Навьи пляски бесплатное чтение

* * *

Ряженый

Дмитрий Тихонов

– Христос рождается! Славите!

Ледяной ветер обжигает щёки, бросает в лицо колючую снежную крупу, уносит дыхание, вырывающееся изо рта белым паром. Снег звонко хрустит под торопливыми шагами, и от хруста кажется, будто следом, совсем рядом, идет ещё кто-то, большой и тяжёлый.

– Христос на земле – встречайте!

Серебряный морозный лунный свет залил всё вокруг, вычертив на снегу чёткие тени – такие же иссиня-чёрные, как бездонная пропасть неба вверху. Снег и небо, свет и тьма, а между ними только деревня, да смех, доносящийся из-за домов, да звучная, плавная песня.

– Христос с небес – возноситеся!

Глеб спешил. Просторный и светлый, но уже покосившийся от времени дом, в котором его отец, сельский учитель, жил вместе со всей своей немногочисленной семьёй, стоял на самом отшибе, рядом с ветхой школой. Чтобы оттуда добраться до околицы, где сегодня начались святочные гулянья, ему даже летом потребовалось бы немало времени. А уж теперь и подавно: закутанный в тулупчик, доставшийся от старшего брата, в валенках не по ноге, в свалявшемся отцовском треухе неуклюже вышагивал он по главной деревенской улице, потея и тяжело отдуваясь.

Голоса становились всё громче, отчётливее. Впереди показалась вереница огоньков – это уже шли по деревне колядовщики, от дома к дому, от крыльца к крыльцу. Где-то среди них был и брат, нарушивший вчерашнее обещание взять его с собой. Глеб скрипнул зубами от досады и побежал. Валенки тёрли ноги, треух то и дело съезжал на глаза, по спине лился пот, но он бежал, потому что хотел быть среди этой веселящейся толпы, хотел смеяться и петь вместе с ними, славить и колядовать. Хотел увидеть ряженых.

Процессию, как полагалось, возглавлял мехоноша. Глеб узнал его, это был Никита, сын кузнеца и лучший друг брата. Высокий, плечистый, он закинул за спину огромный холщовый мешок, пока ещё наполненный едва ли на четверть. Следом за ним шли парни и девушки с фонарями в виде берестяных домиков со свечами внутри и бумажными звёздами на высоких шестах. Когда Глеб наконец подбежал к ним, они как раз поднимались на очередное крыльцо.

Чуть позади колядовщиков двигались ряженые. У них не было фонарей, и здесь, между светом и тьмой, они выглядели сумрачно и жутко. Массивные, бесформенные силуэты с бледными уродливыми мордами, в которых было совсем мало человеческого. У Глеба захватило дух. Он вдруг вспомнил, как два года назад бабушка рассказывала им с братом, что во времена её молодости ряженые изображали вернувшихся из гроба мертвецов, которые стремились к своим родным в канун Рождества. Глебу тогда было всего семь, и он мало что понял, но сейчас готов был поверить, что перед ним не живые люди, а выходцы с того света. Бабушка умерла ещё весной, и, может, она тоже стояла среди них.

Но кто-то в толпе ряженых, несмотря на мороз, ударил по струнам балалайки, кто-то – в мохнатой медвежьей маске – звонко и гулко ударил в бубен, и наваждение исчезло, пропало без следа. Нет и не было никаких покойников, лишь весёлые гуляки в вывернутых мехом наружу тулупах и с закрытыми лицами. Остановившись, тяжело дыша, во все глаза смотрел Глеб на маски: тут и козёл, и медведь, и волк, и свинья, и чёрт. Некоторые мужики, не мудрствуя лукаво, повязали на головы бабьи платки или просто вымазали щёки сажей, некоторые нацепили берестяные личины с нарисованными на них смешными рожами. Никого не узнать.

Хотя нет, вон у одного из-под бараньей морды свисает густая сивая борода. Это наверняка дед Семён, первейший деревенский балагур. А вон тот, с большим бумажным клювом на носу, похож на пастуха Ваську. Глеб наконец-то отдышался и успокоился. Всё-таки он успел на самую весёлую часть праздника.

Мехоноша Никита тем временем громко постучал в дверь, закричал низким, раскатистым басом:

– Эй, хозяева!

Его спутники и спутницы грянули дружным хором:

– А мы к вам пришли! Поклон принесли!

Дверь открылась, выглянул хозяин – коренастый, лысый, в вязаной телогрейке. Густая борода не могла скрыть широкую довольную улыбку.

– Чего расшумелись? – притворно рассердился он. – А ну ступайте прочь!

– Коль не дашь пирога, ни кола ни двора! – ответили колядовщики.

Начался неспешный, обстоятельный шутовской торг, по заведённому испокон веков обычаю. Гости угрожали, умоляли, льстили, а хозяин отнекивался и бранился, но мало-помалу уступал. Глеб знал, что в конце концов он вынесет и пирог, и другие сладости, а к полуночи, когда процессия обойдёт всю деревню, мешок будет набит угощениями до самого верха. Тогда уж начнётся пир горой.

Ряженые тоже не скучали без дела. Двое из них, петух и свинья, сошлись посреди улицы в потешном поединке под размеренное позвякивание бубна, бренчание балалайки и одобрительные выкрики товарищей. Петух вертел головой, хлопал себя руками по бёдрам, а свинья уморительно хрюкала. Вот они сшиблись, свинье удалось подмять противника под себя, но тот, изловчившись, тюкнул её клювом в самое темя. Взвизгнув, свинья отпрянула, и петух тут же налетел на неё, пронзительно крича победное ку-ка-ре-ку. Все вокруг сгибались пополам от хохота.

Неожиданно сзади раздалось:

– Эй, Глебка!

Глеб обернулся и тут же получил по лицу жёстким снежком. Мимо промчался Афонька, его одногодок, главный заводила среди всех деревенских детей. Смеясь, он крикнул:

– Рот не разевай! – и скрылся в толпе.

Отплевываясь, Глеб бросился вслед, на ходу выдернув из сугроба пригоршню снега. Обидчику предстояло поплатиться.

Шло время, неумолимо исчезая в пустоте, и стрелки на часах ползли своей обычной дорогой. Но для тех, кто пел и плясал на улице, эта волшебная ночь растянулась надолго, и казалось, не будет ей ни конца, ни края – только вечный, бесшабашный праздник, полный уютного счастья, слегка захмелевший от свежесваренной браги.

Колядовщики стучались в каждую дверь, везде неизменно получая гостинцы. Мешок на плече у Никиты заметно раздулся, и вздыхал мехоноша тяжело, устало. Но улыбка не сползала с его довольного лица. Такая уж это была ночь.

Ряженые пели частушки и колядки, ревели звериными голосами, мутузили друг друга и разыгрывали смешные сцены. Носилась вокруг мелюзга, перебрасываясь снежками. Глеб, не обращая внимания на остальных мальчишек, преследовал Афоньку. Тот оказался чересчур ловок и постоянно уворачивался от его снежков, дразнясь и обзываясь. Первоначальная обида на него прошла, остался лишь азарт, горячий азарт настоящего охотника. Вот она, дичь – высовывает розовый язык, поскальзывается на бегу. Сейчас, сейчас!

Опять не попал!

Снежок пролетел мимо цели. А Афонька, вконец расшалившись, кинулся к безоружному Глебу и, сорвав с его головы треух, побежал прочь.

– Эге! – гневно закричал Глеб. – Отдай!

Не тут-то было. Торжествующе тряся трофейной шапкой, обидчик скрылся за углом ближайшего забора. Вот ведь гадина! Глеб чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Отпуская на гулянье, мама строго-настрого велела ему не снимать треух. Особенно после бега, как бы жарко в нём ни было. И вот. А если он так и не получит его обратно? Предрождественский мороз уже высушивал капельки пота на висках, пока это ещё приятно, но ничего хорошего ждать, понятное дело, не приходилось.

Ни один из гуляк не обратил внимания на его беду. Колядовщики как раз подошли к дому старосты, и никому вокруг не было дела до девятилетнего мальчика, потерявшего свою шапку. Проглотив слёзы, Глеб двинулся по Афонькиным следам.

Повернув за угол, оказался он в узком проходе меж двух дворов. Проход этот вёл к старому колодцу, за которым начиналось поле. Летом мальчишки любили прятаться около него, очень уж удобное и неприметное было место. Колодец давно пересох, а площадка вокруг заросла малиной и жимолостью. Пока прячешься, можно ягод наесться до отвала. Сейчас же здесь всё было покрыто толстым белым покрывалом, и на нём отчетливо отпечатались следы Афонькиных валенок. Они уходили вперёд, скрываясь в темноте.

– Афо-о-онь! – крикнул Глеб. – Хватит! Верни шапку!

Тишина. Мороз больно щипал уши. Подняв повыше воротник тулупа, Глеб побрёл по проходу. Над покосившимися заборами с обеих сторон нависали чёрные ветви, голоса и музыка позади теперь звучали глухо, будто доносились издалека, но он всё равно разбирал слова колядки.

– Коляда, коляда! Ты подай пирога!

Заборы закончились, и впереди показался занесённый снегом сруб колодца. Следы огибали его. В свежем смёрзшемся воздухе вдруг почудился какой-то странный запах, сладковатый, но неприятный. Идти дальше совсем расхотелось.

– Или хлеба ломтину, или денег полтину!

Ещё звуки. Странный хруст, возня и будто бы тяжёлое, с присвистом, дыхание. И ещё что-то. Песня мешала, колядовщики слишком старательно уговаривали старосту.

– Или куру с петушком! Или браги с калачом!

Обогнув колодец, Глеб чуть не наступил на свою шапку. Рядом с ней валялась серая варежка. Подобрав их, он поднял голову и увидел.

– Отворяйте сундучки, доставайте пятачки!

Чуть в стороне, между кустов жимолости, на потемневшем снегу лежал, раскинув руки, Афонька, а над ним нависала огромная фигура в тулупе, вывернутом мехом наружу. С длинных когтистых пальцев падали чёрные в лунном свете капли. Падали и прожигали снег. Задранная кверху рогатая маска козла бессмысленно пялилась в сияющее звёздами небо. А от того, что было под маской, уже готовый вырваться крик застрял у Глеба в горле.

Судорожно хватая ртом воздух, он развернулся и бросился бежать, краем глаза успев заметить движение позади себя. Ужас подстёгивал его, сердце бешено колотилось, и ноги, уже немало потрудившиеся в эту ночь, изо всех сил несли вперёд, мимо заборов, на главную улицу, туда, где горели окна и свечи в берестяных фонарях, где звенели весёлые песни и под масками скрывались улыбающиеся человеческие лица.

Хриплое, утробное дыхание за спиной становилось всё ближе. Догоняет! Ещё немного! Ещё!

Слетел с правой ноги валенок, Глеб испуганно всхлипнул и в следующее мгновенье, потеряв равновесие, упал лицом вниз, в белую ледяную мглу.

* * *

Он стоял на большой поляне, окружённой со всех сторон густым, сумрачным лесом. На правой ноге не было валенка, но холода он не чувствовал. Только страх. Там, за деревьями, что-то двигалось. Хрустели ветки, шелестели кусты, облетал с крон снег. Везде только чёрное и белое.

Вот раздвинулись на опушке тесные заросли можжевельника, и на поляну один за другим вышли трое ряженых: высокие, сгорбленные, в шубах наизнанку. Маски у них были разные: у первого – медведь, у второго – кабан, у последнего – волк. Вышли и остановились, застыли, словно не решаясь идти дальше, словно охраняя невидимую границу леса, замерли на ней неподвижными истуканами.

Чуть не плача от ужаса, Глеб направился к ним. Медленно, осторожно, напряжённо. Сам себе удивляясь. Что-то вело его, придавало отчаянной смелости. Встал перед первым, потянулся рукой, бережно приподнял маску. Под ней было лицо его отца. Бледное, худощавое, с аккуратно постриженной бородкой.

– Всё будет хорошо, сын! – сказал отец ласково. – Ты только вернись.

Кивнул ему Глеб, немного отлегло у него от сердца. Шагнул ко второму, сдвинул уродливое кабанье рыло, а за ним – бабушкины лучистые глаза. Живые, добрые, вокруг – сеточка морщинок. Как если бы и не умирала, не оставляла их.

– Нельзя тебе, Глебушка, в лес, – бабушка улыбнулась, отчего морщинки заметней стали. – Холодно там.

Улыбнулся Глеб в ответ и кивнул ей. Потянулся к третьей маске. Оскалилась волчья морда, ощерила клыкастую пасть, зарычала сердито. Отдёрнул мальчишка руку, отступил на шаг. Не испугался, удивился только. Тут сзади вдруг донеслось:

– Эй, я здесь!

Обернулся он, а с другой стороны на поляну как раз выходит Афонька. Целый и невредимый, будто бы и не рвали страшные кривые когти ему грудь и живот, будто бы не плавился вокруг него снег, пропитанный горячей кровью. Стоит себе, ухмыляется, рукой машет.

Обрадовался Глеб, побежал навстречу. Но видит тут – что-то не так с Афонькой. Он вроде как и ростом выше стал, и толще, массивней. И вместо улыбки застыла у него на лице жуткая гримаса.

И хочет Глеб остановиться, а не может уже, ноги опять подводят, сами несут его навстречу тому, что совсем недавно было весёлым дурашливым мальчонкой, а теперь лишь притворяется им. Бывший Афонька раздувается до невероятной степени, и одежда его трещит по швам, и рвётся, и сквозь дыры лезет наружу чёрный свалявшийся мех вывернутого тулупа. Лицо расползается, разлетается клочьями, обнажая выцветшую рогатую маску козла.

– Кто ты? – кричит Глеб на бегу. – Кто ты такой?!

– Я никто! – насмешливо ревёт чудовище в ответ. Оно огромно, закрывает собой уже половину неба, но всё продолжает расти.

– Я никто! Я могу надеть любую личину!

И свет меркнет.

* * *

– Он что-то сказал. Ты слышал, он что-то сказал!

– Да, кажется, приходит в себя.

Глеб открыл глаза. Тьму рассеивала стоящая рядом свеча. Он лежал в своей кровати, укутанный до самого подбородка одеялом. В доме было жарко натоплено, и он весь взмок.

– Видишь, я же говорил, что всё будет хорошо.

Отец. Родной, знакомый голос. Прохладная влажная рука легла ему на лоб.

– Жара нет.

– Глебушка мой!

Это мама. Она сидела рядом, и даже в таком тусклом, неровном свете было хорошо заметно, какие у неё красные, заплаканные глаза. Теперь в них зажглась радость.

Она обняла, поцеловала его. Глеб приподнялся на локтях. За окном продолжалась иссиня-чёрная ночь, и в небе одиноко висела бледная луна.

– Давно я сплю? – спросил он, зевнув.

Отец, поправив очки, пожал плечами:

– Часа четыре. Тебя принесли незадолго до полуночи. Сразу побежали за Авдотьей… – он тронул маму за плечо. – Пойду, разогрею питьё.

Она кивнула, не сводя глаз с сына. Потом стала ему объяснять:

– Авдотья осмотрела тебя, сказала, чтобы не переживали. Да как тут… Мы, конечно, и за доктором послали, только раньше утра он всё равно не приедет. Да и то ещё непонятно, Рождество ведь.

Глеб кивал. Авдотья была деревенской повивальной бабкой, и он уже несколько месяцев назад узнал, что это означает. Она же являлась и костоправом, и травницей, к ней обращались с куда большей охотой, чем к доктору, жившему в соседнем селе.

Вошёл отец, неся чашку с ароматной горячей жидкостью.

– У тебя голова не кружится? – спросил он.

– Нет.

– А горло не болит?

– Нет.

– А нос не заложен?

– Не заложен.

Он снова положил руку сыну на лоб.

– Никакого жара. Слава Богу, всё обошлось. Выпей вот это.

Глеб осторожно взял чашку.

– Тот мальчик… – сказал вдруг отец, и мама как-то странно на него посмотрела. – Скажи… Это ведь был волк?

Глеб удивился:

– Что? Какой волк?

Тут неожиданно он понял, о чём идёт речь. Губы его задрожали, из глаз сами собой хлынули слёзы. Мама едва успела забрать у него из пальцев чашку, иначе он бы выронил её. Уткнув лицо в ладони, мальчик разрыдался. Мама обняла его судорожно вздрагивающие плечи, отец успокаивающе гладил по волосам, приговаривая:

– Ну, ну, будет тебе, будет.

Потом слёзы кончились. Всё ещё всхлипывая, Глеб сел на кровати и большими глотками выпил всё, что было в чашке.

– Вот молодец. А теперь тебе надо поспать. Утро вечера мудренее, встанешь завтра, и всё покажется плохим сном. Спи.

Глеб кивнул, опустился на подушку, закрыв глаза. Мама поцеловала его в щёку, задула свечу, и они с отцом вышли за занавеску, отделявшую его закуток от большой комнаты, и теперь мальчик мог лишь слышать их приглушённый шёпот.

– Тебе тоже надо лечь. Вымоталась вся.

