Убить за правду бесплатное чтение

Вовка устало тащился наугад по пустынному ночному скверу где-то на северной окраине Москвы и не понимал, что делает, куда бредет. Мысли путались. В памяти, укрытой плотным шерстяным пледом, едва шевелились какие-то ошметки прошедших дней, но все они были разрозненными и очень мутными, будто кто-то разорвал старую фотокарточку на мелкие кусочки и коварно разбросал их в густом тумане. Угловатые образы сливались в нечленораздельную кашу, в которой время от времени на поверхность всплывали некие события и непонятные лица, что-то кричащие, искореженные нечеловеческими страданиями.

Это был молодой человек – на вид лет двадцати пяти – русоволосый, высокий и худощавый, с тонким открытым лицом, на котором сияли большие серые глаза, излучавшие доброту и умиротворение, и даже какие-то проблески мыслей, несмотря на Вовкино плачевное сомнамбулическое состояние.

Одежда на парне была скромной, но практичной и опрятной: тонкие льняные штаны песочного цвета, черная футболка, которая была немного великовата и висела мешком на его худых плечах, светло-коричневые мокасины на босу ногу.

Он шел по слабо освещенной аллее и диковато озирался по сторонам. Дело было в самом начале лета. Кружевная молодая листва деревьев – плотная и упругая, исполненная жизненных сил, – контрастировала с вялым состоянием молодого человека. Выхваченная из темноты редкими фонарями, она шевелилась и раскачивалась на тонких ветвях, легко превращаясь то в фосфоресцирующих космических монстров, то в залитые светом выпуклые паруса, то в неприступные горы, нависавшие своими кручами прямо над головой. Трудно было определить, что из того что Вовка видел вокруг себя было реальностью, а что – фантастическими образами, всплывавшими из подсознания. В какой-то момент он остановился и резко покачал головой, стараясь стряхнуть окутавшее его наваждение и хоть немного прийти в себя. Но видения не исчезали. Все движения парня были немного заторможенными и нескоординированными. Со стороны могло показаться, что Вовка был мертвецки пьян: ноги заплетались, и сам он весь покачивался и дрожал всем телом.

Но голова больше не болела. Она, хоть и соображала с трудом, однако была относительно ясной и легкой. О это прекрасное дурманящее чувство чистоты и свежести – отсутствие жуткой боли, раскалывающей череп пополам! Никакого хмеля не надо. Ощущение было таким новым и непривычным, будто из тяжелого ватного плена тебя вдруг выпустили на волю, словно задыхающуюся на открытом воздухе рыбу бросили обратно в реку. Ты еще не знаешь, что делать с неожиданным раскрепощением, но уже понимаешь, что свободен и счастлив. Тело еще не слушается, но сознание, не замутненное чудовищными мигренями, которые регулярно мучили молодого человека все последние годы, уже ликует и празднует освобождение. Невероятный груз сброшен с плеч.

Вовка глубоко вдохнул, на несколько секунд задержал воздух в легких и упоительно шумно выдохнул, словно прощался со своим невеселым прошлым. Гомеопатическая порция адреналина прыснула в кровь, и ночной скиталец ощутил слабый приток сил. Развернув плечи, будто фантастические крылья, он, все еще пошатываясь, двинулся вперед – в неизвестность.

В конце сквера красовалась стильная столичная троллейбусная остановка. Туда молодой человек и направил свои неуверенные стопы. Стеклянная конструкция, увешанная сияющей во тьме рекламой, одиноко возвышалась посреди широкого тротуара. Народу на остановке не было.

Неприкаянный странник присел на сетчатую металлическую скамеечку, зажатую между световым коробом с изображением вульгарной барышни с мокрыми волнистыми волосами, рекламирующей новый телефон, и урной, переполненной пустыми пивными бутылками. Он недовольно поежился. Несмотря на чудесную летнюю ночь, лавочка из нержавейки оказалась неприятно холодной, можно сказать леденящей, даже мурашки побежали по спине. Не то чтобы молодому человеку очень хотелось отдохнуть, просто он сделал это машинально, повинуясь инстинкту и непроизвольному порыву утомившегося тела. Парень попытался сконцентрироваться и ненадолго напряг все мышцы. Это упражнение, проделанное пару-тройку раз подряд, дало организму приток живительного тепла. Немного согревшись, Вовка приложил голову к лайтбоксу, ощутив виском его отрезвляющую прохладу, закрыл глаза и постарался расслабиться.

