в постели, Скарлетт, больна.
Скарлетт выпрыгнула из фургона, не дожидаясь, когда он остановится, споткнулась, чуть не упала и бросилась к дому.
– Где Мамушка? – спросила она Сьюлин, не обращая внимания на возбужденные приветствия детей.
– Хорошо ты с нами здороваешься, Скарлетт, да только могло быть и хуже – от такой, как ты, другого и ждать нечего. Чем ты думала, когда посылала сюда Присси со своими детками, даже не спросив нашего согласия? Ты же знаешь, что у меня полно дел, да и вообще!
Скарлетт подняла руку, замахиваясь на сестру:
– Сьюлин, если ты сейчас же не скажешь мне, где Мамушка, я закричу.
– Я знаю, где Мамушка, мисс Скарлетт, я знаю, – потянула Скарлетт за рукав Присси. – Сильно она больная, так что мы устроили ее в той маленькой комнатке, там, рядом с кухней – там еще висели окорока, когда было много окороков. Хорошо там, тепло, рядом труба печная. Мамушка уже была там, когда я приехала, так что в эту комнатку не я ее устраивала, а вот стул туда я принесла, чтобы было куда сесть, если она встать захочет или кто к ней придет…
Присси говорила в пустоту. Скарлетт уже стояла у двери в комнату больной, опершись о притолоку, чтобы не упасть.
Это… это существо на кровати – не ее Мамушка. Мамушка была большая, сильная, дородная, с кожей цвета теплого шоколада. Из Атланты Мамушка уехала чуть больше полугода назад – не могла же она за это время так усохнуть. Этого не может быть. Скарлетт невыносимо было такое видеть. Это не Мамушка – просто нельзя поверить. Перед ней было серое высохшее существо, почти совсем плоское под выцветшим одеялом, – скрюченные пальцы слабо перебирали его складки. У Скарлетт мороз пробежал по коже.
И тут она услышала голос Мамушки. Тоненький, прерывающийся, но любимый и любящий Мамушкин голос.
– Сколько раз я вам говорила и говорила, мисс, чтоб не выходили на улицу без шляпки и без зонтика… Говорила и говорила…
– Мамушка! – Скарлетт упала на колени рядом с кроватью. – Мамушка, это я, Скарлетт. Твоя Скарлетт. Не болей, Мамушка, пожалуйста, не надо, я этого не вынесу.
Она положила голову на постель рядом с худеньким костлявым плечом и разрыдалась, как ребенок. Бесплотная рука погладила ее по голове.
– Не плачьте, деточка. Все на свете можно исправить.
– Все так плохо, – рыдала Скарлетт, – так плохо, Мамушка.
– А ну успокойся. Что такое одна чашка? У тебя ведь есть другой сервиз, такой же красивый. И чаепитие все равно можно устроить, как Мамушка вам и обещала.
Скарлетт в ужасе выпрямилась. Она уставилась в лицо Мамушки – глубоко запавшие глаза старой женщины сияли любовью, но они не видели ее.
– Нет, – прошептала она.
Этого ей не вынести. Сначала Мелани, потом Ретт, а теперь Мамушка – все, кого она любила, покидают ее. Слишком это жестоко. Так не бывает.
– Мамушка, – громко произнесла она, – Мамушка, послушай меня. Это же Скарлетт. – Она ухватилась за край матраса и попыталась его встряхнуть. – Посмотри на меня, – рыдала она, – взгляни мне в лицо. Ты же знаешь меня, Мамушка. Я – Скарлетт.
Крупные руки Уилла схватили ее за запястья.
– Не надо так, – сказал он. Голос его звучал мягко, но хватка была железная. – Она счастлива в этом состоянии, Скарлетт. Она снова в Саванне и нянчит твою матушку, когда та была маленькая. Это было счастливое время для Мамушки. Она была молодая, сильная, у нее ничего не болело. Не мешай ей – пусть побудет так.
Скарлетт попыталась высвободиться:
– Но я хочу, чтобы она узнала меня, Уилл. Я ведь никогда не говорила ей, что она для меня значит. Я должна ей это сказать.
– У тебя еще будет случай. Она часто бывает другая – всех узнает. И знает, что умирает. Сейчас ей лучше. А ты – пойдем со мной. Все тебя ждут. Делайла присматривает за Мамушкой из кухни.
Скарлетт позволила Уиллу поднять ее на ноги. Она ничего не чувствовала – даже сердцем. Она молча прошла за Уиллом в гостиную. Сьюлин тут же начала ее осуждать, вспоминать все свои обиды, но Уилл заставил ее замолчать:
– Скарлетт перенесла тяжелый удар, Сью, оставь ее в покое.
И, налив виски в стакан, он сунул его в руку Скарлетт. Виски помог. Он проложил в ее теле огненную дорогу, приглушил боль. Она протянула Уиллу пустой стакан, и он налил еще.
– Привет, мои хорошие, – сказала она детям, – ну обнимите же мамочку.
Скарлетт слышала свой голос – он звучал как чужой, но, по крайней мере, она все же сумела произнести то, что хотела.