– Нет, Авдотья велела проведать её, как только Глебушка в сознанье придёт. Я сейчас к ней быстренько сбегаю.

– Вот не спится старухе. Ну хорошо, пошли. Я обещал Матвею помочь… У колодца. Урядник сказал, нельзя ничего трогать до приезда пристава. А они с доктором только с утра появятся. До тех пор надо охранять. Может, зверя-то выследим.

– Царица небесная, от кого охранять?

– От волков. Да и от людей тоже, незачем им глазеть.

– А Глебушке придётся с приставом говорить?

– Ничего не поделаешь. Он единственный, кому довелось хоть что-то увидеть. Ума не приложу, что им там понадобилось.

– Ох, горе-то какое. А кто этот бедняжка?

– Говорят, сынишка Фёдора Сипатого. Самого Фёдора добудиться не могут никак, пьян мертвецки ещё с полудня.

– Боже ты мой! Ведь в Рождество…

Закрылась дверь, шаги прошумели в сенях, и наступила тишина. Глеб остался в доме один. Он не спал и вовсе не спалось. Кусая губы, лежал в темноте и думал, как хотелось ему прервать отца, вскочить с кровати и крикнуть, что это был вовсе не волк, не волк, не волк! Что волк совсем не плохой, он только рычал, потому что не хотел пропускать его в лес, а Афоньку, по правде, убил ряженый в маске козла, который на самом деле…

Кто же он на самом деле? Покойник, жадный до человеческой крови? Пастух Васька, бывало, рассказывал им про таких. Выбрался мертвяк из могилы и закрылся личиной, затерялся среди других ряженых, выжидая удобного момента. Или это лесной житель, болотный дух, оголодавший за лютую зиму, притворившийся человеком? Бабушка, наверное, знала бы ответ.

Глеб перевернулся на другой бок, посмотрел в окно. Теперь он всё хорошо вспомнил, и перед глазами стояли тяжёлые капли, срывающиеся с острых изогнутых когтей. У покойников могут быть такие когти. Кажется, один из друзей говорил ему, что у мертвецов ногти и волосы растут и после смерти. Да, может быть, это пустая брехня.

Чу! За окном что-то промелькнуло. Показалось, будто на мгновенье чёрная тень загородила собой луну. Сердце вновь бешено забилось в груди, как тогда, у колодца. Прислушался. Тишина. Мерно тикают старые настенные часы с кукушкой в большой комнате, да вроде бы скребётся мышь под полом. И всё. Наверное, моргнул просто.

Тихий, еле уловимый шорох раздался в сенях. Ветер? И вот опять – слабое шуршание. Там кто-то был. Мальчик не спеша сел на кровати, облизал пересохшие губы. Потянулся рукой к свече, но в этот момент услышал, как открывается дверь в большой комнате. Поток холодного воздуха ворвался в дом, зашелестел занавеской.

От ужаса Глеб не мог пошевелить даже пальцем. Мысли лихорадочно забились в голове. Мать вернулась? И крадётся по дому, чтобы не разбудить его? Окликнуть? Спросить? Язык словно бы прирос к нёбу и отказывался повиноваться. Где же брат, почему его нет? Он напряжённо вслушивался во тьму, но различал только стук своего сердца. Может, вправду почудилось. Примерещилось с перепуга. А дверь ветром открыло. Конечно, так и есть.

Осторожно выдохнув, Глеб спустил на пол босые ноги.

И тут скрипнули в комнате половицы. И ещё раз. И ещё. Скрипели сильно, протяжно, не как под обычным человеком. Кто-то большой и тяжёлый медленно шёл сейчас по ним, стараясь ступать как можно тише. Чтобы не потревожить, не спугнуть раньше времени. Глеб понял, что дрожит. Он изо всех сил сжал зубы, чтобы не стучали. Ни звука. Чёрное зловещее безмолвие. И в самом его центре – ряженый. Прямо здесь, за занавеской. Протяни руку и дотронешься.

Во мраке он не мог видеть, но ясно представил себе его. Громоздкий заиндевевший тулуп мехом наружу, длинные серые пальцы, когти, изогнутые как серпы, нелепая козлиная маска с витыми рогами, под которой ничего нет. Чудовище стояло за занавеской, а на кровати маленький мальчик, по рукам и ногам скованный страхом, не дыша, смотрел в сгустившуюся темноту и ждал, когда оно войдёт.

Он боялся не смерти, не боли и не крови. Совсем другого.

– Я могу надеть любую личину! – сказало оно ему там, во сне, на заснеженной лесной опушке, на извечной границе света и тени.

И сейчас Глеб боялся, что, когда его родители вернутся, они не заметят подмены.

Озерные Святки

Ольга Рейнардин

Иван прикрепил ещё пару фотографий к черновику поста и задумался, глядя на мигающий курсор. Маска водяного смотрела на него с полки перламутровыми глазами – один мутный, с коричневым фрагментом ракушки, второй с косящим в сторону тёмным зрачком. Ваня усмехнулся творению своих рук и привычным движением запрыгал пальцами по буквам:

«Новая работа готова! Водяной – хозяин водной стихии в славянской мифологии. Для этой маски использовал технику папье-маше с добавлением натуральных материалов: речной ил, водоросли и немного старой рыбацкой сети, которую нашёл на берегу Истры. По легендам, водяной мог принимать разные обличья, но чаще всего представлялся старцем с длинной бородой из водорослей. Что скажете?»

Так, добавим хештеги. Пусть будут – #водяной, #маскиручнойработы, #ряженые, #русскиетрадиции.

Хоть сейчас за окном и стылый, унылый московский декабрь, тема речных духов неизменно вызывала у аудитории живой отклик.

Блогом Иван занялся год назад. Публиковал заметки о русском фольклоре, этнографические материалы, которые находил в редких книгах и архивах. Прочёл множество старинных быличек и поверий. И вот уже несколько месяцев делал маски, фотографировал процесс создания. Фишка Ваниных масок была в апсайклинге[1] – он выискивал для них любопытные вещицы на природе и барахолках.

Его Баба-яга была слеплена из фрагментов старого, цветастого павлопосадского платка. А на бороду и бакенбарды чёрта парень нарезал куски из полинялой волчьей шапки.

Блог вести Ване нравилось. Он бы очень хотел, чтобы на нём можно было зарабатывать, но пока получалось собрать только на пару чашек кофе да материалы для творчества. Особенно преданные фанаты иногда закидывали, кто сколько мог.

Ваня понимал, что лучше всего заходили посты про поездки, реальный фольклор. Когда он выбрался в Суздаль на Масленицу, его рассказ с фотками соломенного чучела и гусиных боёв собрал кучу лайков. Его прорепостили какие-то новостные каналы, и к нему пришла первая тысяча подписчиков.

Правда, год спустя, несмотря на все старания, блог топтался на двух тысячах и не спешил расти. Ваня с тоской смотрел на раскрученные паблики, авторы которых вовсю катались по русской глубинке и выдавали лакомый контент.

Впрочем, пост с маской подписчикам залетел. Было половина восьмого вечера – самое время для активности аудитории. Вот и первые комментарии.

Рыжая Лиса, скорее всего, мелкая девчонка, скрывающаяся под лисьей аниме-аватаркой, прислала стикер с влюблёнными глазами.

Ваня в ответ кинул стикер с кланяющимся джентльменом, держащим розу.

Другой подписчик, Сергей Семёнов, написал, что у маски живые глаза и что они его пугают.

Ваня на такую реакцию, если честно, и надеялся, поэтому тут же ответил заготовленным: «Мы следим за вами!»

И подмигнул водяному. Глаза он ему сделал из перламутровых пуговиц, которые нашёл на блошином рынке. Словно в ответ на его взгляд, мутный левый глаз маски сверкнул в свете настольной лампы. «И вправду, жутеньким ты вышел!» – решил Ваня.

К половине десятого основная волна активности схлынула. Ваня отложил телефон, потянулся и подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Там сырая столичная зима хлестала по стеклу мокрым снегом. «Какая же тоска», – думал Ваня, скользя взглядом по уставшим панелькам своего спального района, по мерцающим маленькими точками фонарям и машинам. Где же вы, настоящие народные традиции? Живы ли? Он чувствовал, как вязко тонет в этом городе, будто в мутной воде, как неприятно ему в этой декабрьской серости.

Ваня ещё полистал ленту, проверил комментарии, ответил на парочку и уже собирался закрывать приложение, когда на экране всплыло уведомление:

Аграфена Омуткова написала вам сообщение.

Он не помнил такой подписчицы. Тыкнул на профиль – странный аккаунт, почти пустой. Несколько фотографий природы: большое озеро, густой хвойный лес, деревенское окошко в расписном наличнике. На аватарке – девушка с длинными волосами стоит к зрителю спиной. Кажется, высокая.

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:35: Здравствуй, Иван. Смотрю твои посты про старую веру. Интересно пишешь. Особенно понравилась маска водяного.

Иван Петров, сегодня в 22:37: Привет! Спасибо) А ты откуда? Профиль какой-то загадочный)

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:38: Из деревни Студёное, Архангельская область. Слышал про такую?

Ваня попробовал вспомнить, было ли что-то о Студёном в сборниках быличек. Но память молчала.

Иван Петров, сегодня в 22:40: Не, никогда не слышал. Там у вас что-то интересное?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:42: Святки у нас особенные. Хочешь приехать? Покажу всамделишную старину.

Ваня взлохматил волосы. Вот это поворот. Именно такой контент ему и нужен – глухая деревня, аутентичные обряды, которых в Москве днём с огнём не сыщешь.

Иван Петров, сегодня в 22:45: Серьёзно? А что именно? Колядки, гадания?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:46: И это тоже бывает. Но главное – ряженые. У нас они по-настоящему. Не театр, понимаешь?

Иван Петров, сегодня в 22:47: Интригующе) А когда это всё происходит? В январе?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:49: Мы живём по древнему календарю. Для чудес нужны самые тёмные дни, когда солнца мало. Три дня гуляем – 20, 21 и 22 декабря. Самый сильный день – 21. Приезжай 20. Устроишься, познакомишься с деревенскими.

Ваня тут же открыл рабочий чат, проверить дедлайны по своим проектам. Так, вот это он успеет доделать. А здесь… М-да, придётся посидеть пару ночей, когда вернётся. Ничего. Справится.

Тем временем от Аграфены пришло ещё сообщение.

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:53: Только есть одно условие.

Иван Петров, сегодня в 22:54: Какое?

Аграфена Омуткова, сегодня в 22:57: Жить будешь у моей тётки. Она строгая, старых правил. Пустит только жениха. Нужно будет притвориться, что мы пара.

Ваня хмыкнул. Деревенские заморочки. Ну и ладно, для хорошего контента можно и поиграть в жениха-невесту.

Иван Петров, сегодня в 22:59: Окей, не проблема. Что надо делать-то? Целоваться?)

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:02: Главное, чтобы тётка нам поверила. Запиши голосовое сообщение, скажи: «Аграфена-краса, длинная коса, будь моей женой от льда до льда, от воды до воды, от зимы до зимы». Пошли мне, я тётке покажу.

Иван Петров, сегодня в 23:03: Серьёзно? Это какой-то ритуал?

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:05: Особые слова. Тётка их знает с детства. Без них ничего не выйдет.

Ваня покачал головой, несколько раз сжал и разжал пальцы. Ну и странности в этих деревнях. Одно дело читать про фольклор в книгах, совсем другое – участвовать в чём-то подобном. Городской парень, выросший на асфальте, он вдруг почувствовал себя маленьким и беззащитным человечком перед ощерившейся мордой хтонического зверя…

Впрочем, ещё он представил, как рассказывает в блоге о сохранившихся традициях. Ведь подписчики это сожрут. Целая этнографическая экспедиция в северную глушь. Всё, как ему и мечталось!

Иван открыл карту и вбил «Студёное, Архангельская область». Крошечный населённый пункт, затерявшийся среди лесов и болот, даже не обозначенный точкой на некоторых картах. Он пошарил в интернете – ни одного упоминания о местных обрядах. Деревня-призрак, как тысячи других, умирающих на русском Севере.

Ближайшая железнодорожная станция – Плесецкая. Дальше, видимо, искать таксиста.

Ваня посмотрел цены на билеты и такси, проверил, сколько денег на карте. Похоже, на поездку уйдёт большая часть сбережений, но он надеялся, что заказчики, с которыми он вёл переписку последние пару недель, таки разродятся и внесут предоплату за его инженерный расчёт.

Он включил запись голосового сообщения:

– Аграфена-краса, длинная коса, будь моей женой от льда до льда, от воды до воды, от зимы до зимы.

Необычную фразу выговаривал чётко, с некоторой театральностью. Получилось довольно атмосферно.

Иван Петров, сегодня в 23:15: Вот, записал. Кстати, прикольные слова. Древние?

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:20: Очень. Благодарение тебе, Иван. Теперь тётка точно пустит. Во сколько приезжаешь на станцию?

Ваня проверил, во сколько прибывает поезд, отправил время. Девушка ответила, что попозже пришлёт, кто из местных сможет встретить.

Иван Петров, сегодня в 23:30: Спасибо! А тебе как позвонить, когда подъеду к деревне?

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:32: Связи в Студёном нет. Я у родни сейчас – тут иногда интернет ловит.

Ивану попадались упоминания о таких деревнях, где люди проходят или даже проезжают километры ради нескольких минут интернета. Видимо, и в Студёном так. Тяжело, наверное!

Цокнуло ещё раз:

Аграфена Омуткова, сегодня в 23:33: А вообще, я сети не люблю) Буду ждать у поворота на Студёное. Возле указателя. Дальше дорогу всё равно не чистят.

Иван Петров, сегодня в 23:35: Ого, понятно!) До встречи тогда!)

Но Аграфена уже ушла в офлайн. Ваня откинулся на спинку кресла и потянулся. Он поискал в галерее данные паспорта, купил билеты. Утром будет продумывать концепцию постов и доделывать расчёты по работе. А пока – надо поспать. Хотя сон что-то не шёл. В голове крутились слова странного заговора: «От льда до льда, от воды до воды…».

За окном московская зима выла и злилась, но Ваня уже мысленно был там, в глуши архангельских лесов, где время течёт по-другому, а неведомые обряды живут своей жизнью.

* * *

– Плесецкая! Кто просил разбудить? – в душное купе протиснулась пухленькая, кудрявая проводница, сильно пахнущая сладкими духами. Ваня вздрогнул и проснулся. Чем ближе подкатывался поезд к Архангельской области, тем больше разрасталось в груди предвкушение чего-то невероятного. Сон сморил его всего на пару-тройку часов.

Соседи по купе мирно похрапывали. Он тихонько вышел в коридор. Пошатываясь в такт движению поезда, добрёл до туалета. Вернулся и быстро собрал рюкзак, зашнуровал ботинки, застегнул куртку. На всякий случай ощупал паспорт и кошелёк во внутреннем кармане. Поезд замедлял ход.

На станции было снежно и немноголюдно. Над деревянным вокзалом клубился вкусный дымок. «Да, в Москве такого чистого снега не увидишь», – отметил парень и принялся изучать припаркованные машины. Аграфена написала, что его встречает Василич. А ездит этот Василич на жёлтой буханке.

Буханка обнаружилась всего одна. Иван потопал к ней. Мороз стоял крепкий, и он потёр руки в перчатках, с тоской вспоминая бабушек, которые по пути на перронах продавали пёстрые вязаные варежки, явно теплее его брендовой синтетики. За рулём буханки сидел широколицый, краснощёкий мужичонка. Он заметил Ваню и махнул ему рукой – мол, садись.

Ваня дёрнул тугую ручку, открыл дверцу, поздоровался и забрался в автомобиль.

– Ну здравствуй, гость заморский! – хихикнул мужичок. – Откуда такой причёсанный в наших краях?

Ваня провёл рукой по светло-фиолетовым прядям – результатом недавнего эксперимента со стилем.

– Из Москвы.

– И что, Москва калачами красна?

– Никогда не пробовал калачей, – пробормотал Иван.

Мужик непонимающе посмотрел на него. Беседа как-то не клеилась.

Василич нажал на газ и крутанул чёрный потёртый руль, выезжая с привокзальной парковки.

– Вы же меня до Студёного отвезёте?

– Отвезу, как не отвезть-то, – ответил Василич и замолчал.

Потом включил музыку. Дальше ехали под какой-то бесконечный шансон. Машина бодро тарахтела по заснеженной дороге, мимо пролетали живые и заколоченные дома, огромные ели и сосны, искрящиеся на солнце. В паре мест виды были так хороши, что Ваня подумывал попросить Василича остановиться для того, чтобы сделать фото, но решил отложить это на обратную дорогу, довольствуясь видео из окна для сторис.

Интернет уже не ловил. На последнем делении он отправил СМС маме, которой сказал, что едет с друзьями за город. Не хотел, чтобы она волновалась, что он собрался неизвестно куда по приглашению незнакомки: «Всё окей, я почти на месте, послезавтра напишу».

– Со связью плохо здесь? – спросил Ваня, хотя из общения с Грашей уже знал ответ.

