Имитация бесплатное чтение

(Фантастическая повесть)

ПРОЛОГ

Марс, четвёртая планета Солнечной системы. Холодный, безжизненный, обдуваемый сухими ветрами мир, окружённый пылевой дымкой и охристо-красными равнинами. Его диаметр – около 6800 километров, почти в два раза меньше земного, а атмосфера состоит главным образом из углекислого газа. Средняя температура на поверхности – минус шестьдесят градусов по Цельсию, но днём под палящим, разреженным солнцем камни могут прогреваться до нуля. На полюсах лежат ледяные шапки из водяного и углекислого льда, а по равнинам тянутся следы древних русел, будто некогда здесь текли реки.

По красному песку, оставляя чёткие следы на вековой пыли, медленно движется марсоход «Кьюриосити» – одинокий исследователь, созданный руками землян. Его шесть алюминиевых колёс, с гравировкой, оставляющей на грунте азбуку Морзе с названием NASA, осторожно перекатываются через валуны и расщелины. Внутри корпуса размером с небольшой автомобиль работает плутониевый радиоизотопный термоэлектрический генератор: он превращает тепло распада в энергию, которой хватает, чтобы питать все системы – от электродвигателей до научных приборов. Полутонная машина не знает усталости: даже в разреженном, пыльном воздухе Марса, под ледяными бурями и подъемами на склоны кратеров, её моторы не останавливаются.

Его «глаза» – пара высокоточных камер MastCam – медленно вращаются, фиксируя каждый камень, каждый изгиб горизонта. Данные поступают в процессор, где алгоритмы сравнивают изображения с миллионами ранее полученных снимков. Но вдруг – нечто странное. В объективе проступают контуры строений: прямые линии, симметричные формы, словно выточенные не ветром, а разумом. Машина мгновенно анализирует данные и передаёт зашифрованное сообщение в Лабораторию реактивного движения (JPL) – центр NASA в Пасадене, где сотни инженеров и планетологов следят за каждым сигналом с Марса.

В белоснежном зале с рядами экранов загорается тревожный индикатор. Инженеры сбегаются к мониторам, кто-то опрокидывает чашку кофе, кто-то бледнеет, другой хватается за голову. На снимках, полученных с «Кьюриосити», виднеются огромные сооружения – арки, колонны, ступенчатые платформы, словно остатки древнего города. Такое не могла создать природа, не могла вырезать буря или застывшая лава.

Кто-то шепчет:

– Это невозможно…

Но снимки – подлинные. И по ту сторону Солнечной системы, на безмолвной красной планете, марсоход продолжает своё движение, будто сам стремится узнать, кто оставил эти следы. создать природа.

Руководитель – доктор Альберт Хансен, мужчина лет пятидесяти с поседевшими висками и уставшими серыми глазами, сидел, подперев лоб рукой. Его пальцы нервно теребили очки, а взгляд был прикован к экрану, где мерцали снимки с «Кьюриосити». Строгие линии построек, словно отполированные временем, казались вызовом всему, что он знал о науке. Он понимал: в его руках – открытие, способное перевернуть историю человечества, разрушить старые догмы, изменить саму картину мира. Но вместе с этим – хаос, паника, войны, религиозные истерии. Не все люди готовы узнать, что они, возможно, не первые разумные существа в Солнечной системе.

Позади него, у двери, сгрудились подчинённые. Воздух в кабинете дрожал от напряжения.

– Этого нельзя скрывать! – громко выкрикнул инженер Ричард Хадмонт, высокий, широкоплечий технарь с медной щетиной и красными от недосыпа глазами. Его пальцы дрожали, он сжимал планшет так, будто готов был метнуть его в стену. – Это открытие – достояние всего человечества, Альберт! Мы не имеем права прятать правду!

– Мы не можем молчать! – поддержала его Молли Понт, кибернетик с короткой чёрной стрижкой и серьёзным, почти детским лицом. Она выглядела так, словно не спала уже двое суток; на её куртке виднелись следы кофе, а голос дрожал от смеси страха и восторга. – Я видела алгоритм. Он не ошибается! Это не природные формы! Это – архитектура!

За их спинами загудели другие – операторы, программисты, аналитики. Кто-то требовал пресс-релиза, кто-то – связи с NASA Headquarters. Голоса накатывались, как волна, всё громче, всё ближе к истерике.

Доктор Хансен медленно поднял голову. В его взгляде появилась сталь.

– Достаточно. – Его голос прозвучал негромко, но все замолкли. – Вы все подписали соглашение о секретности, когда были приняты в проект «Кьюриосити». Поэтому этот протокол вступает в силу прямо сейчас. Никто – слышите? – никто не имеет права выносить эти данные за пределы нашей лаборатории.

Тишина стала вязкой, как пыльная буря. Люди переглядывались, лица побледнели, кто-то опустил голову, кто-то сжал губы. Раздался короткий звуковой сигнал – дверь открылась, и в кабинет вошли двое охранников в тёмной форме NASA Security, с рациями на плечах и внимательными, холодными глазами. Их присутствие не требовало слов: теперь всё под контролем.

Хансен тяжело вздохнул, снял очки и набрал номер. На экране всплыло лицо директора NASA, пухлого мужчины с безупречно завязанным галстуком и взглядом человека, привыкшего к чудесам, но не к таким.

– Это Хансен. Мы получили изображения с «Кьюриосити». Вам нужно это видеть, сэр.

Директор молчал несколько секунд, потом медленно, с усилием достал галстук из-под воротника и, будто не веря себе, начал его жевать – старый нервный тик, знакомый всем, кто его знал.

– Боже… – наконец выдохнул он. – Это… Это не может быть правдой.

– Я боюсь, что это правда, сэр.

– Ясно, – сказал директор, хрипло сглотнув. – Я звоню президенту США. Без его прямого распоряжения никто не смеет распространять информацию. Поняли?

– Да, конечно, – ответил Хансен, убирая телефон. Он откинулся в кресле, посмотрел в окно, где за туманом терялись огни Пасадены, и тихо произнёс:

– Добро пожаловать в новую эпоху.

Марсоход продолжил движение, неспешно перекатываясь через рыжие волны марсианской пыли. Его колёса, покрытые алюминиевыми грунтозацепами, мягко вгрызались в хрупкий реголит, оставляя за собой цепочку отпечатков, будто следы стального насекомого. «Кьюриосити» двигался осторожно, выверяя каждый поворот, обходя валуны, покрытые застывшими слоями окиси железа, и приближаясь к тем странным строениям, что темнели на горизонте. Казалось, это были не просто скалы – правильные линии, арки и тени складывались в нечто упорядоченное, неестественно гармоничное.

Его камеры делали снимок за снимком, фиксируя всё, что встречалось на пути. Стереообъективы передавали мельчайшие детали – текстуру песка, блеск кристаллов на камнях, странные углубления, напоминавшие письмена. Внутренний процессор анализировал изображения, метил координаты, создавал карту местности. Машина, созданная людьми, работала с безупречной точностью, словно понимала, что её миссия выходит за рамки обычных геологических исследований. Она обследовала каждый метр, сканировала поверхность лазерами, сверяла глубину слоёв и температурные колебания, будто искала нечто живое в мёртвой земле.

