Игра во льдах бесплатное чтение

Эмилия

29 Августа. 1861 год. 61-ый день экспедиции.

Воздух в лазарете был густым и обволакивающим, словно вата. Он впитывал все звуки, оставляя лишь приглушённый стон корабельных балок. Скрип половиц под моими ногами казался навязчивым и нескромным, нарушающим тихий ритуал, что я совершала. Я медленно двигалась между стеллажами, заставляя тени плясать на стенах от колеблющегося пламени лампы. Её жёлтый свет боролся с мраком, освещая стол, заставленный склянками, и маленькую чугунную печку, в треснувшем окошке которой плясали оранжевые языки пламени.

На её поверхности стоял медный котелок. Его содержимое тихо булькало, испуская резкий, лекарственный пар. Он висел в воздухе, смешиваясь с запахом старой, сырой древесины и сладковатым ароматом пергамента – запахом знаний, которые могли как исцелять, так и вредить. Это было логово, а не больница. Убежище и лаборатория.

Дверь резко распахнулась, впустив вихрь холодного воздуха. В комнату вошла София, и её появление было похоже на появление раненой птицы в этом гнезде из тёмного дерева и ядов.

– Ты как раз вовремя, – мой голос прозвучал ровно, без нотки приветствия. Я указала на котелок, не отрывая глаз от полок. – Почти приготовила. Голова всё ещё болит?

– Да, – её голос был тонкой нитью, готовой порваться. Она опустилась на край моей кровати. – Уже третий день.

Мои пальцы скользили по корешкам, ощущая шершавую кожу и шёлк старых переплётов. Наконец, я нашла его – тот самый том в потрёпанном кожаном переплёте, цветом тусклой запёкшейся крови. Я извлекла его, и с полки поднялось маленькое облачко пыли, кружащееся в луче света.

– Как твои успехи с ядом? – спросила София после долгой паузы, заполненной лишь бульканьем зелья и тиканьем карманных часов у меня в жилете. – Уже нашла нужный?

– Всё здесь, – я протянула ей книгу, тяжёлую от знаний. – Ингредиенты у нас есть. Ещё с самого Лондона их храню.

Она взяла её, и её тонкие пальцы с нервной дрожью принялись перелистывать страницы. Она не читала, а лишь скользила взглядом по названиям и мрачным гравюрам, изображавшим цветы с бездонными чашечками и змей, обвивающих черепа.

– Когда мы ему дадим яд? – её вопрос повис в воздухе, слабый, как шепот.

– Не на корабле, – ответила я, медленно и чётко, вбивая каждое слово в её сознание, как гвоздь. – Сначала найдём сокровище. Потом возьмёмся за яд. Всё сделаем на острове.

София подняла на меня взгляд, и в её зелёных глазах, больших и выразительных, я увидела не решимость, а ту самую ловушку, стенки которой я для нас обеих и возводила.

– Поскорее бы добраться до суши, – прошептала она, и её бледные губы дрогнули в слабой, безрадостной улыбке. Это была не улыбка предвкушения, а гримаса отчаяния, попытка сделать вид, что она всё ещё во что-то верит. Во что-то, кроме мести.

Чарльз

Я сидел за своим лакированным столом, заваленным картами, которые теперь казались насмешкой – яркие краски флагов и условных обозначений ничего не значили перед слепой мощью Арктики.

В углу, пыхтя, трудилась буржуйка. Её тепло было жалким и локальным; оно не могло пробиться сквозь холод, что струился от заиндевевших стёкол и гулял по каюте ледяным сквозняком, заставляя пламя в масляных лампах нервно вздрагивать. Позолота на секстанте и хронометрах потускнела, подёрнулась пылью. Вся эта каюта, некогда символ моего авторитета, теперь была лишь красивой клеткой.

Стук в дверь прозвучал как выстрел. В проёме возник высокий, подтянутый силуэт Альфреда. Он вошёл стремительно, его цепкий взгляд мгновенно оценил и карты, и моё, вероятно, слишком усталое лицо.

– Вызывали, сэр? – его голос был ровным, почти бесстрастным.

– Да, – я с усилием поднялся со стула, кости ныли от неподвижности и, возможно, от чего-то другого. Подойдя ближе, я ощутил исходящую от него энергию, которой мне так не хватало. – Наша экспедиция… сильно задержалась. София докладывает, что припасов может не хватить на обратный путь.

Я сделал паузу, давая ему осознать тяжесть этих слов. Это был провал, высеченный на моём капитанском послужном списке.

– Нам нужно ответственнее отнестись к расходам.

– Ответственнее? – он едва заметно приподнял бровь.

– Нужно уменьшить пайки, – выдохнул я, заставляя себя смотреть ему в глаза. – Для каждого члена экипажа, включая нас с тобой.

Альфред выпрямился ещё больше. Ни тени возмущения, ни вопроса. Лишь короткий, деловой кивок. В его холодной, почти металлической выдержке я видел ту самую опору, за которую цеплялся всё эти недели. Профессионализм, лишённый сомнений. С самого начала плавания мне казалось, что это тот человек, на которого можно положиться. Сейчас эта вера стала отчаянной.

– Доложу команде, – произнёс он твёрдо. – Ещё какие-нибудь распоряжения?

И я задал вопрос, который жёг меня изнутри, вопрос, выдающий всю мою неуверенность.

– Как долго? Как долго нам ещё плыть?

В его глазах я надеялся увидеть уверенность, которой не было во мне.

– Море непредсказуемо, сэр, – ответил он, и его слова были обманчивым бальзамом. – Но сегодня фортуна нам улыбается. Дует попутный ветер. Если не подведёт, к завтрашнему утру увидим землю.

– Хорошо, – я выдохнул с таким облегчением, будто сбросил с плеч гирю. – Ступай к команде. Надеюсь… надеюсь, мы не задержимся на этом острове надолго.

Альфред снова кивнул, чётко развернулся и вышел, закрыв за собой дверь без единого лишнего звука. Я остался один в качающейся каюте, вновь глядя на враждебный ландшафт за стеклом. Ничто в его словах или поведении не вызвало у меня тревоги. Я должен был верить в этого человека.

Альфред

Выйти из капитанской каюты было не просто приятно – это было глотком свежего, пусть и ледяного, воздуха после удушья. За спиной оставался запах страха и старой бумаги, смешанный с кислым ароматом беспомощности, который источал этот седой усач, Вуд. Стоило ему появиться на борту в день отплытия, как во рту появился привкус грядущего провала. В его потухшем взгляде, в дрожи рук, перебирающих карты, не было и тени той силы, что ведёт корабли сквозь шторма. Это был не капитан, а реликт, догнивающий на лакированном кресле благодаря заслугам, о которых давно пора забыть. Будь у меня штурвал, мы бы уже месяц как рвали бы паруса к цели, а не ползали по этому ледяному кладбищу, экономя сухари.

Я вышел на палубу, и ветер, острый как бритва, ударил мне в лицо. Он не освежал, а высвистывал из груди последние остатки терпения. «Ахиллес» медленно продвигался вперёд; его могучий корпус с тихим стоном противился натиску, и скрип раздираемого дерева был похож на предсмертный хрип. Солнце, бледное и холодное, как трупная луна, пробивалось сквозь свинцовую пелену туч.