Сознание плавно поплыло куда-то, плескаясь в теплых пульсирующих волнах, а затем будто разом провалилось в бездну, нырнув в прозрачный омут с головой. Вокруг стало светло и пусто, и только еле заметная полоска, неброско отделявшая белую землю от такого же белого неба, светилась где-то вдали, как тончайший едва уловимый мазок на свежезагрунтованном холсте, а под ногами шумело море. Воображение мигом дорисовало картину. Тут же земля поросла изумрудным лесом, а небо наполнилось пронзительными криками чаек и через минуту-другую засияло жизнеутверждающими красками восходящего солнца. Вовка, радостно раскинув руки вширь, уже стоял посреди поляны и вдыхал густой воздух, напоенный морской солью и ароматами луговых трав. Между тем, он прекрасно слышал шум редких автомобилей, проезжавших по улице мимо троллейбусной остановки. Он был словно здесь и не здесь.

Наконец лучезарное светило взошло и дотянулось до него своей золотой короной, превратившись в прекрасную девушку, облаченную в тончайшие белые одеяния, сквозь которые просвечивало ее гибкое тело цвета слоновой кости. Юное чистое создание улыбалось небесной улыбкой и приветливо протягивало Вовке руки.

– Эй, чувачок! Ты жив ваще? – послышалось сквозь сон.

Бродяга улыбнулся в ответ, пытаясь получше разглядеть солнечную пришелицу, которая приблизилось настолько, что можно было даже ощутить запах ее волос. Чудесная дева нежно обхватила тонкими ладонями Вовкино лицо и снова одарила страдальца тихой светлой улыбкой. Потом она вдруг зачем-то похлопала его по щекам и, немного отстранившись, стала медленно удаляться, махнув напоследок рукой, мол, давай, ступай за мной.

– Ангел, – еле слышно прошептал Вовка, всем телом потянувшись к светлому жемчужному образу.

– Пока еще нет, – рассмеялось видение, постепенно превращаясь, в общем-то, в обычную современную девчонку, которая тревожно склонилась над распластавшимся на остановке пареньком. – Ну вот, вроде в себя приходишь. Ты что, бухой?

– Я? Нет, – ответил обалдевший Вовка, приподнимаясь на локтях. – Что со мной?

– Не знаю, – пожала плечами барышня, – валяешься тут в отрубях.

Волшебный свет окончательно померк. И море, и лес, и поляна, и искрящийся золотой диск восходящего солнца исчезли, погрузившись в дрожащий мрак столичной ночи, подсвеченной адскими желтовато-красными углями уличных фонарей и броскими огнями навязчивой рекламы.

Молодой человек разочарованно застонал.

Девушка, между тем, оказалась весьма прелестным двадцатилетним созданием. Она была нежной и яркой, как цветок мака, миниатюрной и тоненькой, как тростинка, и к тому же с весьма стройной манящей сексуальной фигуркой, замечательно подчеркнутой ее вызывающим одеянием. Короткая плиссированная мини-юбочка с блестящими нитями люрекса, едва прикрывавшая трусики, такой же обтягивающий топик из лайкры и сапожки-ботфорты из тончайшей кожи говорили о том, что красотка эта, неожиданно вывалившаяся из миража в мрачную явь, в действительности принадлежала к числу небезызвестных ночных бабочек, промышлявших в столице своим телом.

– Ну, ты как, оклемался? – поинтересовалась хрупкая и одновременно развязная незнакомка, пытаясь по Вовкиной реакции определить все ли у него в порядке.

Молодой человек выпрямился и сел ровно, поводя невнятным взором из стороны в сторону. Он окончательно пришел в себя, но легче от этого ему не стало.