Тем временем Солнце медленно опускалось за зазубренную линию марсианских холмов. Небо, едва уловимо переходящее от тускло-оранжевого к багряному, постепенно меркло, уступая место холодной, хрустальной тьме. Наступила ночь Марса – бесшумная, безветренная, словно сама планета затаила дыхание. Небо вспыхнуло миллионами звёзд, и на чёрном бархате купола раскинулся ослепительный Млечный Путь – широкая серебристая полоса, изгибающаяся над горизонтом. Среди далеких галактик виднелась крошечная голубоватая точка – Земля, далёкая родина, которая в эту минуту даже не подозревала, что на её безжизненном соседе происходит нечто великое.

«Кьюриосити» замер на месте. Его внутренние системы перешли в ночной режим: электроника поддерживала минимальную температуру, чтобы микросхемы не замёрзли в ледяном воздухе, а реактор равномерно выделял тепло. Он стоял один среди песков, в свете звёзд, как часовой у врат древнего города, готовый к открытиям, способным переписать историю человечества.

Тем временем, в Овальном кабинете Белого дома, за тяжёлыми шторами, защищающими от ночного света Вашингтона, проходило закрытое совещание. Комната, обитая кремовой тканью и обрамлённая флагами, освещалась мягким светом ламп над овальным столом. На стене висел герб США, а за спиной президента – флаг, слегка колыхавшийся от кондиционера.

Президент – Уолтер Хейден, мужчина лет шестидесяти с властным лицом, серебристыми волосами и спокойным, холодным взглядом, листал свежий доклад. Его пальцы задерживались на фотографиях руин, присланных с Марса, и в глазах то и дело мелькали отблески недоверия и опасения. Рядом сидели директора NASA, ЦРУ, АНБ, министр обороны, генералы и советники по национальной безопасности. Воздух был тяжёл, как перед бурей.

– Итак, я ознакомился с докладом, – произнёс президент, подняв глаза. – Можно предположить, что на Марсе была цивилизация.

– Если она и была, – осторожно сказал доктор Эдвард Бёрнс, помощник по науке, худощавый человек с нервным лицом и вечно сползающими очками, – то погибла миллионы лет назад. Но остались артефакты. И если мы сможем расшифровать их или восстановить технологию – это даст Соединённым Штатам преимущество. Возможно, абсолютное.

Министр обороны и генералы закивали, переглядываясь. Их интересовали не философские вопросы, а конкретные выгоды – новые источники энергии, оружие, средства передвижения, технологии материалов. Для них древняя цивилизация была не чудом, а военным потенциалом.

– Но досягаемо ли это для нас? – спросил президент, сжав пальцы в замок.

Директор ЦРУ, Томас Грей, плотный, с бледным лицом и почти безэмоциональным голосом, чуть наклонился вперёд. Его глаза сверкнули стальным блеском.

– Досягаемо для русских, господин президент.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Хейден.

– У нас есть сведения, – продолжил Грей, – что Роскосмос завершает строительство корабля для пилотируемой миссии. Проходят тестовые проверки. По нашим данным, русские тоже что-то пронюхали о руинах на четвёртой планете. Возможно, они уже готовятся первыми высадиться в этом районе.

В зале воцарилась тяжёлая тишина. Президент медленно закрыл папку, посмотрел на собравшихся и произнёс негромко, но с металлической твердостью:

– Тогда у нас нет права отставать.

Он встал и подошёл к окну. Сквозь бронированное стекло Овального кабинета открывалась мягкая, почти идиллическая картина – зелёная лужайка перед Белым домом, умытая вечерним дождём, поблёскивала каплями на коротко подстриженной траве. По ней бегала Элизабет, его семилетняя внучка – тоненькая, весёлая девочка с русыми косичками и лицом, залитым смехом. На ней было жёлтое платье с белым воротничком и красные резиновые сапожки; она азартно бросала яркий резиновый мяч своему четвероногому спутнику – Марку, большому лабрадору цвета топлёного молока, которому, казалось, доставляло истинное наслаждение ловить мяч и возвращать его обратно, виляя хвостом, как пропеллером.

На скамейке неподалёку стоял Эрик Хейден, сын президента – высокий, подтянутый мужчина лет сорока, с коротко стриженными каштановыми волосами и внимательным взглядом врача, привыкшего оценивать людей не по словам, а по выражению лица. Он разговаривал с супругой – Анной, светловолосой женщиной с мягкими чертами и спокойной улыбкой. Семья ждала, когда Уолтер закончит свои дела, и тогда они вместе поднимутся на вертолёт «Marine One», что уже стоял на площадке неподалёку, готовый унести их в президентскую загородную резиденцию в Кэмп-Дэвид.

Президент вздохнул – коротко, с усталостью человека, на плечах которого не только страна, но и её будущее. Он вернулся к столу, где совещание продолжалось. Директор NASA что-то доказывал собравшимся, размахивая планшетом с графиками. Его голос звучал напряжённо: он объяснял, что радиационный фон, запылённость атмосферы и температурные перепады делают посадку на Марс крайне рискованной, а строительство пилотируемого корабля – делом десятилетий, если не прибегнуть к помощи частных компаний.

Министр обороны, тяжёлый, коротко стриженный генерал в отставке, наклонился вперёд, ударил ладонью по столу и сказал:

– Мы можем привлечь частные корпорации – «SpaceX», «Blue Origin», хоть дьявола самого. Нам нужно ускорить строительство межпланетных кораблей. Мы не должны отдавать инициативу русским. Марс – это наша территория!

– Марс ничейный, – спокойно, но твёрдо возразил генеральный прокурор, седой мужчина с орлиным носом и внимательными глазами юриста, привыкшего мыслить категориями международного права. – В соответствии с Договором о космосе 1967 года, небесные тела не подлежат национальному присвоению. Ни одно государство не может заявить суверенитет над планетой, спутником или астероидом. У русских, как и у китайцев, индусов, перуанцев и даже эритрийцев – у всех народов одинаковые права на Красную планету. Вопрос лишь в том, кто первым добудет информацию и технологии, способные стать достоянием Земли.

В зале вспыхнул спор. Юристы, военные и политики говорили о толковании международного космического права. Одни ссылались на статью II Договора о принципах деятельности государств в исследовании и использовании космического пространства, другие напоминали о Люксембургском и американском законах, разрешающих частным компаниям владеть добытыми ресурсами. В итоге сошлись на одном: национализировать артефакты марсианской цивилизации нельзя, но при этом данные, полученные NASA, могут быть отнесены к категории государственной тайны, если содержат сведения, важные для обороны США.

Министр обороны и директор ЦРУ упирали именно на это: речь идёт не о собственности, а о национальной безопасности. Если артефакты содержат технологии, способные изменить баланс сил, доступ к ним должен быть ограничен.

