Вихрь бесплатное чтение
Вихрь
Первушину А.М. посвящается.
Ты был вдохновителем этой истории и останешься им всегда.
Пролог
САБИНА
Посреди просторной комнаты со стенами, выкрашенными в кирпично-красный цвет, возвышалась кушетка на полутораметровой стальной ножке. Тело мужчины, лежащее на холодной поверхности, вздрогнуло и снова замерло. На его смуглом лице, в которое словно въелся застарелый слой пыли, появилась испарина. Давний уродливый шрам, пересекающий левую щеку, побелел, а его контур, наоборот, налился кровью. Черные отросшие волосы с рваными концами прилипли ко лбу.
Плохо дело, – подумала Сабина. Хотелось вскочить и срочно начать что-то делать, но она обессиленно приросла к жесткому стулу. Собственное путешествие выбило ее из сил. Она не могла находиться в Вихре так долго, как ее ученик.
Тоже мне, медиум! Потерять ученика в Потоке! Насколько же нужно быть слабой? – ругал ее внутренний голос.
Сабина отмахнулась от него и попыталась взять себя в руки. Биополе медиумов быстро восстанавливалось. Может, она сможет отыскать ученика? Может, еще не поздно?
Прошло несколько минут. Ничего не происходило. Сабина все ждала, что ученик вот-вот откроет глаза и начнет хвастать ей своими успехами, но он оставался неподвижен и будто с каждой минутой становился все более напряжен. Вдруг его тело снова вздрогнуло – на этот раз резче. С губ сорвался тяжелый напряженный выдох.
Сабина с тихим стоном поднялась со стула и бросила на него обиженный взгляд. Спинка оставалась холодной, несмотря на то, сколько времени она грела ее своим телом. Впрочем, чего можно требовать от сваренной из обломков металла мебели, созданной местными мастеровыми на базаре зоны? Уж точно не уюта и тепла.
Первый шаг дался Сабине шатко и неуверенно, на втором сил прибавилось, и она подошла к кушетке.
– Эмиль! – позвала она. Голос от слабости все еще немного дрожал, но она надеялась, что это неважно. Ученик вошел в Вихрь, ведомый ее полем, она держала его за золотые нити потенциала. Этого должно было хватить, чтобы он услышал ее голос. – Эмиль, возвращайся! Слышишь меня?
Она нерешительно протянула руку и тронула мужчину за плечо. Видавший виды кожаный плащ в старых заплатках слегка съехал набок. На порванном в нескольких местах темно-сером свитере грубой вязки показались застарелые следы крови.
Это его или чужая? – невольно подумала Сабина.
Эмиль, конечно, пришел в ее квартиру не в лучшем состоянии, но следов ран она не видела, стало быть, кровь чужая. В лучшем случае Эмиль просто угодил в пьяную драку с кем-то в зоне и разбил противнику нос. Если у того он, конечно, вообще был. Но Сабина догадывалась, что эта история гораздо темнее. Она не так уж много знала о своем ученике, но род его деятельности не был тайной. Имя Эмиля Моргана было известно в зоне и принадлежало одному из самых опасных беглецов-одиночек. А те слыли первоклассными убийцами и могли лишить кого-то жизни как по заказу, так и в угоду собственным интересам. Посему, вероятно, того, в чьем теле прежде текла эта кровь, уже нет в живых.
Сабина не была моралисткой. В небезопасной зоне убийства происходили слишком часто, чтобы кого-то шокировать. Однако она переживала за Эмиля. Ей казалось, что он ходит по лезвию ножа и рано или поздно угодит в одну из смертельных пропастей по бокам.
На прикосновение медиума Эмиль не отреагировал. Сабина попыталась вновь погрузиться в Поток и проследовать за учеником, но сразу вернулась. Сил не хватало. К тому же золотые нити потенциала тянулись слишком далеко. А самое страшное, что они слабели.
С трудом устояв на ногах, Сабина проникла взглядом за границу видимой реальности и посмотрела на тело ученика. Вокруг него все еще роился свет потенциала, но он тускнел с каждой минутой. Нужно было что-то делать, но Сабина не могла. И дело было не в страхе потерять себя в Потоке. Если б так, она с готовностью отдала бы всю себя без остатка – ради Эмиля Моргана она была готова и не на такое, пусть и не признавалась в этом даже самой себе. Дело было в ее способностях. Поле медиумов отличалось от потенциала путешественников.
Это я виновата! – сокрушалась Сабина. – Он сейчас потеряет потенциал без остатка, и все из-за меня…
Если бы Сабина только обладала потенциалом сама! Но ей не посчастливилось быть и медиумом, и путешественником одновременно, хотя такие сочетания встречались нередко. У нее была только возможность провожать в Вихрь других, но собственный ее доступ был ограниченным, почти нулевым. Сейчас она была бессильна.
– Эмиль, возвращайся! – голос сорвался на отчаянный крик. – Ты теряешь потенциал, слышишь! Возвращайся, пока дорога еще открыта! Ты восстановишься! Где бы ты ни был и что бы ни делал, вернись ко мне!
Ничего.
Руки Сабины задрожали, она глубоко вздохнула, чтобы вернуть самообладание. Ее взгляд беспомощно поблуждал по комнате с кирпично-красными стенами, уставленными закрытыми металлическими шкафами. Окна на девятом этаже были укреплены изнутри ставнями с магнитным подъемником – вынужденная мера против уличных воришек на бустах с антигравитационными модулями. Самые отчаянные порой долетают и до двенадцатых этажей, хотя большинство орудует не выше шестого. Чтобы не видеть эти ставни каждый день, Сабина занавесила окна рабочей комнаты красными шторами и зажгла повсюду лампады с люминесцентным составом. С другими учениками в этой обстановке она чувствовала себя хозяйкой положения, забывая о мире за окном. Но Эмиль Морган словно возвращал ее на улицы города, в самое пекло небезопасной зоны, где обитал сам. Он напоминал Сабине, где ее место в иерархии, каждый раз, когда почти брезгливо произносил слово «прототипы». Иногда было трудно поверить, что такой сильный и нестандартный путешественник, как он, решил работать с простым прототипом, как она. Неужели не мог найти себе другого медиума? Сабина часто задавалась этим вопросом, но радовалась, что не получает на него ответ. Она не хотела знать правду. И не хотела лишний раз думать о том, насколько на разных ступенях находятся они с учеником.
– Эмиль! – снова позвала Сабина.
Никакой реакции. Комната вновь погрузилась в звенящую тишину, нарушаемую лишь тихим шипением лампад.
Сабина сжала кулаки и в нерешительности приблизилась к ученику. Обычно она избегала физического контакта с путешественниками, да и с обычными людьми тоже. Поле медиума было чувствительно к прикосновениям. Иногда оно служило тонким барьером, отталкивающим людей. Но Эмиля Сабина не хотела отталкивать. Она склонилась над его лицом, коснулась рукой огрубевшей кожи и прислонилась губами к его губам. На вкус они показались ей солеными. Вокруг них собралась испарина, хотя сами они были обветренными и пересохшими. Это должен был быть неприятный, безответный поцелуй, но Сабина никогда не испытывала ничего более волнующего. Осторожно распрямившись, она улыбнулась и провела рукой по его щеке, на которой пробивалась жесткая черная щетина. Чистым и гладким оставался только суровый шрам, историю которого Сабина не знала, но мечтала узнать.
– Пожалуйста, вернись ко мне… – прошептала она.
Тело Эмиля продолжало лежать неподвижно и напряженно. Потенциал угасал. Для путешественника, познавшего Вихрь, не было ничего страшнее полной потери потенциала. С помощью его энергии он получал доступ в коридор между мирами и мог перемещаться в тела своих прототипов в других реальностях. Этот опыт нельзя было сравнить ни с чем, и потеря доступа к нему приравнивалась к смерти души.