– Где я? – наконец спросил он и сдержанно прокашлялся.

– Вот те раз, – удивилась путана, – а где бы ты хотел оказаться?

– Дома, – искренне заметил Вовка и глубоко вздохнул, получилось немного обреченно и театрально трогательно.

– Это точно, – мечтательно согласилась девушка, – кто же не хочет оказаться дома?

Она смотрела на молодого собеседника, изучая каждую черточку его удивительного лица, а он в ответ осматривал ее – без вожделения и осуждения – просто как старший брат взирает на сестру с любовью и взволнованным пониманием. Так на нее давно никто не смотрел. И в этом взгляде читалось и мудрое участие, и наивная детская непосредственность, безгрешная и проникновенная, отчего девица почувствовала сильное смущение – давно позабытое чувство.

Лицо ночной бабочки было утонченно-прекрасным, немного бледным, но не болезненно, а скорее аристократически изысканно: прямой тонкий нос, словно точеный, чудесные ямочки на щеках, оттененные прядями темных волос, уложенных в стройное каре, а главное – глаза, огромные и бездонные, как два голубых озера, и немного раскосые, колдовские.

Трудно сказать, долго ли продолжался этот безмолвный диалог взглядов, но Вовка вдруг понял, что на самом деле давно знает эту милую барышню и дальнейшей жизни без нее не представляет. Как часто, о боже, как часто он встречал ее в своих видениях! И всякий раз, когда ему было невыносимо тяжело, когда мозг взрывался, а череп разлетался миллионами пульсирующих осколков, она приходила и утешала его, остужая разгоряченный лоб платком, смоченным в прохладном отваре целебных трав. И адские головные боли ненадолго утихали.

Это было там, в мире кошмаров и мрачных грез. А теперь это происходит наяву! Она снова пришла. Во плоти. Любовь мгновенно проникла в большое Вовкино сердце, пронзив его с быстротой молнии. Чувствуя сладостное томление, неведомое доселе, молодой человек протянул руку и нежно прикоснулся кончиками пальцев к щеке девушки, чтобы удостовериться, есть ли она на самом деле, или это снова наваждение, а она не отстранилась и горячо накрыла его ладонь своею, в искреннем порыве прижав к лицу, будто прочитала мысли этого странного человека, так неожиданно подвернувшегося на ее жизненном пути.

– Как тебя зовут? – тихо спросила она.

– Владимир, – так же тихо ответил Вовка, сглотнув комок, подступивший к горлу.

– А я Анна.

– Анна… Конечно, Анна – Божья милость. Здравствуй, Анна.

– Здравствуй, Владимир, – проговорила путана, и слезы заблестели в ее чудесных глазах цвета летнего неба.

В этот момент, взвизгнув тормозами, к остановке подкатил автомобиль, из которого вывалился разнузданного вида бритоголовый мужчина-ухарь, внешне напоминавший бычка, мощного, но туповатого. Неожиданное появление чужой машины – угловато-рубленного черного гелендвагена – вернуло Анну с открывшихся было небес на грешную землю. Она еще раз взглянула на Вовку, сбрасывая с глаз пелену наваждения, и удивилась собственной сентиментальности. Перед ней сидел обычный паренек, потерявшийся в этом жестоком мире, слабый и невзрачный, возможно даже психически нездоровый, вызывающий скорее чувство жалости, нежели восхищения. Надо же…

– Ути, какая лялечка, глянь, Серый, – пробасил бычок хрипловатым голосом, – А ну-ка, куколка, бросай своего доходягу. Поехали лучше с нами. Будет хорошо. Не обидим.

Вовка почувствовал тошнотворный прилив, который обычно предвосхищал болезненную мигрень.

– Врет он, – простонал молодой человек, смиряясь с неизбежностью очередного приступа, – хорошо не будет.

– А ты помалкивай, придурок! – грозно ответил человек из автомобиля и, уже обращаясь назад к товарищу, сидевшему за рулем, продолжил. – Ну что, Серега, прихватим телку? Ты ж моя цыпочка… Зыряй, сисястая какая.