Она проводила все время, сколько могла, в комнате Мамушки, у ее кровати. Все свои надежды Скарлетт связала с Мамушкой, мечтая получить успокоение в ее объятиях, а теперь ее сильные молодые руки обнимали умирающую черную женщину. Скарлетт приподнимала иссохшее тело и купала Мамушку, меняла Мамушке белье, помогала, когда та задыхалась, уговаривала выпить несколько ложек бульона. Она пела ей колыбельные, которые Мамушка так часто пела ей самой, а когда Мамушка в бреду разговаривала с покойной матерью Скарлетт, отвечала ей так, как могла бы ответить мать.
Случалось, слезящиеся глаза Мамушки узнавали ее, и потрескавшиеся губы старухи трогала улыбка при виде своей любимицы. И тогда срывающимся голосом она выговаривала Скарлетт, как выговаривала ей, когда та была ребенком:
– Волосы у вас, мисс Скарлетт, прямо воронье гнездо, пойдите и расчешите их щеткой сто раз, как учила вас Мамушка.
Или:
– Нечего вам ходить в таких мятых платьях. Подите-ка наденьте что-нибудь свеженькое, пока никто вас не видел.
Или:
– Бледненькая вы, мисс Скарлетт, как привидение. Уж не напудрили ли себе лицо? Сию же минуту смойте.
Что бы Мамушка ни приказывала, Скарлетт обещала все выполнить. Но времени послушаться Мамушку не было: старушка снова погружалась в бессознательное состояние или уходила в тот мир, где не было Скарлетт.
На протяжении дня и вечера Сьюлин, или Лути, или даже Уилл приходили посидеть с больной, и Скарлетт могла урвать полчасика сна, свернувшись в продавленной качалке. Но по ночам Скарлетт дежурила одна. Она прикручивала фитиль в керосиновой лампе и сидела, держа в своей руке худенькую, сухую руку Мамушки. Дом спал, и спала Мамушка, и Скарлетт наконец могла выплакаться – надрывные рыдания немного смягчали боль.
Однажды в тихий предрассветный час Мамушка проснулась.
– Что вы плачете, лапушка? – шепотом произнесла она. – Мамушка собралась сложить с себя груз и отдохнуть на руках Господа. Так что нечего убиваться. – Рука ее зашевелилась в руке Скарлетт, высвободилась, погладила Скарлетт по склоненной голове. – А ну перестаньте. Ничего тут такого плохого, как вы думаете, нет.
– Прости меня, – всхлипывая, сказала Скарлетт, – я просто не могу остановиться.
Скрюченные пальцы Мамушки отбросили спутанные волосы с лица Скарлетт.
– Скажите своей старой Мамушке, что вас грызет, мой ягненочек.
Скарлетт посмотрела в старые, мудрые, любящие глаза и почувствовала такую боль, какой никогда еще не испытывала.
– Все я сделала не так, Мамушка. Сама не знаю, как я могла наделать столько ошибок. Просто не понимаю.
– Мисс Скарлетт, вы все делали так, как должно. Никто больше сделать не может. Милостивый Господь послал вам тяжкую ношу, и вы ее несли. Ни к чему спрашивать, по какой причине на вас легла такая тяжесть или чего вам стоило тащить на себе этот груз. Что было, то было. И не мучайтесь вы из-за этого.
Тяжелые веки Мамушки опустились на глаза, в которых при слабом свете блеснули слезы, и прерывистое дыхание ее стало менее хриплым во сне.
«Как же я могу не мучиться? – хотелось крикнуть Скарлетт. – Жизнь моя разбита, и я не знаю, что делать. Мне так нужен Ретт, а он бросил меня. Мне так нужна ты, и ты меня тоже бросаешь».
Она подняла голову, вытерла слезы рукавом, распрямила ноющие плечи. Угли в пузатой печке почти совсем сгорели, и в ведерке было пусто. Надо наполнить его, надо поддерживать огонь. В комнате начало холодать, а Мамушке нужно тепло. Скарлетт натянула на хрупкое Мамушкино тело выцветшее лоскутное одеяло, затем взяла ведерко и вышла в холодную тьму двора. Она бегом побежала к ларю с углем, жалея, что не подумала накинуть шаль.
Луны не было – лишь узкий серебряный серп месяца затерялся где-то среди облаков. Тяжелый воздух был насыщен ночной сыростью, а несколько звездочек, проглядывавших сквозь облака, казались льдисто-блестящими и далекими. Скарлетт пробрала дрожь. Темнота вокруг мнилась необъятной, безграничной. Она случайно выбежала на середину двора и теперь не могла различить знакомых очертаний коптильни и сарая, которые должны быть где-то тут. Она в панике повернулась, ища белую громаду дома, из которого только что вышла. Но всюду была необъятная тьма. Нигде ни огонька. Она словно заблудилась в некоем мрачном, неведомом, погруженном в тишину мире. Ничто не шевелилось в ночи – ни лист на дереве, ни перышко на птичьем крыле. Ужас пробежал по натянутым нервам Скарлетт – ей захотелось броситься наутек. Но куда? Всюду стояла враждебная тьма.
Скарлетт сжала зубы. «Что за глупости? Я же дома, в Таре, и эта темнота и холод исчезнут, как только взойдет солнце». Она выдавила из себя смешок – и подскочила от резкого неестественного звука.