– Да какая связь. Тут и электричества часто нет. В этом Студёном от силы человек пятнадцать и осталось. Ты вообще понимаешь, куда едешь?

Прозвучало тревожно. Как в тех фильмах о глупых блогерах, которые находили в глубинке приключения на свою пятую точку.

– Значит, так, – продолжил Василич. – Ты, вижу, городской совсем. Там в Студёном народ особенный. Странный. Говорят, у них там русалки живут. Сам я в такое не очень-то верю, но бывало, что в тех местах люди пропадали. Там это озеро, ну, оно Студёное и есть, по нему деревню, видать, и назвали. Там компас сбоит, и аккумуляторы быстрее садятся. Так что ты, это, на озеро один не ходи. И вот… – Он потянулся к бардачку, пошарил там ладонью и достал пучок сушёной травы. – Держи. Полынь. Оберег-трава. Ну, мы приехали.

Ваня сжал пучок сероватой, пахучей полыни. Вот это да! Настоящий фольклор, не со страниц книги, а вот так, в ладони! А затем он увидел указатель «Студёное» и поворот. Аграфена написала, что будет встречать его там, так как дальше дорогу от снега не чистят. И правда, возле указателя стояла закутанная в платок и длинную куртку девушка.

Он убрал полынь в карман, поблагодарил Василича. Хотел отдать денег за проезд (заранее посмотрел по приложению, сколько бы стоили услуги таксиста), но мужик от денег отказался.

– Я тут должен был кой-кому, – хмуро процедил он.

Ваня пожал плечами и уточнил, сможет ли водитель забрать его здесь же послезавтра в десять утра, чтобы успеть на поезд. Василич как-то странно поглядел на него, потом вздохнул.

– Приеду, конечно. В десять буду. Только… – он замялся, – только, это, ты не забудь.

– Да не забуду. Послезавтра в десять.

– Да я не про то! – Василич наклонился чуть ближе. – Что бы тебе ни говорили, что бы ни показывали – ты человек живой. И домой тебе надо. К живым людям. Понял?

Ваня оторопело кивнул. Водитель нравился ему всё меньше. За эффектный жест с полынью, конечно, спасибо, но сейчас ему уже было откровенно не по себе.

Парень подхватил рюкзак и вылез из машины.

Василич тем временем как ни в чём не бывало, кивнул Аграфене, но сам выходить не стал.

– Не хочу бубенцами звенеть на таком морозе – отшутился он. – Ну, бывайте!

Солнце потихоньку садилось. Ваня захрустел ботинками по снежной тропинке, наступая на лиловые тени.

– Привет! Я Иван.

– Здравствуй, жених! А я – Аграфена, невеста твоя! – ответила Аграфена и рассмеялась. – Грашей можешь звать.

Ваня поразился, какая же она красавица. Серые, как вода в пасмурную погоду, глаза, точёные черты лица. Настоящая невеста! Только очень бледная.

Они успели обменяться всего несколькими фразами о том, как прошла дорога, когда из-за поворота показалась деревня. Посеревшие от времени деревянные дома живописно рассыпались по склону холма, постепенно подбираясь к озеру. Тёмно-синее, огромное, несмотря на мороз, оно стояло совсем безо льда.

– У нас ключи бьют, – пояснила Аграфена, проследив за взглядом Ивана. – Вот и не засыпает вода.

– Красиво ты сказала, «не засыпает». Как будто вода живая.

– Так она и есть живая, – удивлённо отозвалась Аграфена.

Ваня сделал пару кадров, записал в заметки про «живую воду», и они отправились дальше.

– А вот и тётин дом, – проговорила Граша. Дом стоял ближе всего к повороту, где они распрощались с Василичем.

Большая, высокая изба в северном стиле чуть завалилась набок от времени. Ваня такие видел раньше только на фотографиях. Прямо под крышей шла красивая резьба в виде рыбок и звёзд.

Они постучали, и дверь тут же открылась. На пороге показалась хмурого вида пожилая женщина. Поджав губы, она смотрела так, словно Иван был здесь лишним.

– Возьми меня за руку, – шепнула еле слышно стоящая чуть впереди Аграфена.

Ах, да, они же для тётки пара! Ваня поспешно взялся за узкую ладонь. Варежек Аграфена не носила, и парень даже сквозь перчатку почувствовал, что рука у неё как ледышка. Наверное, она жутко замёрзла, пока ждала его у указателя!

Аграфена чуть сжала его пальцы и как-то победно посмотрела на свою тётку. Та отвела взгляд.

– Тётушка, пришли мы, жених и невеста, от воды до воды, от льда до льда. Пусти нас, – нараспев произнесла девушка.

– Ну, проходите. В другое время не согласилась бы. Да что сейчас-то сделаешь, когда ночи такие тёмные! – в той же манере ответствовала старушка.

Ваня понимал, что он очевидец продолжения того же ритуала, что был и в его голосовом сообщении! Он обязательно расспросит об этом Грашу. Позже.

– А ты, жених, по своей ли воле пришёл? – вперила в него тяжёлый взгляд бабка.

Еле заметно дёрнулась рука Граши.

Кажется, ритуал продолжался.

Ваня постарался прозвучать как можно более убедительно:

– Конечно, по своей! Интересуюсь русской мистикой. Приехал увидеть чудо, – как-то неловко закончил он под испытующим старушечьим взором.

– Этого-то у нас вдосталь, – усмехнулась старуха. – Ладно, проходите. Я там на стол накрыла. Чем богаты.

Тётка выделила Ване маленькую комнатку с кроватью, показала, где рукомойник и прочие удобства. Весело фыркнула, когда Ваня начал по незнанию крутить в стороны сосок рукомойника. – Ничё, городской женишок, научишься. С такой-то невестой! Баню я натопила, как откушаешь, можешь заходить.

– Да я не очень-то по бане, – замялся Иван, который парился полтора раза в жизни, когда-то в далёком детстве.

– Ты что, сказок не читаешь? – спросила неприятная бабка. – Невесту уж успел завести, а в баню ходить не приучен!

Рядом хихикнула Граша. Иван почувствовал, что краснеет, и просто кивнул.

– Садитесь за стол, – скомандовала тётка.

Шаркая, она вынесла тяжёлый чугунок, от которого шёл фантастический аромат. Внутри оказалась картошка с рыбой.

Бабка раздала им по деревянной ложке. В сочетании с советской тарелочкой и клеёнчатой скатертью сама собой складывалась композиция, которую Ваня украдкой запечатлел на телефон.

Еда была горячей и абсолютно не солёной.

– Соль там, – подсказала бабка, кивая на берестяной туесок.

Ваня добавил несколько щепоток, хотел подвинуть солонку девушке, но Граша отмахнулась:

– Нельзя мне.

К квашеной капусте и солёным огурцам, на диво хрустким и сочным, девушка тоже не притронулась. Она вообще оказалась малоежкой, аккуратно выбирала деревянной ложкой кусочки рыбы.

«Наверное, что-то с почками», – подумал Ваня, вспоминая, как мучилась бессолевыми диетами мать друга, у которой нашли почечные камни. Бедняга. Может, по той же причине его новая знакомая была такой бледненькой.

Впрочем, бледность Граши выглядела не болезненно, а как-то так… Нездешне. Словно над спящим зимним лесом вдруг засияла первая звёздочка…

Хрустя огурчиком и разглядывая дверь в подпол, откуда бабка только что принесла кадушку солений, Иван вспоминал особенно жуткие песни «Короля и Шута». Напряжение скакало, лампочка в люстре вспыхивала то ярче, то слабее.

Кажется, Иван ещё не до конца осознал, куда он приехал. Деревня без дороги, за связью ехать и ехать, плюс частые отключения света… Теперь становилось понятно, как здесь могли сохраниться такие старинные обычаи.

В бане оказалось совсем не так, как запомнилось в детстве. Не грязно, не слишком жарко, приятно пахло берёзовым веником и дровами. Можно было помыться, намешав себе тёплой воды в огромном обшарпанном тазу и поливаясь из ковша с деревянной ручкой.

Вернувшись в дом, Ваня почувствовал, как дорога и новые впечатления берут своё. Он уснул, лишь только его голова коснулась высокой, набитой пером подушки в цветастой наволочке. Где-то ворочала горшками Грашина тётка, где-то тихонько устроилась и сама Граша.

* * *

Вдруг небо, до этого хмурое, прояснилось. В комнату упал косой лунный луч и пополз по Ваниной щеке, ресницам, щекотно зацепил что-то под рёбрами и едва уловимо потянул парня на улицу. Иван открыл глаза. Ему показалось, что он услышал красивый Грашин смех… Она точно где-то там. Может, уже пошли гуляния, а он всё проспал?

Он наспех оделся, сунул ноги в ботинки, а руки – в рукава пуховика и прокрался в сени. Было тихо, только снег уже привычно скрипел под подошвами. Вдалеке плескалось незамерзающее озеро. Кто-то стоял у самой кромки воды.

«Что за… Она что, голая? – всматривался в зыбкий силуэт Иван. – Или кажется?»

Ноги сами несли его к берегу. Там точно была Граша. У её ног плескалась тёмная озёрная гладь. Длинные, серебристые в лунном свете волосы рассыпались по плечам девушки, скрывая её светлым полотном. Но вот она повернулась.

Иван сглотнул. Такие фигуры он видел только у моделей в ню-пабликах.

– О, жених мой, – её голос журчал, словно ручеёк. И сама она была точно прекрасный ручеёк, так и манила прикоснуться к себе. – Я просила луну, чтобы она тебя разбудила. Обними меня, обними, дай почувствовать, как горяча твоя живая кровь! – она что-то шептала ещё, но Ваня уже не слушал, не мог слушать, потому как её прекрасные, холодные, ловкие руки гладили и сжимали его, а затем она коснулась губами его губ, и целовала, целовала, да так страстно, словно это было в последний раз…

– А я говорю, горазд ты спать, – вдруг проворчала Граша, отстранившись.

– Чт… Что? – только и смог вымолвить разомлевший Иван.

И открыл глаза. Давно рассвело. Видимо, на часах было что-то похожее на одиннадцать утра. Из коридора до него донеслось удаляющееся шарканье и бормотание Грашиной тётки. Слава всем богам, в которых Ваня не особо верил, что он был доверху укутан одеялом и ничего лишнего бабке не продемонстрировал! Граши же нигде не было видно.

– Свежий воздух, вот и сны такие… Свежие, – бубнил Ваня, плескаясь у рукомойника. Взглянул на себя в зеркало, заправил фиолетовую прядь волос за ухо и вдруг заметил маленький, неприметный синячок на шее. Провёл по нему пальцем.

Это был, однозначно, засос. Какого… водяного? Что происходит?!

Граша нашлась на улице и тепло поздоровалась с ним. Секунду поразглядывала и как-то заговорщицки улыбнулась. Он хотел узнать, что всё это значит, но не успел и рта раскрыть, как его окликнул незаметно подошедший дед с густой белой бородой.

– Здорово, новенький! Ты тут у нас стариной интересуешься? Пойдём, покажу что.

Иван обернулся, но Граша уже ушла. А Ефим Петрович – так звали деда – отвёл парня в свою избу. Тут у Ивана аж глаза разбежались – всюду у старика были развешены и расставлены предметы крестьянского быта. Вдоль стен устроились огромные берестяные корзины, похожие на бутыли.

– Вот здесь – горлатки у меня, – объяснил Ефим Петрович. – Сам мастерю. Можно в них грибы сушёные хранить, или зерно, или даже налить чего. Всё удержат.

– Это как? – спросил Ваня.

– Особым образом плетутся, а потом в горячей воде купаются, – ответил дед. Он явно был польщён вниманием парня, добродушно разрешил пофотографировать избу и утварь. Ваня нырнул в заметки, чтобы записать про горлатки.

– А вот хапуга, – достал тем временем дед откуда-то с полки эдакий деревянный совок с длинными зубьями. – За ягодой ходить, – добавил он и передал хапугу Ивану.

Вещица была аккуратной и добротной. Видно, что Ефим Петрович свою утварь любил, обращался с ней бережно. Ваня провёл пальцем по гладкой от времени поверхности, залюбовался изящной формой ручки.

– А вот тут рушнички, моя Акулина сама ткала и вышивала, царствие ей небесное, – подвёл Ваню к большому сундуку Ефим Петрович. Внутри лежали свёрнутые отрезы ткани. Один Ефим Петрович достал и расстелил перед Иваном.

Красной нитью на сероватом полотне были вышиты рыбки и женские фигуры с воздетыми вверх руками.

Ваня быстро сделал несколько кадров и спросил:

– Ефим Петрович, а вот на избах, я заметил, рыбки вырезаны, на рушнике вашем – тоже рыбки. И вот эти орнаменты, – легонько коснулся он воздевающих руки силуэтов. – У вас всё как-то с водой связано?

Дед ответил ему прямым взглядом:

– Конечно. Озеро наше и кормит нас, и поит. И сил даёт.

Ваня дальше планировал аккуратно расспросить деда про русалок, но тут в сундуке что-то блеснуло. На одном из свёрнутых отрезов ткани лежало странное украшение: нитка речного жемчуга перемежалась с мелкими рыбьими костями, а в центре висел кусочек отполированного камня зеленоватого цвета.

– Ефим Петрович, а это что?

Старик крупно вздрогнул, быстро сгрёб украшение в ладонь.

– А, это… Подарили мне, давно ещё. Ладно, не до того сейчас, – он поспешно свернул рушник и сунул его обратно в сундук. – Лучше расскажу, как хапугу использовать.

Но Ваня заметил, как ссутулился дед, как он покосился в сторону окна, за которым виднелась тёмная озёрная гладь.

– Ефим Петрович, а что там, в озере? Рыба водится?

– Рыба… – дед потихоньку опустил тяжёлую крышку сундука. – Есть рыба. Щуку ловим, окуня. Но рыбу надо с умом ловить, с дозволением.

Ваня чувствовал себя прямо-таки исследователем, фольклористом. Надо же, какие тут верования!

– А как это?

Дед подошёл к окну, долго смотрел на воду.

– Лет двадцать назад приезжал сюда один учёный. Биолог. Сети ставил, пробы брал. А потом пропал. Говорили, утонул. Только тело так и не нашли.

Вдруг в дверь постучали, и, зачарованный историей, Ваня вздрогнул. Ефим Петрович пошёл открывать.

– Ефим! Дома? У тебя жених московский?

– Иван, подойди!

На пороге стояли двое мужиков. Один – коренастый, в потрёпанном ватнике и шапке-ушанке. Второй повыше, в овчинном тулупе и с окладистой бородой.

– Миха я, а это Володька, – представился бородатый. – Дрова на костёр таскаем. К вечеру разжигать будем, Святки же. Поможешь?

Ефим Петрович одобрительно кивнул:

– Иди, Ванюша. Дело хорошее, и народ лучше узнаешь.

Иван поблагодарил деда за экскурсию, зашнуровал ботинки, вдел руки в рукава куртки, и вышел на мороз. Мужики повели его к околице, где у леса была сложена целая гора берёзовых поленьев. Ваня украдкой оглянулся, но Аграфены нигде не было видно.

– Вот тут заготовили, – Михаил указал на поленья. – А костёр жечь будем там, на берегу. Видишь столбы?

Иван увидел три высоких берёзовых кола, вбитых в снег треугольником недалеко от воды. Посреди них ещё несколько мужчин уже вовсю кололи и укладывали дрова.

– Традиция у нас такая, – пояснил Володя, передавая Ване охапку поленьев. – Костёр должен до самого озера свет давать. Чтобы… Ну, чтобы все видели, что мы тут есть, живём.

Они начали таскать поленья. Работа оказалась нелёгкой – они были сухие, но тяжёлые, а путь от околицы до места костра составлял добрую сотню метров по утоптанному снегу.

– Ничего, немного осталось! – приободрил запыхавшегося Ваню краснощёкий Володька.

– А почему именно там разжигаете? – спросил Иван, переводя дыхание.

Миха и Володька переглянулись.

– Место намоленное, – коротко ответил Миха. – Деды наши там жгли, прадеды. С тех пор как деревня стоит.

Иван познакомился и с другими жителями. У больших колод двое ловко рубили поленья на щепки и дрова потоньше. Звали мужчин Савва и Фёдор. Ещё один, Филимон, представился коротко и отвернулся. Он был одноруким, и, может быть, из-за своего увечья ни с кем почти не разговаривал. Улыбчивый рыжий Вася предложил Ване чаю из термоса.

– Будешь? С мёдом. Вкусный.

Иван с благодарностью отхлебнул из металлической крышки.

Женщины тоже появлялись – приносили солому и мелкий хворост для растопки. Все они были старше Вани минимум вдвое. «Как же Граше тут тоскливо! Одна она тут молодая с этими пенсионерами… Вот, наверное, и написала незнакомому парню…» – да, Иван снова думал о девушке. Она ему понравилась, чего уж там. Надо будет спросить, согласится ли она как-нибудь приехать к нему в Москву?

Но сперва надо её найти.

– А Аграфену… То есть невесту мою, не видели? – обратился он к деревенским.