Водитель тоже выпростался из шикарного внедорожника и, опершись на распахнутую дверцу, стал сально ухмыляться и сладострастно сопеть.

– Мальчики, катитесь лучше по своим делам, – решительно ответила Аня. – Не видите, человеку плохо.

– Заткнись, дура! – прикрикнул на путану похотливый бычок. – Нехрен кочевряжиться. Полезай в тачку, живо!

– Как вы смеете так разговаривать с женщиной, будущей матерью? – вступился Вовка, потирая голову, которая уже начала пульсировать и гореть.

– Смотри-ка, кто это у нас тут такой смелый нарисовался? Матерью-матерью, долбаной матерью. Увянь по-доброму! – глумливо откликнулся бритоголовый задира и гадко захохотал, хватая Аню за руку. – Это не женщина. Это проститутка. Что скажу, то и будет делать. А ну давай уже, шевели булками, шалава.

– Руки убрал! – твердо сказал Вовка, встав в полный рост.

– А то что? – заклокотал бычок недобрым смехом и второй рукой резко схватил девчонку за волосы.

Но это были не ее волосы, а всего лишь парик, который соскочил с головы проститутки и остался у агрессора в пригоршне, торча во все стороны черными прядями, после чего Аня, оказавшаяся на самом деле блондинкой с короткой стрижкой, ловко вывернулась и освободилась от захвата.

– Я сказал, руки убрал! – спокойно повторил заступник, нимало не удивившись преображению своей новой знакомой.

– Ах ты сучий потрох! – рявкнул ухарь и замахнулся, чтобы проучить недоумка. – Ну, сейчас я тебя…

Ночной скиталец почувствовал жестокий укол, словно раскаленный штык пронзил его голову от виска до виска, но боль на удивление тут же прекратилась – внезапно, словно кто-то властный дал ей команду отступить. Молодой человек непроизвольно поднял правую руку и выставил ее чуть вперед, стараясь защитить себя от нападавшего. Его сознание мгновенно прояснилось и очистилось, и в этой хрустальной ясности он вдруг увидел, как боль, вытекшая из его мозга, клубясь, словно сигаретный дым, сконцентрировалась у переносицы в виде белесо-синеватого энергетического сгустка, напоминавшего жемчужину, и стремительной неоновой молнией, видимой только страннику, пыхнула в сторону здоровяка. Облегчение пришло мгновенно, и было оно, как отдача после выстрела. Бычок промычал что-то невнятное и, грузно наткнувшись на окаменевшую Вовкину десницу, завалился набок, поверженный неведомой силой. Хрипловато вздохнув, он со всего размаху ударился бритой головой в световой короб прямо в то место, где в руках кучерявой рекламной модели красовался смартфон, и две густые струйки потекли из его ноздрей прямо на футболку с изображенным на ней бело-сине-красным щитом капитана Америки. Антивандальное стекло под напором твердого черепа не разбилось, лишь с пронзительным дребезжащим звуком хрустнуло и немного вдавилось внутрь, распространяя во все стороны паутинки лучистых трещин, а сам нападавший шумно грохнулся наземь, заливая асфальт кровью.

Аня стремительно ринулась к поверженному. Отвращение к бритоголовому отступило перед состраданием, и девушка инстинктивно бросилась оказывать ему помощь. Но поздно, бычок уже испустил дух.

– Готов, – в испуге прошептала ночная бабочка, попытавшись нащупать пульс у притихшего задиры. – Володенька, ты, кажется, убил его.

– Зело грустко и туне потяти, – сомнамбулически проговорил он нечто странное и добавил. – Нужно утечи.

Задрожав дробной истеричной дрожью, девушка повернула голову в Вовкину сторону и вонзилась в него своими цепкими очами, в которых смешались и ужас, и любопытство, и недоумение.