«Говорят же, что перед зарею всегда бывает особенно темно, – подумала она. – И вот оно – доказательство. Просто я пала духом, и все. Но я не поддамся, нет у меня на это времени, надо наполнить углем печку». Она вытянула руку и пошла в темноте туда, где рядом с поленницей должен быть ларь с углем. Споткнулась о неровности почвы и упала. Ведерко, загремев, исчезло.
Каждая частица ее измученного, напуганного тела взывала – плюнь, останься, где ты есть, тут безопасно, держись за невидимую землю под тобой и дождись рассвета. Но Мамушке нужно тепло. Нужны веселые желтые язычки пламени, светящиеся сквозь слюдяные окошечки в печке.
Скарлетт медленно встала на колени и принялась шарить вокруг в поисках ведерка. Такой темноты в мире, уж конечно, никогда еще не было. Или такого холодного влажного воздуха. Она с трудом дышала. Да где же это ведерко? И где заря?
Пальцы ее коснулись холодного металла. Скарлетт на коленях подползла к нему и обеими руками ухватилась за неровные края жестяного ведерка для угля. Затем села на корточки, прижав его со всей силой отчаяния к груди.
«О господи, я же потерялась. Даже не знаю, где теперь дом, а уж где ларь с углем – и подавно. Совсем заблудилась в этой темноте». Она в ярости вскинула голову в поисках хоть малейшего проблеска света, но небо было черное. Даже холодные далекие звезды исчезли.
На мгновение ей захотелось поднять крик – вопить и вопить, пока кто-нибудь в доме не проснется, не зажжет лампы и не выйдет к ней, чтобы отвести домой.
Гордость не позволила. Надо же заблудиться на собственном дворе, всего в нескольких шагах от кухонной двери! Нет, никогда ей не пережить такого позора.
Она надела ручку ведерка на плечо и неуклюже поползла на четвереньках по темной земле. Рано или поздно она на что-нибудь наткнется – на дом, на поленницу, на сарай, на колодец – и поймет, где находится. Быстрее было бы встать на ноги и пойти. К тому же она не чувствовала бы себя такой идиоткой. Но она ведь может снова упасть и подвернуть на этот раз ногу. И тогда уж ей придется ждать, пока кто-нибудь ее не найдет. Поэтому лучше что угодно, только не лежать неизвестно где, одной и беспомощной.
Где же какая-нибудь стена? Она должна быть где-то тут – Скарлетт казалось, что она проползла полпути до Джонсборо. На мгновение ею овладела паника. А что, если темнота никогда не рассеется, что, если она вечно будет ползать и ползать вот так?
«Прекрати! – приказала она себе. – Прекрати сейчас же». Из горла ее вырывались какие-то странные звуки.
Она с трудом поднялась на ноги, заставила себя сделать несколько медленных вдохов, заставила мозг дать команду сердцу не колотиться так бешено. Она же Скарлетт О’Хара, сказала она себе. Она в Таре, и она знает тут каждый фут лучше собственной руки. Ну и что, если она не видит ничего в четырех дюймах впереди? Она же знает, что там находится, – надо только это найти.
И она найдет, стоя во весь рост, а не на четвереньках, точно малое дитя или собачонка. Она подняла голову и распрямила худенькие плечи. Слава богу, никто не видел, как она растянулась в грязи или как ползла, боясь подняться. Никогда в жизни она не пасовала – ни перед армией Шермана, ни перед «саквояжниками», какие бы мерзости они ни творили. Ни перед кем и ни перед чем она не спасует – разве что сама сдастся, а тогда это будет значить, что она заслужила такую участь. Надо же, испугаться темноты, точно она какая-то трусливая плакса!
«Распустилась я, видно, хуже некуда, – с отвращением подумала она, и презрение к себе разгорячило ей кровь. – Больше не допущу такого, что бы ни случилось. Но когда так низко скатился, выбираться можно только вверх. Если я испоганила себе жизнь, я и расчищу погань. А лежать в мерзости не буду».
Держа перед собой ведерко, Скарлетт твердым шагом пошла вперед. И почти тотчас жесть звякнула, ударившись обо что-то. Скарлетт расхохоталась, почувствовав резкий смоляной запах свежесрубленной сосны. Она стояла у поленницы, а рядом с нею – ларь с углем. Ведь именно сюда она и шла.
Чугунная дверца печки громко стукнула, загораживая разгоревшееся пламя. Мамушка зашевелилась в постели. Скарлетт подскочила к ней, чтобы натянуть сползшее одеяло. В комнате было холодно.
Мамушка зажмурилась, преодолевая боль, и посмотрела на Скарлетт.
– Личико у вас грязное… и руки тоже, – еле слышно проворчала она.
– Я знаю, – сказала Скарлетт, – я их сейчас вымою. – И пока старушка снова не погрузилась в забытье, Скарлетт быстро поцеловала ее в лоб. – Я люблю тебя, Мамушка.
– Нечего мне это говорить, я и так знаю.
И Мамушка ушла от боли, погрузившись в сон.
– Нет, есть чего, – произнесла Скарлетт. Она понимала, что Мамушка не слышит ее, но все равно говорила вслух, наполовину себе самой. – И сказать бывает надо по разным причинам. Я ни разу не говорила этого Мелани, а Ретту сказала, когда было уже слишком поздно. Я никогда не задумывалась, люблю ли я их, да и тебя тоже. Так что хоть с тобой я не совершила такой ошибки, как с ними.