Впрочем, Сабина не знала, насколько ее мир еще верил в душу. Возможно, эта вера осталась только у медиумов, которые видели ее сияние воочию… да и то не у каждого.
Из всех миров, которые Сабина видела глазами учеников, ее собственный казался едва ли не самым страшным. Многие думали, что этот мир – мусорка, куда сбрасывают всех ненужных особей. На деле это было не так. Красному миру – как его называли среди путешественников – попросту не повезло испытать на себе последствия затяжной химической войны, обрекшей планету на медленное умирание. Огромный процент живых организмов, которые прежде обитали здесь, был уничтожен, другие мутировали и стали хищными. Множество уголков планеты превратилось в непроходимые полосы препятствий, где каждая кочка способна заглотить целиком непрошенного гостя.
То, что не уничтожила химическая война, позже уничтожило ядовитое солнце, от радиации которого планета почти потеряла свою защиту. Не один десяток лет ушел на то, чтобы создать искусственный защитный барьер, окрасивший облака в алый цвет и впрыснувший в воздух красную пыльцу, тоже положившую немало выживших. Эта пыльца до сих пор оставляла осадок на стенах домов и транспорте. Особенно на том, что бывало в контакте с ядовитым дождем.
Оставшиеся растения постепенно окрасились во многочисленные оттенки красного. Мир надел на себя кровавую маску и будто превратился в обиталище смерти.
Однако люди обладали поразительной способностью к выживанию. Они даже сумели сохранить и восстановить остатки технологий и цивилизации, пусть сами с каждым днем все больше походили на одичавших зверей. Уцелевшие города поделились на безопасные и небезопасные зоны. Вход в первые был открыт только элите общества, все остальные влачили свое существование во вторых.
Любой мечтал сбежать из Красного мира хоть ненадолго, и у путешественников эта возможность была. Только вот один из них – к несчастью, самый дорогой для Сабины – сейчас мог ее потерять. Мерцание потенциала вокруг тела Эмиля стало почти неразличимым. Сабина досадливо шмыгнула носом, упершись в кушетку обеими руками и потерев скулу, на которой темнело коричневое пигментное пятно. Здесь, в Красном мире, такие были практически у каждого из-за солнца и красной пыльцы в воздухе. И это был еще не худший из изъянов. Гниение глаз, отпадающие уши и носы, струпья или язвы были куда хуже, а встречались у многих обитателей зоны.
– Эмиль… – прошептала Сабина, но он снова не отозвался.
Прошло еще несколько минут. В отчаянных раздумьях Сабина принялась мерить шагами комнату. Она приказывала себе думать, но в голову не приходило ничего путного. Тот незначительный арсенал методов, что у нее был, она уже испробовала.
Во время одного из бесчисленных кругов по комнате Сабина обернулась на кушетку… но та оказалась пуста.
– Эмиль?
Тихий голос гулко разлетелся по комнате, после чего наступила зловещая тишина.
– Эмиль, ты здесь?
И снова тихо. Сабина постаралась успокоить себя тем, что он просто ушел. Ведь беглецы-одиночки умели перемещаться бесшумно. Верилось в это с трудом, однако с Эмилем Морганом было возможно что угодно.
Стоило моргнуть, и тело Эмиля вновь появилось на кушетке. Оно лежало все в той же позе, глаза оставались закрытыми.
– Не может этого быть… – зачарованно уставившись на тело ученика, прошептала Сабина. Выходит, Эмиль совершил прыжок, затянув в Вихрь собственную физическую оболочку. А после вернул ее обратно, оставив сознание в Вихре. Неслыханно… невероятно! Стало быть, Сабина не ошиблась, когда впервые увидела его и разглядела в нем потенциал не простого путешественника, но мастера. О мастерах ходили легенды, но мало кому доводилось видеть живьем путешественников такой силы. Во время занятий с Эмилем Сабина начинала сомневаться в своей догадке, ведь потенциал ученика вел себя странно. Он быстро расходовался и потом восстанавливался, вызывая недомогание, будто был враждебен своему носителю. Вдобавок, было странно, что, дожив до тридцати пяти лет – что в зоне считалось весьма почтенным возрастом – Эмиль так и не научился пользоваться своим потенциалом.
Это вызывало множество вопросов. Инстинкты подсказывали Сабине отказаться от такого ученика, разум вопил, что он принесет ей одни неприятности. Однако его увлечение Вихрем, путешествиями и потенциалом было столь велико, что заражало Сабину. Эмиль Морган будто становился пропуском из Красного мира для нее самой. И он обучался так искренне и так рьяно, что Сабина, не сдерживаясь, рассказывала ему все, что знала. Хотя не вся информация предназначалась для ушей путешественников.
Впрочем, сейчас все это было неважно. Сияние потенциала вокруг тела Эмиля несколько раз мигнуло и погасло. Сабина рванулась к кушетке и взяла ученика за руку. Только теперь она поняла, что даже потеря его потенциала не будет для нее самым страшным. Настоящим кошмаром станет то, что он сам навечно потеряется в Вихре.
– Эмиль! Ты слышишь меня? Возвращайся, прошу тебя!
Рука Эмиля вдруг дернулась и ухватила Сабину за предплечье, сжав его почти до боли. Она ахнула, но освободиться не попыталась. Напротив, она крепче сжала его правую руку, коснувшись обрубка безымянного пальца.
– Эмиль! – выдохнула она.
Он открыл глаза, с резким вдохом сев на высокой кушетке. Его взгляд растерянно заметался по комнате, по лицу стекали крупные капли пота.
Сабине хотелось проклинать его всеми известными ругательствами, однако в глубине души она была рада, что он вернулся.
– Эмиль! Я так испугалась… – Она опасливо посмотрела в его темные глаза. – Ты… меня узнаешь?
Эмиль продолжал держать ее за руку, отчего ее сердце стучало, как бешеное. Он, казалось, даже не понимал, что касается ее покалеченной рукой, хотя обычно избегал этого.
Сабина, затаившись, ждала ответа. Она не знала, как ведут себя те, кто растратил весь потенциал, а с Эмилем произошло именно это.
– Эмиль, – нетерпеливо позвала она.
– Сабина… – прохрипел он.
Она обессиленно уронила голову ему на колени, уже не думая о том, что нужно держать дистанцию. Он рассеянно погладил ее по черным пушистым волосам, и Сабина затрепетала от этого нежного прикосновения.
– Сабина, я потерялся, – тихо пробормотал Эмиль. Он был задумчив и на миг показался почти беззащитным. Так хотелось обнять его и сказать, что все будет хорошо. – Меня вытолкнуло из Вихря.
Сабина всхлипнула и покачала головой.
– Эмиль, прости! Это моя вина. Я не смогла удержать нити твоего потенциала, ты улетел слишком далеко, и я не нашла туда доступ. Я заблудилась и, когда вернулась, моего поля не хватило, чтобы найти тебя. Ты остался там один… слишком надолго. Прости меня, умоляю!
Эмиль рассеянно помотал головой, будто сбрасывая с себя морок.
– О чем ты говоришь? – спросил он.
– Ты не чувствуешь? – удивилась Сабина. – Ты… Эмиль, мне так жаль. Твой потенциал полностью потерян. Это моя вина…
Она знала, о чем говорила. Сейчас, глядя на него через завесу реальности, она видела пустоту, как у самой себя. Никакого сияния. Так бывает, если смотришь на прототип – у них своего потенциала нет. У обычных людей есть лишь слабое биополе. Для выхода в Вихрь его не хватает, но оно хотя бы позволяет быть независимыми, а не служить ячейками для сознания оригинала.