Но странник больше не отвечал, он уже переключился на водителя. Вперившись бесстрастными взглядом в его округлившиеся от удивленной злобы глаза, он внимательно следил за действиями Серого, ожидая нового шквала агрессии. Ане стало по-настоящему страшно. Девушка понимала, что крепко вляпалась, и единственное, чего ей действительно хотелось в этот момент – убежать, скрыться, раствориться во мраке ночи, утечи, как сказал ее новый знакомый, но, остолбенев, как кролик, загипнотизированный удавом, она молча наблюдала за развязкой, сжав кулачки до боли в пальцах.

А приятель поверженного бычка, едва пришел в себя от неожиданности, выхватил откуда-то из-под пиджака устрашающий Глок 17, – разрекламированный американскими боевиками пистолет, ставший очень модным в криминальной среде столицы, – резко дернул затвор и, картинно вскинув руку, как истинный ковбой, без лишних предисловий выстрелил, но неудачно. Глухой гром мощным баритоном вспорол ночную тишь, распугав прикимаривших в ветвях голубей, однако Вовка, как стоял на остановке, так и продолжал стоять, только сощурился немного, словно хотел глубже проникнуть в мысли коварного противника. То ли Серега поторопился, то ли рука дрогнула, то ли что-то помешало, но девятимиллиметровая смертоносная горошина, вместо того чтобы с расстояния трех метров утихомирить наглеца, пробила капот его собственного автомобиля. Из зияющей дыры повалил пар, видимо пуля повредила радиатор. Вторым неловким выстрелом, который последовал сразу за первым, водитель продырявил колесо.

– Что за хрень? – вскричал обескураженный стрелок, после чего зачем-то наклонился немного вправо – видимо потерял равновесие – и, неуклюже ударившись локтем о стойку боковины кузова, подвернул руку с пистолетом так, что тот своим стволом уперся в его собственное тело.

В этот момент палец водителя предательски нажал на спусковой крючок. Смертельное оружие прогрохотало в третий раз, плюнув огненной вспышкой. Пуля в упор вошла в Серегин правый бок и тут же выскочила из живота, прострелив нижнюю часть правой доли печени, желчный пузырь и кишечник. Спутник заносчивого забияки выронил оружие из рук и с душераздирающим стоном осел рядом с открытой дверцей автомобиля, истекая черной кровью.

Аня была в шоке. Она закричала, разразившись надрывным пульсирующим плачем.

– Господи, как ты это сделал? – в ужасе взвыла она сквозь слезы, обращаясь к своему новому знакомому.

– Сам не знаю, – отрешенно проговорил Вовка. – Но голова больше не болит…

– Какая, к черту, голова? – верещала девушка, вцепившись дрожащими пальцами в волосы. – Валить надо отсюда. Срочно! Сейчас менты прискачут на выстрелы, не отвертимся. Вот вляпалась же я…

Несколько секунд Аня исступленно сидела над теплым трупом бычка, мерно раскачиваясь в такт накатывавшим волнам рыданий, но вскоре оцепенение сменилось боевой решимостью. Проститутка собралась с мыслями, вырвала из рук мертвеца парик, подхватила с земли упавшую в ходе возни сумочку, сгребла обмякшего Вовку и, вцепившись ему за шиворот, пинками погнала вглубь сквера туда, где было темнее всего.

Молодые люди бежали без оглядки и лишь минут через пять, убедившись, что за ними никто не гонится, остановились отдышаться, присев на лавочку.

– Ну, давай, Володенька, рассказывай, кто ты такой на самом деле, – сказала Аня, едва переводя дух. – Свалился тут на мою голову. Как ты этих бандюганов раскидал?

– Да не я это. Как-то само собой получилось.

– Фигасе. Замочил двух отморозков одним взглядом, и ничего так, – девушка замолчала.

Она не знала, как себя вести с этим необычным человеком. С одной стороны, Аня хорошо помнила, как еще десять минут назад ее буквально влекло к нему каким-то сверхъестественным нечеловеческим магнитом, и сопротивляться этому не было сил, словно целый неведомый мир вдруг открылся перед ней и поманил в свою мистическую пучину. С другой же стороны, было неимоверно страшно, до холодной колкой жути, ощущавшейся каждой клеточкой кожи. Но не Владимир пугал ее, она хорошо чувствовала его истинное отношение к ней. Ужасало другое. Неизвестность, что ли? Необъяснимость… Тайны всегда и манят, и страшат одновременно.