Скарлетт опустила взгляд на обтянутое кожей лицо умирающей старой женщины.
– Я люблю тебя, Мамушка, – прошептала она. – Что станет со мной, когда тебя не будет и не будет твоей любви?
Глава 2
В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Присси.
– Мисс Скарлетт, мистер Уилл, он говорит мне пойти посидеть с Мамушкой, чтоб вы поели завтрак. Делайла говорит, вы совсем себя изведете – так ухаживаете за Мамушкой, поэтому она приготовила вам хороший большой кусок ветчины и мясной соус для вашей каши.
– А где мясной бульон для Мамушки? – нетерпеливо спросила Скарлетт. – Делайла же знает, что утром она должна первым делом принести горячий бульон.
– Да он тут, у меня в руках. – Присси локтем открыла шире дверь и внесла поднос. – Только Мамушка ведь спит, мисс Скарлетт. Потрясете ее, чтоб она бульон выпила?
– Накрой его и поставь поднос рядом с печкой. Я покормлю Мамушку, когда вернусь.
Скарлетт почувствовала поистине волчий голод. От аромата горячего бульона у нее подвело пустой желудок. Она поспешно вымыла на кухне лицо и руки. Платье у нее тоже было несвежее, но ничего – обойдется. Она переоденется после того, как поест.
Уилл как раз поднимался из-за стола, когда Скарлетт вошла в столовую. Фермерам нельзя терять время – особенно когда день яркий и теплый, а золотое солнце за окном обещало именно такой день.
– Можно мне помочь тебе, дядя Уилл? – с надеждой спросил Уэйд.
Он поспешно вскочил со стула, чуть не опрокинув его. Но тут увидел мать, и лицо его погасло. Придется остаться за столом и как можно лучше вести себя, иначе она рассердится. Он медленно подошел и отодвинул для Скарлетт стул.
– Какие у тебя прелестные манеры, Уэйд, – проворковала Сьюлин. – Доброе утро, Скарлетт. Как ты, наверное, гордишься своим юным джентльменом!
Скарлетт тупо посмотрела на Сьюлин, потом на Уэйда. Силы небесные, он же совсем еще ребенок, что это Сьюлин так разулыбалась? Можно подумать, что Уэйд – партнер по танцам и она флиртует с ним.
А ведь он славный мальчик, не без удивления вдруг поняла Скарлетт. И высокий для своих лет – ему еще и двенадцати нет, а выглядит он на все тринадцать. Но Сьюлин не считала бы это его достоинством, если бы ей пришлось покупать ему одежду, а он так быстро из всего вырастает.
«Силы небесные! А как же я-то буду теперь одевать Уэйда? Этим всегда занимался Ретт, я же не знаю, что мальчики носят и где это покупается. Руки у него торчат из рукавов, – очевидно, ему нужны вещи большего размера. И срочно. Ведь ему, наверно, скоро в школу. А может быть, занятия уже и начались – я даже не знаю, какое сегодня число».
Скарлетт тяжело опустилась на стул, который отставил для нее Уэйд. Будем надеяться, он просветит ее и расскажет все, что она должна знать. Но сначала надо позавтракать. Слюнки так и текут – захлебнуться можно.
– Спасибо, Уэйд Хэмптон, – рассеянно произнесла она.
Окорок выглядел так аппетитно – розовый и сочный, с хрустящим коричневым ободком жира. Скарлетт бросила на колени салфетку, даже не потрудившись ее развернуть, взяла нож и вилку.
– Мама, – осторожно обратился к ней Уэйд.
– Мм? – Скарлетт разрезала окорок.
– Пожалуйста, можно мне пойти помочь дяде Уиллу в поле?
– Да-да, иди, – проговорила Скарлетт с полным ртом, нарушив основное правило поведения за столом.
Окорок был божественный. Она сосредоточенно отрезала еще кусок.
– Я тоже, – пропищала Элла.
– Я тоже, – вторила ей Сьюзи, дочь Сьюлин.
– Вас никто не звал, – заявил Уэйд. – Работа в поле – дело мужское. Девчонки занимаются домом.
Сьюзи заплакала.
– Ну посмотри, что ты наделала! – воскликнула Сьюлин, обращаясь к Скарлетт.
– Я? Да ведь не мой же ребенок ревет.
Скарлетт всегда приезжала в Тару с намерением не ссориться со Сьюлин, но слишком сильна была привычка. Они начали ссориться чуть ли не с колыбели, и так продолжалось до сих пор.
«Но я не позволю ей испортить мне еду – я ведь бог знает сколько времени не ела», – сказала себе Скарлетт и продолжала размешивать масло в блестящей белой горке овсянки на тарелке. Она даже глаз не подняла, когда Уэйд вышел вслед за Уиллом в дверь, а к реву Сьюзи присоединилась Элла.
– Прекратите, вы обе, – громко произнесла Сьюлин.
Скарлетт полила мясным соусом овсянку, наложила овсянки на окорок и подцепила все на вилку.
– А вот дядя Ретт разрешил бы мне пойти, – всхлипывая, произнесла Элла.