– Что вы скажете, мистер Браун? – обратился президент к директору NASA.

Тот выпрямился, поправил галстук и ответил:

– Мы продолжаем получать данные с «Кьюриосити». Все снимки проходят через шифрованный канал. Утечек информации нет. Но мы можем подключить дополнительные наблюдательные средства – орбитальные спутники «Mars Reconnaissance Orbiter» и «Mars Odyssey». Первый обеспечит детализированные снимки поверхности с разрешением до тридцати сантиметров, второй – спектральный анализ, позволяющий определить состав пород и возможные следы органики. Если потребуется, мы активируем и «MAVEN» – аппарат, следящий за атмосферой и радиацией. Эти три спутника вместе позволят нам отслеживать район находки в режиме почти реального времени.

В кабинете повисла тишина. Президент кивнул, сложив руки на столе, и сказал негромко:

– Хорошо. Пусть Марс останется ничейным… но пусть правда принадлежит нам.

Он снова встал и подошёл к окну. За стеклом вечерний Вашингтон постепенно утопал в золотистом свете уходящего солнца. Небо наливалось янтарём, облака растекались в алые полосы над куполом Капитолия, а на зелёных газонах Белого дома мягко лежали длинные тени. В отличие от Марса, где закат означал приход леденящей ночи, здесь вечер приносил свежесть, запах нагретой листвы и мокрого асфальта, шелест ветра, лёгкий аромат роз из президентского сада. Всё вокруг дышало жизнью, теплом, безопасностью – тем, чего не знал холодный красный мир за миллионы километров отсюда.

Президент стоял, опершись ладонью о подоконник, и снова смотрел на свою семью. Элизабет визжала от радости, когда Марк поймал мяч в прыжке и уронил его прямо к её ногам. Эрик, его сын, что-то рассказывал жене, указывая на небо, где уже зажигались первые звёзды. На мгновение Уолтеру Хейдену показалось, что всё это – обычный вечер, обычная жизнь. И вдруг в голову пришла мысль: возможно, именно она, его внучка, однажды станет одной из тех, кто вступит на поверхность Марса, кто увидит чужой рассвет собственными глазами. Он не знал, что ошибается. И что уже есть те, кто готовится к старту. Их корабль почти завершён, и через считанные месяцы они отправятся в полёт, который изменит всё.

– Мы ждём вашего решения, сэр, – напомнил помощник по науке, тихо, но настойчиво.

Президент обернулся. Его лицо стало суровым, сосредоточенным, как у человека, принявшего окончательное решение.

– Подготовьте указ, – произнёс он. – Мы должны опередить Москву. Первым к Марсу отправимся мы. Я выбью у Конгресса бюджет на строительство корабля.

В кабинете поднялся одобрительный шум. Министр обороны ударил кулаком по столу в знак согласия, директор NASA едва заметно кивнул, генерал Питерсон заулыбался, а помощник по науке нервно задвигал бумагами, будто уже составлял проект постановления. Несколько человек даже захлопали в ладони – не по этикету, но искренне, с возбуждением, с тем азартом, который охватывает людей в преддверии великого дела.

И только портрет Авраама Линкольна, висящий над камином, оставался неподвижен. Но тёплый свет заходящего солнца скользнул по его лицу так, что казалось – великий президент одобрительно улыбается, глядя на своих преемников, словно говоря: Америка снова готова сделать шаг в неизвестность – и снова первая.

ГЛАВА 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ

Мы не считались астронавтами – формально и по существу. В реальный полёт нас никто не собирался отправлять, да и через программу подготовки экипажа марсианской экспедиции мы не проходили. В моей трудовой книжке аккуратно значилось: «Принят на должность испытателя имитационного полёта сроком на 150 дней». Скромная строка, но она означала, что моя персона, пусть и в тени настоящих героев, имела отношение к грандиозному проекту – подготовке первого полёта человека на Марс.

Настоящие астронавты – те, кто должен был отправиться на Красную планету – проходили суровую подготовку: трёх- и даже пятилетние циклы тренировок в условиях невесомости, перегрузок, изоляции, имитации аварийных ситуаций. Они учились управлять системами жизнеобеспечения, ремонтировать оборудование в скафандрах, выращивать растения в замкнутых экосистемах. Пока же они отрабатывали свои задачи, на подземных стапелях Новосибирского режима №7 – гигантского комплекса, скрытого под толщей бетона и гранита, – рос, словно стальное дерево, космический корабль «Радуга», класс «галеон» по Международной регистрационной книге, которую с 2019 года вела специальная Комиссия ООН по космонавтике.

Я видел его собственными глазами. Семидесятипятиметровый цилиндр диаметром около двадцати метров, весь в серебристо-серой броне, он напоминал смесь подводной лодки и небесного корабля из старых фантастических романов. Вокруг центрального корпуса вращалось огромное «колесо», окрашенное в цвета российского триколора – белый, синий, красный. Это вращение создавалo искусственную гравитацию: астронавты внутри чувствовали привычную тяжесть, могли ходить, работать, спать, пить кофе, не опасаясь, что кружка улетит к потолку. В этом вращающемся ободе размещались жилые и бытовые отсеки, командный пункт, научные лаборатории, а также оранжерея, где предполагалось выращивать растения – не только ради кислорода, но и как напоминание о Земле.

Главный корпус, или как его называли инженеры, «труба», хранил в себе всё, что обеспечивало жизнь и движение: атомный реактор, систему охлаждения и фильтрации, резервуары с водой, кислородом, топливом, контейнеры с продовольствием и модули с двигателями. Реактор – миниатюрный, но мощный, разработанный на основе технологий ледоколов – обеспечивал не только тягу, но и энергию для всех систем.

Внешняя обшивка корабля, толщиной от 35 до 56 миллиметров, представляла собой сложный композит из многослойной стали и углеволокна. Она могла выдержать не только удары микрометеоритов и температурные перепады, но и экстремальную радиацию. Под ней шёл внутренний корпус – более тонкий, из комбинации титана, кевлара, углепластика и мягких полимерных прослоек, которые поглощали вибрации и защищали от тепловых деформаций. Между слоями прокладывались тонкие магистрали охлаждения, чтобы корпус не перегревался при работе двигателя. Внутри всё было рассчитано до миллиметра – с той дотошной точностью, которую рождает страх ошибки.

На носу корабля разместили три шлюзовые камеры со стыковочными узлами для приёма грузовых модулей и аварийных капсул, а также взлётно-посадочный модуль «Перископ», предназначенный для спуска на поверхность Марса. Он выглядел как стрела, вонзённая в корпус «галеона», удлиняя его ещё на двадцать метров.

Двигатели – гордость проекта – создавались по гибридной схеме: плазменно-ядерные с импульсным режимом, способные развивать скорость до 80 километров в секунду. Их система охлаждения включала жидкий натрий и графитовые экраны, способные работать непрерывно сотни часов. Это была технология, о которой ещё двадцать лет назад можно было только мечтать.