С Эмилем все снова выходило странно. Сабина смотрела на него и видела пустоту, но сам он словно ничего не потерял. Он оставался таким же, каким она его знала. Будто утрата души в Вихре для него ничего не значила. Сабина не знала, бывает ли так при утрате. На своей практике она еще ни разу не сталкивалась ни с чем подобным.
Услышав новость, Эмиль нахмурился и вскочил с кушетки.
– Что? – грозно спросил он.
Сабина отступила, приготовившись защищаться. Эмиль обычно не бывал с нею груб, но она представляла, насколько он может быть агрессивен с теми, кто перешел ему дорогу. А ведь ее роковая ошибка стоила ему очень дорого.
– Твой потенциал… он пропал. Мне очень жаль. Прости меня… – пролепетала Сабина. – Я пыталась вовремя тебя вытащить, но у меня ничего не вышло, ты был слишком далеко.
Эмиль на миг будто и вправду вознамерился причинить Сабине вред, но остановился и взял себя в руки. Он опустил взгляд на собственное тело и приложил руку к груди.
– Я ничего не чувствую, – сказал он.
– Это странно, – кивнула Сабина. – Твой потенциал всегда вызывал у меня много вопросов. Но… боюсь, теперь мы никогда не найдем на них ответы. Я сожалею, Эмиль, но ты больше не путешественник. Я бы все сделала, чтобы тебе помочь, но это не в моих силах.
Эмиль поднял взгляд, и в его темных глазах загорелся опасный огонь.
– Если я ничего не чувствую, значит, смогу заниматься тем же, что и раньше. А значит, потеря потенциала не станет проблемой. – Его голос опустился до угрожающего полушепота. – Я знаю, как его можно получить.
Сабина ахнула. Это тоже было ее ошибкой. Когда-то она сама обмолвилась ему о переходе потенциала через кровь. Она только потом поняла, что сообщила об этом беглецу-одиночке, для которого убить кого-то – обычное дело. Но ведь прежде он не нарушал это правило, и Сабина поверила, что ему есть дело до постулатов, на которых держится баланс Вихря.
– Эмиль! Ты же не собираешься…
– Только не строй из себя моралистку, Сабина, – хищно улыбнулся он. – Ты знала, кто я такой, с самого начала. Тебя никогда не заботило, что я убивал людей. Какая разница, будут они путешественниками, или нет?
Сабина страдальчески поморщилась.
– Если ты станешь убивать ради потенциала, это нарушит баланс в Вихре. Я не должна допускать такого…
Эмиль приблизился к ней. Она сжалась, ожидая удара или захвата, однако он лишь прикоснулся к ее щеке. В его голосе зазвучала сладкая нотка.
– Ты беспокоишься за меня, за Вихрь или за путешественников, которых даже не знаешь? – улыбнулся он. – Я ведь говорил тебе, что однажды Вихрь будет только моим. Ты же не думаешь, что потеря потенциала мне в этом помешает?
Сабина поморщилась. Он говорил ужасные вещи, но она надеялась, что он просто провоцирует своего медиума. Эмиль любил это делать: бросать вызов, проверять на прочность. Возможно, он хочет понять, как далеко Сабина готова зайти. Будет ли она работать с ним, если он начнет красть потенциал? Сабина и сама не знала ответа на этот вопрос.
– Мне не стоило рассказывать тебе о переходе потенциала. – Она прикрыла глаза. – Эмиль, ты должен был вернуться, когда я говорила тебе. Должен был идти на мой голос. Почему ты не шел? Где ты был?
Взгляд Эмиля сделался еще более одержимым.
– Поверь, Сабина. То, что я сделал, того стоило.
– Я видела, что твое тело переместилось в пространстве. Как тебе удалось?
Эмиль хмыкнул.
– Ты же сама говорила, что видишь во мне мастера. Разве удивительно, что мастер перемещается в своем физическом теле?
Сабина склонила голову набок.
– Да, но не на излете потенциала. Это отняло у тебя все, что было…
– И я это верну, будь уверена, – доверительно сообщил он. – Твои правила нипочем самому Вихрю. Сегодня я убедился в этом окончательно.
Сабине не понравилось, как это прозвучало. Может, это не просто провокация?
– Эмиль, что ты сделал? – спросила она, тоже опустив голос до полушепота, как будто здесь, в ее обители, их мог кто-то услышать.
– Я создал прототип. В мире, куда мне не было доступа.
Сабина ахнула. Так вот, где он был! Вот почему нити потенциала терялись: доступа в этот мир не было, но он пробил его силой. Но… создать прототип?
– Это же…
– Невозможно? – усмехнулся Эмиль. – Я еще не раз сделаю невозможное, Сабина. Ради того, чтобы Вихрь стал моим, я сделаю что угодно.
Сабина покачала головой и на всякий случай отступила на шаг. Спина наткнулась на металлический шкаф у стены и даже через плотную вязаную темно-синюю кофту с небольшим шлейфом Сабина ощутила холодок. Внутри нее родилась паника: отступать больше некуда. Она надеялась, что Эмиль не станет вымещать на ней злость, которая могла вспыхнуть в нем в любой момент. С ним можно было ждать чего угодно.
– Это потеря потенциала на тебя так действует! Эмиль, твоя шутка может перерасти в настоящую одержимость, и ты начнешь убивать путешественников без разбора! Борись с этим! Послушай свой разум: Поток невозможно подчинить одному человеку! – с жаром заговорила Сабина, пытаясь вразумить его.
Эмиль подошел совсем близко и качнул головой.
– Сабина. Моя дорогая Сабина. Я не изменился, что бы ты себе ни думала. Во мне изменилась только уверенность в том, какой масштаб я могу покорить. Я создал прототип. Своими собственными руками совершил Акт Творения, доступный только самому Вихрю! Сделал то, чего до меня не совершал никто. Теперь я понимаю, что для меня нет ничего невозможного.
Сабина поморщилась. Она была уверена, что говорит не с ним, а с пустой оболочкой, и все дело в потере потенциала. Вот, значит, как она влияет на человека?
– Это моя вина… – сокрушенно прошептала Сабина. – Я должна была уследить. Должна была вытянуть тебя раньше…
Эмиль снова погладил ее по щеке.
– Ты так переживаешь за меня, что не осознаешь масштабов моего успеха – тихо сказал он. – Я думал, в нашем мире уже никто не способен переживать за другого. Это делает тебя… слабой, Сабина. Слабее, чем ты и так есть. Будь осторожнее со своими привязанностями. – Он отошел на шаг, и Сабина одновременно почувствовала и облегчение, и разочарование. Она боялась его, но хотела, чтобы он был к ней как можно ближе. – Мы с тобой похожи, Сабина, как бы я ни желал обратного, – задумчиво заметил Эмиль. – Никогда не думала присвоить себе чужой потенциал?
Сабина тихо ахнула.
– Нет! Я бы никогда…
Эмиль отмахнулся от ее речей, не услышав того, что хотел.
– А вот в этом мы разные. Ты скована правилами, а я привык выходить за их рамки. Ты бы тоже могла стать больше, чем ты есть. Но ты слишком боишься.
Сабина стыдливо опустила голову. Он не говорил о ней ничего плохого: медиумы должны были соблюдать правила. Однако его разочарование болезненно проходилось по ее сердцу. Сабине не хотелось разочаровывать Эмиля, ей хотелось вдохновлять и направлять его. Значить для него столько же, сколько он для нее. Хотя она и понимала, что это вряд ли когда-нибудь случится. Она погрузилась в свои переживания так глубоко, что и вправду позабыла о его революционном заявлении. Но, казалось, он не переживал об этом, ему хватало собственной гордости.
Эмиль не услышал от нее ответа и усмехнулся.
– Если уж говорить про правила, то теперь я для тебя не путешественник. А значит, не имею права находиться здесь, – заговорщицки сказал он.