Мой путь лежал к штурвалу, где недвижимой скалой застыл Питер Джонс, первый матрос. Он вглядывался в горизонт с таким напряжением, будто силой взгляда мог растопить лёд. Я позволил себе секунду понаблюдать за ним. Двадцать два года, а в позе – усталость старого волка. Грубые, угловатые черты лица, обветренные и огрубевшие, кричали о бунте, который клокочет под кожей. Засаленный платок на шее, растрёпанные светлые волосы – портрет человека, которому нечего терять. Что Вуд нашёл в этом оборванце? Слепоту старого человека? Или это очередное доказательство его некомпетентности? Неважно. Факт был в том, что Питер ненавидел капитана почти так же сильно, как и я. И это делало его бесценным.

Пит говорил, что полжизни отдал флоту, пока травма не приковала к берегу. Потом работал плотником в доме у Чарльза – вот и завязалась эта паутина знакомств. Старик, отправляясь в плавание, решил прихватить с собой живое напоминание о суше, сделал его первым матросом. Сентиментальная слабость, ещё одна ошибка в длинном списке. Но для меня их «дружба» была лишь точкой давления. За время плавания я удобрил эту неприязнь, превратив её в нечто большее – в общее дело. И теперь зрелый плод готов был упасть мне в руки. Мной двигал холодный расчёт, им – тлеющая злоба. Идеальное сочетание.

– Как плавание? – спросил я, приближаясь так, что между нами оставался лишь ветер.

– Отличный ветер, – Пит бросил реплику с дежурным энтузиазмом, не отрывая глаз от белой пустыни перед нами. – Скоро увидим остров.

– Едва ли, – я сдержанно усмехнулся, следуя за его взглядом. Зрелище было удручающим. – В лучшем случае, такая возможность подвернётся только завтра. Если этот старик снова не передумает.

– Что ж, – я развернулся к нему всем телом, занимая пространство, – Капитан отдал новый приказ. Тот самый, которого все так ждали.

Питер медленно повернул голову. В его взгляде читалось усталое ожидание очередной глупости. Я наслаждался этой секундой неведения, растягивая паузу, позволяя тревоге пустить корни в его сознании.

– Старик велел затянуть пояса. Экономить припасы. Урезать пайки, понимаешь? До крошки.

– Но у нас и так рацион – птичий, – голос Питера сорвался на хриплый шёпот, полный возмущения. – Чем же мы будем питаться? Снегом?

– Тем, что останется со стола нашего доброго капитана, – я позволил себе ядовитую улыбку. – Не жди, что он станет ущемлять себя. Будем доедать за ним. Как верные псы.

– Это… это он тебе так сказал? – в его голосе прорвалось неверие, смешанное с зарождающейся яростью.

– Нет, – я сделал легкий, снисходительный жест рукой, будто отмахиваясь от наивного ребёнка. – Конечно, нет. Он никогда такого не скажет вслух. Но разве нужно быть гением, чтобы понять, что он замышляет? Он хочет сохранить свои силы для сокровищ. А мы будем голодать. Мы – расходный материал.

Я наблюдал, как мои слова, будто капли яда, проникают в него. Как его взгляд из уставшего превращался в озлобленный, как сжимались его кулаки на руле. В его глазах шла та самая битва – между долгом и инстинктом выживания. И я знал, какой стороной она закончится.

– Но так нельзя… – прошептал он, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Теперь это был стон загнанного в угол зверя.

– Он – капитан. Ему решать, что для нас благо, – произнёс я с подобострастной горечью, идеально рассчитанной, чтобы подлить масла в огонь.

– И ты предлагаешь просто принять это? – в его голосе зазвучал вызов. – Неужели ты, штурман, смиришься с такой несправедливостью?

Вот он, момент истины. Рычаг был найден, оставалось лишь нажать.

– Я предлагаю не дать ему нас обокрасть, – мои слова прозвучали тихо, но чётко, словно удар кинжала. – Я предлагаю показать, что у нас есть голос. Когда начнётся обед, тебе нужно будет начать ссору. Подними шум. Сделай так, чтобы все услышали. Уверен, мы не останемся одни. Что скажешь?

– Бунт… – он произнёс это слово не как вопрос, а как тяжёлое, неизбежное признание. Его взгляд утонул в дереве палубы. Мышцы на его лице дёргались. Прошла ещё одна долгая секунда, наполненная воем ветра и скрипом корабля. – Бунт… – повторил он. – Обед… Ладно. Пусть будет так.

Я кивнул, сохраняя маску деловой серьёзности, в то время как внутри всё ликовало. Он согласился. Я знал, что он согласится. В этом матросе кипела какая-то тёмная, личная ярость, причина которой была от меня сокрыта. Неважно. Мне не нужна была его душа – лишь его гнев, направленный в нужное русло. Он станет тем тараном, что пробьёт брешь в авторитете старого капитана. А я буду ждать в тени, готовый занять место у штурвала. Очень скоро этот корабль, его команда и его сокровища будут принадлежать мне.

Томас

Трюм был самым неумолимым местом на всём «Ахиллесе». Деревянное чрево корабля, пропитанное солёной сыростью и мраком. Скудный свет от нескольких масляных ламп, висевших на гвоздях, отбрасывал на стены пульсирующие, искажённые тени, которые танцевали безумный танец в такт каждому удару льда о корпус. Воздух был густым и тяжёлым, им невозможно было надышаться; он пах затхлостью, потом и старой плесенью, въевшейся в балки. После леденящего ветра на палубе это уединение должно было бы стать благом, но здесь, в этой деревянной гробнице, было не лучше. Грохот и скрежет, доносящиеся сверху, здесь, внизу, превращались в приглушённый, но навязчивый стон – будто сам корабль медленно умирал от тысячи ран.

Я лежал в гамаке, беспомощно раскачиваясь в такт качке, и пытался заставить сомкнуть веки. Но усталость – это одно, а сон – совсем другое. Моё тело было ватным и разбитым после ночной вахты, однако мысли, словно испуганные птицы, метались в голове, не находя покоя. Я ворочался с боку на бок, и гамак отчаянно скрипел, вторя стонам корабля.

Вдруг из коридора, ведущего в трюм, донёсся звук – не скрип, а тяжёлые, мерные шаги, которые заглушали даже грохот. Я инстинктивно прикрыл глаза, притворяясь спящим. Шаги приблизились, остановились прямо рядом со мной, и я почувствовал, как гамак подался под чьим-то весом. Прежде чем я успел сообразить что-либо, чья-то мощная ладонь грубо ткнула меня в бок.

Я вздрогнул так, что чуть не вывалился на груду ящиков под собой, судорожно ухватившись за верёвки. Воздух огласил негромкий, но гулкий смех. Передо мной, перекрывая скудный свет, стояла исполинская фигура Роберта.

Охотник был похож на гору, сошедшую с утёса. Его плечи, закутанные в огромную медвежью шубу, казалось, могли бы подпереть низкие потолки трюма. Густая, тёмная борода скрывала половину лица, а такие же тёмные волосы спадали на плечи спутанными волнами. Он выглядел дикарём, забредшим с далёких снежных вершин, но в его глазах, тёмных и внимательных, светилась странная, почти отеческая доброта.

– Что ты тут ворочаешься, как червь на крючке? – пробасил Роберт, его смех стих, но в уголках глаз играли весёлые морщинки. – Тебя аж из коридора слышно.

– Уснуть не могу, – пробурчал я, чувствуя, как кровь бросается мне в щёки.

– День только начался, а тебя уже в сон клонит? – ухмыльнулся он.

– Всю ночь за штурвалом простоял, – огрызнулся я. – Посмотрел бы я на тебя после такой вахты.