– Помоги мне, Анна, как всегда помогала, – туманно произнес Вовка, прерывая затянувшуюся паузу.

– Когда это я тебе помогала? – удивленно включилась девушка, немного успокоившись. – Ты мне зубы не заговаривай. Я хочу знать, кто ты такой.

– Говорю же, я этого сам не знаю, – со вздохом ответил молодой человек. – Ничего не помню. Откуда я взялся, куда попал, что происходит… Совсем не понимаю. И шепотом добавил: – Набыдети донеже изымут взысканием.

– Так, – растерянно проговорила Аня, – только этого мне еще не хватало. Шизанутый супермен с мутным бредом и признаками ретроградной амнезии. Где хоть живешь, помнишь?

– Не помню.

– А документы есть?

– Документов нет.

– А деньги?

– Какие деньги?

– Обыкновенные.

– Куна? Тоже нет.

– Да, – вздохнула девушка, – тяжелый случай. Есть хочешь?

– Кажется, хочу, – неуверенно произнес странник.

– Ладно, – Аня, пожав плечами, окинула Вовку недоверчивым взглядом, – пойдем тогда ко мне, что ли. Все равно ночь пропала. Хоть накормлю тебя болезного.

Медитация Генезиса

II

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою (Быт.1:2)

«Безвидна и пуста» имеет на первый взгляд противоречивый смысл. Безвидна – значит, невидима при отсутствии света, невзрачна или недоступна взору. Но не пуста, как пустота. Наоборот, наполнена, но чем – непонятно, ввиду невидимости. Черная кошка в темной комнате также безвидна, при этом нельзя сказать, что комната пуста. Слово же «пуста» в русском языке имеет огромное количества вариантов значения: ничем не заполнена, не способна чувствовать и мыслить, несерьезна, неосновательна, незначительна, ничтожна, настолько никчемна, что не стоит обращать внимания. Пустяк – пустое дело, обстоятельство или слово, не заслуживающие внимания. Однако наиболее подходящее значение для нас – бессмысленна, лишена смысла, бесполезна, даже безлюдна.

Продолжение фразы «и тьма над бездною» доказывает и подтверждает это – у творения еще нет ни света, ни дна, ни покрышки. Что же есть, если нечто все-таки сотворено?

Здесь мы наталкиваемся на загадку воды, над которой «Дух Божий носился». Что может значить вода в данном контексте? Либо описываемый мир был водным, хотя и невидимым, либо речь идет не о воде как таковой, а о характеристике жидкости в алхимическом смысле или эфира, который в оккультизме часто уподобляют воде с ее ритмами, волнами и неукротимой жизненной силой.

Если верно первое, значит, речь, скорее всего, идет о том времени, когда Земля находилась еще в таком планетарном состоянии, которое было ближе всего к водному. Дух еще не сгустился до твердых минеральных образований. Такое состояние Земли в оккультной литературе именуют фазой Древней Луны, но не той Луны, что как спутник сияет нам с небес каждую ночь. Это символически-эзотерическое обозначение Земли как планетарного состояния, коих в истории нашей Вселенной семь: Древний Сатурн, Древнее Солнце, Древняя Луна, Земля в ее современном виде, Будущий Юпитер, Будущая Венера и Будущий Вулкан. Последние три состояния нам еще надлежит прожить.

В момент возникновения из пралайи Древней Луны, вобравшей в себя достижения Древнего Солнца, света еще не было. Актуально он возник как физическое явление позже, когда на определенном этапе развития Древняя Луна выделила из себя Солнце в той форме, в которой это было необходимо после космического сна.

Если же верно второе, следовательно, Дух Божий носился над некой протосубстанцией, которая была прародительницей видимой жизни, которую современному человеку проще всего представить в виде безбрежного океана – колыбели жизни.