Вся эта махина стоила двадцать пять миллиардов долларов – бюджет небольшого государства где-нибудь в Центральной Азии. Но за эти деньги человечество получало не просто корабль, а первый реальный шанс ступить на чужую планету. И потому ответственность конструкторов, инженеров, технологов и программистов была колоссальной. Они понимали: если «Радуга» взлетит, история разделится на до и после. Ошибки здесь не прощались. Каждый болт, каждый шов, каждая микросхема должны были работать идеально – ведь речь шла о самом совершенном аппарате, когда-либо созданном человеческим разумом.

150 дней – именно столько было заложено в миссию. Два месяца пути до Марса, с его тонкой атмосферой и оранжевыми пустынями, месяц на орбите, возможно, с двухнедельным спуском на поверхность, и затем ещё два месяца обратного пути. Всё это время «Радуга» должна была оставаться автономной, как космический город, способный обеспечивать жизнь восьми человек вдали от Земли. Учёных интересовало не только техническое достижение полёта, но и возможность долговременного существования человека вне Земли, зачатки будущих поселений, а возможно, и второй родины, куда человечеству предстояло уйти, если однажды родная планета перестанет быть безопасной. О тех угрозах глобального уровня, что нависли над человечеством, говорить в этой истории нет смысла, но именно они подталкивали землян к проектам подобного масштаба.

Настоящий экипаж состоял из восьми человек – не просто астронавтов, а элиты человеческого знания и воли. Среди них – навигаторы и пилоты, инженеры систем жизнеобеспечения, биологи, врачи, геологи, специалисты по управлению автоматикой и реакторами. Все они прошли многолетние, изнуряющие испытания, где проверялась не только физическая выносливость, но и психическая устойчивость, умение сохранять хладнокровие в условиях полной изоляции и постоянной угрозы. Они умели чинить реактор, если тот заглохнет, и спасать товарища, если разгерметизация разорвёт отсек. Не зря их называли суперменами – не по эффектным заголовкам газет, а по сути: они должны были выдержать то, чего не выдержал бы ни один человек на Земле.

Но, как водится, даже в проекте, претендующем на общечеловеческое значение, не обошлось без политики. Среди экипажа оказались люди, чьи имена фигурировали в верхах государственной власти: родственники, приближённые, представители крупных корпораций и научно-промышленных кланов. Право первым ступить на Марс стало привилегией элиты – именитых, влиятельных, богатых. Да, это противоречило принципам социальной справедливости, но таков был дух эпохи – начала XXI века, когда Россия ещё искала себя после долгих десятилетий потрясений.

Мир уже был другим. Всё изменилось после августа 1991 года, когда ГКЧП потерпел поражение, и великая страна – Советский Союз – развалилась, будто треснувшая глыба льда. В течение нескольких месяцев исчезла некогда единая система, на месте которой появились пятнадцать новых государств, спешно ищущих собственный путь.

Прибалтийские республики – Латвия, Литва, Эстония – почти сразу повернулись лицом к Западной Европе, стремительно внедряя демократию и рыночную экономику. Азербайджан сцепился с Арменией в ожесточённой борьбе за Нагорный Карабах, и эта война унесла тысячи жизней. В Молдове вспыхнуло Приднестровье – крошечный регион, но с амбициями независимости. Грузию сотрясали бесконечные перевороты, этнические конфликты, военные хунты, а в Таджикистане началась кровавая гражданская война, где столкнулись бывшие партийные элиты, исламские движения и вооружённые кланы. В кишлаках и горах сражались вчерашние соседи; города наполнились беженцами, а вся республика погрузилась в хаос, из которого выйдет лишь спустя годы.

Вслед за этим по всему постсоветскому пространству развернулись глобальные процессы трансформации. Люди хлынули в поисках лучшей доли – миграция приобрела масштабы стихийного бедствия. Капиталы перетекали туда, где можно было нажиться, – в банки, офшоры, новые частные компании. В страну хлынули иностранные инвестиции, открылись рынки сырья, оружия, продуктов и технологий, но вместе с тем в тени росли новые тенденции: организованная преступность, охватившая целые регионы, трафик людей и наркотиков, радикальные исламские течения, межнациональные столкновения и, главное, вездесущая коррупция, ставшая смазкой для всех государственных механизмов.

Постсоветская эпоха рождалась не в радости – а в муках, на обломках старой империи, и именно в этой новой, циничной, противоречивой России родилась идея о первом полёте к Марсу, как будто человечество искало искупление не на Земле, а где-то там, среди красных песков и холодных долин чужого мира.

Сейчас можно бесконечно рассуждать о социально-политической системе, сложившейся в России после распада Союза ССР. Одни называют её кланово-олигархической, другие – криминально-полицейской, с глубоко вживлёнными элементами авторитаризма, где власть и капитал переплелись в тугой узел, а чиновничья вертикаль превратилась в нечто вроде частного предприятия. Идеи коммунизма пришлось не просто отложить, а фактически похоронить – вместе с мечтами о будущем, где космос стал бы домом для обычных людей, рабочих, инженеров, учителей. Теперь о таких мечтах вспоминали с усмешкой: в эпоху рыночной целесообразности и показной успешности космос перестал быть романтикой, а стал элитной зоной, где всё измерялось деньгами, связями и политическим весом.

На смену энтузиазму пришли прагматизм и цинизм, порой настолько густые, что ими можно было мазать на хлеб. В обществе укоренились ханжество, показной патриотизм, национализм, и, конечно же, правовой нигилизм – в стране, где закон всегда был понятием гибким, а справедливость – роскошью. Даже астронавтика, некогда гордость страны, не избежала «реформ»: вместо школы энтузиазма и народной мечты она превратилась в закрытый клуб избранных. Если раньше в отряде космонавтов можно было встретить бывших слесарей, трактористов, школьных учителей, то теперь там царили владельцы корпораций, дети олигархов и приближённые к верхам чиновники. Космос стал дорогим билетом, который можно было купить, если имел достаточно связей и нулей на счету.

Что касается нас, то мы стояли на другом конце этой лестницы.

Я, Анвар Холматов, тридцатипятилетний программист из Ташкента, или, как нынче модно говорить, айтишник, человек скорее кабинетный, чем героический. Среднего роста, с вечной сутулостью от сидячей работы, в очках, с вечно взъерошенными волосами и привычкой говорить быстро, перескакивая с темы на тему. В моём багаже – диплом технического университета, пара десятков крупных проектов, бесконечные строки кода и острое чувство иронии к происходящему. Меня пригласили в программу не как специалиста по ракетам, а как программиста по моделированию поведения экипажа – то есть, говоря проще, следить, чтобы вся эта «симуляция» не зависла из-за сбоя в системе.