Все на секунду замерли, а потом Володя как-то будто нехотя сказал:

– Она попозже придёт. Вместе с другими, – и посмотрел на озеро. Вода была тёмная, почти чёрная, и от неё поднимался едва заметный пар.

– А вода там и правда не замерзает? – спросил Ваня, просто, чтобы поддержать разговор.

– Не замерзает, – кивнул закуривший Володя. – Будешь? – предложил он Ване сигарету. Ваня мучительно бросал последние полгода и, скрепя сердце, помотал головой. – Так вот. Озеро. Особое оно. Хоть и зовётся Студёным, а круглый год одной температуры.

– Родники?

– Может, и родники, – уклончиво ответил тот.

Когда солнце начало клониться к закату, все дрова были уложены. Мужики расправили плечи, отирая пот, несмотря на мороз. А из-за озера уже начинал подниматься туман, стелясь по воде белёсыми языками.

– Скоро солнце сядет, – заметил Миха, взглянув на небо. – А там и ряженые пойдут.

– А костёр когда зажжёте?

– Как стемнеет совсем. Тогда и начнётся всё. Ты точно готов, а, городской?

В Михином голосе прозвучала какая-то особая интонация, и Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с морозом.

– Эй, молодёжь! – вдруг крикнул Ефим Петрович. – Рядиться пора! По домам!

Все разошлись. Ваня поснимал закат, туман над озером и приготовления к костру и поспешил к дому Грашиной тётки, чтобы немного подзарядить телефон. Холод или аномальная зона, но аккумулятор и впрямь садился очень быстро.

Дома у тётки на столе выпячивал бока неизменный чугунок. Рядом расположились и тарелка с ложкой. Ваня окликнул старушку, но никто не отозвался. Подсоединил телефон к пауэрбанку. Желудок требовательно заурчал, напоминая о том, что парень целый день ничего не ел. Ваня быстро положил себе еды, посолил и смолотил всё в два счёта.

И тут с улицы послышалось пение. Он подбежал к окну. Там, в погустевшем озёрном тумане, шли ряженые со свечами! Их было, кажется, пятеро, но то и дело к ним присоединялись новые участники. Затянув какой-то старинный мотив, слов которого Ваня пока не мог разобрать, медленно продвигались они между домов.

Сердце колотилось как бешеное. Наскоро записав видео прямо через стекло, он отсоединил громоздкий пауэрбанк и выскочил за дверь, едва не споткнувшись об развязанные шнурки. На ходу заправил их в ботинки, застегнул пуховик. В туманном молоке, с неровными отсветами свечей, процессия казалась каким-то видением из старых сказок.

Он ожидал, что ряжеными будут привычные по этнографическим книгам коза, медведь, смерть, а здесь были, кажется, братья и сёстры его маски водяного! Вот так Студёное! Такого его подписчики точно не видели.

Первым делом его взгляд зацепился за фигуру в длинном балахоне из мешковины, густо обмотанную чем-то вроде рыболовных сетей. Сети были украшены перламутровыми створками речных ракушек. К поясу были привязаны связки высохшего камыша, а из-под капюшона торчали длинные пряди пакли, имитирующие волосы.

Рядом шёл кто-то поменьше, весь в развевающихся лентах из полупрозрачной ткани, порванной на полосы. Ленты были вымочены в чём-то зеленоватом. На голове – венок из тонких веток, к которым были привязаны пучки мха, а волосы были, похоже, из лыка.

Третья фигура была замотана в балахон из плотной зелёной ткани, на который была пришита чешуя из фольги.

Ваня попробовал разобрать, кто есть кто, но костюмы надёжно скрывали их обладателей. Все маски на свой манер изображали белые лица с огромными тёмными глазами.

Процессия двинулась по деревне, и Ваня пристроился следом, снимая всё на телефон. Ряженые обходили дворы по какому-то известному только им порядку. У первых ворот вышла женщина с миской открытых пирожков с белой, наверное, творожной начинкой, которые фигуры в масках приняли, сказав: «По дарам и отдарок будет», и тут же спрятали угощение в складках своих одеяний.

Во втором дворе стоящая на крыльце хозяйка причитала:

– Ох, помогите, родимые! Хлеб-то у меня всё время подгорает, уж не знаю, что и делать!

Один из ряженых – тот, что был обмотан рыболовными сетями, – достал из-за пазухи небольшой пузырёк с мутной водой и кисть с кривой ручкой и на манер священника окропил крыльцо и руки женщины. Хозяйка кланялась в пояс, благодаря.

Процессия двигалась дальше, но Ваня заметил странность – к ним всё время присоединялись новые участники. Сначала их было, вроде бы, пятеро, потом семеро, потом больше… Сколько же жителей в деревне? Новые, только что пришедшие, выглядели как-то не так. У них тоже были распущенные, длинные волосы. Но они явно были не из пакли или лыка… И как будто поблёскивали чем-то влажным. Ваня присмотрелся: с густых прядей стекала вода! А ещё все они шли босиком, несмотря на кусачий мороз!

Даже более странным было то, как они двигались. Обычные ряженые переговаривались, посмеивались. Эти же молча следовали рядом, словно скользили, и, когда один из них повернул голову, Ваня увидел, что шея поворачивается слишком далеко, дальше, чем это возможно…

Вдруг кто-то взял его за руку. Холодная ладонь!

– Граша? – тихо спросил Иван.

Фигура в маске кивнула.

– Идём к костру, – сказала она, и голос её был глухим, будто доносился из-под воды, похожим и не похожим на Грашин одновременно.

Процессия подошла к костру на берегу, который Ваня помогал устраивать. Огонь был ярким, жарким, и ряженые начали прыгать через него. Сначала это были небольшие прыжки, но с каждым разом кто-то подкладывал новые дрова, и огненные языки поднимались всё выше.

Ваня не поверил своим глазам, когда увидел, как одна из фигур перепрыгнула пламя высотой почти в человеческий рост. Да как?! От удивления он даже забыл это заснять.

Последней прыгала Граша. Она разбежалась и, оттолкнувшись, перекувырнулась в воздухе с такой лёгкостью, словно была невесомой. За отсветами костра Ваня не увидел, как она приземлилась, и поспешил к ней.

– Граша! С тобой всё в порядке? Как ты это сделала?!

Она стояла немного сгорбившись, будто пыталась отдышаться. Ваня потянулся к ней, намереваясь сорвать белую маску с чёрными глазами, но…

Это была не маска!

Мертвенно-бледное лицо с огромными тёмными провалами вместо глаз текуче повернулось к нему. Аграфена медленно пятилась к воде.

Ваня в ужасе огляделся. Костёр догорал. Местных жителей – деда Ефима, Михи, Володьки и других – нигде не было. Остались только странные ряженые, все босые, с распущенными, густыми волосами, с которых капала и капала вода… И они окружали его плотным кольцом.

– Иван, Иван, – послышался голос Граши. – Иди ко мне, жених мой. Озеро ждёт. Дом наш там, на дне. Так привольно там, так тихо…

Она протянула к нему руки. Белые руки, длинные… Слишком длинные.

– Помнишь, как мы целовались? – шептала Граша. – Как ты желал меня? Иди же ко мне, мой живой жених…

Её голос заполнял сознание сладкой истомой. Ваня чувствовал, как воля покидает его. Он уже стоял почти по колено в ледяной воде, штаны и ботинки намокли, но холода он не ощущал.

Каким-то краем сознания он вспомнил чьи-то слова про озеро… И нащупал в кармане пучок полыни. Рывком выхватил его и выставил перед собой.

Граша зашипела, её жуткое лицо исказилось ненавистью.

– Сухое! Горькое! – заскрежетала она, отступая в воду. – Убери! Жжёт!

Граша исчезла, пропали и другие. Ваня стоял один перед тёмным озером. Поднялся лёгкий ветерок, разгоняя туман. Вокруг – только ночная тишина и лунные отблески на воде…

Парень попытался бежать, но мокрые штаны сковывали движения. Постоянно озираясь, он с трудом стащил их и отбросил в сторону. Еле надел обратно ботинки, хорошо, что так и не зашнуровал их до конца… Зажав телефон в руке, непослушными пальцами не с первого раза включил фонарик.

Вот тропа, по которой они шли с Грашей… С тем… существом. Он преодолел расстояние от деревни до дороги за пару минут, задыхаясь и оглядываясь. Тут налево или направо? С какой стороны они подкатили с Василичем? Вроде, сюда.

Он бежал уже из последних сил, когда – невероятное везение! – вдалеке показались две яркие точки. Фары! Машина! Ваня замахал руками. Газель затормозила.

Водитель таращился на него во все глаза.

– Ты что, купался?! В декабре?! Да ты с ума сошёл!

– Довези до станции, – задыхаясь, взмолился Иван. – Заплачу.

– Да залазь уже, совсем закоченеешь!

Ваня кое-как устроился на сиденье, натянул пониже куртку.

Водитель покосился на полуголого пассажира:

– Да что с тобой приключилось-то, браток? За двадцать лет за рулём всякое видел. Но чтоб в декабре ночью купались – такого не встречал. Штаны-то где? Уплыли?

Ваня судорожно соображал, что ответить. Правду? «Видите ли, меня русалки топить хотели»? Мужик точно решит, что он спятил.

– Проспорил, – выдавил он наконец. – Друзья сказали, что мне слабо зимой искупаться. Ну, я и полез. Глупо получилось.

– А-а, понятно, – водитель кивнул. – Молодость, дурость.

Когда они проезжали поворот на Студёное, Ваня не увидел дорожного указателя. Вместо него у обочины стояли белые фигуры с распущенными волосами и огромными чёрными глазами.

– Чёрт… – задушено выругался он.

– Ты чего? – спросил водитель и сделал печку погорячее.

Зазоры

Ирина Невская, Алексей Гибер

«Дорогой брат Петруша!

Пишу второе письмо, не получив от тебя ответа. Надеюсь, ты в добром здравии и дела свои хоть немного поправил.

У нас в Полесьево покамест спокойно. Смотрящие во главе с уездным поставили ведунство на чуткий надзор, нынче все ворожеи только во благо села свои травы жгут. То ли по их милости, то ли по Божьему промыслу, и урожай в этом году удался. Так что, тьфу-тьфу, нисколько не бедствуем.

Вот только грозой иной раз в воздухе веет, а небо-то чистое. Как бы война с чародеями до наших краёв не дошла. Ежели что знаешь о том – напиши непременно! А то совсем запропал ты, от Иванова дня нет никаких вестей! Право слово – волнуюсь. В последнем своём письме ты сообщал, что нужда тебя одолела, так что подумываешь в государевы люди податься. Сильно это меня беспокоит, брат.

Эка жизнь повернулась, гляди! Помнится, прежде всё ты обо мне, непутёвом, тревожился. Всё шалости мои перед мамкой с отцом покрывал, хотя и сам нещадно порою был луплен. Сейчас же у меня душа не на месте, так что отправляю тебе посылку (верю, что довезут в сохранности). И не говори же потом, что брат твой добра не помнит, ха-ха!

А лучше – сам приезжай. Помогу, чем смогу. Тем более что давеча я устроил одно прибыльное предприятие. Подробностей раскрывать тут не буду, а коли приедешь – всё как есть расскажу. Дело, к слову, очень простое, однако помощника мне не хватает. Из местного люда взять никого не могу – одно мужичьё тёмное, необразованное. Суевериями да страхами живы. На меня и то смотрят с опаской, плюются да на воротах знаки малюют. Ну да я, сам знаешь, – пуганый, всё как с гуся вода! Пускай себе тешатся.

Приезжай, Пётр, ей-богу!

Любящий и помнящий тебя брат,

Михаил»

* * *

Перечитав в очередной раз смятое по краям письмо, Пётр сложил его и убрал в карман сюртука. Пришло оно ещё по осени, когда Петра лихорадка свалила. Лежал слабый и немощный, как младенец, но брату немедленно отписался. Так, мол, и так: война до нас пока не добралась, но как только поправлюсь, сразу приеду. Ответа, впрочем, не получил. А теперь уж и весна в самом разгаре, а от Мишани всё ни слуху ни духу.

Извозчик устало стегал кобылу кнутом, пока та неспешно перебирала копытами по чавкающей грязи. Полесьево показалось в низине за поворотом – виднелись одинаково ветхие хибары, небольшая церквушка поодаль, в самом центре – махонькая круглая площадь. За деревьями в поле кормился скот. Мальчишка-пастух покрикивал на коров да размахивал длинной, чуть ли не во весь свой рост, палкой.

– Но, зараза! Куда прёшь?! Но! – щёлкнул кнут, но измученная кобыла ничуть не прибавила шагу.

Пётр размял затёкшие плечи, закрыл глаза и вздохнул.

Все беды остались далеко позади. Там, в глубине страны, пылали пожары, свистели огнецветы, земля красилась кровью и шастали по домам смотрящие, топая тяжёлыми сапогами. Здесь же небо радовало синевой, а птицы свиристели так звонко, будто и не было никакой войны. Будто просто так возвращался Пётр к родителям в родную усадьбу.

Война шла более года, и всё смешалось в единый гул, вой, крики. Петру уже непонятно было, кто несёт мир, а кто смерть; кто казнит его за косой взгляд, а кто обратит в пыль злобным проклятием. Радовался он лишь, что не успел обзавестись женою с детьми – у соседа его в одну ночь полыхнула изба, да и сгорела вмиг, никого в живых не осталось.

К весне, когда зарево от ворожейства показалось за городскими холмами, Пётр решился бежать. Да и сколько тянуть? Если не испепелят заживо, так уведут на войну против магов. Пётр же по природе своей отнюдь не был разудалым воякой. Он был высок, сутул, неуклюж. И потому не без оснований считал, что стоит ему только показаться на поле боя, как первое же случайное заклятье сразит его наповал. А умирать где-нибудь на болоте, оставив голову мавкам на радость, в планы Петра никак не входило.

Отправился ночью – пешком, через поле, потом напрямки и в посадку. Гремело всё ближе, зарева вспышками освещали небо, но Пётр уже прятался за деревьями, пробираясь сквозь кустарники, уходил от города всё дальше и дальше.

– Тпру! – вывел Петра из дум скрипучий, как колесо, голос. Лошадь встала. Пётр открыл глаза, очнулся от полудрёмы. Оказалось, они уже подъехали к краю села, и извозчик глядел на него выжидающе.

– Держи, заслужил, – Пётр пошарил в мешке, что прислал ему брат, и вытянул оттуда пару сребреников.

Глаза извозчика вспыхнули, но не жадно, а почему-то недобро. Небрежно швырнув монеты в телегу, он сплюнул Петру под ноги и покатил восвояси.

Пётр только изумлённо головой покачал. Видать богато живут тутошние селяне, зажрались. В городе за такие деньги можно было и головы лишиться.

Медленно он побрёл по дороге, с трудом узнавая родные места, которые покинул ещё мальчишкой. Шутка ли – тридцать лет, считай, в селе не был! Сильно отец обозлился, когда Пётр – старший наследник, надежда его и опора в старости – решил науке себя посвятить. Не благословил сына на учёную жизнь, только рукой махнул и наказал обратно не возвращаться.

С братом Мишаней Пётр, впрочем, встречался исправно, когда тот приезжал излишки с полей продавать. Мать передавала через него приветы да гостинцы. Пётр порывался приехать, помириться с отцом, но мать писала: не время пока, погоди. Так и прождал Пётр, чувствуя, как год от года отмирают в нём тепло и привязанность к дому. Сначала помер отец, так и не простив старшего сына. За ним и мать в могилу сошла. Остался в старом доме Мишаня один.

А Пётр что? Смирился с таким к себе отношением. Ведь верил, что делает нужное и важное дело. А теперь вон как всё обернулось! Ведуны да колдуньи в верхи прорываются, а учёные будто и вовсе никому не нужны! Не особо сложившаяся в городе служба профессора алхимических наук закончилась и вовсе бесславно. Похоже, и правда от судьбы не уйдёшь. Так уж на роду у него написано – землю возделывать. Ну даст Бог, война скоро кончится и заживут они с братом спокойно.

Впереди виднелась церквушка. За ней – Пётр помнил – рощица из берёз, а там уж и до дома рукой подать. Подходя, поднял руку – перекреститься, да так и застыл. Окна и двери у церкви оказались забиты досками, крест наверху покосился, дорожка травой заросла. Как так? То ли попа нового не прислали? Оно, конечно, с попами сейчас туго – все молодые на войне слово Божье несут. Но и стариков ведь немало! И как это селяне без церкви в такую пору? К соседям, должно быть, ходят.

Берёзы почти не изменились. Шумели листвой, белели стволами. У Петра даже сердце зашлось, когда понял, что сейчас увидит дом детства. Невольно прибавил шагу, но, выйдя на холм, так и застыл. Вместо просторной бревенчатой усадьбы перед ним вздымался голый остов. Крыша выгорела дотла, стены обугленными пальцами брёвен тянулись к роще. В середине одиноко стояла каменная печь, да почему-то осталась цела калитка.

Как же это… А Михайло-то где?!