«Не буду слушать, – подумала Скарлетт, – просто заткну уши и буду наслаждаться завтраком». И она сунула в рот кусок окорока с овсянкой.
– Мама… мама, когда дядя Ретт приедет в Тару?
Голос Эллы звучал пронзительно-звонко. Скарлетт не могла не расслышать слов, и вкусная еда во рту превратилась в опилки. Ну что ей сказать, как ответить на вопрос Эллы? «Никогда». Таким должен быть ответ? Она сама этому не верит, не может поверить. Она с ненавистью посмотрела на красное личико дочери. «Элла все испортила. Неужели она не могла оставить меня в покое и дать мне позавтракать?»
У Эллы были такие же рыжеватые кудри, как и у ее отца, Фрэнка Кеннеди. Они, словно моточки ржавой проволоки, торчали вокруг ее залитого слезами личика – Присси никак не удавалось заплести волосы Эллы в тугие косы, сколько она ни смачивала их водой. У Эллы и тело было тощее, как проволока, с торчащими костями. Она была старше Сьюзи: ей было семь, а той шесть с половиной, но Сьюзи была на полголовы выше и крепче, так что она без труда помыкала Эллой.
«Неудивительно, что Элла хочет, чтобы вернулся Ретт, – подумала Скарлетт. – Он печется о ней, а я – нет. Она действует мне на нервы – совсем как в свое время Фрэнк, и сколько бы я ни старалась, не могу я полюбить ее, и все».
– Когда приедет дядя Ретт, мама? – повторила Элла.
Скарлетт отодвинула стул и встала.
– Детей это не касается, – сказала она. – Пойду взгляну на Мамушку.
Не в состоянии она сейчас думать о Ретте, она подумает об этом потом, когда поуспокоится. Сейчас же важнее – куда важнее – уговорить Мамушку проглотить немного бульона.
– Ну еще одну ложечку, Мамушка, милая, доставь мне такую радость.
Старушка отвернула от ложки голову.
– Устала, – вздохнула она.
– Я знаю, – сказала Скарлетт, – знаю. Тогда спи, я больше не буду тебе докучать.
Она опустила взгляд на почти полную миску. Мамушка ела все меньше и меньше с каждым днем.
– Мисс Эллин, – слабым голосом позвала Мамушка.
– Я здесь, Мамушка, – откликнулась Скарлетт.
Ей всегда было больно, когда Мамушка не узнавала ее, когда она считала, что руки, которые так любовно касались ее, принадлежат ее матери. «Не должно это меня расстраивать, – всякий раз говорила себе Скарлетт. – Ведь больными всегда занималась мама, а не я. Мама была добра ко всем, она была ангел, настоящая леди. Мне следовало бы гордиться, что меня принимают за нее. Я, наверно, пойду в ад за то, что ревную Мамушку к маме… Вот только не верю я уже больше в ад… да и в рай тоже».
– Мисс Эллин…
– Я здесь, Мамушка.
Старые-старые глаза приоткрылись.
– Вы не мисс Эллин.
– Я Скарлетт, Мамушка, твоя Скарлетт.
– Мисс Скарлетт… хочу видеть мистера Ретта… Надо ему сказать…
Скарлетт прикусила губу. «Я тоже хочу его видеть! – беззвучно закричало в ней. – Очень хочу. Но он уехал от нас, Мамушка. Я не могу тебе его дать».
Она увидела, что Мамушка снова впала в состояние, близкое к коме, и изо всех сил возблагодарила за это небо. По крайней мере, Мамушка избавилась от боли. В ее же сердце была такая боль, точно его резали ножом. Как же ей нужен Ретт, особенно сейчас, когда Мамушка все быстрее скользит по склону, ведущему к смерти. «Если бы только Ретт был сейчас здесь, со мной, делил бы со мной горе. Ведь Ретт тоже любил Мамушку, и Мамушка любила его. Ретт говорил, что ни разу в жизни так не старался завоевать чью-то симпатию и ничье мнение не было ему так важно, как мнение Мамушки. Он будет очень горевать, когда узнает, что ее не стало, и пожалеет, что не смог проститься с ней…»
Скарлетт подняла голову, глаза ее расширились. Конечно. Какая же она идиотка. Она взглянула на исхудавшую старую женщину, такую маленькую и бесплотную под одеялом.
– Ох, Мамушка, милая, спасибо тебе, – выдохнула она. – Я же приехала к тебе за помощью, чтобы ты помогла мне все выправить, и вот ты, как всегда, помогла.
Она нашла Уилла в конюшне, где он протирал лошадь.
– Ох, я так рада, что нашла тебя, Уилл, – сказала Скарлетт. Зеленые глаза ее сверкали, щеки горели естественным румянцем, а не были нарумянены, как обычно. – Можно взять лошадь с двуколкой? Мне надо съездить в Джонсборо. Если, конечно… Ты, случайно, сам не собираешься в Джонсборо, нет?
Она затаила дыхание в ожидании его ответа.
Уилл спокойно посмотрел на Скарлетт. Он понимал ее гораздо лучше, чем она думала.
– Я чем-нибудь могу тебе помочь? Я хочу сказать, если я намереваюсь ехать в Джонсборо?