Остается только понять зачем Дух Божий носился… Невтерпеж Ему было? Или так образно передается мечущаяся пылающая энергия Его творческого импульса. Или Он пестовал свое творение и возился с ним, нянчился, как курица с цыплятами, и одновременно в нем же присутствовал, как творческий образ, который носится в воображении художника?

Пожалуй, энергетический вариант выглядит убедительнее всего. По крайней мере, симпатичнее и приятнее на слух. Но кто знает?..

Крошечная однушка на первом этаже унылой панельной хрущобы неподалеку от метро «Речной вокзал», которую снимала Аня, была типичным представителем жилнаследия последних времен эпохи развитого социализма: тесная кухонька, едва достигавшая по площади пяти квадратных метров, убогая прихожая, совмещенный санузел с облупившейся ванной, антресоль с провисшим днищем и, конечно же, венец архитектурного замысла – комнатенка с неизменной стенкой из полированной ДСП под вишню, служившая одновременно и спальней, и кабинетом, и гостиной – такая же миниатюрная, как и все остальное, зато с балконом. И кому мог понадобиться балкон на первом этаже? Залезайте, люди добрые, тащите, что сможете…

Девушка жила здесь уже три месяца. По ее масштабам и способностям выходило дороговато, но зато она была здесь одна – сама себе хозяйка, – не то что другие проститутки, также обитавшие на выселках по окраинам столицы, однако преимущественно парами, а порой и целой ватагой. Раньше она тоже ютилась в одной хате вместе с подельницей Маргушей из Украины, но потом, сообразив, что при ее бесшабашной жизни надо иметь хоть какое-то подобие островка спокойствия, чтобы можно было тихо отмокнуть в ванне, поплакать и прийти в себя, пошла на дополнительные расходы и отказалась от сомнительного сожительства, которое постоянно требовало от нее активности и театрального участия. Аня остро нуждалась в личном пространстве, куда не было бы доступа ни навязчивому чужому любопытству, ни ожиданиям, что она станет разделять чьи-то глупые и никчемные проблемы. В определенный момент психическое здоровье оказалось важнее стадного инстинкта и ложного ощущения поддержки от подруг по несчастью или, как сейчас принято говорить, – коллег по цеху.

Усадив гостя, пребывавшего в состоянии прострации, на диван, девушка отправилась на кухню готовить яичницу.

– Я мигом, ты посиди там пока! – крикнула она в пустоту квартиры и включила электросамовар, стоявший на шатком колченогом столе из ламинированной фанеры.

Самовар был пузатым и блестящим, стилизованным под петуха, из клюва которого тек кипяток, а красный пластмассовый гребешок одновременно служил и украшением, и ручкой вентиля. Прибор опоясывала дурацкая надпись, похожая на церковно-славянскую вязь: «Самовар кипит, расходиться не велит». Всякий раз, когда Аня видела это незамысловатое изречение, ей становилось смешно, мол, если бы не чаепитие, она бы так разошлась, что, мама, не горюй – держите меня семеро. Вот и сейчас, подумав об этом, хозяйка квартиры непроизвольно ухмыльнулась, и ей вдруг показалось, будто стало как-то легче на душе.

В столице Аня обосновалась три года назад. Девушку влекла призрачная мечта. Сверкающий бриллиантами ночных огней мегаполис, отражающийся в зеркальных окнах элитарных лимузинов и дорогих приземистых спортивных машин креативного класса, манил и обещал многое. Окончив школу, миловидная провинциальная выпускница из-под Ростова-на-Дону, отправилась покорять столичные вершины. Наивному котенку казалось, что на самом деле она новоиспеченная светская львица, и ей уготована прекрасная феерическая судьба: достаточно только попасть в нужное время в нужную компанию. Но вот это-то и оказалось самым проблематичным. Как очутиться в правильном месте? Бесславно срезавшись на экзаменах в театральный институт, девчушка не стала отчаиваться и тут же с новыми силами бросилась покорять мир глянца, разослав свое портфолио во все модельные агентства. Десятки бессмысленных встреч, проб и кастингов. Какие-то офисы, отели и лофты. Какие-то люди. Она уже и со счету сбилась. И вот ее час, наконец, пробил. На горизонте появился блистательный принц на белом порше, который при ближайшем рассмотрении оказался никаким не принцем, а вполне себе заурядным сутенером. Взорвавшись последним фейерверком, жизнь понеслась-покатилась под горку строго в сторону сточной канавы.