– И о чём же ты там думал всю ночь? – поинтересовался Роберт, скрестив на груди мощные руки.

– О том, что капитан приказал плыть без остановок. Мы и так уже потеряли уйму времени, пока ветер спал. Если ещё столько же простоим, в Лондон нам можно будет и не собираться.

– Ты всё преувеличиваешь, – Роберт махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – У вас ведь есть я. Вот высадимся на остров, наловлю вам дичи – и все сыты, и довольны.

Я с раздражением плюхнулся обратно в гамак, закрыв глаза. Его беспечность действовала на нервы.

– Какая ещё дичь на ледяном острове?

– Тюлени, волки, медведи… – его голос приобрёл задумчивые, почти сказочные нотки. – Арктика – не мёртвая земля. Тут своя жизнь кипит, просто спрятана ото всех.

– Медведи? – я приоткрыл один глаз, и моё воображение тут же услужливо нарисовало чудовищного зверя из страшных сказок.

– Белые, – подтвердил Роберт, облокачиваясь о балку. Его фигура стала ещё массивнее. – Сам ни разу не встречал, но старики рассказывают – свирепые, как демоны, и размером чуть ли не с каюту.

Я снова захлопнул глаз, но теперь передо мной стоял этот образ – огромный, белый и безжалостный. Покой был окончательно потерян. Я заворочался с новой силой, пытаясь стряхнуть с себя наваждение.

– Да брось ты, – фыркнул Роберт, и снова его палец ткнул мне в спину, на этот раз скорее дружески. – У меня за плечами не одна охота. Чего я только не повидал.

– Но не белых медведей, – парировал я, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть подступающий страх.

Охотник что-то проворчал себе под нос, а затем сменил тактику. Его голос стал нарочито бодрым и чуть лукавым.

– Ладно, проехали. Лучше расскажи, как у тебя дела с коком. С Софией.

При звуке её имени я вздрогнул, будто меня хлестнули по голой коже. Кровь снова ударила в лицо.

– А что у нас с ней? – пролепетал я, чувствуя, как глупо это звучит.

– Мне кажется, последний глухарь на всём побережье уже знает, что она тебе нравится. И чего ты медлишь? Поговорил с ней хоть раз?

– Нет, – выдавил я, и это слово прозвучало как приговор.

– И чего же ты ждёшь? Золотого приглашения? Мы не вечно будем болтаться на этой скорлупке. Пройдёт несколько недель – и ты её больше никогда не увидишь. Так что решайся, парень, пока не поздно.

– Решаться… – я сглотнул комок в горле. – А вдруг она откажет?

– Ну и пусть откажет! – Роберт рассмеялся своей простой, ясной логикой. – Зато перестанешь мучиться. Ясность – она лучше этой вечной неизвестности.

От его слов стало и больно, и светло. Чтобы отвлечься, я перевёл стрелки, повернувшись к нему с хитрой улыбкой.

– А сам-то когда пойдёшь?

– Я? – Роберт на мгновение опешил. – А зачем мне к Софии идти?

– Не к ней, а к её сестре. К Эмилии. Я тоже не слепой, замечаю, кто тебе нравится.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Исполинский охотник вдруг смутился, как юнец. Он заёрзал на месте, его пальцы принялись теребить край своей шубы, а взгляд устремился куда-то в пол.

– Слушай, парень… – он начал тараторить, сбивчиво и поспешно. – Это… это уже совсем другое дело. Ты лучше о своём позаботься. Я сам разберусь, когда и с кем мне говорить.

Роберт фыркнул, развернулся с грацией медведя и скрылся в тёмном проёме коридора. Его тяжёлые, мерные шаги ещё долго отдавались в деревянных балках, словно эхо удаляющегося грома, пока окончательно не растворились в гнетущей симфонии скрипов и стонов корабля.

Я остался один. Напряжение медленно покидало тело, смягчаемое бархатной тишиной, что опустилась после ухода охотника. Я снова откинулся в гамаке, позволив векам сомкнуться. Теперь мои мысли, освобождённые, метались между двумя полюсами: призрачными белыми медведями и сияющим образом Софии. Я никогда не видел этих арктических чудовищ, и мой разум услужливо рисовал неясные, но пугающие тени – огромные, бесшумные, с горящими глазами. Но стоило им начать обретать форму, как их тут же вытесняло её лицо – отчётливое, как гравюра в книге. Светлые, шелковистые на вид волосы. Большие зелёные глаза, в которых, казалось, затаилась вся нежность этого жестокого мира. Её улыбка, редкая и потому бесценная, и голос, тихий и мелодичный, способный заглушить вой ветра. Непроизвольная улыбка тронула мои губы, и я почувствовал, как тяжёлое одеяло сна наконец начинает окутывать моё сознание, унося прочь и страхи, и трепет.

Но этой хрупкой идиллии не суждено было длиться и минуты.

Новые шаги, на этот раз быстрые, чёткие и безжалостные, врезались в моё полусознательное состояние. Я инстинктивно замер, притворяясь спящим, надеясь, что незваный гость пройдёт мимо. Увы, удача отвернулась. Шаги замерли прямо рядом со мной, и прежде чем я смог сообразить что-либо, чья-то сильная, костлявая рука грубо впилась мне в плечо, принимаясь трясти с безразличной жестокостью.

– Просыпайся, – прозвучал над самым ухом голос Альфреда. В нём не было ни доли снисхождения, только холодная, властная сталь. – У тебя есть задание.

– Задание? – пробормотал я, притворно продирая глаза и пытаясь придать голосу хрипоту только что пробудившегося. – Какое задание, сэр?

– Иди к девушкам. В лазарет. Сообщи им, что с этого дня мы переходим на уменьшенные порции. Понял?

– Уменьшенные порции? – невольно вырвалось у меня. Мысль о ещё большей скудости в желудке заставила его сжаться.

– Да, – штурман раздражённо щёлкнул языком, будто объяснял что-то несообразительному ребёнку. – Завтрак, обед, ужин. Всё станет меньше. Что здесь непонятного?

– Всё понятно, сэр, – поспешно ответил я. – А… а с чем связана такая экономия?

Его глаза, холодные и пронзительные, впились в меня, заставляя почувствовать себя ничтожно маленьким.

– Матрос, – он произнёс это устало, но с убийственной ясностью, – я сказал, тебе нужно донести это до девушек. Ты не понял приказа?

Ледяная волна страха пробежала по спине.

– Понял. Прошу прощения, сэр.

Я сорвался с гамака и быстрым шагом направился к выходу из трюма, в голове пульсировала лишь одна мысль: скорее, скорее выполнить приказ и исчезнуть. Я уже почти скрылся в тени коридора, когда его голос, острый как лезвие, настиг меня в спину.

– Хотя… стой.

Я замер, как вкопанный.

– Добавь, – продолжил Альфред, и в его тоне появились странные, ядовитые нотки, – скажи им, что во всём виноват капитан. Он сам признался, что это из-за его решений мы все теперь страдаем. Донеси это. А теперь иди.

Я лишь молча, испуганно кивнул и почти побежал вперёд, в лабиринт тёмных проходов, судорожно пытаясь вспомнить дорогу к лазарету. В ушах звенело, а внутри всё сжималось от неприятного, липкого чувства. Мне не хотелось злить Альфреда. Мы никогда открыто не спорили, но в нём было нечто, что заставляло инстинктивно вытягиваться по струнке и подавлять любые вопросы. Что-то холодное, скользкое и опасное, чего я не мог понять, но что пугало меня куда больше любых сказочных белых медведей.