– Ах, Уилл, ты такой славный, такой милый. Я бы, конечно, предпочла посидеть с Мамушкой, но мне надо все-таки дать знать Ретту насчет ее. Она спрашивает про него, а он всегда так ее любил, он никогда себе не простит, что его не было с ней в такие минуты. – Она потрепала лошадь по гриве. – Он в Чарльстоне, по семейным делам: его матушка вздохнуть не может, не посоветовавшись с Реттом. – Скарлетт подняла на Уилла глаза, увидела его замкнутое лицо и отвела взгляд. Она принялась заплетать гриву лошади в косички, неотрывно глядя на свои руки, точно делала что-то жизненно важное. – Так что если бы ты мог послать телеграмму, я дала бы тебе адрес. И лучше, если подпишешь ее ты, Уилл. Ретт знает, как я обожаю Мамушку. Он может подумать, что я преувеличиваю ее болезнь. – Она подняла голову и сверкнула улыбкой. – Он ведь считает, что ума у меня не больше, чем у майского жука.
Уилл прекрасно знал, что это величайшая ложь.
– Я думаю, ты права, – медленно произнес он. – Ретт должен как можно быстрее приехать. Я сейчас же поеду – верхом будет быстрее, чем в пролетке.
Скарлетт опустила руки.
– Спасибо, – сказала она. – Адрес у меня в кармане.
– Я вернусь к ужину, – сказал Уилл.
Он снял с крючка седло. Скарлетт помогла ему. К ней вернулась вся ее энергия. Она была уверена, что Ретт приедет. Если он выедет из Чарльстона сразу, как получит телеграмму, то может быть в Таре уже через два дня.
Но Ретт через два дня не приехал. Не приехал он ни через три, ни через четыре, ни через пять дней. Скарлетт уже перестала прислушиваться, не раздастся ли звук колес или цокот копыт на подъездной аллее. Она совсем извелась, напрягая слух. А теперь все ее внимание было поглощено другим звуком – жутким хрипом, с каким дышала Мамушка. Казалось невозможным, чтобы такое хрупкое, изможденное тело находило в себе силы втягивать воздух в легкие и выталкивать его. Но она дышала – раз за разом, напрягая до дрожи жилы морщинистой шеи.
К Скарлетт присоединилась Сьюлин: «Она ведь и моя Мамушка, Скарлетт». Сейчас все их претензии друг к другу, все ревности и обиды отступили перед необходимостью помочь старой негритянке перейти в мир иной. Сестры собрали все подушки в доме и подоткнули Мамушке под спину и все время держали на огне чайник. Они смазывали маслом потрескавшиеся губы старухи, вливали ей в рот ложечкой воду.
Но ничто не способно было облегчить муки Мамушки. Она жалела молодых женщин.
– Не выбивайтесь из сил-то, – с трудом произнесла она, – ничем вы мне не поможете.
Скарлетт приложила пальцы к губам Мамушки.
– Помалкивай, – попросила она. – Не разговаривай. Береги силы.
«Почему, ну почему, – безмолвно взывала она к Богу, – Ты не дал ей спокойно умереть, когда она была в забытьи и витала в прошлом? Почему надо было Тебе пробудить ее и заставить так страдать? Она всю жизнь была такая добрая, всегда старалась для других, никогда не думала о себе. Она заслуживает лучшей доли – теперь я, сколько жить буду, никогда не склоню перед Тобой головы».
И тем не менее она читала Мамушке вслух из старой потрепанной Библии, которая лежала на ночном столике у кровати старушки. Читала псалмы, и голос ее не выдавал той муки и бессильного гнева, которым полнилось ее сердце. Когда настала ночь, Сьюлин зажгла лампу и заступила на место Скарлетт – читала, переворачивая тонкие странички, читала. Потом снова Скарлетт заняла ее место. А потом опять Сьюлин, пока Уилл не отправил ее отдохнуть.
– Ты тоже отдохни, Скарлетт, – сказал он, – а я посижу с Мамушкой. Чтец из меня плохой, но многое из Библии я знаю наизусть.
– Тогда почитай ей. Но я все равно Мамушку не оставлю – не могу.
Она опустилась на пол и привалилась усталой спиной к стене, слушая страшные звуки приближающейся смерти.
Когда в окнах забрезжили первые проблески рассвета, дыхание у Мамушки стало вдруг иным: вдохи более хриплыми, паузы между ними более длинными. Скарлетт поднялась на ноги. Уилл вскочил со стула.
– Пойду позову Сьюлин, – сказал он.
Скарлетт заняла его место у кровати:
– Подержать тебя за руку, Мамушка? Давай подержу.
Лоб Мамушки собрался складками от усилий.
– Так… устала я.
– Я знаю, знаю. Не разговаривай – не утомляй себя еще больше.
– Хочу… дождаться… мистера Ретта.
Скарлетт глотнула, проталкивая комок в горле. Плакать она больше не могла.
– Не надо мучить себя, Мамушка. Отдыхай. Он не смог приехать. – Она услышала на кухне поспешные шаги. – Сейчас придет Сьюлин. И мистер Уилл. Мы все будем с тобой, моя хорошая. Мы все любим тебя.
На постель легла тень, и лицо Мамушки расплылось в улыбке.
– Она хочет меня видеть, – произнес Ретт.