Сабина встрепенулась.
– Что? Ты уходишь? Эмиль, не надо! После потери потенциала в зоне ты будешь в опасности! Без него ты будешь дезориентирован, тебе может стать плохо. Пожалуйста, останься!
– Но здесь я не найду потенциал, – возразил Эмиль.
– Я просто не хочу, чтобы ты пострадал, – тихо сказала Сабина, и он поморщился от ее слов, как будто она оскорбила его. Одернув плащ, он направился к двери.
– В зоне все в опасности, – хмыкнул он. – И я в меньшей степени, потому что знаю ее достаточно хорошо. Я буду в пустоши, Сабина. Не ходи за мной.
– Но…
– Тебе там гораздо опаснее, чем мне, – напомнил он и, пока она не успела опомниться, покинул ее квартиру.
Сабина съехала по холодному шкафу и уселась на пол, обхватив руками колени. Она почувствовала себя маленькой и беззащитной. Тревога говорила ей, что сегодня в ее обители случилось нечто непоправимое. И она сама была в этом виновата.
Часть первая. Потерянный
Глава 1
МАКСИМ
Москва, 2009 год
– Макс! – прозвучал сзади раздраженный полушепот. – Макс, просыпайся, раздолбай!
Максим Артемьев нахмурился и упрямо попытался глубже погрузиться в сон, больше напоминавший беспокойную полудрему. Он надеялся, что лекция по философии убаюкает его лучше любой колыбельной, но ошибся. Сон не шел, как и все эти несколько недель, словно мозг не желал отключаться от мира и держался за него из последних сил.
– Блин, Макс! – снова прошипела рыжеволосая подруга Настя, староста группы.
Максим плотнее сложил на парте руки, служившие ему неудобной подушкой, и спрятал в них лицо. Сидевшая на задней парте подруга потянулась к нему линейкой и больно ткнула под лопатку.
– Да хорош! Он заметит! – прошептала она, намекая на лектора Игоря Степановича.
Максим нехотя приподнялся и размял плечи. Лектор продолжал бубнить что-то у далекой доски большого Зала А – святая святых третьего учебного корпуса Московского Авиационного Института. Отсюда его было почти не слышно, и Максим не собирался вникать в суть лекции, половина которой прошла в тщетной борьбе с сонливостью.
– Мам, еще пять минут, – натянуто улыбнувшись, тихо протянул он.
Настя воровато оглядела зал и, пока Игорь Степанович отвернулся к доске, чтобы сделать очередную запись, перебежала с задней парты к Максиму, требовательно отпихнула его подальше и села с самого края длинного ряда зазубренных скамей. Благо, соседей у Максима не наблюдалось, и места было предостаточно. Народу в аудитории набралось немного: общепотоковые лекции по философии частенько пропускали, потому что они стояли в расписании перед большим перерывом. Второкурсники уже достаточно обнаглели, чтобы превращать этот перерыв в настоящее «окно». Да еще и сентябрь выдался такой теплый, что грех было не провести побольше времени на площади перед «трёшкой» под аккомпанемент гитары.
– Ты что, думаешь, я опять на сессии буду за двоих горбатиться? – обиженно спросила Настя, глядя на него ярко-голубыми глазами. – Мне в прошлом году этих пробежек по деканату вот так хватило, – она нарисовала в воздухе черту над копной рыжих кудрявых волос. – Ну, вот сколько раз мне надо тебе это сказать, чтобы у тебя проснулась совесть, а?
Максим тихо хохотнул и пожал плечами.
– Предела этой функции не существует, или он равен бесконечности, – процитировал он преподавательницу по матанализу.
Настя нахмурила веснушчатый носик и, сложив руки на груди, демонстративно отвернулась к доске. Почти полминуты она пыталась делать вид, что слушает лекцию, но быстро сдалась. Игорь Степанович Каверин был мастером убаюкивающих речей, огромных схем и почти нечитаемого почерка. На осиный гул студенческих перешептываний он не обращал никакого внимания, словно читал лекцию самому себе.
Максим был уверен, что Игорь Степанович не заметил бы одного спящего студента, поэтому опасения Насти считал излишними. Но совесть у него все-таки была. В конце концов, Насте и правда пришлось попотеть в прошлом году, чтобы помочь ему закрыть долги по сессии. Максим был обязан подруге тем, что его не отчислили.
– Да не будет такого, как в прошлый раз, – вяло заверил он Настю.
Та старательно делала вид, что зарисовывает схему с доски. Сами кружки, в которых было записано то ли имя Платона, то ли что-то про планктон, ей удались, а вот заполнить их она не смогла. Почерк Игоря Степановича было не разобрать. Спрашивать его, что написано, было бесполезно: он ненавидел, когда ему указывали на непонятный почерк. Таких студентов он мучил на сессии особенно въедливо, об этом предупреждали неравнодушные товарищи со старших курсов. Поэтому никто из вооруженных этой информацией второкурсников вопросов Каверину не задавал. Все присутствующие надеялись получить «автоматы» за посещаемость. Самым сложным в этом процессе было собрать контрольный пакет лекций и продемонстрировать их наличие на экзамене.
Потрудившись над схемой еще с минуту, Настя набросала на полях блочной тетради планктона из мультсериала «Губка Боб» и отложила ручку.
– К черту, – выдохнула она.
– Так и запишем: дешифровка не удалась. Каверину бы врачом работать, а не философом, – с улыбкой сказал Максим.
Настя надула губы и повернулась к другу.
– Макс, вот ты наглый ужасный тип, ты в курсе? – проворчала она. – Что ты будешь делать, когда тебе лекции понадобятся для экзамена?
Он улыбнулся шире, показав ровные белые зубы.
– Пойду к тебе, конечно, – сказал он. – Потому что ты у нас лучшая староста, и другой такой на потоке нет.
Настя ткнула его в бок.
– Подхалим! Нельзя так пользоваться тем, что я о тебе пекусь, – буркнула она.
Макс погладил подругу по хрупкому плечу.
– Есть такая поговорка в народе: «Дают – бери». А сейчас ты меня опять ударишь, – предупредил он ее действие, когда она уже сделала замах, чтобы стукнуть друга по темечку.
Не зная, что на это сказать, Настя снова посмотрела на записи на доске. В крупном слове, которое написал Каверин, она разобрала только букву «ф». Впрочем, при дальнейшем рассмотрении ее можно было перепутать с «р» или даже «д». Настя тоскливо вздохнула и покачала головой.
– Одна надежда на Соню Фролову. Она, вроде, нравится Каверину, он ей даже вопросы прощает. Может, у нее можно будет переписать? – задумчиво пробормотала она.
– Фролова ненавидит, когда у нее списывают, – напомнил Максим.
– Ну, предложу ей что-нибудь. Уломаю Катьку ей в профкоме выцепить путевку в Алушту. Может, получится…
– В Алушту? – оценивающе выпятил губу Максим. – А не жирно за пак лекций по философии?
Путевка в студенческий лагерь в Алуште летом была мечтой чуть ли не всех студентов, только вот мест на каждую смену в профкоме было ограничено. Туда мог попасть либо тот, кто на хорошем счету у членов профкома, либо тот, за кого хорошо попросили, либо тот, кто занес побольше денег. Последняя опция была мало кому доступна.
Настя сокрушенно пожала плечами.
– Я хоть попытаюсь, – сказала она, и в ее тоне вновь прорезались назидательные интонации. – Тебе-то, по-моему, вообще все равно.