Эмилия

Тишину в лазарете нарушало лишь ровное бульканье зелья и тихие, прерывисты вздохи Софии. Я наблюдала, как пар от кружки поднимается в воздух, смешиваясь с густыми лекарственными ароматами, что висели в этом помещении. Этот воздух был нашим общим дыханьем, нашей общей тайной.

– Вот, выпей, – мой голос прозвучал ровно. Я протянула сестре глиняную кружку. – Через несколько минут боль отступит.

Её пальцы, холодные и нежные, коснулись моих, когда она взяла кружку. Она сделала маленький, осторожный глоток, и её плечи слегка расслабились. Потом она подняла на меня взгляд, и на её губах дрогнула слабая, беззащитная улыбка.

– Спасибо, – прошептала она своим тихим, мелодичным голоском, который всегда казался таким неуместным в этой суровой реальности. – Не знаю, как бы я справилась здесь без тебя.

Я села на край кровати, пружины жалобно скрипнули под моим весом. Взяла её руку в свою – такую маленькую и хрупкую в моей ладони. Я ощущала под пальцами лёгкую дрожь.

– Я никогда тебя не брошу, – мои слова были не просто утешением, а клятвой, выкованной в огне нашей общей потери. – Мы вместе вошли в эти врата ада, Софи. Вместе мы из них и выйдем.

Она улыбнулась в ответ, и её пальцы сжали мои с внезапной силой, словно она держалась за единственную соломинку в бушующем море. Сделав ещё один глоток, она посмотрела на меня, и в её глазах, обычно таких ясных, я увидела бурю.

– У меня странное предчувствие, Эмили. – Её голос стал тише, почти шёпотом. – Будто что-то не так. Не так с самого начала.

– В чём же дело? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Мне страшно, – она выдохнула, и её признание повисло в воздухе, густое и осязаемое, как смог. – Страшно находиться на этом корабле. Страшно ступить на тот остров. Так хочется просто… повернуть назад. Вернуться домой.

Её голос дрожал, выдавая внутреннюю тревогу. Глаза метались по комнате, выхватывая из полумрака знакомые очертания склянок и книг, но не находя в них утешения. Рука в моей ладони задрожала сильнее.

– Я не оставлю тебя наедине с этими волками, – мои слова прозвучали твёрдо, я сжимала её руку, пытаясь передать ей часть своей уверенности. – Ты в безопасности, пока я рядом. И ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь. Не забывай об этом.

– Наши родители… Они… – она не могла договорить, голос сорвался.

– Да, мы здесь из-за них, – я не позволила ей уклониться. Каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку её неуверенности. – Наш отец стал жертвой этого… чудовища в обличье джентльмена. Он умер по его вине.

– Но ведь мы не знаем этого наверняка! – в её голосе прозвучала отчаянная мольба, последняя попытка отступить от края пропасти.

– Мать не раз говорила нам, что это была его вина, – я не отступала, мой голос стал холоднее. – Мы обсуждали это с тобой уже сто раз, Софи. Смерть отца лежит на его совести. А наша мать… мы остались совершенно одни. Позор, бедность, болезни – вот что он нам подарил. Мы потеряли всё: дом, имя, будущее. А он? – Я посмотрела на неё, заставляя встретить мой взгляд. – Софи, как он теперь зовётся?

– Капитаном корабля, – выдохнула она, и в этих словах была вся горечь нашего падения.

– Да, капитан этого корабля, – я повторила, и это звучало как приговор. – Сгубив одну команду, в которой был наш отец, он теперь ведёт на убой нас. Но он не знает, кто мы такие, Софи. А мы… мы знаем. И мы помним.

– Мне страшно, – её голос снова сорвался, и на этот раз в нём послышались слёзы. Она перебила меня, потому что больше не могла слушать. – Я боюсь… боюсь, что потеряю тебя. У меня осталась только ты. Только ты одна.

Она внезапно обняла меня, прижалась лбом к моему плечу, и всё её тело содрогнулось от беззвучных рыданий. Её хрупкие пальцы впились в мою спину.

– Береги себя, – прошептала она, и её шёпот был горячим и влажным у моего уха. – Умоляю тебя.

– Обещаю, – ответила я, и тут же почувствовала, как по моей щеке скатывается предательская слеза. Она была горячей и солёной, как море, что унесло наше прошлое. Это была слеза не слабости, а старой, незаживающей боли. Слеза, полная воспоминаний о прошлом, которое уже никогда не вернуть и которое теперь диктовало нам наше будущее. Я позволила ей скатиться, единственную уступку слабости, и тут же смахнула её.

Питер

Я остался на палубе в полном, оглушающем одиночестве. Мои руки, почти онемевшие от холода, впились в штурвал с такой силой, что суставы побелели. Вокруг не было ничего. Ни криков чаек, ни всплесков китов, ни даже отдалённого силуэта другого судна. Только бескрайняя, серая пустота океана, сливающаяся на горизонте с таким же бескрайним и серым небом. Я был пылинкой, затерянной в ледяном безмолвии, крошечной точкой на карте безумия.

А внизу, под ногами, в обшитом деревом чреве корабля, грелась вся команда. Я представлял их – сгрудившихся у буржуйки, слышал в воображении их приглушённые голоса и смех. И это знание обжигало сильнее ледяного ветра. Оно вызывало во мне яростное, глухое негодование, которое медленно, неумолимо перерастало в чистый, неразбавленный гнев. Чувство несправедливости становилось физическим – сжатым комком в горле, горячим давлением за глазами.

После двух лет на твёрдой земле, после жизни плотника, эта морская доля казалась мне чуждой, вырванной из давно забытого детства, когда я, юнга, день за днём скреб палубу до блеска. С тех пор прошла вечность. Теперь мне доверяли стоять за штурвалом настоящего корабля, а я бы отдал всё, чтобы просто сидеть в тёмном, душном трюме и не чувствовать этого всепроникающего холода, этой всевидящей пустоты.

И тогда, словно спасательный круг, мои мысли ухватились за него. За письмо. Ту единственную вещь, что связывала меня с миром, где было тепло. С ней. Я одной рукой, не отпуская штурвала, судорожно полез во внутренний карман, под слои одежды, и извлёк заломленный, истрёпанный конверт. Пальцы плохо слушались, но я всё же развернул листок, жадно впиваясь в знакомые строки, написанные её изящным почерком.

«Дорогой Пит,

Ты оставляешь меня. Не описать словами, сколько скорби и тоски я испытываю. Будь сильным и не вздумай опускать руки. Ты сильнее, чем думаешь. Моя любовь всегда с тобой. Возвращайся поскорее. Береги себя и Чарльза.

Целую и сильно обнимаю.

Твоя Лу»

Казалось, от этих строк должно было становиться теплее. Но уже несколько дней они жгли мне душу раскалённым железом. Всё в них было идеально – её тоска, её любовь, её вера в меня. Всё, кроме одного. Кроме этой чудовищной, нелепой, вставленной как будто между прочим фразы.

«Береги себя и Чарльза».

Почему? Зачем она это написала? Она беспокоится о своём муже, но всё письмо – о моём возвращении. Это ошибка? Небрежность? Или… скрытый смысл? Тонкий, ядовитый намёк? Она же клялась, что любит только меня. Говорила, что брак с ним – пустая формальность, клетка. Лгала? А что, если я не первый, кому она шептала эти слова в тёмной комнате, пока старый муж бодрствовал на палубе? Сколько их было? Кто они? Или… или всё куда страшнее?