Так Аня и оказалась в своей безликой квартирке: раздавленная, убитая и никому не нужная. Оставалось только плакать по утрам, возвращаясь с нелегкого ночного промысла, да лелеять мечту, что когда-нибудь этот кошмар кончится, и она снова вернется домой к ничего не ведающим родителям.

Путана, сбросившая с себя брильянтовую шкурку и превратившаяся в обычную девчонку, совсем домашнюю, слушала мерное шипение чайника, контрапунктом перекликавшееся с аппетитным шкварчанием поджаривавшейся яичницы, и думала о своем новом друге. Он не был похож на принца, но в отличие от прежних знакомых, блестящих снаружи и черных внутри – светился неземным душевным светом. Даже когда он задремал в соседней комнате, девушке казалось, что оттуда исходят волны спокойствия и умиротворения.

На самом деле Вовка не спал. Он пребывал в каком-то странном состоянии, будто завис между мирами не в силах двинуться ни туда, ни сюда. Временами ему представлялось, что он гулко проваливается в какую-то яму, стремительно погружаясь в обволакивающую пустоту, но потом тут же, вздрогнув всем телом, он с томной горечью чувствовал, что возвращается в этот мир, отчетливо видя комнату, в которой его оставила Аня, слыша, как она возится на кухне, мелодично позвякивая посудой.

Погрузиться в сон плавно не получалось. Да и вообще, сомнительно, что это возможно. Быть может и есть на земле кто-то, кому это удавалось, но только не Вовке. Много лет подряд, перед тем как уснуть, он играл сам с собой в эту странную игру: пытался поймать своим ясным сознанием тот момент, когда начнет погружаться в сон. Безрезультатно. Сон всегда приходил внезапно. Наваливался лавиной, и никакого перехода не было, а было так, будто кто-то щелкал выключателем и, оп, ты уже спишь, а привычная реальность бытия исчезла, причем мгновенно.

Сегодня все было по-другому. И это удивляло. Еще немного, и Вовка нащупает заветный миг перехода. Вот он, где-то совсем рядом. Надо только зацепиться и, упираясь изо всех сил ногами, затормозить, замедлить этот мчащийся на всех парах разукрашенный, будто к празднику, камаз-миксер, груженый бетоном.

Он сопротивлялся, как мог, и тут вдруг где-то сбоку открылась дверца в перпендикулярное пространство. Вовка ощутил безмятежную детскую радость. Это память начала возвращаться, даря луч надежды. Картины прошлого все отчетливее и отчетливее стали прорисовываться в его сознании: одни вещи вставали на свои законные места, сдвинутые прежде в сторону чьей-то враждебной волей, другие – случайные – исчезали во тьме, предоставляя свое место новым фактам и связям.

Вовка увидел себя стоящим на круче из желтовато-белесого известняка, а вокруг насколько хватало взгляда – бескрайнее море, уходящее за горизонт. Он покрутил головой, жадно и радостно ловя лицом свежий бриз, и вдруг заметил позади себя седого старца, одетого в длинную белую рубаху, обшитую тонким золотым кантом. «Владимире! Сыне мой. Пора пробудитися. Кметь сыздавна ждет ти», – произнесло благообразное видение, благословило Вовку тонкой, почти прозрачной, дланью и исчезло столь же внезапно, как и появилось. Молодой человек вскинулся, снова дрогнув всем телом, и пришел в себя. Резко выпрямившись, он сел на краю дивана, встряхнул головой, чтобы быстрее вернуться к реальности, и тут понял, что он всего лишь странник в этом мире, но теперь ему ясно, куда идти и что делать.