– Ты староста, тебе положено пытаться. – Максим заложил руки за голову и откинулся на заслонку верхней парты, служившую чем-то вроде спинки скамьи. Делать это следовало аккуратно, так как парты давно не меняли, и занозы могли встретиться на любой поверхности из ДСП. Когда речь заходила о Зале А, проще было дождаться второго пришествия, чем замены парт. Трудно заменить то, что привинчено к полу. – А нам, простым смертным, вообще нечего тут делать. Лучше б к памятнику пошли. Не крестьянское это дело – философствовать.
Настя набрала в грудь воздуха, чтобы бросить другу очередной упрек и вдруг удивленно на него посмотрела. Она потянулась к его плечу и попыталась с него что-то снять, но потом покачала головой, будто сбрасывая с себя морок.
– Что, опять какую-то невидимую золотую нитку на мне увидела? – усмехнулся Максим.
Это была их странная игра с Настей, образовавшаяся с начала первого курса. Так они, по сути, и стали друзьями, смеясь над невидимыми золотыми нитками, которые то и дело мерещились Насте на Максиме. Каждый раз, когда она пыталась их поймать или снять, они исчезали.
– Показалось, – неловко сказала Настя.
– Лучше бы ты уже окулисту показалась, – не упустил Максим возможности подколоть подругу.
– Да была я. Стопроцентное зрение, никаких дефектов. Мне кажется, дело в тебе.
– В любой непонятной ситуации вини Артемьева, – закатил глаза Максим.
– Однозначно! – не стала возражать Настя.
Максим посмотрел на доску, в глазах защипало от недосыпа, и он устало потер их. Пришлось перевести дух от накатившей усталости.
Эта бессонница меня доконает, – подумал он, дав себе обещание показаться врачу. Когда-нибудь.
Настя заметила перемену в его состоянии и заботливо коснулась его предплечья.
– Макс, ты чего? Тебе плохо?
Максим поморщился, нарочито выпрямил спину и картинно приложил руку ко лбу.
– О, да, – тихо, но с драматизмом, достойным Шекспира, протянул он, – от философии я увядаю на глазах, как роза под лучами палящего солнца! – он убрал руку и посмотрел на Настю с видом умудренного жизнью медбрата над постелью тяжело больного. – А ты вечно заставляешь меня сюда приходить. Совсем меня не бережешь.
Настя прыснула со смеху и тут же осторожно посмотрела на Игоря Степановича. Тому не было никакого дела до студенческих разговоров, и он продолжал бубнить себе под нос.
Выдохнув, Настя снова перевела взгляд на Максима и кивнула.
– Ладно, а если серьезно?
– Серьезнее некуда! – деланно возмутился Максим. – Каждая лекция, между прочим, сокращает мою жизнь на полтора часа. Ты думаешь, я здесь шутки шучу?
– Макс, – склонив голову, прищурилась Настя.
На этот раз он понял, что она не отстанет, и приподнял руки в знак своей капитуляции.
– Ладно-ладно, я перестал, – заверил он. Поняв, что подруга продолжает ждать ответа, он покачал головой. – Да нормально все. Не волнуйся за меня.
– Ты плохо выглядишь.
– Просто не выспался.
– Что, опять началось?
Максим нехотя кивнул. Бессонница была его верным жизненным спутником. Она могла длиться не одну ночь и даже не неделю, а растягиваться на несколько месяцев. Максиму в такие периоды удавалось провалиться в сон на час или два в сутки. Из-за этого он ощущал себя потерянным. Почему-то его одолевали гнетущие мысли, что его жизнь – чья-то большая ошибка, и порой он ненавидел самого себя. В его окружении было принято мыслить позитивно и искать хорошие стороны в любой ситуации, ориентироваться на свое призвание в жизни, знать, чего хочешь. Максим всегда хотел, чтобы и у него был такой настрой, но получался он у него плохо. А вот скрывать упадническое настроение за колкостями и шутками получалось хорошо. Только с Настей это почему-то не работало. Подруга каким-то образом умудрялась видеть его насквозь.
– Макс, такая долгая и частая бессонница – это ненормально. Тебе бы самому к врачу сходить, – сказала Настя, выводя его из раздумий.
Он думал об этом и сам, но сейчас, когда к этому подталкивал кто-то другой, особенно так рьяно, это вызвало злость. Максим недовольно прищурился и огрызнулся:
– А тебе не кажется, что эта сфера моей жизни в обязанности старосты не входит?
– Вот сейчас обидно было! – бросила Настя и потянулась к своим вещам, чтобы снова от него пересесть.
Ссориться Максим не хотел, поэтому удержал подругу за руку.
– Насть, стой! – шепнул он. Она задержалась и выжидающе на него посмотрела. Он тяжело вздохнул. – Ну, извини. Я не хотел, ты же знаешь, просто… не дави, ладно? Ты иногда бываешь такой…
– Какой? – прищурилась она.
– Занудой, – буркнул Максим. – Ладно, ладно, женщина, только не надо так смотреть, ты меня в могилу сведешь! – он снова приподнял руки, капитулируя. – Схожу я к врачу. Может, на диспансере вон в октябре пожалуюсь. Только не наседай, а то я уже чувствую себя твоим сыном.
Настя деланно перекрестилась.
– Не надо мне таких сыновей, – усмехнулась она.
В аудитории начался шелест множества закрываемых тетрадей, и больше половины потока студентов сорвалось со своих мест и потекло к двери. Максим внутренне порадовался, что разговор о его самочувствии окончен, и тоже схватил свои вещи.
Настя как раз встала у края ряда парт и готовила журнал, чтобы отнести его Игорю Степановичу на подпись.
– Я в курилке буду, – на ходу бросил Максим. – Если хочешь, зацеплю тебе перекусить.
– Подхалим, – усмехнулась Настя.
– Это будет стоить тебе помощи всего с одним зачетом. Я выберу, с каким!
И под грозное «Пошел ты, Артемьев!» Максим поспешил влиться в поток студентов и покинуть Зал А.
Глава 2
НАСТЯ
У входа в третий учебный корпус было не протолкнуться. В этом году в МАИ отменили вторую смену, и студенты всех курсов приходили на занятия рано утром, поэтому народу в столовых и закусочных, у небольших ларьков со снеками и газировкой, в окружающих магазинах и в местах для курения стало ощутимо больше. Впрочем, официальных мест для курения в институте не было, особенно для студентов. Но когда столько людей категорически плюет на правила, ректорату проще закрыть на это глаза, чем бороться с беспределом.
Продираясь через облако дыма, Настя недовольно морщилась. Запах табака всегда вызывал у нее отвращение. Но здесь, в институте, все ее друзья курили, и она смирялась с этим неизбежным злом.
Найдя свою компанию у узкой дорожки метрах в десяти от входа в корпус, Настя поправила растрепавшиеся рыжие кудряшки и недовольно уставилась на друзей.
– Опять все без меня убежали, – протянула она. – Нет, чтобы подождать.
Ее лучшая подруга Катя затянулась сигаретой, с наслаждением выдохнула дым и пожала плечами.
– Не дуйся, – улыбнулась она, обнимая Настю за плечо. – Зато мы заняли элитное местечко.
– Угу. Помню я, как меня тут первого сентября водой окатили. Вот тебе и элитное место, – усмехнулась Настя, тоже положив руку Кате на плечо.
Они простояли так несколько секунд, после чего Настя аккуратно отстранилась от подруги. Она не очень любила прикосновения: почему-то они казались ей слишком интимными, будто нарушающими какую-то границу. Она сама не понимала, какую.
Максим тем временем улыбнулся.
– Все не можешь забыть ту поливальную машину? Весело же было.
– Тебе, может, и весело. Это же не ты проходил тогда полдня в мокрых штанах. Позорище на весь поток.
– Я тебе, между прочим, тогда свою толстовку отдал, чтобы ты прикрыла позор! – возмутился Максим.