Этот Чарльз… Кто он на самом деле? Просто глупый, доверчивый муж, которого водят за нос? Или хитрый, расчётливый манипулятор, который всё знает? Ведь это он притащил меня в эту ледяную пустыню. Не затем ли, чтобы избавиться? Чтобы устроить «несчастный случай» вдали от глаз, а потом вернуться к ней героем? Я схожу с ума от одиночества и страха или же, наоборот, впервые за всё это время ясно вижу ужасную развязку, что готовит для меня судьба?

Ветер выл в снастях, и его голос звучал как насмешка. Но в этом хаосе страха родилась одна ясная, твёрдая мысль, единственный луч надежды в кромешной тьме. Альфред. Штурман был на моей стороне. Он видел в Чарльзе ту же угрозу, то же слабоумие. Вместе мы справимся со стариком. Мы должны справиться с ним раньше, чем он – со мной.

Томас

Коридор, ведущий к лазарету, казался в тот миг бесконечно длинным и подозрительно тёмным. Скупой свет от единственной масляной лампы, закреплённой на стене, отбрасывал на потолок и пол прыгающие, уродливые тени, которые сжимали пространство, делая его похожим на глотку какого-то гигантского зверя. Я дошёл до знакомой двери и замер, будто вкопанный. Моя рука поднялась, чтобы постучать, и зависла в воздухе – холодная, неуверенная, словно надеясь, что дверь магическим образом откроется сама, избавив меня от необходимости произносить роковые слова.

Глубокий, прерывистый вдох. И наконец, я постучал костяшками пальцев, звук получился робким, едва слышным. Не дожидаясь ответа, я толкнул дверь и переступил порог.

В лазарете, в дальнем углу, залитом тёплым, но обманчивым светом лампы, сидели на кровати София и Эмилия. Они о чём-то тихо беседовали, их голоса сливались в приглушённый шёпот, но, едва я появился, этот шёпот оборвался, будто ножом. Две пары глаз – одна зелёная и тревожная, другая холодная и пронзительная – устремились на меня. Я застыл в дверном проёме, и все заранее приготовленные слова разом вылетели из головы. В ушах зазвенела тишина, нарушаемая лишь потрескиванием буржуйки и бешеным стуком собственного сердца.

– Привет, Том, – тихо произнесла София, и на её губах расцвела та самая, мгновенно сражающая меня наповал, улыбка.

Этого было достаточно. Её взгляд, полный доброты и чего-то ещё, чего я не смел определить, подкосил меня. Ноги стали ватными, дыхание перехватило, в груди что-то ёкнуло и замерло, а затем забилось с удвоенной силой. Я инстинктивно опёрся плечом о косяк двери, пытаясь придать своему телу хоть какую-то устойчивость и видимость естественности. Но не мог оторвать взгляд от неё, от Софии, которая смотрела на меня с лёгким недоумением и ожиданием.

– Том, – снова позвала она, и её голос прозвучал как колокольчик в гробовой тишине лазарета, – что-то случилось?

Я почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Эта физическая паника только нарастала, сковывая гортань. Я перевёл взгляд на Эмилию в тщетной надежде найти у неё меньшее понимание, но её стальной взгляд был не лучше – он буравил меня насквозь, требуя ответа.

– Том? – на этот раз произнесла Эмилия, и в её голосе прозвучала не терпящая возражений нотка.

– Я… – хриплый, сдавленный звук наконец вырвался из моей груди. – Капитан приказал… Экономить…

Я замолчал, молясь всем богам, чтобы этого было достаточно. Чтобы они всё поняли, и мне не пришлось бы снова формулировать эту ужасную мысль.

– Экономить? – переспросила София, наклонив голову. Она развернулась ко мне всем телом, и моё сердце совершило новый кульбит. – О чём ты говоришь?

Пришлось сделать ещё один глубокий, дрожащий вдох. Воздух пах травами и её близостью.

– Капитан приказал уменьшить порции. Для всей команды. Теперь… теперь будет меньше еды.

– Меньше еды? – Эмилия подняла бровь, её голос прозвучал резко и недоверчиво.

– Да, – выдавил я, чувствуя, как горит лицо. – Плавание затянулось… Припасов не хватает. Нужно урезать рацион.

Сёстры молча переглянулись. В этом молчании, в этом быстром взгляде, которым они обменялись, был целый мир намёков и мыслей, недоступных мне.

– Кто тебе это передал? – спросила Эмилия, склонив голову набок, как учёный, рассматривающий редкий экземпляр.

– Штурман. А ему… приказал капитан.

И тогда София поднялась с кровати. Каждый её шаг отдавался в моём организме электрическим разрядом. Она подошла ко мне, и пространство вокруг наполнилось её ароматом – лёгким, цветочным, так не сочетающимся с лекарственной атмосферой лазарета. Она снова улыбнулась мне, и на этот раз её улыбка была такой тёплой и нежной, что моё сердце не просто затрепетало – оно, казалось, остановилось, замерло в восхищении.

– Хорошо, Том, – её голос был медленным, спокойным, ласковым бархатом, окутывающим мою панику. – Спасибо, что предупредил нас. Теперь можешь идти.

Дверь лазарета закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонился спиной к прохладной деревянной стене коридора, пытаясь перевести дух. В ушах всё ещё звенело, а сердце отчаянно колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Воздух, которым я дышал, казался густым и обжигающим после удушающей атмосферы лазарета. Я сделал несколько неуверенных шагов вперёд, не разбирая дороги, движимый лишь слепым желанием скрыться.

Внезапно чья-то рука легла мне на плечо. Её прикосновение было не грубым, но невероятно тяжёлым, властным, словно на меня опустилась незримая гиря. Я обернулся и встретился взглядом с Стивеном. Он стоял под одинокой лампой, висящей на стене; свет падал на него сверху, освещая левую половину его худощавого, бледного лица и оставляя правую в зловещей тени. Аккуратно подстриженная борода, тёмные волосы с проседью на висках, маленькие очки и чуть крючковатый нос – всё это делало его похожим на учёного из старинной гравюры. Но главным были его глаза – холодные, пронзительные, изучающие. Мне показалось, что он видит не меня, а мой скелет, мои нервы, все те глупые, суетливые мысли, что метались в моей голове.

– Случайно подслушал ваш милый разговор, – произнёс он, и в его голосе звучала плохо скрываемая ирония. – Какая досадная неприятность… Урезанные пайки. Будто до этого мы пировали за царским столом.

Он тихо усмехнулся, и его улыбка была тонкой, как лезвие бритвы, и столь же опасной. Я не нашёл, что ответить, чувствуя, как под его взглядом во рту пересыхает.

– Но куда интереснее было наблюдать за твоим диалогом с сёстрами, – продолжил Стивен, не отводя от меня глаз. – Должно быть, невероятно страшно – разговаривать с теми, чьего мнения ты так истово боишься?

– Я не боюсь их, – выпалил я, и мои слова прозвучали настолько неубедительно, что от них стало ещё жутче.

– О, нет? – он приподнял бровь. – Ты боишься им не понравиться. В особенности Софии, не так ли? Милая девушка, всегда подле сестры. А тебе так хочется остаться с ней наедине, сказать что-то важное. Но ты парализован страхом. Страхом быть отвергнутым, осмеянным, непонятым.