На враз ослабевших ногах Пётр спустился вниз. Растерянно побродил по пепелищу. Заглянул зачем-то в уцелевшую печь. Зола уже затвердела, впиталась в землю. Верно, пожар был ещё до снега. Да как же так вышло, а Миша…

Не удержавшись, Пётр осел на поваленное бревно. Оглядел обугленные руины. Вот так вернулся домой! Где ж теперь брата искать?

Сколько просидел так – не помнил. Пришёл в себя уже, когда солнце скрылось за рощей. Тяжело поднялся, вздохнул. И побрёл обратно, припомнив, что видал на подъезде к селу небольшой постоялый двор.

* * *

Внутри стоял гомон и пахло махоркой. За столами тут и там, словно грибы после дождя, мостились мужики – спорили, ругались, что-то вовсю обсуждали, рубились в карты. Пётр взял у кабатчика кружку пива, присел на свободное место. Огляделся, поймав на себе несколько испытующих взглядов.

– А я сразу говорил – гнать их надо отсюдова! – распалялся мужик в рваной рубахе. – Когда Ваньку моего по прошлой весне в лесу так нечисть гоняла, что он насилу до дому добрался! Говорил потом: все три дня ему в спину ведьмы смеялись! Как наигралися с ним, так и выпустили, а до того всё по кругу водили. Больше ни сына туда не пущаю, ни сам не хожу. Пока государевы всех ворожеев не перебьют к чёртовой матери! А ты кто таков будешь? – нежданно повернулся к Петру.

– Я-то? – Пётр растерялся, хотя и сам хотел про Мишу узнать. Отхлебнул пива, откашлялся, отёр ус. – Ушакова Михайлы брат. Вот, вернулся в родной дом, а дома-то нет.

Шум в кабаке утих. Головы, одна за другой, повернулись к нему. Взгляды из заинтересованных враз стали недобрыми.

– Петька штоль? – прищурился оборванец.

– Я. А ты-то?..

– Фёдор. Прохора-кузнеца сын.

Пётр припомнил, как совсем малым пацаном прятался от Федькиных дурных шуток. Поёжился.

– Ну так чего? – спросил с вызовом, скрывая опаску. – Знаешь, может, где мне брата искать?

Фёдор пожевал прокуренный ус, сплюнул.

– Я брату твоему в няньки не нанимался. Как старая усадьба сгорела, так он и пропал. Туда и дорога!

Все разом загомонили, громко и зло. Пётр потёр лицо. Не с того, видно, начал, – мелькнула мысль. Он потянулся за пазуху, вынул мешочек, бросил на стол. О дерево глухо стукнулись златники.

– Угощаю, – натянул он улыбку. – Пейте, мужики. Я же не враг, я же тутошний, местный. Просто хочу брата сыскать. Помогите мне, а?

Фёдор шарахнулся. Зашипел, спрыгивая с лавки, облезлый кот. Вмиг вокруг Петра образовалось пустое пространство. Он непонимающе озирался, глядя на разъярённые лица.

Вдруг в ногах у него что-то зашевелилось, и Пётр от испуга едва за котом не слетел. Поглядел вниз и увидел чью-то лохматую голову. Один глаз незваного гостя глядел в сторону, а второй – ярко-синий, пронзительный, – на Петра.

– Эй, мужик, – испуганно окликнул Пётр. – Ты чего тут?

Лохматый резко мяукнул, потом замычал.

Юродивый, догадался Пётр. А тот безо всяких вступлений заголосил:

– Течёт озеро-река, уплывает в облака, чёрт речной сидит на дне, души жарит на огне, души корчатся, орут, не спасёт их злато тут!

Захохотал, заверещал, залаял.

Пётр поднялся, давая божьему человеку возможность выбраться. Но тот рухнул на пол, засучил ногами.

– Гришка! – раздался от двери скрипучий голос. – Вот ты куда утёк! Ну-кось, поди сюда! Я те вкусность дам!

Гришка юрко, на четвереньках, бросился к выходу. Там стояла высокая седая старуха. Сунула безумцу что-то в рот, как дворовому псу, и тот довольно заурчал, зачавкал.

– Иди-ка ты, гость, отсюда! – сурово приказала она Петру. – Да деньги свои забери. Проклятые это деньги, диавольские. Через них твой брат и сгинул. Коли не хочешь за ним отправиться, лучше сам уезжай.

– Да вы чего?! – изумился Пётр, оглядываясь. – Я же к вам по-хорошему… Я ж…

– Сказано: пшёл отсюдова! – толкнул его Фёдор. – Ну!

Пётр сунул мешочек в карман и, подгоняемый тычками, вывалился на двор. Следом из кабака высыпали мужики. Засвистели, загоготали. Не дожидаясь, пока ему выбьют пару зубов, Пётр поспешил восвояси.

Воздух был по-весеннему свеж, даже холоден. Пётр приуныл, сообразив, что ночевать снова придётся на голой земле. Побитым псом он потащился обратно к берёзовой рощице, рассудив, что, если уж спать под небом, так хоть пусть это небо будет поближе к дому. Ох, Мишаня, во что же ты снова ввязался, брат?

Впереди замаячила церковь. Она возвышалась над селом немым укором, тёмной забытой обителью божьей. И Петра озарило – вот же оно, пристанище! Уж Господь-то за порог точно не выставит!

Подобравшись вплотную, он подёргал за доски, оторвал одну почти у самой земли, и будто Гришка юродивый, на карачках заполз внутрь. Здесь и правда было гораздо теплее, но темень стояла – хоть глаз выколи! Не мудрствуя лукаво, Пётр расположился прямо под дверью. В открытый проём виднелись далёкие сполохи. Котомка под головой казалась самой мягкой периной. И Пётр сам не заметил, как провалился в сон.

* * *

Проснулся он на рассвете. За порогом церкви серело. Затекли ноги и руки, нутро требовало выйти на двор. Пётр выбрался наружу, размялся. Отошёл чуть подальше – не у церкви ж нужду справлять! – а как развернулся обратно, так и застыл столбом. Позади него, аккурат перед заколоченной дверью, виднелась сизая, едва уловимая дымка. Она уходила прямиком в небо, словно бы переливаясь в воздухе, как вода. А за ней, вместо церкви, плыла, кривилась та самая рощица, от которой Пётр вернулся.

«Течёт озеро-река, уплывает в облака», – зазвучал в голове Петра писклявый голос блаженного.

Что за невидаль?

Пётр обошёл небесную реку кругом. С обратной стороны в ней, будто в огромном зеркале, отражалась старая церковь. Краюха солнца показалась из-за деревьев, и тогда Пётр решился – осторожно подкрался к ряби и погрузил в неё руку. Руке стало прохладно, как в сенях посреди жаркого дня.

Кивнув сам себе для уверенности, Пётр шагнул вперёд – и тут же его завертело, закрутило, замотало во все стороны, словно он и не спал вовсе, а всю ночь прокутил в кабаке.

А как очнулся, открыл глаза – обомлел.

Полесьево словно поразила-таки война – выгоревшие, обугленные, разбитые дома кривились у подножья холма. Где-то вдалеке виднелись столбы чёрного, как смоль, дыма, словно догорало что-то после разрушительного колдовства. Рощица позади него была и не рощицей вовсе – редкие ряды голых деревьев, тянущих свои скрюченные пальцы-ветки к красному, как юшка, небу.

А внизу, за деревьями, виднелся его старый дом. Здесь, как виделось Петру, он был цел и крепок.

Все внутренности будто скрутило железной рукой, дыхание спёрло. Петру стало страшно, как никогда прежде. Хотелось немедля вернуться обратно, но усадьба манила, звала.

Пётр выдохнул шумно и, повинуясь беззвучному зову, припустил вниз. Как домчал до калитки – не помнил. Скрипнула старая дверь. Пылинки повисли в воздухе.

– Миша! – крикнул Пётр и сам поразился, как глухо звучал его голос. – Мишаня!

Бросился по ступеням наверх, обежал комнаты одну за другой. Они были пустынны и тихи. Даже звуки шагов словно бы впитывались в половицы. В одной из спален, на разобранной, покрытой пылью постели, лежала тетрадь в кожаном переплёте.

Пётр пролистал её, вглядываясь в диковинные значки. Почерк неуловимо напоминал братнин, но слов было не разобрать.

Снаружи протяжно завыло.

Пётр будто очнулся от морока, сунул находку за пазуху и помчал прочь из дома. Глянул на небо – чёрное, непохожее на настоящее, солнце подёргивалось в зените, будто разрывая края небосвода. Полдень? Неужто так быстро время прошло?!

Не желая думать, что случится, если он не успеет выйти отсюда до заката, Пётр побежал обратно к реке.

Пройти удалось без труда – Петра снова тряхнуло, и он упал на траву. Свежую, летнюю, густую. Не такую, как на той стороне. Живую. Сердце переполнилось радостью. Хотелось расцеловать землю, вознести хвалу Богу, чтоб никогда не испытать больше подобного страха, как в жутком отражении Полесьево, что он увидел сегодня.

Что-то будто бы шевельнулось у самой груди. Пётр заорал по-бабьи, вскочил, встряхнулся. Из-под рубахи вывалилась тетрадь. Хотя тетрадью её теперь можно было назвать только с натяжкой. Кожаный переплёт выглядел склизким и вонял гнилью. Страницы истлели и почти вывалились. Слов, и прежде-то неразборчивых, сейчас почти не было видно. На Петра нахлынуло отвращение. Брать в руки этакую мерзость, да ещё листать, перебирая гнилые страницы, ему совсем не хотелось.

Но ведь это, возможно, была зацепка! Единственная подсказка, где искать Мишу.

Кое-как одолев гадливость, Пётр двумя пальцами, будто лягушку за лапу, поднял тетрадь и понёс её в церковь.

Остаток дня, перекусив наскоро запасами из котомки, Пётр провёл, изучая находку. Он отодрал часть досок поверх окон, и в свете угасающего дня на него со стен мрачно взирали святые, суровый Христос корчился на кресте. Пётр до рези в глазах вглядывался в непонятные знаки, и так и этак пытаясь разобрать, что написано. И вдруг осенило! Он бросился в каморку служки, отыскал маленькое потресканное зеркальце. Глядя в него, повернул тетрадь исписанными листами. Выдохнул радостно: так и есть! Значки улеглись в слова, а те – в целые фразы.

Но были они настолько выцветшие, истёртые, что разобрать Петру удалось совсем мало. Да и то, что всё-таки разобрал, не принесло в итоге никакой пользы.

«Вчера произ…ло со мной непонятное, неясное в природе своей, не иначе как вмешательство Божье…»

«Говорить никому об увиденном я не стал – посчитали бы блаженным, косились бы. Да и сам бы я не поверил, что уж – пускай и видал на своём веку волхвов, что ворожеят, искрами сыпл… да в урожае помогают, а под…ного чуда не видал нико…да…»

«… я решил изложить не поэтому. А потому, что возвращаясь домой снова под утро, вновь застал эту дымку, но в этот раз решил…»

Письмо прерывалось на полуслове. На другой странице продолжилось с середины.

«… оказался в своём же селе – только выглядело оно не так, как обычно. Виднелось везде запустение, скалились пустыми оконцами избы. Неуютно было и холодно. Я обернулся на дымку…»

Дальше слова сливались цветом со страницами. И только на самой последней Петру удалось кое-как разобрать:

«Не зная, что делать, я бежал прочь от него… но он догонял.

Он был повсю…»

На этом письмена обрывались. Пётр вздохнул озадаченно. Писал, несомненно, Мишаня. Но всё написанное было Петру и самому уж знакомо. Про дымку и село по ту сторону. Непонятным оставалось одно – от кого бежал Миша? И где он сейчас?

Пётр поглядел на разбросанные листы. Ветхие, будто пролежали в земле не одну сотню лет. Выход, по всему, у него был только один. Снова войти на рассвете в небесную реку. И там, коли тетрадь вернётся в прежнее состояние, попробовать узнать больше.

За стенами разыгралась гроза. Всполохи молний царапали чёрное небо, барабанил галопом по крыше тяжёлый дождь, а Петра разморило. Чудилось ему в полубреду, что то не дождь, а кто-то чужой стучит к нему в дверь, стены и ставни; заглядывает в окна, улыбается несколькими ртами, шепчет его имя разбушевавшимся ветром.

Пётр проснулся.

Гроза уже стихла – не сверкали вдалеке зарницы молний, не прогибались под льющейся с неба водой деревья. А стук всё равно был слышен.

Неприятно засосало под ложечкой. Руки одеревенели, слух навострился. Пётр подкрался к окну, выглянул…

И заорал, что есть мочи, увидев гостя, что просился к нему войти.

Облепив церквушку десятками рук, словно паук свою жертву, он выговорил:

– Продава-а-а-ай!

Шурша, скрежеща, уполз на крышу. Пётр успел заметить несколько ртов, что расплылись в ухмылке, с дюжину жёлтых глаз, немигающе уставившихся на него.

– Продава-ай това-ар… – послышалось хриплое из щели в двери.

– Господи милостивый… – начал было креститься дрожащей рукой Пётр, но тварь только засмеялась.

– Не-е-ету господа. Не бойся, Пе-е-етя, я тебя не тро-о-ну. Прода-а-ай това-а-ар и уйду.

– Что ты такое, тварь?! – вскрикнул Пётр в отчаянии. – Что тебе нужно?!

Тварь затопала сверху, сползла обратно к окну. Улыбнулась всеми ртами, зашелестела осенней листвой.

– Пле-е-етень я. Что же, бра-а-атец тебе твой не ска-а-азывал ничего? Продава-а-ай товар, и я сги-и-ину. Только мне прода-ай, пока други-и-ие не пришли, я пе-ервый был!

Какой товар?!

Пётр зашарил безумным взглядом по полу.

Тетрадь! Тетрадь Мишина!

Он заметался по церкви в сомнениях. Отдать тетрадь твари – и навсегда лишиться возможности узнать, что стало с Мишей. А не отдать… так, может, лишиться и жизни?!

В остервенении он схватил тетрадь, показал Плетню и, метнувшись к двери, выбросил её наружу. Тварь зашипела и поползла с крыши вниз.

Перед Петром мелькнули белые длинные руки, жадно схватили тетрадь, устремились с нею вверх по стене. Затем что-то грохнулось оземь. Что-то тяжёлое, звонкое.

– Опла-ата, – протянул Плетень, вновь показавшись в окне. – Как принесё-ё-ёшь ещё что оттуда, я приду-у-у. Спи споко-о-ойно, Пе-е-етя!

Пётр почувствовал, что на него наваливается усталость, давит к земле.

И когда Плетень утонул в темноте, в глазах Петра тоже окончательно потемнело.

* * *

Очнулся он днём, когда яркое, что желток, солнце через окно нагрело лицо. Встал, потряс головой, сгоняя с себя остатки ночного кошмара.

Неужто привиделось?

С опаской выглянул наружу.

Зашевелились волосы на затылке.

Прямо перед дверью лежал раскрытый мешочек со златниками. Часть их рассыпалась и извалялась в грязи. Пётр быстро собрал нежданно привалившее богатство, внёс внутрь. Медленно осел на пол. События ступень за ступенью выстроились в голове ровной лесенкой.

Так вот, получается, что у брата было за предприятие! Таскал с той стороны вещицы, продавал Плетню. Ну или каким-то ещё другим. Знать – лесным ведьминским выкормышам. За каким лядом им эти вещицы понадобились, Петру было неинтересно. Главное – покупали, а не за так требовали.

Ну а мужичьё местное Мишу за то невзлюбило. Ведьм и так нынче никто не жаловал, а тут они ещё над людьми изгаляются, забавы ради кружат, по лесам водят.

Знать, мужики местные Мишку и извели! Хорошо, если просто выгнали, а если чего похуже сотворили? Вон ведь, от усадьбы один только пепел остался!

Пётр почесал бороду, прикусил ус, задумавшись. Чутьё кричало: бросить всё да бежать поскорее отсюда! Душа возражала: а вдруг Мишаня всё-таки жив? Разве можно бросить младшенького в беде?

Ох, Миша-Миша. Подведёшь под монастырь, не иначе.

* * *

Златники Пётр надёжно припрятал, отогнув в полу доску. Поразмыслив, решил всё же спуститься в село – запасы почти иссякли, а голод не тётка.

В постоялый двор на этот раз сунуться не решился. Постучал в одну калитку, в другую. Отовсюду получил от ворот поворот. В одном дворе так и вовсе мятый с похмелья мужик схватил дрын и погнал Петра, как нашкодившего мальчишку, вон из села. Позади, визжа и улюлюкая, бежали стайкою ребятишки. Пётр выскочил в поле, помчал, задирая колени, через высохшую траву, к стаду. Наконец, преследователь его выдохся и отстал.

Пётр спрятался за широким – в два обхвата – дубом, и с опаской из-за него выглянул.

Мужика с дрыном не было. Пётр присел, отдышался. И неожиданно для самого себя разозлился! Да где это видано – человеку домой теперь вернуться нельзя?! Для того он столько лет на науку потратил, чтобы теперь неотёсанный мужлан его палкой гонял?