Рядом со мной в проект попал Сергей Ушаков – инженер космических систем, выпускник Московского государственного технического университета имени Н.Э. Баумана. Высокий, сухоплечий, с вечным выражением усталой рассудительности и аккуратно подстриженной бородкой. Типичный бауманец – рациональный до педантичности, с мозгами конструктора и сердцем скептика. В отличие от меня, Сергей действительно понимал, как работает большинство систем «галеона» и мог при случае не только рассчитать в уме траекторию, но и собственноручно собрать прототип. Его манера говорить короткими, точными фразами придавала ему ореол уверенности – но я знал, что внутри он тоже волнуется, просто скрывает это за инженерным спокойствием.

Марина Ульянова, наш врач, хирург из Института космических биолого-медицинских исследований, была единственной женщиной в группе. Стройная, с короткой каштановой стрижкой и холодным профессиональным взглядом, она больше напоминала офицера медицинской службы, чем «женщину-астронавта» из рекламных роликов. Её голос звучал тихо, но твёрдо; она умела одним взглядом заставить заткнуться даже самого язвительного из нас. Марина была не просто врачом – она участвовала в исследованиях по адаптации человеческого организма к длительной изоляции, и теперь мы, по сути, стали её подопытными, образцами для эксперимента, который должен был показать, как долго люди выдержат друг друга в замкнутом пространстве.

А замыкал наш «экипаж» Ашот Саркисов – пилот ВВС России, подполковник в отставке, человек, переживший не один боевой вылет и, как он любил шутить, «несколько падений без потерь». Крупный, с орлиным носом и густыми усами, он обладал тем редким типом военной харизмы, что рождает одновременно и доверие, и страх. Любил анекдоты, старую музыку, сигареты и дисциплину. Его назначили оператором бортовых систем управления, хотя сам он называл себя просто «водителем корабля». В каждом его слове слышалась ирония и опыт, а глаза, чуть прищуренные, словно постоянно измеряли всех на прочность.

Мы были обычными людьми, никакими не космонавтами, и уж точно не героями. Всего лишь четверо, запертых в макете корабля, который стоял в подземном ангаре за колючей проволокой где-то под Новосибирском. Нас официально именовали «испытателями имитационного полёта», но по сути – мы были подопытными кроликами в большом эксперименте. Наша задача – прожить вместе 150 дней, работать, спорить, дышать одним воздухом и не сойти с ума, пока психологи, медики и инженеры будут наблюдать, как человеческая психика справляется с космосом, даже если этот космос всего лишь сымитирован искусственными стенами и холодным светом ламп.

В отличие от настоящей «Радуги», наш макет-галеон оставался на Земле. Он был соединён кабелями с внешними компьютерами, через которые инженеры и учёные наблюдали за каждым нашим шагом и фиксировали все показатели. Но в остальном системы корабля были замкнутыми и независимыми от внешнего мира. Оборудование очищало воздух, фильтровало воду и возвращало её в оборот; отходы человека перерабатывались и шли на обогащение почвы в оранжереях, где выращивались зелёные культуры, овощи и фрукты. Мясные продукты, однако, оставались лишь в холодильниках: создать на макете полноценное мясное производство невозможно – нужно помещение, животные, ветеринарный контроль и постоянное поступление корма. Вся система была рассчитана на имитацию биологического цикла, чтобы настоящие астронавты, когда придёт время полёта, не столкнулись с непредвиденными трудностями.

Понятно, что для имитации не требовался полный экипаж. Отобрали всего четверых кандидатов, прошедших первичный отбор и психологическое тестирование. В то время я работал в одной из ИТ-компаний, обслуживающей государственные космические проекты. Однажды шеф сказал мне, что в «Роскосмосе» ищут испытателей для полёта на Марс. Предупредил честно: «Ты не астронавт, тебе не полагаются льготы и привилегии, но сможешь оставить свой след в истории отечественной космонавтики».

Моё тщеславие и самолюбие сработали безотказно. Почему бы и нет? Чем я хуже других? – подумал я и отправил резюме. Честно говоря, я почти не надеялся на положительный ответ: заявок было тысячи, и большинство кандидатов имели больше опыта и профильного образования. Но через месяц меня пригласили на собеседование. Я прошёл психологические и квалификационные тесты, меня «проверили» по ряду серьёзных инстанций, и через пять месяцев мне сообщили, что я принят в команду испытателей. Моя радость была безграничной – лёгкая дрожь по спине, улыбка до ушей, чувство, что я стал частью чего-то гораздо большего, чем сама работа, частью настоящей подготовки к освоению Марса.

Так я познакомился с тремя другими членами нашей группы, с которыми предстояло провести около пяти месяцев в замкнутом пространстве. Для создания нужной атмосферы и подготовки мы прошли краткие курсы использования скафандров и систем аварийного спасения.

Сергей Ушаков изучал все системы галеона: его задача заключалась в том, чтобы корабль функционировал без сбоев и чтобы он мог починить любой модуль в случае отказа. Он изучал электрические схемы, трубопроводы, системы жизнеобеспечения – буквально жил на стыке инженерного контроля и кризисного реагирования.

Марина Ульянова, наш врач, взяла на себя заботу о здоровье экипажа. Помимо профилактики, она была готова проводить хирургические операции прямо на борту макета – инструментов было достаточно, тренировки были суровые, и она строго соблюдала дисциплину.

Я же, в качестве системного администратора, контролировал всю компьютерную сеть и следил за работой программного обеспечения. Работа была не самой физически сложной, но крайне интересной: ни один механизм не мог даже завизжать шестерёнками без разрешения компьютерной системы, и я следил, чтобы весь этот цифровой порядок не нарушался.

Ашот Саркисов имитировал управление кораблём. На деле он, опытный пилот, выглядел несколько униженным, ведь реальный доступ к штурвалу «Радуги» был невозможен. Он скрежетал зубами, сжимал кулаки и тайно мечтал, что когда-нибудь всё-таки сможет коснуться настоящих органов управления. Мы все лишь имитировали полёт, и порой это раздражало: хотелось осязаемого движения, реального старта, ощутить гравитацию, вибрацию и шум двигателей. Эта имитация была жизненно необходимой, но в глубине души мы жаждали чего-то настоящего, настоящего космоса – того, что скрыто за пределами железного макета и кабелей контроля.

Но кто мог знать, что за этим, на первый взгляд, безобидным экспериментом скрывалось нечто гораздо более значительное, и что наша жизнь вот-вот может круто измениться, втянуть нас в бурную историю, полную опасностей, напряжения и приключений… Всё это должно было случиться позже.

А сейчас я сидел в кафе, держа в руках чашку с горячим кофе и наблюдая за дождём, который стекал по витринам тонкими струйками. Мир за стеклом казался размытым и нереальным: отражения фар автомобилей растекались как акварель, силуэты прохожих колыхались в воде, а пятна светофора превращались в размытые цветовые пятна, словно город скрылся за прозрачной вуалью. Внутри помещения тихо играла музыка, смешиваясь с негромкими разговорами посетителей, стуком чашек по столам и шепотом официантов. Атмосфера была спокойной, уютной – полный контраст тому, что ждало нас в подземных ангарах, среди металлических стен макета «Радуги».