Я мог только молчать, чувствуя, как его слова, точные и безжалостные, разоблачают меня до самого нутра. Он видел всё.

– Но будь осторожен, – его голос внезапно стал тише, но от этого лишь весомее. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, а затем снова наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я увидел своё испуганное отражение в стёклах его очков. – На острове всё будет куда серьёзнее. Стресс, изоляция, борьба за ресурсы. Прекрасные условия для моего… эксперимента. Надеюсь, ты сделаешь правильные выводы из всего этого, Томас.

По моей спине пробежали ледяные мурашки. Его дыхание было холодным, как сквозняк из забытого склепа. Стивен снова улыбнулся – коротко, беззвучно, подмигнул с преувеличенной театральностью и, развернувшись, бесшумно зашагал прочь.

Я обернулся, но в длинном, тёмном коридоре уже никого не было. Не было слышно даже эха его шагов. Он растворился в полумраке, словно призрак, оставив после себя лишь леденящее чувство необъяснимой тревоги. Его слова висели в воздухе, как ядовитый туман: «эксперимент», «правильные выводы». Я ещё несколько минут стоял на месте, пытаясь осмыслить услышанное, но в голове была лишь пустота и нарастающий страх. В конце концов, я побрёл в сторону трюма, к своему гамаку, с одной лишь мыслью: закрыть глаза и забыться, хотя бы ненадолго сбежать от этого кошмара наяву.

София

Воздух в камбузе был густым и обжигающим, как дыхание спящего дракона. Пар от большого котла с овсянкой висел тяжёлой влажной пеленой, оседая на стенах и коже липкой плёнкой. Дышать было нечем – только этот едкий, жирный запах похлёбки, смешанный с кислым запахом пота от тел, плотно заполнивших крошечное пространство. Мою маленькую, раскалённую консервную банку и голодный экипаж разделяла лишь хлипкая деревянная дверь – ненадёжная формальность, бумажный щит против надвигающегося шторма.

Когда обед, если это можно было так назвать, был готов, я открыла дверь. Не толпа – поток, тёмный и неумолимый, ринулся внутрь, вливаясь в тесное помещение. Их разгорячённые тела наезжали друг на друга, давили на стены, на меня. Камбуз, и без того крошечный, сжался до размеров камеры пыток.

Первым протиснулся Альфред. Я молча протянула ему тарелку с жалкой горсткой сухарей и мутной овсяной жижей. Штурман скользнул взглядом по полупустой тарелке, а затем медленно, оценивающе поднял глаза на меня. В его взгляде не было ни гнева, ни удивления – лишь холодное ожидание, будто он ждал, что я начну оправдываться, унижаться.

– Приказ капитана, – выдавила я, заставляя свой голос звучать твёрдо, и не отвела взгляда.

Он лишь кивнул, коротко и почти покорно, и растворился в толпе, пропуская вперёд Питера. Я протянула ему такую же крошечную порцию. Питер посмотрел на тарелку, потом на меня. Его глаза, и без того полные вечной злобы, сузились.

– И это всё? – его голос прозвучал громко, режущим стеклом по напряжённой тишине. – Это, по-твоему, еда?

– Лучше так, чем вообще остаться без обеда, – ответила я, чувствуя, как подкатывает тошнота. – Бери, что дают. Это приказ капитана.

– Здесь капитана нет, – прошипел он, делая шаг вперёд. Тарелка в его руке уткнулась ему в живот. Запах его немытого тела, смешанный с морской солью, ударил мне в нос.

– Мы все питаемся одинаково, – продолжила я, но в голосе уже проскользнула дрожь.

– Разве одинаково? – он ехидно усмехнулся, оборачиваясь к притихшей очереди за его спиной. – Вы что, думаете, наш добрый капитан в своей каюте жуёт эти крошки? Уверен, у него припрятано что-то повкуснее!

– Успокойся, – сказала я, уже отчётливо видя, к чему ведёт эта игра. – Просто возьми свою еду и дай пройти другим.

– К чему такая спешка, кок? – его улыбка стала шире, оскалом. – Мы же ещё не разобрались.

– Мы закончили.

– Мы закончим, когда я этого захочу! – его голос сорвался на крик. – А сейчас я требую нормальную порцию! Ну? Где она?

– Больше нет! Или ты хочешь, чтобы кто-то остался голодным из-за тебя?

– Да! Например, ты!

Он снова пошёл на меня, заставляя отступать. Спиной я упёрлась в раскалённую стенку печи. Боль пронзила кожу сквозь тонкую ткань платья. Я метнула взгляд за его спину, ища поддержки, помощи, хоть какого-то сочувствия. Первым в очереди стоял Стивен. Он наблюдал за происходящим с холодным, клиническим интересом учёного, рассматривающего дерущихся насекомых под лупой. На его лице не было ни капли беспокойства – лишь любопытство. Остальные, те, что толпились в коридоре, не видели ничего, но и не пытались пробиться внутрь.

– Мне нужна еда, – прорычал Питер, и его дыхание обожгло мне лицо. – Дай мне её.

Он развернулся к котлу, его рука потянулась к поварёшке. И тут во мне что-то сорвалось. Не страх – нет. Это была яростная, отчаянная волна гнева. Гнева на него, на Чарльза, на этот проклятый корабль. Я ринулась вперёд и встала между ним и котлом, раскинув руки, как птица, защищающая гнездо.

– Я сказала, все получат столько, сколько положено! – мой крик прозвучал хрипло и неистово, заглушая гул в ушах.

В этот миг в камбуз ворвалась Эмилия. Она с силой оттолкнула Стивена, и тот, не ожидая, шлёпнулся спиной о стену, но на его лице лишь мелькнуло мимолётное раздражение, тут же сменившееся новым витком интереса. Сестра встала рядом со мной, её тело стало живым щитом.

– Что здесь происходит? – её голос был низким и опасным, а глаза метали молнии. – Руки прочь от моей сестры!

– Твоя сестра ещё пожалеет, – прошипел Питер, но его уверенность пошатнулась. – Вы все пожалеете.

И тут дверной проём снова заполнился. На этот раз это был Роберт. Его исполинская фигура заслонила скудный свет, отбросив на Питера огромную тень. Он без лишних слов подошёл к Эмилии, встав между ней и матросом. Одного его молчаливого присутствия, этой грубой, первобытной силы хватило, чтобы напряжение в воздухе лопнуло.

– Уходи, Пит, – произнёс охотник. Его голос был спокоен, но в нём слышался лёгкий рык, исходящий из самой глубины груди. – Прямо сейчас.

Питер с ненавистью посмотрел на него снизу вверх, потом перевёл взгляд на меня. В его глазах горел огонь чистой, ничем не разбавленной ярости. Я знала – не будь здесь свидетелей, он бы разорвал меня на части. А где же был капитан? Где был тот, чей приказ я выполняла, пока его команда готова была растерзать друг друга из-за ложки овсянки?

Питер в последний раз окинул всех нас убийственным взглядом и, оттолкнув одного из матросов, вылетел из камбуза, оставив свою нетронутую порцию.

В камбузе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием и шипением котла. Роберт обернулся к нам, и его суровое лицо смягчилось. Эмилия тут же обхватила меня руками, прижала к себе.

– Я же обещала, что не брошу, – прошептала она мне в волосы. – Всё кончилось. Ты в безопасности.