Пётр сидел у дерева, распаляя внутри свою злость. Нет, ну куда же это годится? Где, в конце концов, их смотрящие?! И на что они вообще нужны, если честному человеку теперь по улице не пройти!

Проснувшийся голод никак не способствовал благодушию. Но всё же слегка поразмыслив, Пётр улёгся в траву, благоразумно решив переждать здесь, пока не стемнеет.

Мирно паслись рядом козы. Жужжали над лицом мухи. Солнце слепило, пробиваясь сквозь кудрявые листья. Земля была ещё холодна, но в жаркий день Петру было даже очень удобно.

Пролежав так пару часов, Пётр рассудил, что уже можно вернуться обратно. Вот только есть хотелось ему всё сильнее.

Козы разбрелись в стороны, но неожиданно кто-то заблеял ему почти на ухо. Пётр подскочил с перепугу, но мигом сообразил, что это полоумный Гришка сидит по ту сторону дерева. Опять от бабки сбежал?

Оказалось – нет, не сбежал. Старуха шла к нему через поле, одной рукой держа юбки, а в другой несла какой-то тряпичный узел. Приблизившись, кинула узел в Петра. Сквозь грубую ткань чувствовалась внутри какая-то снедь.

– Спасибо! – заискивающе улыбнулся старухе Пётр.

– В последний раз говорю – уезжай! – не отвечая на приветствие, процедила карга. – Иначе закончишь как брат!

– А как он закончил? – живо заинтересовался Пётр. – Вы расскажите, я, может быть, и уеду!

Она глядела, прищурившись. Потом повела длинным носом, будто принюхиваясь.

– Скажи-ка, лазил уже?

– Куда? – притворился дурачком Пётр.

Старуха смотрела пронзительно, прямо душу ему выворачивала. Пётр не сдавался, глядел в ответ. Наконец она качнула головой.

– Вижу, понимаешь, об чём говорю! Зазор поутру видал. Не вижу только, был ли внутри? Ну?!

Пётр молчал. Старуха грозно цыкнула.

– Не вздумай туда соваться, Петро! Зазор затянулся почти, а полезешь – опять оживёт. Твой брат и так его собою долго кормил, а ведь все ведуны знают: не трогать их – зарастут сами собой без вреда. Предупреждала Мишку: не лезь, не корми тварей! Не послушал, жадный дурак. Мало нам, что с войной эти зазоры тут и там, ровно грибы от дождя растут. Так ещё и глупцы, как твой брат, их постоянно питают.

– Что значит питают? – голос Петра поневоле дрогнул.

– То и значит! – старуха презрительно фыркнула. – Жрёт ходоков зазор, ширится да растёт. Вон-ка, брат твой ещё в конце осени сгинул, а зазор как висел, так и висит! С каждым рассветом у церкви, как в насмешку, является! Вроде гляжу: тускнеть понемногу начал. К лету иссяк бы совсем и высох. Нет, ты на горе явился! Всегда вы, Ушаковы, были алчные твари! Всё село через вас страдало и продолжает страдать! Уезжай отсюда, тебе говорю! Коль соберёшься, так снарядим повозку и, куда надо – туда и свезут. А нет… так пеняй на себя!

Пётр выдохнул шумно, топорща усы. Поутихнувшая было злость вспыхнула пуще прежнего. Ах ты ж, старая дрянь! Обдурить его, значит, решила? Небось и сами не дураки были на той стороне пошастать, с нечистью поторговать, а теперь-то Пётр им всю малину испортил! Дело понятное: земля, на которой церковь стоит, – всё Ушаковых владения. Одного барина они извели, а тут другой появился. Ушаковы им, гляди-ка, страданья несли! Да всё село их полями кормилось! Всем работы хватало! А теперь, как отец, значит, помер, так можно и сына его…

Пётр рванулся вперёд и (откуда только силы взялись!) схватил старуху за горло.

– Говори, что с братом моим сотворили, старая гадина! – прошипел ей в лицо. – Говори немедля, не то придушу, как кошку!

– У-у-у! – протянула та, будто и не чуя руку на шее. – Значит, в зазор ты всё же полез! Зря спасти тебя, выходит, старалась. Ох, дурачина ты, Пётр! Слушай же, бестолочь, да мотай на ус. Ты уж не целый теперь, потому как червей он внутрь тебя подселил. Чем чаще ходишь туда, тем скорей в тебе черви растут. Изгрызут тебя напрочь всего, как брата твоего изгрызли!

Захрипела, цепляясь за пальцы Петра. Те сами собой сжали цыплячью старухину шею так, что морда у той посинела. Старуха задыхалась без воздуха, а Пётр – от злости!

– Иииииииииии!!! – завизжало вдруг оглашённое, и в Петра врезался Гришка. – Отпусти-и-и! Отпусти-и-и!

Пётр отшатнулся, разжал пальцы, упал. Гришка свалился сверху, замотал, как мельница, кулаками. Пётр только успевал уворачиваться. Старуха хватала ртом воздух, что-то выдавливая из придушенной глотки.

Кое-как Пётр расслышал:

– Да чёрт с тобой, дохни! Но помни одно: оттуда таскаешь – себя одного погубишь. Но коли туда чего принесёшь…

Пётр, пропуская мимо ушей старухины ругательства, отпихнул наконец Гришку. Очумело подхватил брошенный каргой узелок и помчал к своей церкви. На этот раз его никто не преследовал. Наоборот – все расступались, и он долго ещё чувствовал спиной суровые взгляды.

* * *

В зазор он шагнул на другое же утро. Постоял немного, глядя, как красиво бликует-переливается на солнце река. В такт ей в голове извивались мысли: «Надурить меня вздумала, старая гадина! Скрыть злое деяние, на нечисть свалить! Ну то мы ещё поглядим! Да, поглядим!»

Что он собирался глядеть, в голову не приходило. Знал: коль в первый раз тетрадь Мишани нашёл, то и сейчас какую-никакую улику отыщет! Пускай мужики необразованные боятся зазора, но он-то не зря столько лет алхимию изучал! Всё можно объяснить с помощью науки, понять природу происходящего, выявить закономерность! Может, сам Господь Бог его к родному дому привёл! Кто ж ещё в этой глуши стал бы разбираться в устройстве зазора? А Пётр изучит его, выявит первопричины явления… Да может, вообще, вся война после такого открытия по-иному пойдёт!

(…ну а коль по пути попадётся товар, так что ж, не упускать же возможность!..)

Он не замечал, как мысли его прыгали, скакали одна на одну, противореча друг дружке. Наоборот, всё казалось ему правильным и логичным. Каждый свой шаг Пётр мог объяснить самому себе очень резонно. А мысли всё вгрызались в него, всё мельтешили…

На той стороне Пётр, однако, немного пришёл в себя. Тряхнул головой, огляделся.

Село здесь не изменилось, оставалось таким же пустым и вымершим. Но Петру уже не было так страшно, как в первый раз. Было только неуютно и хотелось вернуться назад – это да. Но он быстро взял себя в руки и зашагал вниз по склону.

На этот раз обыскал он усадьбу тщательно, но никаких следов Миши в ней не нашёл. Уже выходя, заметил висящий на гвоздике крест. По виду – из того же серебра, что Миша ему присылал. Сунул в карман. На улице огляделся ещё раз – чудилось, что скоро снова что-то взвоет за мёртвым лесом.

Отогнав от себя плохие думы, он вошёл в зазор и вернулся в Полесьево.

К ночи заухали совы.

Пётр, чуть дыша, глядел в щели оконных досок – ждал Плетня. Но из рощи вышло что-то другое. Что-то крупное, изломистое, подволакивая ноги, шло к церкви.

– Ухуху! Крест! Ухуху! – забилось о древесину головой существо. Пётр содрогнулся, разглядывая «покупателя». То была высоченная тварь, будто сшитая из мёртвых птиц. Вороны, воробьи, кукушки, филины, кулики – пернатые тушки срастались между собой, скреплённые сухими ветками, словно грубыми швами.

– Оплата вперёд, – осмелев, заявил Пётр.

Тварь посмотрела бельмами мёртвых птичьих глаз, будто задумавшись. После кивнула. Выудила из ниоткуда мешочек с монетами, показала ему, кинула под окно.

– Ухуху! Птицик оплатил! Ухуху! Птицик покупает крест! Ухуху!

Пётр ринулся ко входу, не глядя, кинул во двор уже проржавевший крест и заперся, подперев дверь доской. Вернулся к окну – Птицика там уже не было. Спустя несколько минут тот вновь появился, заухал, защёлкал безжизненными клювами.

– Птицик доволен! Ухуху! Птицик рад! – прокричал он множеством птичьих голосов. Фёдор успел заметить в одном из клювов крест. – Птицик уходит! Ухуху! – и он неуклюже зашагал в сторону леса.

Когда он исчез, Пётр прокрался на улицу. Под окном и впрямь лежал мешок со златниками – те приятно холодили руку посреди тёплой весенней ночи.

* * *

Война подбиралась всё ближе. За холмами горели сёла, сверкали вспышки, доносились далёкие крики. Полесье ещё жило своей спокойной жизнью, но по вечерам всё чаще тянуло гарью из-за леса, всё сильнее виднелись яркие всполохи на горизонте.

В селе появились смотрящие. Целая троица их наведалась к полоумной старухе, о чём-то беседуя с ней до вечера. Пётр наблюдал за ними с холма, не решаясь больше спускаться в село. На счастье, и голод его поутих. Есть теперь совсем не хотелось, но Пётр насильно заставлял себя сжевать пару сухариков да сделать глоток воды.

Иногда Пётр ловил на себе тяжёлые взгляды смотрящих, но те не поднимались к нему, предпочитая пугать мужиков.

Плохи дела – раз государевы люди здесь, значит, война совсем близко.

Надо бежать, крутил в голове Пётр, но вместо этого, как привязанный, каждое утро наведывался в зазор. Он уже не пытался обмануть себя тем, что ищет по ту сторону Мишу. Нет, просто черви в его голове утихали только в чёрном селе. И вели себя смирно вплоть до самой ночи, пока не приходил к нему очередной покупатель.

А потом опять начинали ползать внутри, извиваться, выгрызать Петру внутренности. И не было от них никакого спасения, пока Пётр не нырял в жадно лоснящуюся пасть зазора. Он уж совсем забыл, как собирался изучать природу сего явления, но всё больше разгоралась в нём жажда наживы, распирая изнутри гнойником.

За последние вылазки он добыл две позолоченные спицы да разбитое зеркальце со сколотой ручкой. За спицами пришёл Ржец – тварь притворилась конём, но затем раскрылась, подобно бутону цветка, и на разросшихся рёбрах проковыляла к окну.

– Пф-ф-фр-р-р-родаёшь? – загоготала, кивнув на спицы, которые Пётр держал в руке.

Он кивнул. Так же, как и с Птициком, выбросил товар за дверь, получил оплату. Ржец аж зацокал копытами от радости, раззявил морду, разорвав её на несколько частей, ухватил спицы длиннющим языком и, сгорбившись, уцокал во тьму.

За зеркальцем никто не пришёл. Пётр уже было подумал, что сплоховал, забрав с собой не ценную вещь, но перед рассветом чернота у леса зашевелилась. Пётр пытался разглядеть «покупателя», но ему виднелась лишь густая высокая тень с расплывчатыми очертаниями, будто бы он был пьян и никак не мог свести глаза перед собой.

– Сядь-ка спиной к окну, – прошелестело существо словно бы прямо у него в голове. – Поглядись в зеркало. Да на меня не смотри – свихнёшься.

Пётр послушался. Старательно отводя глаза от темноты позади себя, он наткнулся на собственный воспалённый взгляд. И даже забыл про гостя, в такое пришёл смятение. На него глядело измученное худое лицо. Борода свалялась сосульками, губы спеклись в уголках. Только глаза лихорадочно блестели, словно бы у безумца.

«Что со мной стало?!» – сжалось у Петра сердце.

Зеркало замерцало, очертания его растаяли, и оно исчезло. В руке вместо него появился мешочек с монетами.

– Беги теперь, – прошептали словно над ухом. – Он уже рядом. Только не кличь помощи в ночном лесу. Иначе я вернусь, но тебе уже нечего будет продать мне.

Тьма рассеялась, а Пётр наконец вздохнул полной грудью.

В очередной раз Пётр шагнул в зазор непривычно холодным утром. Перед тем как провалиться внутрь, он заметил знакомый силуэт в конце дороги. Старуха, нахмурившись, смотрела на него, а затем скрылась за поворотом.

Товар на этот раз долго не находился. Пётр уже обошёл всё село, как вдруг раздался гулкий, протяжный вой. Задрожали колени. Не помня себя от страха, Пётр побежал к зазору, спотыкаясь и едва держась на ногах. Чёрное солнце давило, нависнув в зените, и будто росло в размерах. Небо словно покраснело ещё ярче, насмехаясь над ним. Фёдор, наконец, увидел знакомую дымку и из последних сил припустил к ней.

Внезапно он споткнулся обо что-то и полетел кубарем. Рывком поднявшись, обернулся – из земли торчала ржавая сабля с серебряной рукоятью. Недолго думая, Фёдор рванул её и, едва вытащив, побежал дальше. Вой за спиной усиливался, приближаясь. Вдалеке нарастал гул.

Он влетел в дымку кубарем, распластавшись на земле «живой» стороны. Сабля упала в траву, а Пётр зарыдал – от ужаса, от того, что чуть не настигло его там, по ту сторону.

Взяв себя в руки, он наконец поднялся и, подхватив добычу, тихонько побрёл к себе.

Ночью обессиленно сидел на полу, прислонившись спиною к стене, пока в окно не застучали.

– И-и-ищут тебя, и-и-ищут, – прохрипел огромный полусгнивший труп по ту сторону. Вся спина его была утыкана могильными крестами, из окна явно тянуло свежей землёй. – Пора бежать, Петенька, уже совсем пора, – он засипел в удушающем приступе кашля вперемешку со смехом.

– Сабля на дворе, – устало сказал Пётр. – Деньги оставь под дверью.

Сейчас, когда черви внутри него успокоились, он ясно осознавал, что бежать ему и правда пора.

– Ну купе-е-ец, купе-е-ец! – захихикала тварь. – Удружил, Петенька, благодарю, – и сгинула из виду.

Спустя полчаса Пётр вышел за дверь – златники лежали на крыльце. Пересчитав их и сложив в общий мешок под полом, он без сил свалился на лежанку и тут же уснул.

* * *

Из сна его выдернул громкий стук. Пётр открыл глаза, резко сел. Вокруг стояла кромешная темнота. Как же это… Ведь даже в самой тёмной ночи виднелись какие-то очертания. А теперь словно глаз выколи!

Он прислушался. Уловил чей-то тихий голос.

Пришли. Это за ним пришли!

Снова заколотилось что-то под дверью, и Пётр вдруг понял – его здесь запирают! Заколачивают будто в здоровенном гробу!

Бросился к окнам, стал стучать. Ни капельки света не проникало оттуда.

– Богдан, неси факел! – зычно заорал кто-то под дверью. Пётр узнал голос Фёдора.

– Что вы творите?! – крикнул он. – Немедленно выпустите меня отсюда!

Ответом ему стал гул разгоняющегося огня.

Пётр заметался – куда бежать?

Черви проснулись, закопошились, закрутились в мозгу. Пётр замычал, бросился к тайнику, отогнул доску. Прижал к себе мешок с золотом – неожиданно помогло, черви чуть поутихли.

Огонь уже заплясал по стенам. Пётр сообразил – колокольня! Бросился к винтовой лестнице, ведущей наверх. За всё время он ни разу сюда не ходил – было незачем. Теперь же бежал сломя голову, даже не думая, что и оттуда спасения нет – слишком высоко. Прыгнешь – шею свернёшь.

Наверху лежал сбитый потрескавшийся колокол, уже давно покрытый пылью и бурый. С высоты колокольни виднелась другая, отражённая, – на той стороне Полесьево.

Внизу затрещал огонь, подбираясь к Петру.

Он вздрогнул, поднялся. Заозирался, схватив покрепче мешок.

Перед церковью молчаливо застыла толпа, заворожённо глядя в огонь. Даже Гришка не бесновался, сидя на четвереньках у ног старухи.

– Будьте вы прокляты, нелюди!!! – заорал Пётр, но никто на него даже не глянул.

Выползшее из-за купола солнце блеснуло лучами о грани зазора. Пётр прикинул на глаз расстояние до той, отражённой церкви. Нет, не допрыгнет!

Опять заметался по кругу и вдруг заметил напротив такое же мечущееся движение. Он замер, вглядываясь в силуэт за бликующей дымкой.

Силуэт помахал рукой.

Отступил, приглашая.

Пётр застонал. Не допрыгнет! Да только какой же тут выбор?

По ту сторону зазора висело на небе, словно усмехаясь, чёрное солнце.

Пётр отошёл, насколько возможно, примеряясь к разбегу.

– Ну, с богом! – сказал он.

Перекрестился, в два прыжка разогнался и, вскочив на деревянный уступ, оттолкнулся и прыгнул.