Я держал лэптоп и набирал письмо родным в Ташкент. Ничего о своей «участии» в фейковой экспедиции я не упоминал. Просто написал, что исчезну на пару месяцев, так как отправляюсь в экспедицию. Некоторые друзья, вероятно, строили свои догадки и фантазии: кто-то думал, что я переехал в Германию или Штаты, кто-то считал, что я уехал в долгосрочную командировку. Я не стал их разубеждать, позволяя каждому плести свои истории – пусть фантазируют, как хотят, ведь это добавляло элемент тайны и личной свободы.

И всё же я чувствовал, что где-то счастлив, что мой след останется в истории страны. Пусть маленький, пусть скромный, но тем не менее – след настоящего участия в космическом проекте. Может быть, о нашей группе однажды напишут книги или защитят докторские диссертации, будут обсуждать эксперименты, наши ошибки и открытия. И тогда всё это время, проведённое в подземном галеоне, приобретёт смысл – не только для науки, но и для истории, в которой мы сами были частью великого, пусть пока ещё тихого и незаметного, события.

По встроенному в стену телевизору шли новости, и мир выглядел, как хаотичная мозаика конфликтов и тревог. На юге Африки очередная вспышка насилия: племена ссорились между собой, будто споря о том, кому достанется больше – носорогов, слонов или пастбищ, на которых они пасли свои стада. Каждое племя считало свои права священными, а споры перерастали в кровопролитные столкновения, местность превращалась в хаотичный лабиринт разрушенных хижин, дымящихся костров и кричащих людей.

На Филиппинах президент выступал с радикальными заявлениями, призывая расстреливать коррумпированных чиновников, как если бы правовой процесс не существовал. В Южной Корее посадили очередного бывшего президента за коррупцию, а на Украине разгоралась очередная «оранжевая революция», с баррикадами и протестующими на улицах Киева. В Парагвае отменили результаты выборов в парламент – выяснилось, что сторонники Альфредо Стресснера подменили бюллетени, а в Перу сдалась полиции очередная группа маоистского движения «Сендеро Луминосо».

В Мексике сцепились члены двух наркокартелей, превратив город Канкун в кровавое месиво: улицы были усеяны разбитой техникой, машины горели, а жители прятались по домам, дрожа от страха. Казалось, что насилие проникло в каждый закоулок города, превращая солнечный курорт в адскую арену.

«Я буду освобождён от всего этого в течение 150 дней», – подумал я, закрывая лэптоп. – Меня не будут волновать ни мировые события, ни новости из родного Ташкента.

Я встал, бросил на стол чаевые и вышел из кафе.

Москва встречала меня дождливой погодой: дождь лил густо, серыми потоками стекал по тротуарам и крышам, смешиваясь с каплями, отражавшими неоновые огни реклам и фонарей. Улица казалась влажной и живой одновременно – запах мокрого асфальта, сырой листвы и редкого дыма из печных труб создавал особую атмосферу.

Мимо меня мчался троллейбус, полный пассажиров: кто-то спешил на свидание, кто-то домой, кто-то по делам, все погружены в свои мысли. Нескончаемый поток машин плыл по улицам, гудки клаксонов смешивались с криками водителей, сирены полицейских и машин «скорой помощи» прорывались сквозь шум, создавая непрерывный городской фон, ритм мегаполиса, живого, шумного, полного тревог и мелких историй, каждая из которых оставалась незамеченной, словно капля в бурном потоке города.

У меня было предчувствие чего-то необычного. Словами его не описать, но казалось, что я мог дотянуться рукой до звёзд, и что весь мир – только часть огромной, величественной сцены, на которой разыгрывается нечто значительное.

Я поднял голову: уже было темно, и Луна всходила на небосклон, медленно поднимаясь над крышами Москвы. Её бледный свет отражался в мокром асфальте, заливая улицы серебристыми бликами. Редкие звёзды, словно рассыпанные алмазы, мерцали в бескрайней темноте. И где-то там, среди них, плавно выделялась таинственная красная планета – Марс, та самая, о которой ломали перья поэты и философы, о которой спорили учёные и мечтали романтики.

С древности Марс манил человеческое воображение. Гомер видел его как «красного бога войны», а Аристотель и Птолемей изучали его движение по небу. В Новое время Кеплер и Галилей пытались понять природу планеты через телескоп, а Гёте и Шелли обращались к нему в своих стихах как к символу страсти и одиночества. Гёте упоминал красный свет Марса в размышлениях о гармонии космоса, а Вальтер Скотт и Байрон включали его в свои романтические описания ночного неба. Философы XIX века, вроде Сен-Симона и Оскара Уайльда, видели в Марсе символ человеческих стремлений к неизведанному, идею других миров, где разум мог обрести свободу, а фантазия – реальные очертания.

И вот, стоя на мокром тротуаре, под шум дождя и далёких машин, я ощущал, что эта красная точка далеко в небе – одновременно мечта, вызов и обещание. И будто она знала обо мне что-то большее, чем я сам.

ГЛАВА 2. ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ ГРУППА

Как нам сказал в первый же день руководитель марсианской программы генерал-лейтенант ВМФ Даниил Хамков, он же первый заместитель главы Государственной корпорации по освоению космического пространства «Роскосмос» (аналог американского НАСА), – имитация будет приближена к реальности чуть ли не на сто процентов.

Хамков был человеком внушительным: высокий, широкоплечий, с короткой военной стрижкой и лицом, словно высеченным из серого камня. В его взгляде не было ни тени сомнения – только холодная расчетливость и внутренняя дисциплина. Когда он говорил, голос звучал низко, металлически, будто отдавая команды на палубе боевого крейсера. На его груди поблескивали ордена и нагрудные знаки, а рука, лежавшая на столе, – крупная, жилистая – напоминала лапу хищника, привыкшего брать, ломать, управлять.

– Мы сделаем всё, чтобы вы ощущали то, что может произойти в космосе, – произнёс он, глядя на нас с лёгким неодобрением, как на кадетов, которых назначили наблюдать вместо того, чтобы сражаться. Видимо, испытателей он не воспринимал всерьёз – для него мы были не астронавтами, а, в лучшем случае, статистами большого эксперимента. Ну, действительно, кто переживает за «подопытных кроликов»?

Начало, мягко говоря, не вдохновляло, но я сдержался. Зачем ломать карьеру и приключение на взлёте? Всё только начиналось. И всё же…

– То есть? – спросил я, машинально потирая лоб. Хотелось ясности: имитация или всё-таки нечто большее? Наверное, из всей нашей четвёрки я был самым любопытным. Сергей и Ашот промолчали, Марина нахмурила брови, но виду не подала. Впрочем, для айтишника любопытство – профессиональная болезнь.

Мы находились под Новосибирском, в дублирующем здании «Роскосмоса», в одном из специальных кабинетов. Помещение выглядело строго, функционально, почти стерильно: белые стены, стеклянный стол, несколько кресел из чёрной кожи, огромный экран, на котором вращалась трёхмерная модель корабля «Радуга». В углу – российский флаг и герб. Несмотря на гражданский статус ведомства, атмосфера здесь была явно военная: по периметру стояла охрана в камуфляже, у каждого – автомат и невозмутимое лицо. На стенах – камеры наблюдения, на входах – рамки металлоискателей и проверка пропусков по сетчатке глаза. Даже воздух, казалось, пах секретностью и дисциплиной.