Я прижалась к ней, зажмурившись, и по моей щеке покатилась горячая, солёная слеза. Всё моё тело дрожало – от страха, от гнева, от унижения. Мне хотелось кричать, бежать, исчезнуть. Но я лишь крепче вцепилась в сестру. Она была единственным якорем в этом бушующем море безумия. Единственным человеком, с которым я могла чувствовать себя хоть сколько-то в безопасности.

Альфред

Я постучал в дверь капитанской каюты и, не дожидаясь ответа, вошёл внутрь. Та же унылая картина: Чарльз сидел за своим столом, склонившись над пёстрой, но бесполезной картой. При моём появлении он поднял голову, и на его лице застыло вопросительное, почти растерянное выражение. Идеальная маска озабоченного лидера. Я чуть не рассмеялся.

– Сэр, я пришёл доложить о неприятном инциденте, – начал я, принимая озабоченный вид. – На камбузе произошла стычка между Питером и коком, мисс Браун. Дело едва не дошло до драки.

– В чём причина? – его голос выдавал усталое напряжение. Какой прекрасный, предсказуемый вопрос.

– Причина, сэр, в вашем приказе об экономии. Команда восприняла его с пониманием, конечно, но общее недовольство нарастает. Питер же оказался менее сдержанным, чем остальные, и решил выразить протест наиболее… энергичным способом.

– Вся команда недовольна? – в его глазах мелькнула тревога. Сладкая, живительная тревога. – Но они же понимают, почему это необходимо?

– Сэр, я лично пытался убедить их, что их капитан действует в интересах всех, – сказал я, вкладывая в голос ноты почтительного сожаления. – Я уверял их, что виной всём – коварные ветра и штили, а не чьи-то решения. Увы, логика редко побеждает голод. Недовольство зреет, и Питер стал его голосом. Ещё немного – и бунта не избежать. На сей раз мне удалось остудить пыл команды и усмирить зачинщика. Я призвал их к благоразумию.

– Усмирить? – он удивлённо поднял брови. О, наивный старик. Он всё ещё верит, что словами можно унять бурю, которую я же и раздул.

– Да, сэр. Не будь меня там, последствия могли бы быть плачевными. Питер загнал бедную девушку в угол, угрожал. Мне пришлось вмешаться физически.

– Я перед тобой в долгу, – он протянул руку, и я с отвращением почувствовал сухую, холодную кожу его ладони. Его рукопожатие было слабым, как и всё его существо. – Ты действовал решительно.

– На меня всегда можно положиться, сэр, – ответил я с лёгким наклоном головы. Вот именно, старик. Положиться, как на удава, пригретого на груди.

Капитан… Какое громкое звание для такой пустой оболочки. Я дергаю его за ниточки, а он и не подозревает, что уже танцует под мою дудку.

– Но что нам делать теперь? – его вопрос прозвучал почти жалобно. – Команда на взводе. Повторение инцидента может привести к чему-то более серьёзному.

– Я рекомендую жёсткие меры, сэр, – произнёс я, подбирая слова с хирургической точностью. – Публичное наказание бунтовщиков. Подадим пример. Я могу взять это на себя.

– Наказание… – он замер, и его взгляд ушёл в пустоту, будто он вглядывался в призраков прошлого. На несколько секунд в каюте повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь скрипом корпуса.

– Нет, – наконец выдохнул он, и в его голосе послышалась какая-то надтреснутая решимость. – Не будем наказывать. Это только распалит их. Нужен диалог. Я должен показать, что я с ними, что я разделяю их тяготы. Устроим сегодня общий ужин. Прямо здесь, в моей каюте. Собери всю команду. Абсолютно всех. Пусть увидят, что их капитан готов идти навстречу.

– Вы уверены, сэр, что это… мудрое решение? – спросил я, едва скрывая сарказм. О, это даже лучше, чем я ожидал! Он сам роет себе могилу гостеприимством.

– Конечно, – он с наивной уверенностью кивнул и снова уткнулся в свои карты, как крот в земле. – Это верный путь.

– Как прикажете, сэр, – я поклонился. – Я передам ваше приглашение.

Чарльз лишь молча махнул рукой, уже погрузившись в изучение несуществующих маршрутов. Я вышел из каюты, и на губах моих играла тонкая улыбка. План не просто сработал – он превзошёл ожидания. Жестокое наказание могло бы сплотить их против меня. А этот жалкий ужин, эта пародия на единство? Это идеальная сцена для нового унижения, для того, чтобы окончательно похоронить его авторитет. Старик хочет мира и понимания. Что ж, я сделаю так, чтобы этот ужин стал для него последним ужином в качестве капитана.

Альфред

Ночь поглотила мир, оставив после себя лишь беспросветную, бархатную тьму, в которой тонули и время, и пространство. Корабль трепетал и скрипел, борясь с натиском стихии. Вой ветра в снастях был похож на непрерывный стон гигантского существа, а ледяная влажность пронизывала шерсть шуб до самых костей, оседая на коже липкой плёнкой. Я вышел на капитанский мостик, где в свете одинокого фонаря, бросающего жёсткие, угрюмые тени, замерли две фигуры.

Питер и Томас, превратившиеся в комки тусклого меха и заиндевевшего сукна, молча кивнули мне, не отрывая глаз от чёрной глади воды, что безжалостно лизала борта нашего хрупкого судна.

– При таком ветре совсем скоро достигнем острова, – проговорил Питер, его голос хриплый от холода. Он передал штурвал Томасу, и тот, юношески порывисто, вцепился в деревянные спицы, словно от этого хвата зависела жизнь всего экипажа. Его взгляд метался: с меня на Питера, с Питера на непроглядный мрак впереди, полный не сторожевого напряжения, а животного страха.

– Теперь мне понятно, почему вам было поручено стоять всю ночь у штурвала, – произнёс я, тщательно подбирая интонацию, где деловое сообщение граничило с притворным сожалением.

– В чём же дело? – Питер повернулся ко мне, и в его глазах, прищуренных от ветра, мелькнуло ожидание.

– Капитан созывает весь экипаж на общий ужин в своей каюте. – Я сделал искусственную, выверенную паузу, наблюдая, как эта новость достигает их сознания. – Но вас двоих пригласить не соблаговолил. Счёл, что негоже матросам сидеть с ним за одним столом.

Они молчали. Тишину между нами заполнял лишь всепроникающий вой арктического ветра. Я видел, как челюсть Питера напряглась, а пальцы Томаса побелели, сжимая штурвал ещё крепче. Внутри меня что-то сладостно сжалось.

– Зато с вашей помощью у штурвала мы быстрее достигнем берега, – добавил я, вплетая в голос фальшивую бодрость, которая должна была лишь подчеркнуть несправедливость. – Мне бы искренне хотелось, чтобы все члены команды собрались за одним столом, но, увы, мнение капитана – закон. Ничего не поделаешь, парни.

Они переглянулись – быстрый, молниеносный взгляд, в котором читалось сначала непонимание, а потом – горькая обида и злость. Рычаги их душ поворачивались именно так, как я и рассчитывал. Они не смели роптать вслух, но их лица, искажённые тенью и негодованием, кричали громче любых слов.

– По приказу капитана вам придётся оставаться на посту всю ночь, пока мы не достигнем берега, – закончил я, вкладывая в слово «приказ» стальную беспрекословность.

– Всю ночь? – Голос Питера дрогнул от возмущения, которое он уже не мог сдержать.

– Такова воля капитана. Он горит желанием скорее ступить на землю. – Я пожал плечами, изображая бессилие. – А сейчас мне пора. Не смею задерживать капитанский ужин. Вашу порцию оставили в камбузе.