Он успел заметить собственное злобно-ликующее лицо в отражении, а потом врезался в дымку, как в битое стекло, – остро, болезненно. Ощущая, как его кромсают, режут на части осколки зазора. Как разрывают изнутри подросшие черви.

Придя в себя в отражённой колокольне, удивился – живой! Раздумывать было некогда, и он быстро пополз вперёд. Руки загребали пыль и древесную крошку.

Содрогаясь всем телом, Пётр приподнялся, глянул в сторону. И замер в ужасе.

Высушенный труп у стены раскорячился в жуткой позе. Пётр с трудом сглотнул, подошёл поближе. И прислонился к стене, чтоб не упасть. Он узнал его.

Миша.

Только сейчас Пётр заметил, что стены колокольни исписаны чёрно-красным.

«ЯРОМОР»

Куда ни посмотри, повсюду одно и то же незнакомое слово.

На дрожащих ногах Пётр сполз по стене, закрыв лицо руками и покачиваясь. Ему не было жалко брата. Черви выгрызли все его чувства, оставив одно только – страх.

Снаружи протяжно завыло. Загрохотало, колокольню тряхнуло. Пётр вздрогнул всем телом, заозирался.

Ему плевать уже было на златники, потерявшиеся где-то позади, в междумирье. Хотелось лишь любой ценой выбраться. Пускай даже обратно к селянам, что пытались его только что сжечь. Лишь бы не видеть того, кто так протяжно воет и так тяжело и гулко шагает, подбираясь всё ближе.

Стремглав, он сбежал вниз по разбитой запущенной лестнице. Выбежал вон из церкви – небо напиталось красным, словно чуя его присутствие и готовясь упасть на землю, облепить, не дать вырваться. Позади снова раздался вой – жуткий, нечеловеческий.

Пётр метнулся к зазору и почти до него достал… Как вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за ногу! Он обернулся, совсем уж по-детски захныкав, ожидая увидеть полчища мертвецов, тянущих его за собой в преисподнюю. Но то была простая коряга. Пётр ликующе вскрикнул, рванулся один раз, другой… И выдернув ногу из сапога, кубарем влетел прямо в зазор!

Его перекрутило, вытошнило на траву. Он поднял испуганный взгляд – деревенская толпа немо смотрела на него в ужасе. Рядом пылала церковь. Пётр пополз вперёд, вытянул руку, желая объяснить им, что он ни в чём не виновен!

А позади ликующе зарокотал хохот.

Толпа, визжа, бросилась врассыпную. Пётр увидел, как мужик перед ним закатил глаза, грохнулся оземь. Другой в мгновение поседел, свалился в траву и застыл там с искажённым лицом.

– Часть себя оставил там – путь открылся всем чертям! Чёрт вылазит из реки – все подохли мужики! – истерично взвыл Гришка, обхватив руками голову и покачиваясь из стороны в сторону. Пётр успел заметить старуху – та держалась за сердце и хлопала ртом, что выброшенная на берег рыбина.

И только тогда он обернулся.

Солнце вставало над церковью. Сизая дымка рассеялась, и Пётр увидел, что в отражённом Полесьево на небе покоилось вовсе не солнце, а огромный кровавый глаз. Его глаз, ранее закрытый чёрным веком.

Глаз моргнул, и Яромор, нашедший дорогу в Полесьево, выпрямился во весь рост, заслонив собой небо. Пётр успел заметить над головой чёрную, гигантскую – с десяток колоколен – ступню.

А затем пришла темнота.

Ведьмино ученье

Ольга Цветкова, Марина Вернон

Как попросить что-то, если сказать не можешь? И показать нельзя, потому что видеть тебя не должны. Остаётся одно – навеять сон.

Тем утром деревенские на весь лес голосили свадебные песни, будто духи глухие или глупые совсем. А Ведьма сразу догадалась, как только увидела, что юноша с девушкой первыми вошли под сень деревьев – готовится свадьба. А где свадьба, там и изба молодым, а где изба, там брёвна. Вот и пришли просить, в ножки кланяться. Хорошо, хорошо, добрая та семья будет, в которой лесные законы уважают.

Духи всегда за деревенских радуются, соседи всё ж. Пока солнце стояло высоко, приманили гостей и на грибную поляну, где шляпки боровичков точно палые осиновые листья, и до черничника незаметно довели. Все довольны остались, всем весело. Когда же начало темнеть, духи пошли по лесу вызнавать, какие деревья больше их не слышат. Если старая ель или сосна не ответит, значит, не живёт в ней уже душа и вреда никакого не будет, ежели её срубят.

Пока Ведьма ходила средь деревьев и обращалась к каждому, прижимая ухо к коре: «Здесь ты, сестрица?», так и тянуло её к обугленной молнией липе на краю леса. Ох, знала, знала Ведьма, что попросить у деревенских в обмен на помощь, давно мечтала о таком подарке! С тех пор как задумала собственное сердце вытащить из груди и положить в шкатулку… И до сих пор она терпеливо ждала.

Над головой Ведьмы захлопали крылья, большая ворона с блестящими перьями ловко села ей на плечо. Открыла клюв, и из него донеслось скрипящее:

– Нашла.

– Пойдём-пойдём, – пропела Ведьма.

Сосна, к которой привела ворона, выглядела молоденькой и полной сил. Не верилось, что души в ней нет. Ведьма приложила ухо к шершавой коре, ярко пахнущей смолой.

– Здесь ты, сестрица?

Ничто не отозвалось, не зазвенело в ответ. Даже ветер стих, как нарочно, ни хвоинки не шелохнулось. Грустно это – когда живое остаётся без души. И знала Ведьма, что должна печалиться, но не могла. Сквозь жгущий нутро стыд она ощущала радость, с которой плела венок из гибких веток можжевельника, когда обвивала его вокруг соснового ствола.

Напевая, Ведьма вернулась в свою просторную землянку на берегу ручья и улеглась на подстилку из сухих листьев. Даже закрыв глаза, она тянула и тянула нехитрый мотив, а уж когда увидела нужный сон, и вовсе рассмеялась.

Вот так всё и началось.

* * *

– А тебе, Люб, чего нынче приснилось?

Вот уж с кем не хотел он своими грёзами делиться, так это с сестриной подругой Цветавой. Примчалась чуть свет, едва только сны успели с деревенских крыш вспорхнуть да в лес к духам вернуться.

– Что снилось, говоришь? А что нужно трещотку вырезать из твоих косточек!

Люб вообще-то не сильно деревенских жаловал, но Цветаву особо не любил. Куда ей до его сестры? Злата и правда во всём золотце – и свет его, и радость, и жизнь. Всех она, доброе сердечко, привечает. Ей всё одно: что медведь, что первая деревенская сплетница.

– Да ну тебя! Эй, Златка, снова братец твой злословит. Пойду я, а то матушка опять скажет, что бездельничаю.

Злата только головой покачала.

– Что же ты, Люб? – заговорила, как только подружка ступила за порог. – Нравишься ведь ей, зачем обижаешь?

Вроде и укорила, но всё у сестрицы по-доброму выходит, будто совсем в ней зла никакого не таится. Да это любой скажет, едва её увидит: лицом белая, нежная, будто из самой доброты соткана; волосы рыжие, как и у Люба, да только у него – тёмная медь, а в её косах солнце ясное заблудилось; глаза – летнее небо да васильки. Вот такая сестра у него.

Как тут других людей любить, если ни одного и рядом с ней не поставишь? Пусть уж она любит. И за себя, и за него. Сердце у неё особенное, и не только большое да отзывчивое, оно и стучало причудливо: не простое тук-тук, тук-тук, а часто так: тук-тук-тук и замолчит, а потом снова тук-тук-тук. Когда она родилась, говорили даже, что не проживёт долго, но вот уж осенью шестнадцать годков сравняется.

А сон Любу приснился затейливый. Обычно лесные духи просили всякую безделицу: кто скалку, кто поясок, кто венок, сплетённый первой деревенской красавицей. И людям не в тягость, и духам на потеху. А Любу приснилась дивная шкатулка: вроде и простая – ни самоцветов, ни злата-серебра, а узор по дереву такой искусный, что у птичек каждое пёрышко различишь, а листья столь тонкой резьбы, разве что от дыхания не вздрагивают.

Люб был знатным резчиком, ни в деревне равных ему не было, ни окрест. Жаль только, не до красоты было деревенским: им бы стол крепкий да наличники ладные, разве что выменяют у резчика петушка или лисичку ребятишкам на забаву. Вот и полнился дом брата и сестры никому не нужными деревянными чудесами. А теперь этот сон… Люб ничуть не дрогнул от красоты шкатулки, знал, что ему по силам такую вырезать, а то и краше! Одно только тревожило: во сне ему привиделось ещё и дерево, из которого шкатулку следует смастерить – обугленная липа на краю леса. На самой границе владений духов… То ли лесная, то ли своя, деревенская. Но уж точно неживая, за такую не спросят. Только вот и работать с порченой древесиной – мастерство зазря переводить.

И всё же Люб доверился сну, отправился к лесу, где липа стояла. Нашёл её, приложил ладони к стволу – лишь руки замарал, все в саже теперь будут. Ну и что с такой делать? Обошёл так и сяк, на ветви глянул – скрюченные, изломанные, ни единого листочка. А потом ковырнул ножиком наудачу…

Внутри, под чёрной корой, под увечной древесиной – живая, тёплая сердцевина.

Может, оттого у Люба выходили дивные резные поделки, что он не старался дерево укротить, под свои желания подладить, а будто бы спрашивал: кем тебе быть угодно? Ощупает кончиками пальцев полено или даже ветку какую – вот тут хвостик просится, здесь стебелёк на волю рвётся, только выпустить надо. Так и шкатулка рождалась. Будто сама подставляла под лезвие спрятанные в куске липы бока. Пока не закончил, не выходил из мастерской, а после выставил готовую шкатулку на стол – как раз к сроку поспел.

Злата только ахнула:

– Никогда такой красоты не видала… Докоснуться страшно!

– А ты не страшись, – ухмыльнулся Люб, – потрогай, открой, если желаешь.

– Ой и не знаю!

Злата засмеялась, хитро глянула на брата, будто испрашивала разрешения на какую шалость, а потом всё же заглянула внутрь.

– Пусто… – выдохнула разочарованно.

– А ты что думала?

– Не знаю, будто не хватает чего…

– Так положи!

Люб улыбнулся сестре, больно уж ему нравилось Злату баловать. То безделицей, то добрым словом, то, как сейчас, дозволением. Всегда она так светилась, так радовалась, что и у самого на душе хорошо становилось.

– Правда? Можно? Спасибо тебе, братец!

Люб так и не посмотрел, что сестрица припрятала в шкатулку – Злата обернула подарок белым полотенцем с вышитыми её рукой незабудками, он и разворачивать не стал. Наверняка там бусики из рябины или нарядная лента.

Едва ли не всей деревней вышли в лес, чтобы дары лесным духам принести. Во главе шли жених с невестою: Дубыня с Баженой. Вроде и довольны люди – свадьба, чай, положено гудеть да веселиться, но всё же с осторожностью на Дубыню поглядывали. Не свой он, чужак. Приехал как-то с ярмаркой, увидал Бажену да так здесь и остался. И всё бы ничего, но про духов лесных и слышать не желал. Еле его невеста уговорила в лесу не злословить да сходить подарки отнести.

Не поверил он даже, когда стали деревенские бродить по лесу да находить деревья, опоясанные венками из тонких веток – знак от духов, что можно рубить. На оставшемся от поваленной сосны пне вдруг рот раззявился, и кто-то прямо из пня чихнул! Так дурень Дубыня в тот момент как раз отвернулся, пожелал соседу не болеть, да на тот самый пень и уселся. Ничего, жизнь рядом с волшебным лесом его ещё научит…

– И всё? Да этого и на сарай не хватит! – возмутился Дубыня, увидав сколько деревьев позволили взять духи. – Ещё рубить надобно.

– Коли мало будет, – отвечал староста, – снова сходим, духам в ножки поклонимся, подарки принесём, а потом уж и рубить.

Дубыня только рукой махнул, мол, что с вас, дурачья суеверного взять. А остальные усмехнулись: что взять с чужака, ничего в обычаях не смыслящего.

Только вот брёвен-то и правда не хватило…

* * *

С тех пор как сны отправились в деревню, Ведьма сидела в своей землянке. Прилетела ворона, позвала смотреть, как разливается рассвет, – не пошла Ведьма. Проскользнули под дверь мышки, позвали красить шляпки боровиков рыжим – не пошла Ведьма. Прямо как раньше, в первые дни после того, как вернули духи её украденное сердце, боялась она отвести от него глаз. Что, если опять похитит его удалой, но бесчестный парень? Окажется в друных руках. Ох, как больно, как больно было в груди, лишь вспомнит, уже плакать хочется.

Только единожды отвернулась Ведьма от своего сердца, лежавшего на белой вышитой скатёрке, когда получила деревенский подарок – шкатулку из липы, обожжённой молнией. Хороша оказалась шкатулка, вся в листиках да веточках, сквозняк пролетал – они шевелились. Вернее, стали шевелиться после того, как Ведьма их огладила.

– А внутри? – каркнула ворона.

– Не посмотрела, что ли, любопытная? – довольно засмеялась Ведьма.

Теперь только она одна могла эту шкатулку открыть, ни ворона, ни дух, ни человек! Даже если сбросят со скалы, даже если топором посечь возьмутся!

Ведьма нетерпеливо откинула крышку, вытрясла на стол что-то маленькое, освободив деревянное нутро, и бережно, точно несла воду умирающему от жажды, положила сердце в шкатулку. Закрыла, щёлкнула резным замочком. Так легко, так радостно на душе стало! Она принялась пританцовывать да напевать: «Ай да я, ай да я! Ай да ум-ни-ца!» – а ворона каркала, следуя простенькому мотиву.

Нарадовавшись досыта, присела Ведьма за стол и стала любоваться шкатулкой.

– А ну, открой! – говорила она вороне.

– Не могу! – каждый раз отвечала та, и Ведьма принималась хохотать.

Вдоволь наигравшись, обратила взор на вещицу, что вывалилась из шкатулки на стол. Ай, молодец резчик, не просто заказ выполнил, а ещё и от себя, от души игрушку-безделицу добавил.

– Э, смотри-ка, родственница твоя! – подначила Ведьма ворону.

Та обиженно отвернулась, какая ей родственница трясогузка? Да ещё и деревянная!

– А так если? – сощурилась Ведьма, нежно погладила птичку, поцеловала крошечную пернатую спинку. Игрушка вдруг хлопнула крыльями, завертела головкой.

– Ишь какая, – заинтересовалась ворона.

Птичка оказалась такой шустрой, что, не успела Ведьма и моргнуть, пропрыгала весь стол и вылетела в окно – поминай как звали!

Жалко, конечно, ну что уж, как пришло, так и ушло. Зато истинный дар – чудесная шкатулка – вечно будет оберегать Ведьмино сердце.

* * *

Свою работу Люб завсегда бы признал, да и как иначе? Кажется, уж сколько он всего вырезал, а каждый деревянный кузнечик, каждая ягодка, что сделал сестре на забаву, – всё на памяти. Вот и тут смотрит Люб, а на лавочке под окном трясогузка сидит. Точно живая, но ему-то ведомо, как каждое пёрышко из ольхи уложено в трепетных крыльях. А ещё ему было ведомо, что нечего этой птичке на лавке делать – с весны она ютилась в мастерской на жёрдочке.

Только Люб к трясогузке подался, чтоб на место отнести, а та как вспорхнёт! Прыг в сторону, а потом на стол, а со стола – на печь. Что же это? Люб аж глазам не поверил, может, правда, чего попутал, и всамделишная птица в окно влетела? Кинулся в мастерскую – пустует место на жёрдочке. Да и то правда, разве ж живые трясогузки такими бывают? Серенькие они. А эта, как есть, в древесных узорах!

Тут пташка к порогу подлетела и на Люба оглядывается, будто играет с ним или зовёт куда. И точно: прыг, прыг – и за дверь в сени. Люб за ней. Попытался изловить, а она на крыльцо упорхнула. Куда уж ему с птицей, да ещё такой чудной, в прыти тягаться? И всё же пошёл следом, любопытство верх взяло.

Как поняла птаха, что идут за ней, полетела прямиком по деревенской улице мимо соседних дворов, мимо колодца, мимо едва начатой избы Бажены с Дубыней, а потом через изгородь – в лес. Тут Люб уж и не удивился, откуда ещё дивной вещице взяться, ежели не из леса. Только вот как его поделка в лесу оказалась?

Пока шёл лесными тропками, только о том и думал и вдруг догадался: не иначе сестрица в шкатулку подложила! Ох, Злата, куда же твоя шалость заведёт?

А завела она его в самую чащу. Люб испугался было, что сам обратно не выйдет, да услышал, что ручей за деревьями журчит, плещет. Пойдёшь по течению – как раз до деревни и доберёшься.