Скарлетт подняла на него взгляд, не веря собственным глазам.
– Подвиньтесь, – мягко сказал он. – Дайте мне подойти к Мамушке.
Скарлетт встала, остро ощущая его физическую близость, то, что он такой большой, сильный, крепкий; она почувствовала, что у нее подгибаются колени. Ретт протиснулся мимо нее к Мамушке.
Он приехал. Теперь все будет хорошо. Скарлетт опустилась рядом с ним на колени, плечом касаясь его руки, и почувствовала себя такой счастливой, несмотря на горе по Мамушке. Он приехал, Ретт здесь. «Какая же я была дурочка, что уже перестала надеяться».
– Я хочу вас попросить – сделайте это для меня, – сказала Мамушка.
Голос у нее звучал почти звонко, точно она сберегла все силы для этой минуты. Но дышала она прерывисто и часто.
– Что угодно сделаю, Мамушка, – сказал Ретт. – Сделаю все, что пожелаешь.
– Схороните меня в моей красивой нижней юбке, красной, шелковой, что вы мне подарили. Вы уж проследите. Я знаю, Лути заглядывается на нее.
Ретт расхохотался. Скарлетт так и передернуло: смеяться у смертного одра! Но тут она обнаружила, что и Мамушка смеется, только беззвучно.
– Клянусь, Лути даже краешком глаза ее не увидит, – произнес Ретт, приложив руку к сердцу. – Уж я позабочусь о том, чтоб эта юбка попала вместе с тобой в рай.
Мамушка протянула руку, взяла его за ухо и приблизила к своим губам.
– Позаботьтесь о мисс Скарлетт, – сказала она. – О ней надо заботиться, а я больше не могу.
У Скарлетт перехватило дыхание.
– Позабочусь, Мамушка, – сказал Ретт.
– Поклянитесь.
Приказ был еле слышный, но жесткий.
– Клянусь, – сказал Ретт.
Мамушка издала легкий вздох.
– Ох, Мамушка, дорогая, спасибо тебе, – вырвалось у Скарлетт вместе с рыданием. – Мамушка…
– Она уже не слышит вас, Скарлетт, она отошла. – Большая рука Ретта бережно закрыла глаза Мамушки. – Целый мир ушел в небытие, целая эпоха кончилась, – тихо произнес он. – Да покоится она с миром.
– Аминь, – произнес с порога Уилл.
Ретт поднялся с колен, обернулся:
– Привет, Уилл, Сьюлин.
– Последняя ее мысль была о тебе, Скарлетт, – сказала Сьюлин. – Она всегда любила тебя больше всех.
Она громко разрыдалась. Уилл обнял жену, прижал к себе, принялся гладить по спине – пусть выплачется на его груди.
Скарлетт кинулась к Ретту с распростертыми объятиями.
– Мне тебя так не хватало, – сказала она.
Ретт взял ее за запястья и, опустив ее руки, прижал к бокам.
– Не надо, Скарлетт, – сказал он. – Ничего ведь не изменилось.
Произнесено это было ровным тоном.
А Скарлетт не в состоянии была так же держать себя.
– Как это понимать? – громко воскликнула она.
Ретта передернуло.
– Не заставляйте меня повторять, Скарлетт. Вы прекрасно знаете, как это надо понимать.
– Не знаю. Я тебе не верю. Не можешь же ты бросить меня, в самом деле. Не можешь, ведь я люблю тебя и ты мне так сейчас нужен. Ох, Ретт, только не смотри на меня так. Ну почему ты не обнимешь меня, не утешишь? Ты же обещал Мамушке.
Ретт с легкой улыбкой покачал головой:
– Вы такое дитя, Скарлетт. Вы знаете меня столько лет и, однако же, при желании можете забыть все, что знали. Я же солгал. Солгал, чтобы не омрачать дорогой мне старушке последние минуты жизни. Запомни, моя кошечка, я мерзавец, а не джентльмен.
И он направился к двери.
– Не уходи, Ретт, пожалуйста, – всхлипнула Скарлетт.
И обеими руками закрыла рот. Она же потеряет всякое уважение к себе, если еще раз попросит его. Она резко отвернулась, не в силах видеть, как он уходит. И заметила победный блеск в глазах Сьюлин и жалость в глазах Уилла.
– Он вернется, – произнесла она, вздернув голову. – Он всегда возвращается.
«Если я буду часто так говорить, – подумала она, – может, я в это и поверю. И может, это сбудется».
– Всегда возвращается, – повторила она. И глубоко перевела дух. – Где Мамушкина нижняя юбка, Сьюлин? Я намерена проследить за тем, чтобы Мамушку похоронили в ней.
Скарлетт владела собой, пока не было покончено с самым страшным – пока Мамушку не вымыли и не одели. Но когда Уилл принес гроб, ее затрясло. Без единого слова она выскочила из комнаты.
В столовой она налила себе полстакана виски из графина и в три глотка выпила обжигающую жидкость. По измученному телу разлилось тепло, и ее перестало трясти.
«Мне нужно на воздух, – подумала она. – Нужно уйти из этого дома, от них всех». Она слышала испуганные голоса детишек на кухне. У нее словно оголились все нервы. Она подхватила свои юбки и бросилась бежать.