– Опять эти крошечные порции? – вырвалось у Питера, и в этой фразе был уже не вопрос, а обвинение.

– Приказ есть приказ, – отчеканил я холодно, отстраняясь. – Держитесь, парни.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и спустился с мостика. На последней ступеньке обернулся, сделав вид, что поправляю перчатку. Они уже забыли обо мне. Питер и Томас, согнувшись, ожесточённо шептались, и свет фонаря выхватывал их лица – искажённые обидами, отчуждённые, готовые на всё. Смятение и негодование, которые я посеял, уже давали свои ядовитые всходы.

Манипуляция удалась, – с наслаждением констатировал я про себя, исчезая в тени трюма. Они поверили не мне. Они поверили, что их капитан – враг. А это было куда ценнее.

Питер

– Капитан нас недолюбливает, – сказал я, и мои слова затерялись в завывании ветра, которое теперь казалось мне не просто стоном, а злобным шепотом. – Потому что мы матросы.

– Или из-за той сцены в камбузе…

– Но ведь ты тоже здесь! – резко оборвал я его, и собственная вспышка гнева заставила меня вздрогнуть. Я сделал шаг назад, в более глубокую тень, словно мог спрятаться от собственных мыслей. – Всё гораздо проще, Том. Мы для него – пыль.

– Это несправедливо, – пробормотал матрос, с такой силой вцепившись в штурвал, что костяшки его пальцев побелели даже в полумраке.

Я не ответил, лишь фыркнул, чувствуя, как ярость и нечто похожее на страх сжимают мне горло. Мне нужно было остаться одному. Отойти. Мои сапоги глухо стучали по промёрзлому дереву палубы, пока я отступал к самому лееру, в самый дальний угол мостика, где тень от рубки поглощала меня целиком. За спиной Томас что-то бессвязно бормотал, его голос то взмывал до истеричной дрожи, то падал до безнадёжного шёпота. Он был мальчишкой, чьи наивные мечты о справедливости разбились о ледяной барьер капитанского высокомерия. Но мои муки были куда страшнее.

Но что, если… Что, если Чарльз всё знает?

Мысль вонзилась в сознание, как ледяная игла. Непроницаемая тьма за бортом внезапно обрела злой умысел. Она была не просто пустотой, а слепым, равнодушным свидетелем, который позволит свершиться любому злодеянию. Ветер, хлеставший мне в лицо ледяной крупой, выл уже не просто так – он насмехался. Он шептал имя: Луиза.

Он мог узнать. Ещё в Лондоне. Эта вражда не из-за камбуза… она из-за неё.

Я сжал кулаки, чувствуя, как холод металлического леера проникает сквозь перчатку, сливаясь с холодом внутри. Чарльз не просто мстит. Он садист. Он будет тянуть эту нить, день за днём, заставляя меня плясать под свою дудку, демонстрируя свою власть. Увольнение? Слишком просто. Слишком милостиво. Нет. Он затащил меня на край света, чтобы убрать с чистой совестью. «Несчастный случай в плавании». Упал за борт. Сорвался на обледеневших вантах. Так удобно. Так… окончательно.

А потом он вернётся к ней. К Луизе.

И тут новая мысль, ещё более чудовищная, обожгла мне мозг: а если она с ним? Если она в сговоре?

Перед глазами поплыли строчки того проклятого письма. Такие нежные, такие трепетные. «Береги себя… и Чарльза». Раньше эти слова согревали. Теперь они обжигали, как раскалённое железо. Была ли это забота? Или – инструкция? Увертюра к устранению? Может, для неё я был всего лишь забавным экспериментом, вспышкой страсти на стороне, глупым матросом, которого так легко отправить на убой?

Я провёл рукой по лицу, сдирая с ресниц изморозь, которая внезапно показалась мне слезами. Голова шла кругом. Штурвал в руках Томаса, этот символ контроля над судном, теперь казался жалкой пародией, игрушкой в руках ребёнка, которого ведут на убой. Я не управлял ни кораблём, ни своей судьбой. Я был пешкой. Игрушкой. Приговорённым.

Я начинаю сходить с ума, – с отчаянием осознал я. Это письмо… Оно не даёт мне покоя. Оно висит на мне тяжелее всех мокрых канатов и якорей этого корабля вместе взятых.

Чарльз

Один за другим они входили в каюту, впуская с собой струйки холодного воздуха и запах морской соли. Приглушённые приветствия, кивки, скрип половиц под их ногами – всё это сливалось в нестройный оркестр, дирижировать которым должен был я. Они рассаживались за большим овальным столом, словно актёры, занимающие свои места перед началом спектакля, чьего сценария я не знал.

В центре стола, на тяжёлой скатерти, стояла лампа. Её абажур отбрасывал на стены не свет, а смутные, трепетные тени, которые плясали на полированных деревянных панелях, удлиняя и искажая лица гостей. В буржуйке у стены потрескивали сгорающие доски, наполняя каюту душноватым, почти болезненным теплом. Воздух был густым, пахнущим воском, старым деревом и притворной гармонией.

Мой взгляд скользнул по большой карте Арктики, висевшей на стене. Море Баффина было почти пройдено. А впереди… остров. Не просто точка на карте, а место, где уже потерпел крушение один корабль, чью злую участь мы теперь должны были оспорить. Найти погибший экипаж, обломки и, если повезёт, сокровище. Иногда мне всё ещё не верилось, что эту ношу взвалил на свои плечи именно я. Словно шутка судьбы – доверить новую жизнь тому, кто однажды уже похоронил старую в ледяной пучине. Корабль «Феникс»… Обрывки воспоминаний, как осколки льда, вонзились в сознание, но я с усилием отогнал их прочь.

Я сидел во главе стола, ощущая тяжесть этого места на своих согнутых плечах. Справа от меня – Альфред, его поза была безупречно правильной, но в глазах читалась привычная, деловая отстранённость. Напротив, прижавшись друг к другу плечами, словно два ростка на ветру, сидели Эмилия и София. Их близость казалась единственной подлинной вещью в этой комнате. Роберт, его исполинская фигура казалась неловко сжавшейся в кресле, и Стивен, чья худая, поджарая стать напоминала собравшуюся к прыжку хищную птицу.

И два пустых стула. Они зияли в полумраке, как провалы в самой ткани этого вечера.

– Где же наши матросы? – спросил я, обращаясь к Альфреду. Собственный голос показался мне неестественно громким.

– Сэр, они сообщили мне, что плохо себя чувствуют, – ответил штурман, и его голос был ровным и уверенным, как удар молотка по гвоздю. – Вроде бы голова болит.

– У обоих? – встрепенулась Эмилия, её движение было резким, словно она и ждала этого. Она встала, и тень от неё на мгновение перекрыла свет лампы. – Я могла бы приготовить им снадобье.

– Я уже предлагал, мисс Браун. Они отказались, сказали, что просто хотят поспать. Не стоит их тревожить.

Эмилия медленно вернулась на своё место. Её взгляд на секунду встретился с взглядом сестры, и в этом молчаливом обмене было что-то стремительное, как вспышка. Я поспешил отвести глаза, чувствуя себя подглядывающим.

За время нашего плавания сёстры действительно показали себя с самой лучшей стороны. Эмилия – воплощённая компетентность и забота, её отвары и микстуры стали для многих спасением. София же своей простой, но душевной кухней поддерживала не только тел