– Мы хотим выжать всё из того, что есть на макете, и внести необходимые изменения до реального полёта, – пояснил Хамков, глядя на меня с холодным превосходством. Говорили, он человек жёсткий, из тех, кто не знает слова «жалость». Способен принять любое, даже самое безжалостное решение, если того требует цель. Типичный представитель военной касты, где ценность человеческой жизни измеряется в процентах успеха операции.

Может быть, именно такие люди и должны были руководить космическими проектами, если верить старой формуле: «Цель оправдывает средства». Но меня это смущало. Ведь космос – не поле брани, а пространство открытий и жизни, а не смерти. Холодная война давно закончилась, и прежнего противостояния с Америкой не существовало. Так зачем эти стальные взгляды, эта военная суровость?

Впрочем, спорить было бессмысленно. Я сам вызвался на участие в программе, и теперь оставалось только идти до конца. В конце концов, мне ничто не угрожало – при желании всегда можно было «катапультироваться» обратно на Землю, то есть просто выйти из макета, хлопнуть дверью и сказать: «Хватит. До свидания».

– Вы почувствуете взлёт галеона, работу двигателей при смене курса или изменении орбиты. Мы будем отключать некоторые системы, создавая аварийные ситуации, и вам придётся приложить немало усилий, чтобы исправить обстановку, – невозмутимо продолжал шеф программы. Ни один мускул не дрогнул на его лице; складывалось впечатление, что с нами говорит не человек, а автоматизированный протокол. Его интонация была безжизненной, каждое слово – ровным, выверенным, без единого эмоционального колебания. Казалось, что перед нами стоит человек-машина, у которого в голове встроен блок рациональности и удалён весь эмоциональный софт.

Я где-то читал, что около четырёх процентов всех руководителей корпораций, министерств и крупных ведомств – психопаты, получающие истинное удовлетворение от власти. Такие люди не способны к состраданию, у них атрофированы механизмы эмпатии, а решения принимаются с той же холодной точностью, с какой хирург режет живую ткань, не задумываясь о боли пациента. Похоже, в «Роскосмосе» подобные личности занимали вершину иерархии. Это могла быть кадровая политика, целенаправленная селекция – система, где наверх всплывает не талант, а бесстрашие, умение приказывать, подавлять, заставлять. Или, может, просто случайная эволюция бюрократического монстра. Как бы то ни было, нам предстояло существовать под их присмотром, и оставалось одно – приспосабливаться, научиться сгибаться, не ломаясь.

– А что за аварийная обстановка? – подал голос Ушаков, нервно крутя карандаш между пальцами. Его движения выдавали повышенную возбудимость – пальцы подрагивали, взгляд метался, губы время от времени шевелились, будто он мысленно проговаривал слова наперёд. Сергей вообще был человеком эмоциональным, вспыльчивым, легко переходил от смеха к раздражению. Удивительно, как его вообще допустили до участия. Для группы, замкнутой на месяцы в одном пространстве, такой тип – как запал, и если с ним не ладить, может рвануть в любой момент. Но, возможно, именно это и нужно – громоотвод, человек, который примет на себя разряды напряжения, не давая остальным сойти с ума от тишины и рутины.

– Ну, к примеру, засорение очистительной системы, и вам, пардон, придётся самостоятельно прочищать трубы от вашего же дерьма, – произнёс Хамков с тем же мёртвым выражением лица. Ни намёка на иронию, ни капли сарказма – просто факт, констатация грязной необходимости.

Я шмыгнул носом, представив такую перспективу. Брр. А хотя… куда денешься? За тебя ведь никто не станет разгребать фекалии, даже если ты «испытатель марсианской программы».

– Или пробой обшивки метеоритом, – продолжал Хамков, – и вам придётся залатать дыру.

Он говорил спокойно, словно читал меню в ресторане. Рядом сидящие чиновники молча кивали – с видом людей, которые давно перестали воспринимать происходящее как нечто человеческое.

– Короче, у вас будет немало подобных ситуаций, – подвёл итог Хамков. – И счастье вам, если сумеете их разрулить.

– А если нет? – осторожно спросил я, скорее с любопытства, чем со страха. Вопрос был невинный – подразумевал: «будут ли премиальные?» Но ответ превзошёл ожидания.

На настенном телевизоре в этот момент шла новостная передача: президент России встречался с высшим генералитетом и обсуждал итоги испытания новой межконтинентальной баллистической ракеты «Скорпион». На экране – просторный зал Кремля, длинный стол, где сидели генералы в парадной форме. Один из них, в орденах и погонах, докладывал о «точности попадания в условную цель», другой говорил о «высоком уровне технологической надёжности». Президент кивал, сдержанно улыбаясь. Операторы показывали пуск ракеты: вспышка, облако пыли, белый след уходит в небо. Комментатор вдохновенно говорил о «гарантированной защите национальных интересов».

– Тогда… сдохните, – произнёс Хамков.

Тишина. Мы переглянулись. Кто-то тихо выдохнул. Было трудно понять – он шутил или сказал это всерьёз. Но интонация не оставляла сомнений: генерал-лейтенант не шутил.

Я невольно вспомнил аварию «Аполлона-13», когда экипаж, оказавшись на грани гибели, боролся за жизнь с кислородной утечкой. Там за ними стояла вся страна. А если здесь – реально отключат воздух, чтобы «оценить поведение испытателей»? Если имитация перестанет быть игрой?

Мысль холодком прошла по позвоночнику. «Хорошо, что между нами корпус корабля-макета, – мелькнуло в голове, – и что от него можно уйти в любой момент». Но тех, кто в подчинении у Хамкова, я жалел искренне: он, наверное, ни во что не ставил людей. Его фраза прозвучала как приговор: если не справитесь – вы просто не нужны.

Имитация, говорите? Что ж, похоже, нас ждала самая буквальная симуляция космоса – с настоящей опасностью, страхом, и, возможно, с ощущением, что отныне смерть – не гипотетическая, а вполне реальная категория.

А страховка? Ну, скорее всего, есть. Только, пожалуй, не на те суммы, которые выплачивают настоящим астронавтам.

– Вы подписались на 150-суточный полёт, – услышали мы следующее из уст руководителя «Роскосмоса». – Это означает, что никакого отказа не будет приниматься. Если кому-то станет плохо, тоскливо, надоест и захочется домой – мы вас не выпустим из этой «консервной банки». Вы там проведёте ровно столько, сколько подписано. От команды, что будет вести наблюдение за вами, – не ждите жалости; если кто-то проявит слабость и потребует выхода – я лично это пресеку!