Утренний воздух был прохладен и свеж. Скарлетт большими глотками впивала его свежесть. Легкий ветерок приподнимал прилипшие к вспотевшей шее волоски. Когда она в последний раз расчесывала волосы щеткой? Скарлетт не могла вспомнить. Вот рассердилась бы Мамушка! О-о-о… Она сунула костяшки правой руки в рот, чтобы заткнуть горе, и, спотыкаясь, пошла по высокой траве выгона под гору, к леску, тянувшемуся вдоль реки. От высоких сосен исходил острый, сладкий аромат, землю устилал мягкий толстый ковер выцветших игл, накопившихся за сотни лет. Здесь, среди сосен, Скарлетт не могли увидеть из дома. Она устало опустилась на мягкую подстилку, потом прислонилась спиной к стволу. Ей надо подумать: должен же быть какой-то способ спасти свою жизнь, не дать ей окончательно разбиться, – не желала Скарлетт верить, что выхода нет.
Но и сдержать бег мыслей она не могла. Она была так растеряна, она так устала.
Ей и раньше случалось чувствовать такую усталость. Даже бывало и хуже. Когда ей надо было пробираться из Атланты в Тару, а вокруг кишели солдаты-янки, она сумела преодолеть усталость. Когда ей пришлось рыскать по округе в поисках пищи, она не сдавалась, хотя руки и ноги у нее ныли, словно на них висели пудовые гири. Когда она собирала хлопок, сдирая себе руки в кровь, когда, точно мул, впрягалась в плуг, когда надо было найти откуда-то силы, чтобы продолжать жить, – она не позволила усталости взять верх и не сдалась. Ну и сейчас не сдастся. Она не из тех, кто сдается.
Она смотрела прямо перед собой – надо одолеть злые силы. Смерть Мелани… смерть Мамушки… уход Ретта, заявившего, что их брак мертв.
Вот это было хуже всего. То, что Ретт ушел. Вот это надо встретить, распрямив плечи. Она услышала его голос: «Ничего же не изменилось!»
Да этого быть не может! Но это было.
Она должна найти способ вернуть его. Она же всегда умела окрутить любого мужчину, стоило только захотеть, а Ретт такой же мужчина, как и все прочие, разве не так?
Нет, он не такой, как все, потому он ей и нужен. Она вздрогнула, неожиданно испугавшись. А что, если на сей раз ей это не удастся? Она всегда одерживала победу – тем или иным способом. И всегда так или иначе добивалась своего. До сих пор.
Над ее головой хрипло прокричала сойка. Скарлетт задрала голову, услышала второй глумливый крик.
– Отвяжись! – крикнула она.
Птица улетела, взмахнув яркими синими крыльями…
Надо подумать, вспомнить, что говорил Ретт. Не сегодня утром, или вчера вечером, или когда умирала Мамушка. Что он говорил у нас дома, в ту ночь, когда уехал из Атланты? Он же тогда говорил и говорил, что-то объяснял. И был такой спокойный, такой до ужаса терпеливый – так держатся с теми, кто тебе безразличен, на кого жалко даже злость тратить.
В памяти всплыла одна, почти забытая, фраза, и Скарлетт сразу забыла, что совсем выдохлась. Она нашла то, что нужно. Да, да, она теперь ясно помнит. Ретт предложил ей развод. А когда она возмущенно отклонила это предложение, он и произнес ту фразу. Скарлетт закрыла глаза, чтобы лучше услышать его голос: «Я буду часто наведываться, чтобы не давать повода пересудам». Она улыбнулась. Она еще не победила, но шанс есть. А имея шанс, можно уже идти дальше. Она поднялась и стала вытряхивать сосновые иглы из складок платья, из волос. Она, должно быть, жутко выглядит.
Грязно-желтая река Флинт медленно текла в глубокой впадине под откосом, на котором стоял сосновый лес. Скарлетт посмотрела вниз и швырнула в воду горсть сосновых иголок. Их мигом подхватило течением. «Идем дальше, – пробормотала она. – Вот это по мне. Не оглядываться назад: что сделано, то сделано. Иди дальше». Она, прищурившись, посмотрела в синее небо. По нему скользили строем блестящие белые облака. Их словно надувало ветром. «Похолодает, – машинально подумала она. – Надо будет надеть на похороны что-то потеплее». Она повернулась и направилась к дому. Выгон шел вверх круче, чем ей помнилось. Не важно. В любом случае ей надо добраться до дома и привести себя в порядок. Она обязана на Мамушкиных похоронах выглядеть пристойно. Мамушка всегда начинала кудахтать, когда Скарлетт была неприбрана.
Глава 3
Скарлетт шатало. Наверное, она и раньше в своей жизни бывала такой усталой, но что-то не могла припомнить когда. До того она устала, что ей и вспоминать было трудно. «Устала я от похорон, устала от смертей, устала оттого, что жизнь по частям разваливается и я остаюсь совсем одна».
Кладбище в Таре было небольшое. А могила Мамушки казалась огромной – гораздо больше, чем могила Мелли, почему-то мелькнуло в голове Скарлетт, но ведь Мамушка так усохла, ей, наверно, и не нужна такая большая могила.
Ветер пронизывал насквозь, хотя небо было синее и солнце ярко светило. Жел