– Да никто не запомнил твои мокрые штаны, я ж их не заснял, – сказал Антон, надвинув очки на переносицу. Он тоже сделал затяжку и выдохнул облако дыма в сторону Насти. Она с явным недовольством помахала перед собой рукой. На шее у высокого широкоплечего блондина Антона висела подаренная родителями «зеркалка», которой он искренне гордился. Он носил ее с собой каждый день в надежде поймать удачные снимки для институтской газеты под названием «Пропеллер». Друзья частенько подтрунивали над его рвением и замечали, что он недвусмысленно плотоядно смотрит на главного редактора Юлю, хоть та и была его старше на пять с лишним лет.
Максим нарочито назидательно покивал.
– Я бы на твоем месте оценил. А иначе мы бы твои мокрые штаны еще месяц наблюдали до следующего выпуска «Пропеллера».
Настя нервно хохотнула в ответ. Антон и вовсе заливисто расхохотался. Даже Денис – молчаливый высокий темноволосый юноша, до этого упорно что-то изучавший в мобильном телефоне, – оторвался от своего занятия и улыбнулся.
– Учись, пока он жив. Макс дело говорит, – подмигнул Насте Антон. Ей оставалось только глаза закатить в ответ.
Денис снова уткнулся в дисплей мобильного телефона.
– Блин, – пробубнил он, – я поесть не успел.
Катя изумленно уставилась на него.
– Ты же ел на прошлом перерыве, – напомнила она.
– Ну, я не завтракал. Опять проголодался, – пожал плечами Денис.
По его худощавому телосложению никогда нельзя было сказать, что он так часто вспоминал о еде. Однако это было одной из его любимых тем. Он говорил, что, если на какой-то тусовке не будет еды, его можно даже не звать.
– Тебя послушать, так твои родители кошку кормят лучше, чем тебя, – поддела его Катя.
– Что ты постоянно цепляешься к тому, сколько я ем? – возмутился Денис и тут же коварно улыбнулся Кате, решив наступить на ее больную мозоль. – Зато я не поправляюсь.
– Я тоже не поправляюсь! – воскликнула Катя, беспомощно обернувшись к Насте в поисках поддержки. – Я что, поправилась?
Настя снисходительно покачала головой. Катя Самойлова – невысокая девушка с янтарно-русыми пушистыми волосами и округлым миловидным личиком – всегда комплексовала из-за фигуры. Она активно занималась спортом и следила за калориями, но оставалась недовольной своим телом. То оно казалось ей «слишком прямоугольным», то «жирным», то «перекачанным». Всегда находилось что-то, что Кате хотелось поправить. В отличие от нее от природы тонкокостная Настя с широкими бедрами и узкими плечами выглядела более женственно, за что не раз выслушивала от подруги жалобы на «всем бы такую фигуру». Катя считала, что Насте повезло: можно было не заниматься спортом, чтобы иметь тело мечты. Сама Настя свою фигуру мечтой не считала. Обычное тело, как у многих. Но ее уже угораздило стать объектом повышенного внимания Кати. Приходилось смиряться с пунктиками подруги.
– А вообще, я бы тоже поел, – поддержал Дениса Антон. – Сколько там до конца перерыва?
– Десять минут, – мрачно отозвался Максим.
– А дальше у нас… – Антон многозначительно перевел взгляд на Настю в ожидании названия предмета. Вот уже второй курс подряд они с Денисом предпочитали не переписывать расписание, а узнавать его лично у старосты, аргументируя это тем, что «так надежнее».
Тем временем Катя недовольно хмыкнула и достала из сумки сложенные вдвое листы бумаги.
– Вот для кого я, спрашивается, делала эти распечатки? – проворчала она. – Между прочим, я в профкоме час очереди к принтеру прождала. Держите. А то Настька вам, что, справочное бюро?
– Она у меня так в телефоне записана, – улыбнулся Максим. Настя обожгла его взглядом, и тот в унисон с ней произнес то, что ожидал услышать:
– Пошел ты, Артемьев! – и продолжил: – Ну, что ты, это же прикол еще с первого курса! «Справочное бюро 03-107», ты ж сама так назвалась, между прочим.
Настя сложила руки на груди. Максим часто отпускал в ее сторону колкости, но она не могла по-настоящему на него злиться. Что-то будто связывало их плотнее, чем остальных в компании. Настя и сама не знала, в чем причина этой связи.
Тем временем Антон сокрушенно застонал.
– У нас что, Михайлова дальше?
– Читать научись, – буркнула Катя. – Если в листочке написано, значит, Михайлова.
– Ты ж сама не помнишь, что в этом листочке, – поддел ее Денис.
Казалось, расписание в группе и правда помнила одна Настя. И на пару дифференциальных уравнений под строгий взгляд Михайловой Капитолины Александровны ей тоже не хотелось идти.
– Ненавижу диффуры, – проворчал Антон, убирая листок в карман.
Как пить дать, потеряет, – подумала Настя, посочувствовав многострадальному листочку.
– Вы как хотите, а я на обед, – сдался Денис. – Диффуры я воспринимать на голодный желудок не готов. Особенно в исполнении Михайловой. Семинары Велиброва еще куда ни шло, но Михайлова – монстр.
– Я с тобой! – с готовностью воскликнул Антон. – Пошли обедать. Двадцать минут перерыва – это негуманно. Особенно когда все смены в одну схлопнули.
Катя и Настя возмущенно оглядели друзей.
– Так нечестно! – возмутились они в один голос.
– Жизнь вообще несправедлива, – пожал плечами Денис.
Они с Антоном махнули подругам руками и направились в сторону столовой в другом конце вытянутого в длину четырехэтажного здания «трешки». Максим начал медленно разворачиваться в их сторону, и Настя понуро вздохнула. Ей не хотелось, чтобы он сейчас уходил. Она оправдывала свое нежелание тем, что на паре без него будет скучно. На самом же деле Настя, сама не понимая, почему, переживала за него, и дело было не только в бессоннице.
– Макс, и ты туда же? – протянула она. – Ты вообще учиться собираешься?
Высказать свои реальные тревоги она не решилась, пришлось снова останавливать его под предлогом учебы.
– На этот вопрос однажды ответил один античный мудрец, – попятился от Насти Максим. – Он сказал «не сегодня». Простите, девчонки, но я пас.
– Макс, ты с нами? – окликнул Антон.
– Нет, идите, – махнул руками Максим.
Настя сделала к нему несколько шагов.
– Погоди, ты не с ребятами? А куда?
Она почти прокляла себя за навязчивость и в который раз порадовалась, что Максим позволяет ей так себя вести. Иногда она и правда чувствовала себя с ним курицей-наседкой, и это раздражало даже ее саму. Поэтому сегодня на паре по философии ее больно кольнуло, когда он попытался ее отстранить. Настя не понимала, почему так печется о Максиме, но ничего не могла с собой поделать.
– Я домой, – признался Максим.
Катя сложила руки на груди.
– Может, тогда вообще все разъедемся? – возмутилась она. – Чего одни штаны в аудиториях просиживают, а другие идут расслабляться дома?
Настя нахмурилась и хотела осадить подругу, но Максим ответил первым:
– Да я весь день носом клюю, а этот изверг, – он обворожительно улыбнулся Насте и отвесил шутовской поклон, – не дает мне спать на парах. А Михайлову в отличие от Каверина мой полуденный сон не обрадует.
Антон и Денис махнули Максиму на прощание рукой и зашагали к столовой. Антон что-то показывал Денису на экране фотоаппарата. Настя сочувственно посмотрела на Максима и уже набрала в грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но он покачал головой и опередил ее.
– Знаю, знаю, я безответственный отброс человечества. Но обещаю, я перепишу лекцию. Не переживай, ладно? Я, честное слово, подойду к вопросу сессии со всей ответственностью.