И, как подтверждение слов, Даниил Дмитриевич хлопнул по боку, будто у него там была кобура; рефлекс военного человека. Встал ударный холодок – в сталинские времена он бы, наверное, «пристрелил» кого-нибудь из нас без колебаний.

– А если кто-то начнёт умирать или потребуется помощь врача? —, облизнув пересохшие губы, спросил Сергей, и в этом простом вопросе звучала и страх, и надежда.

– Как я сказал: умрёте там же, – холодно ответил Хамков. – Если, конечно, ваш врач не сумеет вас спасти.

Он стрелял глазами в сторону Ульяновой; Марина мгновенно побледнела – ответственность ложилась на неё очевидно тяжёлая.

– Повторяю: имитация будет приближена к реальности на сто процентов. Спустя некоторое время «полёта» вы почувствуете задержку радиосигналов – вплоть до двадцати минут на «подходе» к Марсу. Мы делаем это намеренно, чтобы отработать управление экипажем на удалении, посмотреть, как вы взаимодействуете в изоляции, как координируются решения и кто на что способен.

В кабинете повисла напряжённая, вязкая тишина: стены казались ближе, воздух – плотнее, а каждый вдох отдавался странным звоном в ушах. Люди опустили глаза, кто-то перебирав бумаги, кто-то сжал ручку до побелевших суставов – все ощутили это давление немедленной реальности. Казалось, что даже свет в лампах стал холоднее.

– Но реальный экипаж может реагировать иначе, они же профессионалы, а мы – всего лишь «любители», – попытался возразить Ушаков, нервно крутя карандаш. Его голос дрожал, и это не понравилось руководителю программы.

– Все люди одинаковы, – процедил Хамков сквозь сжатые зубы, – но реагируют по-разному.

Он сделал паузу и, словно подводя итог, добавил: – «Радуга» – почти автоматизированный корабль: она способна функционировать без человека. Но мы не отправим дорогостоящий галеон в одиночестве. Наша миссия – освоение Марса, и полёт должен состояться прежде, чем американцы, совместно с ЕС или в одиночку, запустят свою экспедицию.

Он заговорил о позициях конкурентов сухо и по-деловому: ещё в начале XX века (нет, немного иначе – в начале нулевых) в США был озвучен амбициозный план пилотируемых миссий на Луну и Марс; тогда зародилась программа «Созвездие», идея корабля «Орион». Позже приоритеты менялись, но споры и проекты не умирали. Теперь в США строился большой корабль «Пэтриот» класса «каравелла» – ещё на испытаниях, а в ЕС работали над «Юнион» класса фрегат. У нас же – преимущество: галеон «Радуга» почти готов. Деньги не жалели: цели того стоили.

Его слова звучали как приговор и как мотивация одновременно – сигнал: либо вы становитесь частью игры по-крупному, либо остаётесь в стороне. В воздухе оставалась тяжесть выбора: согласиться с правилами чужой жестокости или искать пути обхода – и это решение уже рисовало будущее каждого из нас.

Я думал об этом и одновременно слушал Даниила Дмитриевича, чей голос, казалось, был соткан из металла и уверенности:

– Лунную гонку наша страна проиграла много десятилетий назад, – произнёс он, делая паузу после каждого слова, будто забивая гвозди в сознание слушателей, – но марсианскую мы не уступим никому. Даже китайцам, которые тоже готовятся к пилотируемому полёту. Ваше участие – это испытание на себе всех функциональных систем, поэтому особенно не беспокойтесь, как правильно выполнить манёвр, разогнаться до нужной скорости или выдерживать курс. Всё это заложено в компьютеры. Если будет авария – мы подскажем, как починить… а может случиться так, что чинить придётся вам самим. Для этого на борту мы оставляем схемы.

Он сказал это спокойно, почти ласково, но в его интонации проскальзывало нечто тревожное, будто за этими схемами скрывалась не просто инструкция, а проверка на выживание.

Затем Хамков вдруг придвинулся к нам – тяжело, с металлическим скрипом кресла, словно его тело было бронёй. Он почти лёг грудью на стол, и глаза его метали короткие, острые молнии.

– Помните, – сказал он, – ваш ареал обитания – это жилые и рабочие отсеки. В трубу, где находятся атомный реактор, ускорители, топливо, вода и прочее – вам вход воспрещён. Там всё будет опечатано.

– Даже если мы и влезем – вам-то какая угроза? – удивился Ашот. Он всегда был немногословен, и я нередко думал, что это следствие какой-то старой контузии. Скорее всего, как настоящий военный, он просто не любил словесной пены – предпочитал действовать. – Ведь мы в макете, а не на «Радуге». Всё равно же там неработающая аппаратура.

Хамков прищурился, глаза его блеснули, и вдруг – совершенно неожиданно – он захохотал. Смех был не человеческий, а какой-то механический, рваный, как звук старого генератора. Его подхватили чиновники, сидевшие в помещении: кто-то нервно, кто-то угодливо, кто-то просто из чувства инстинктивной самозащиты. Смех этот не имел ничего общего с весельем – он был ритуалом подчинения, когда все смеются не потому, что смешно, а потому, что так надо.

В телевизоре, словно по заказу, тоже смеялись: президент встречался с журналистами, и его широкий, немного усталый смех совпал по ритму с этим корпоративным хоралом. В общем, ситуация была почти гротескной – все вокруг хохотали, а я думал, что мы, может, уже часть какой-то постановки, в которой давно расписаны роли.

– Ха-ха, вы правы, – выдохнул наконец Даниил Дмитриевич, моментально посерьёзнев. – Вы будете всего лишь в макете. Однако там дорогостоящая аппаратура наблюдения за вами и контроля функционирования основных систем галеона. Любое столкновение с обслуживающим персоналом – лишит эксперимент своей чистоты. Мы моделируем абсолютную изоляцию, полное отрывание от Земли.

Он посмотрел на нас долгим, оценивающим взглядом, словно примеряя, кто из нас первым «сломается».

– Да, ещё: ваш полёт проходит под номером МЭ-000и – «Марсианская экспедиция, ноль-ноль-ноль-испытательный». Это значит, что вы официально признаны как группа имитационного полёта. Ваши оклады составят двадцать процентов от ставок реальных астронавтов. И уверяю вас – это немало.

Мы знали, конечно, на что шли, и подписывая контракт, уже были ознакомлены с цифрами. Зарплата была впечатляющей, даже слишком – как будто нас подкупали за что-то большее, чем простой эксперимент. Теперь, услышав, сколько получает тот, кто действительно полетит на Марс, я понял масштаб ставок. Настоящий астронавт фактически становился миллионером. Но стоило ли оно того? Ведь оттуда можно и не вернуться – или вернуться больным, сломленным, бесполезным. Деньги не лечат радиацию, не возвращают память, не вымывают из крови страх.

И всё же – именно деньги сегодня были мотором астронавтики. Без них нельзя было построить ни «Радугу», ни «Пэтриот», ни «Юнион». Без них человек так и не доберётся до Марса, потому что даже мечты ныне финансируются по смете.

Много лет Государственн