Настя вздохнула. Крыть было больше нечем. Удерживать Максима силой в институте она не могла.
– Ладно, давай! Поспать тебе и правда не помешает. Если у тебя получится, я буду только рада.
Максим просиял, подошел и обнял подругу на прощание.
– Увидимся завтра! – сказал он и закинул сумку на плечо поплотнее.
Насте снова показалось, что от него тянется какая-то золотистая нитка. В свете солнца она почти сияла, но стоило моргнуть, как она исчезла.
– Увидимся, – пробормотала Настя, махнув рукой в спину другу.
Катя обняла ее и повлекла обратно ко входу в корпус.
– Пошли отдуваться за всех, подруга.
Настя безвольной куклой пошла за ней, стараясь подавить в себе волну беспокойства за Максима. Ее одолевало нехорошее предчувствие, которое она не могла объяснить. Тянуло позвонить ему или даже проводить его до дома, но она одергивала себя. Она и так принимала в жизни друга слишком большое участие. Скоро он всерьез упрекнет ее за навязчивость и будет прав.
Настя вошла в корпус, понадеявшись, что с Максимом все будет в порядке.
Глава 3
МАКСИМ
– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Северянин», – прозвучал прерываемый помехами голос диктора в электричке.
Максим устало прислонился головой к окну. Вопреки его ожиданиям, в вагон никто не вошел, и поезд после объявления станции начал неспешно набирать скорость.
Максим прикрыл уставшие, раздраженные дневным светом глаза и ощутил в них неприятное жжение. Он уже потерял счет бессонным ночам. Дни, когда он чувствовал внутри странную болезненную бодрость, уже миновали, и сейчас усталость и бессилие наваливались ему на плечи всем своим весом. Максим надеялся, что мерный стук колес по стыкам рельс окажет на него убаюкивающее действие и поможет хоть ненадолго уснуть. Проспать свою станцию он не боялся: город Пушкино был конечной на этом маршруте.
Прохладное стекло охлаждало разгоряченное лицо. Максим задышал медленно и ровно, прислушиваясь к стуку колес. Постепенно он начал погружаться в зыбкую дымку между сном и явью. Обычно ему прекрасно спалось в транспорте. Он приобрел эту студенческую привычку даже раньше, чем поступил в институт.
Стук колес почему-то стал казаться слишком громким. Максим поморщился, не открывая глаз. Звук перерастал в непрекращающийся монотонный гул и будто усиливался с каждой секундой. Неужели нервы настолько напряжены, что теперь реагируют даже на такой незначительный раздражитель?
Максим попытался вздохнуть, но легкие вдруг что-то обожгло, как будто он резко вдохнул морозный зимний воздух. Только тот был горячим и словно бы едким. Ему перехватило дух. Максим тихо ахнул, как если бы с разбегу натолкнулся на кирпичную стену. Сонливость испарилась, а сердце с силой ударило в грудь, и он резко распахнул глаза.
Казалось, за те несколько секунд, что Максим боролся с бессонницей, с поездом что-то произошло. Взгляд уперся в металлическую стену, выкрашенную в неприятный ржавый цвет. Повсюду звучал громкий гул, а уши закладывало, словно поезд несся с огромной скоростью. Если это, вообще, был поезд…
Там, где только что была дверь в тамбур, сейчас находилась голая стена с едва заметным контуром двери, принцип открытия которой Максим не понимал. На ней не было ни ручек, ни кнопок, ни стекол, ни каких-либо других отличительных признаков, кроме линий в ржавой стене.
В голове Максима паническим потоком пронеслась тысяча вопросов. Он не понимал, где находится и что могло произойти за эти несколько минут. Обстановка вокруг была пропитана хаосом и разрухой. Максим, конечно, всякого навидался в пригородных поездах, но такого не видел никогда. Ему казалось, что он оказался внутри какого-то кино про конец света.
Страх цепями приковал его к месту. Он боялся даже дышать, не то что шевелиться. Однако не глядеть по сторонам не мог. Первым делом он повернулся туда, где раньше было окно. Здесь он тоже увидел лишь глухую ржавую стену. Его словно заперли в огромной металлической коробке, которая куда-то двигалась.
Желудок скрутило от страха, к горлу подступил ком, снова стало нечем дышать.
Это сон, мне это снится. Надо взять себя в руки, – подумал Максим, и ему показалось, что даже внутренний голос у него дрожит.
Он заставил себя изучить обстановку детальнее.
Справа, в нескольких метрах от себя, он заметил группу мужчин неопределенного возраста. Он присмотрелся, и ему показалось, что они достаточно молодые, не старше тридцати. Однако спутанные грязные волосы, густые бороды и поношенные одежды прибавляли каждому из них по паре десятков лет. Кожа у всех была смуглой и грязной, словно в нее въелась многолетняя пыль. На лицах некоторых виднелись пигментные пятна, какие обычно появляются у людей в старости. Лица других были изрыты язвами и струпьями. Незнакомцы окидывали поезд вороватыми взглядами и, похоже, делили между собой еду. В руках одного из них Максим заметил причудливый складной нож и снова подавился собственным дыханием. Присмотревшись, он заметил, что у мужчины не было одного уха.
Так, без паники! – приказал он себе. – Я точно сплю. Все это не может быть реальным.
Однако ощущения говорили об обратном. Все вокруг казалось пугающе настоящим, слишком детальным и до ужаса непохожим на сон.
Максим снова огляделся. На других сиденьях он увидел еще нескольких человек. Все они с опаской глядели по сторонам, словно ожидали внезапной атаки. Максим сглотнул тяжелый ком, подступивший к горлу, и попытался найти выход. Но кругом были лишь стены с контурами, и он не представлял, как через них выбираться.
Выхода нет! – панически закричал внутренний голос.
Максим зажмурился.
Глаза вновь оглядели пространство вокруг. Сердце раненой птицей забилось в груди. Максим боялся привлечь внимание незнакомцев, у одного из которых точно видел в руке нож. Возможно, они все вооружены, кто знает! Нужно было выбираться отсюда, но как? Что будет, если опрометью броситься к двери? Откроется ли она? Гарантий не было. Однако все эти люди же как-то попали сюда, значит, должен быть вход. А если можно войти, стало быть, можно и выйти. По крайней мере, Максиму очень хотелось в это верить. Осталось лишь понять, как сладить с механизмом этой странной двери, и убедиться, дверь ли это вообще.
Максим прерывисто вздохнул и сжал кулаки, размышляя, как ему поступить. Ощущение в правой руке показалось ему непривычным. В ней словно чего-то не хватало. Что-то было не так.
Максим опустил глаза на свои ладони и ужаснулся. Это были не его руки! Тыльные стороны ладоней были покрыты старыми мелкими шрамами и пигментными пятнами. Под ногти въелась какая-то красно-бурая грязь, а на безымянном пальце отсутствовала верхняя фаланга. И эти руки явно были старше. Их владельцу должно было быть… за тридцать или за тридцать пять.
Этого не может быть!
Максим был настолько потрясен, что, забыв об осторожности, вскочил и вскрикнул, словно это могло помочь сбежать от собственных рук. Он не понимал, что с ним происходит. Нельзя же проспать собственное перевоплощение? Или можно?
Я хочу назад! – истерически подумал он. – Пожалуйста, верни меня назад!
Он не знал, к кому именно обращается. Сейчас он был готов взмолиться кому угодно, чтобы вернуться в обычный пригородный поезд.
Резкое движение Максима привлекло внимание незнакомцев. Один из них сделал вороватый шаг в его сторону.
– Нет, нет, нет! – воскликнул Максим, отступая назад и упираясь ногами в сиденье. Собственный голос тоже прозвучал чуждо. Он мог поклясться, что разговаривает не так низко и хрипло.
Дыхание вновь сковало. Максим зажмурился, словно это могло помочь ему вернуться.
– Помогите, чем можете, на лечение, – услышал он незнакомый женский голос.
Паника затопила его. От металлического гула закладывало уши. В груди снова нарастало жжение. Максим не осмеливался открыть глаза и вновь столкнуться с этим кошмаром.
Не открывая глаз, Максим схватился руками за пульсирующие виски и закричал:
– Оставь меня в покое!
Тело снова сотряс невидимый удар. Максим охнул от боли и резко дернулся. Глаза открылись, и какая-то незнакомая женщина в поношенном сером кардигане отскочила от него. Максим потерял равновесие и упал на пол. Вокруг него со стуком рассыпались монетки, выпавшие из небольшого пакета, который женщина держала в руке. Металлический гул исчез, оставив место лишь мерному стуку колес обычной пригородной электрички.
Глава 4
МАКСИМ
Максим прерывисто и часто дышал, лихорадочно озираясь вокруг. Больше не было ни ржавых стен, ни незнакомцев с ножами. Двери в тамбур зиждились на своем месте, а за окнами неспешно проносился знакомый пейзаж. Максим жадно хватался взглядом за каждую деталь привычного мира, боясь даже моргнуть. Ему казалось, что, стоит закрыть глаза, и страшное видение вернется.
– Ты больной, что ли?! – возмущенно воскликнула женщина, которая от него отскочила. – Жалко мелочи, так не давай! Зачем на людей бросаться?
Максим беспомощно уставился на женщину. Ей было глубоко за сорок, и она словно пыталась искусственно состарить себя. Тронутые сединой русые волосы были убраны в пучок. Она горбила спину, была одета в простую слегка посеревшую блузку, старомодную юбку ниже колен и серый кардиган. На носу сидели очки, которые страшно ей не подходили. Похоже, она ходила по вагону и собирала милостыню.
Максим поднялся с пола и смущенно потупился.
– Простите, – пробормотал он. Не зная, куда деться от неловкости, он пошарил по карманам и нашел смятую пятидесятирублевую купюру. – Вот, держите.
Женщина вырвала купюру из рук Максима так, словно он задолжал ей гораздо больше. С деловитым видом она принялась, кряхтя и ахая, подбирать упавшие на пол монеты.
Пассажиры вокруг тоже тихо возмущались, хотя помогать попрошайке никто не спешил. Пожилая женщина справа недовольно цокнула языком:
– Какая агрессивная молодежь пошла, нет слов!
Ее соседка подхватила:
– И не говорите! Даже подойти страшно! Насмотрятся всякого в этих своих интернетах, а потом на людей бросаются.
– Точно-точно, – закивала первая.
Максима обычно раздражали такие люди, однако сейчас их недовольное квохтанье принесло ему облегчение. Все лучше, чем вооруженные бандиты в той ржавой электричке.
– Простите, – снова пробормотал Максим женщине, которая почти собрала все свои монеты. Осторожно, чтобы не задеть ее, он схватил свои вещи с сиденья и стремительным шагом направился в тамбур. Осуждающие взгляды пожилых женщин жгли ему затылок. Их замечания он уже не слушал, хотя они продолжали с наслаждением сыпать ими ему вслед.
Максим почти бегом пересек еще один вагон, чтобы оказаться в следующем тамбуре, где он, наконец, почувствовал себя в одиночестве. Он устало прислонился к дверному стеклу, но закрывать глаза надолго больше не решился. От пережитого видения сердце до сих пор усиленно стучало о ребра.
– Что это было? – шепотом спросил Максим самого себя, стараясь воскресить в памяти каждую деталь видения.
Голова противно заныла, и Максим захотел потереть ее рукой. Однако прежде он недоверчиво уставился на свои руки, особенно на правую. Все было в порядке, пальцы оставались целыми, кожа выглядела привычно. Убедившись в целости рук, Максим устало потер виски.
– Что со мной творится? – шепотом спросил он.
Усталость продолжала давить ему на плечи, но сонливость как рукой сняло. Максим был уверен, что после увиденного он еще долго не сможет спать.
Все ответы на заданный вслух вопрос не приносили утешения. Если это видение не было сном, значит, все обстояло еще хуже. Это галлюцинация. А Максим читал, что они бывают только у шизофреников. Выходит, Настя права, и ему позарез надо к врачу.
Подумав о близкой подруге, Максим невольно улыбнулся. С первого курса он привязался к ней крепче, чем к кому-либо другому в жизни. Она часто вела себя, как мамочка, и обычно Максим на дух такое не переносил, но в случае Насти почему-то реагировал по-другому. Ему была приятна ее забота, сколько бы он ни доказывал себе обратное. Ему казалось, что в этом мире у него нет никого ближе нее. Почему-то сейчас он даже думал, что Настя не назвала бы его сумасшедшим, а попыталась бы вместе разобраться в природе этого видения. Он не знал, отчего так решил, но эта мысль грела похолодевшее от страха тело.
Общие друзья не раз намекали, что отношения Максима с Настей кажутся им странными и неоднозначными. Многие думали, что они влюблены друг в друга, но по какой-то причине не хотят быть вместе. Однако и Максим, и Настя чувствовали, что все гораздо сложнее. Их отношения были непонятны даже им самим. Это было больше, чем просто дружба, но характер привязанности был какой-то другой. Они и сами не знали, как это назвать.
Поговорить об этом они не решались, боясь испортить то, что между ними происходило.
Мысли о Насте перемежались в голове Максима с только что пережитой галлюцинацией. Он нервно извлек из кармана пачку сигарет «Chesterfield». Обыкновенно он не любил курить в тамбурах электрички, но сейчас это было для него жизненной необходимостью. Сигарета поможет почувствовать себя собой. Полупрозрачному отражению в стекле Максим уже не доверял, потому что верить глазам теперь было слишком рискованно. Хотя из стекла на него безумными карими глазами таращился высокий шатен с чуть искривленным длинным носом, тонкими губами. Слегка оттопыренные уши скрывались за отросшими волосами, спускавшимися почти до плеч. Черная футболка с потертым логотипом группы «In Flames» терялась в любимой толстовке маскировочной расцветки. На темно-зеленых матерчатых штанах со множеством карманов болталась натянутая толстая цепь в дань субкультуре металлистов, к коим Максим себя относил со старших классов школы.
Это был он, Максим Артемьев, девятнадцати лет от роду. Студент второго курса МАИ третьего факультета. Никто другой из стекла на него не смотрел. Но Максим недоверчиво тронул свое отражение и постоял, оставляя отпечатки вспотевших пальцев на стекле примерно с минуту, прежде чем выдохнуть и чиркнуть, наконец, зажигалкой.
Первая же затяжка принесла ожидаемое облегчение. В ногах появилась легкая слабость, какая бывает от первой сигареты, выкуренной по дороге на электричку на голодный желудок. Максим оперся спиной на стену тамбура и прикрыл глаза.
Пошарив свободной рукой в кармане толстовки, Максим достал старый плеер и воткнул в уши наушники-капельки, включив последнюю проигранную песню. Хриплый голос Джонатана Дэвиса, обычно заставлявший его взбодриться, на этот раз подействовал успокаивающе. Это было что-то привычное и знакомое. Под музыку одной из любимых групп размышлять о пережитой галлюцинации стало немного легче.
Максим задумался, как выглядел тот человек с отрубленной фалангой безымянного пальца. Как его звали? Каким было его лицо? Какого он роста? А главное, почему он казался таким… неприятным?
Поезд тем временем начал сбавлять ход, и Максим, рассеянно посмотрев в окно, с удивлением увидел свою станцию.
Сколько же я отсутствовал? – подумал он. По его ощущениям, времени в галлюцинации прошло совсем