Берег здесь крутой был, золотистыми шариками купальниц усыпанный, а сам ручей – широкий, хрустальный, засмотришься. Люб и засмотрелся. Тут вдруг позади скрипнуло что-то, точно несмазанные петли двери. Да только какая же в лесу дверь? Оглянулся – и правда, у самого берега землянка неприметная стоит и дверца приоткрыта. Приглашает, что ли? Ну Люб и вошёл. На окошке прыгала деревянная трясогузка, поглядывала блестящими глазами, а на столе – шкатулка его работы. Люб протянул руку – пташка скакнула на указательный палец, пискнула. Сзади кто-то ахнул, что-то уронил. Люб обернулся – заметил только уплывающие за порог волны волос.

– Кто ты? – позвал и тоже прочь из землянки кинулся.

– Я Ведьма, – услышал он, причём «я» услышал из-за куста калины, а «ведьма» прозвучало уже с ветки старой ели.

Люб бы удивился, да в чаще чего только не бывает. И уж точно не живут здесь простые люди, стало быть – лесная перед ним.

– Значит, это для тебя я шкатулку вырезал?

– И птичку! – ответили с ёлки и засмеялись. – Ой, красиво, ой, хорошо!

Хоть Люб и не сам подарок выбрал, а всё равно сердцу мастера приятно сделалось. Захотелось увидеть, кто же его хвалит, да и не по нраву ему с ёлками разговаривать. Задрал рыжую голову к зелёным макушкам и крикнул:

– Покажись!

– А вдруг влюбишься? Получится, что я украла твоё сердце. Нехорошо это, я знаю, у меня крали.

– Тогда ты мне и вернёшь, ежели чего, – усмехнулся Люб, а сам подумал, что ещё никто его сердца тронуть не сумел.

За елью заволновалась осока. Люб присмотрелся – вот диво, росла она травинками вниз. Потом в этой осоке разглядел босую ножку, белую-белую. Поднял глаза – стоит перед ним девушка: тонкое платье из травы охватывает её стан, а по плечам до самых пят текут две угольные реки волос. Собой хороша, нечего сказать, хоть и видывал в своей деревне красавиц, да с этой мало кто сравнится. Только вот глаза её чёрные, точно птичьи – пугливые, непоседливые. Хороша, да не влюбился Люб.

– Ну, здравствуй, Ведьма, – поклонился он лесной, – явился я. Скажешь теперь, зачем птичку за мной посылала? Может, не по нраву тебе пришлась моя работа?

Ведьма мелко затрясла головой, разрушая очарование, сжала ладонями щёки.

– Она сама так захотела. Ты ведь её создал, а я только лишь жизнь вдохнула.

Лесная присела на еловые корни, вновь становясь плавной, текучей. Кусты калины потянулись за Ведьмиными волосами, ласково их оглаживая и вплетая белые соцветия.

– Только лишь… – качнул головой Люб. – Да за такой дар любой мастер полжизни отдаст! Как уж я ни стараюсь, как дерево ни слушаю, чтобы самую его суть извлечь, а выходит всё хоть и подобное живому, да не живое. А ты говоришь…

– Плохо слушаешь! Слушай лучше! – Ведьма взвилась со своего места, подпрыгнула на аршин в воздух, приземлилась напротив Люба так близко, что кончики их носов на мгновение соприкоснулись. – Если кто хорошо научится слушать, то сможет оживлять неживое, потому что поймёт – на самом деле ничто не мертво.

Так она это сказала, что Люб на миг позабыл, с кем говорит да где находится. Будто сама жизнь нашептала ему свой секрет. Тут же пред его взором предстали все поделки из мастерской – не бездвижные, а скачущие, ползающие, порхающие. Да за таких любой последней рубахой с резчиком расплатится! И всё же не сребро и злато Люба больше всего прельщали, а то, что мастерство его наконец стало бы совершенным.

Только собрался он Ведьму расспросить, как же так слушать научиться, как вдруг пошёл по верхам сосен ветер. Да такой, что показалось, будто несёт он с собой неутешный плач. Плач повторялся стократно, словно не в лесу Люб стоит, а на погосте. На плечо Ведьме упала чёрная ворона, скатилась на землю по травяному платью.

– Срубили! – каркнула птица.

– Нет-нет! – беспокойно запричитала Ведьма.

– Срубили матушку-сосну и в деревню тащат!

– Ах вы, окаянные, – Ведьма забубнила, принялась срывать веточки черники и дрожащими пальцами вплетать их в волосы, – неужто трудно попросить…

Она резко смолкла, взглянула на Люба и схватила его за руку с пугающей силой.

– А ну, пошли! Пошли за мной, посмотришь, что твои сородичи наделали, да передашь им лесной наказ – впредь к нам не соваться!

Как добежали, Люб и не понял. Только знай мелькали перед носом еловые лапы да кусты колючие, густые. Сколько раз казалось: вот сейчас ветка глаза выхлестнет, в овраг глубокий провалится, но обошлось. Будто Ведьма, схватив его за руку, любую беду отводила. Наконец примчались они на поляну. Застыли оба.

Пень стоял огромный, неохватный, свежесрубленный. Да только не сок и не смола на нём, а алая кровь. Текла и текла, никак не могла успокоиться… Уж и по поляне рекой растеклась и дальше за деревья устремилась.

Нестерпимые боль и горе, словно душный чёрный дым, напитали воздух вокруг. Люб, наверное, и не должен был вот так ощутить-пережить, но то ли столь велика была беда, то ли сильна хватка Ведьмы, что каждый вдох отзывался тоской в сердце.

– Что же это? – Любу показалось, что все слова от увиденного позабыл, ан нет. Нашлись. – Разве так бывает?

– А ты послушай дерево, послушай хорошо, и сам себе ответишь, – скорбно сказала Ведьма и притронулась кончиками пальцев к кровящему пню. – Матушка-сосна за всеми соснами в лесу присматривала, каждому молоденькому деревцу рассказывала, как иголки растить, какого цвета кору выбирать, в какой узор корни складывать. Зачем твои сородичи её срубили? Забыли, что не одни они живые в этом мире? Иди, напомни им.

Ведьма махнула рукой туда, куда устремился от пня кровавый ручей. Люб не посмел ослушаться, побрёл по течению через скорбно молчавший лес. Вышел он прямо в деревню, к тому месту, где молодые начали строить избу. Кровавый ручей забрался прямо под чистые золотистые брёвна и лился, лился, впитываясь в землю, в свежую древесину. Люб зачарованно смотрел, пока сруб не стал весь кроваво-красным.

* * *

Чем темнее делалось в лесу, тем громче становился гул. Скрипели под напором ветра стволы деревьев, листья звенели так, будто были не листьями вовсе, но лезвиями ножей. Ведьма, хоть и была здесь своей, и то побоялась из землянки высовываться. Только вышла набрать воды в ручье и тут же юркнула обратно в дом.

А ночью древесный гул превратился в слова.

– Наказать!

– Отомстить!

– Проучить!

Ворона тоже не могла уснуть, нет-нет да и высунет голову из-под крыла, уставится блестящим глазом в мутное окошко.

– Милушка-голубушка, слетай, разузнай, – попросила Ведьма тоненьким голосом.

– Одеялом укройся. Не тронут, – посоветовала ворона и прыгнула за окно в чёрную колкую ночь.

Вернулась она быстро, взъерошенная, с мокрыми перьями, пахнущими чужой злобой.

– Мстить будут, – сообщила она. – Конец дураку.

– Ну и поделом, так ему и надо, – ответила Ведьма и попробовала рассмеяться на обычный свой манер, да только ничегошеньки не вышло.

Шевелилось, скреблось внутри то немногое человеческое, что осталось в ней. Помнились ещё давние времена, когда тело было сложено из плоти и крови, когда заходилось сердце от страха перед таинственным, неведомым, скрытым под сенью леса, и была Ведьма такой хрупкой и такой смертной.

– Предупредить бы надо…

– Предупредить? – переспросила ворона.

– Наверное… Да точно! Надо! Они дураки, но ты-то у меня умница! Покаркай уж так, чтобы хоть словечко разобрали!

Ворона тяжело поднялась над деревьями. Ночь не была её временем, хотелось спать и чувствовать каждым пёрышком тепло уютной Ведьминой землянки. Но она летела на запах дыма, коров, скошенной травы.

Несмотря на поздний час, в одной избе светились окна. Ворона села на незакрытую ставню, свесила голову. В избе сидела невеста Бажена, окружённая матушкой и батюшкой, держалась за голову, а перед ними расхаживал Дубыня. Ворона стукнула клювом в стекло – все повернулись, кроме горе-жениха.

– Беда будет! – каркнула изо всех сил.

Поняли её деревенские или нет – неясно, только Бажена голову в плечи вжала, а мать кинулась обнимать дочь.

– Беги! Беда будет! – прокаркала ворона снова.

Тут Дубыня подскочил к окну, распахнул его да смахнул вестницу со ставни.

– Пшла, проклятая! Пшла отсюда!

Вот и пожелай людям добро сделать!

* * *

Ведьма сидела на берегу ручья, поджав колени, и пыталась рассмотреть в воде завтрашний день. Вода бежала и показывала раз за разом страшные картинки. Ведьма хлопала по мутной глади ладонью, картинка менялась, но оставалась страшной. Ой, не услышал Дубыня предостережения, не услышал…

А потом вода блеснула медью, будто ещё одно предсказание собралась показать, но нет. Смотрит Ведьма – в ручье лишь отражение того, кто неслышно на берег вышел и встал рядом. Деревенский резчик.

– Здравствуй, Ведьма, – сказал учтиво, в пояс поклонился. – Не гневись, что снова без спросу явился, но как спросить – не ведаю.

– Что ты в речке видишь?

– Себя вижу, тебя… – резчик замолчал, свёл вместе рыжие брови, глянул сначала в воду, потом на Ведьму. – Чудно́! Вижу, будто шкатулку мою к сердцу прижимаешь, а ведь нет её здесь. Снова лесные чары?

– Смотришь просто хорошо, – ответила Ведьма, ощущая довольство. Не все, видать, деревенские дураки да Дубыни.

– Хорошо, да не слишком. Я ведь потому и пришёл снова, что хочется мне лес, как ты, видеть, как ты, чувствовать. Давеча, когда у пня стояли, я почти ощутил, почти узрел… Но знаю, что и толики лесных тайн не коснулся. А ведь кабы могли все в деревне – да хоть один из нас! – лес целиком познать, никогда бы не учинили такого страшного.

Вот так дела… Ведьма засмеялась, сначала тихонько, а потом начала хохотать так, что хлынули слёзы из глаз, повалилась спиной на мягкий мох. Учиться к ней пришёл! Сколько себя помнила, весь лес её опекал, заботился, лесовички дули на ссаженные до крови коленки, деревья обучали премудрости, ворона и та советы давала.

– Как же я тебя научу? – спросила Ведьма.

– А ты покажи да расскажи, как всё в лесу устроено, что вас, духов, радует, а что – гневает. Как ты жизнь во всём чувствуешь и в недвижное её вдыхаешь. Всё поведай! Стану я самым внимательным, самым прилежным твоим учеником.

Говорил рыжий резчик, и с каждым словом глаза его синие так разгорались, словно в них полный ушат солнечного света плеснули. Залюбовалась им Ведьма, захотелось ей продлить вдохновенную озарённость на его лице.

– Ну давай покажу! – воскликнула Ведьма и взвилась. Взяла резчика за руки, прижала его ладони к своим щекам: – Вот я. Ведьма. Я была человеком, помогала другим, травами лечила, а теперь стала духом. Радует меня, когда люди приходят да по вежливости, по обычаю с лесом обращаются. А печалит, когда зверь дикий в капкан попадает, когда дурак какой лесу вредит, когда дождь идёт пять дней кряду, когда хочется сладкую ягоду съесть, а на язык недозрелая кислая попадается…

Ведьма вдруг замолчала, положила ладони на щёки резчику:

– А ты кто?

Он застыл под её ладонями, точно и сам был из дерева вырезанный. Вроде бы и отшатнуться, да не смеет. Постоял с мгновение, а потом будто духу набрался, тряхнул густой медью волос да глянул прямо Ведьме в глаза, окатил синевой.

– А я Люб, резчик. Не стану из скромности душой кривить – мастерство моё велико. В том для меня и радость, и огорчение: непомерно моё умение для деревни, где некогда людям безделушками любоваться. И деревья им слушать тоже некогда. Только одна живая душа меня понимает – сестрица любимая. Может, и ты ещё понять сумеешь?

Ведьма взяла Люба под руку, прижалась к плечу. Резчик всё ещё пах той обугленной липой, из которой сделал её шкатулку.

– А деревьям очень нравится, когда их слушают. И ты им нравишься, знал? Они просились с тобой поговорить, – соврала зачем-то Ведьма. – Я тебя научу. Научу слушать лучше.

– Спасибо тебе, не пожалеешь, что в ученики взяла. – Люб легонько отстранился от неё и сунул руку в свою котомку, достал что-то округлое, завёрнутое в льняную тряпицу. – Вот, не с пустом я к тебе пришёл, а с подарком. Может, по сердцу тебе придётся деревенское угощение.

Люб приподнял край тряпицы – пахнуло сдобой. Ведьма прищурилась. Со зла предложил или по незнанию? Вряд ли навредить ей хотел, зачем…

– Вот тебе первый мой урок. Нельзя нам, лесным, человеческую пищу есть. Понял?

– Прости, Ведьма, не гневись, по незнанию предложил. Отчего же нельзя?

Собралась она было объяснять, даже рот открыла, но зашуршало в ветвях, завыло, обвиваясь вокруг стволов то, что увидеть глазом нельзя. Ведьма схватила Люба за руку:

– Побежали! Побежали! Ух, кого покажу!

Они понеслись тайными тропами за воющим, рычащим, стонущим на все лады. Еле успевали отпрыгнуть с пути трепещущие осинки, возмущённо чирикали пташки на качавшихся ветвях, бранились белки на Ведьму, которой вечно на месте не сидится. Наконец остановилась она под куполом корабельных сосен, обнявшихся над обрывом.

– Видишь? – спросила она у резчика, показывая сразу во все направления, где посвистывало, повизгивало и шуршало.

Люб принялся вертеть головой то вправо, то влево, силился разглядеть, даже рот приоткрывал, будто вот-вот скажет, что разгадал Ведьмину загадку. Но лгать не стал, нахмурился только, недовольный собой.

– Не вижу.

Ну вот и как его такого научить?

– Это Вой-Ветер. Он просит называть его Пой-Ветер, но если так его окликнуть, то начнёт петь, а этого, представь себе, никто не желает. Очень ему музыка по сердцу. И так и сяк старается петь слаще соловья, да выходит только вой.

Вытянул Люб руку вперёд, пальцами шевельнул – точь-в-точь хороший хозяин пса дворового приласкал. ВойВетер откликнулся, взъерошил медные пряди волос. Люб улыбнулся довольно, на Ведьму глянул, точно похвалы ждал.

– Это тебе не собака, – укоризненно сказала она. – Хочешь подружиться с ним – придумай чего получше. Вот что! Коли сможешь помочь Вой-Ветру, докажешь, что не зря я согласилась тебя в учение взять.

Резчик нахмурил брови, видать, крепко задумался. ВойВетру такие угрюмцы всегда были не по нраву, и он тут же усвистел куда подальше. Ведьма схватила Люба за рукав и помчалась во всю прыть за Ветром. Хоть петь он не умел, но всегда пытался, да пытался там, где самое веселье!

Люб что-то силился спросить, но только откроет рот – сбивает дыхание встречным воздухом. Да всё падает, падает как нарочно, ну да ничего, о мох спружинит, вспрыгнет и дальше бежать.

Когда остановились они посередь березняка, покрывавшего широкий взгорок, Ведьма только и могла, что хохотать. Люб таращил глаза, борода и волосы – всё в веточках, листочках, посреди кудрей даже стебель с земляничкой запутался.

– Ой да ты… Что же ты… – только и могла выдавить из себя Ведьма. – А потом посерьёзнела, огладила резчика по голове, разом смахнув весь беспорядок: – Это ничего, со мной тоже так было. Давно-давно.

И только замолкла она, как грянул, дождавшись наконец тишины, птичий хор. Слышали и в деревне соловьёв, но не таких. Звуки рождались не только в птичьих горлышках, будто созданных из хрусталя – вытекали из каждого пера, пронзали воздух.

«Смотри, смотри хорошо!» – как можно сильнее подумала Ведьма, и ей показалось, что Люб услышал.

Чем громче, слаще, гуще пели соловушки, тем меньше звук походил на звук. Уж и цвет поменялся, стволы деревьев стали серебриться, листья блестеть, точно изумруды, а сами соловьи, всегда серые да незаметные, горели на ветвях сгустками огня. На нёбе вдруг почудился привкус берёзового сока, мартовского, холодного, но уже кричащего о пробуждении, и запах, запах какой…

Ведьма бы, может, до утра не ушла, но вдруг резко и противно, разрушая чудо, каркнула в ухо ворона:

– Солнце скоро зайдёт!

Пришлось бежать, чтобы Люб успел до ночи ещё и в землянке погостить.

– А зверьё да птицы не все разговаривают, это ты правильно задумался, – тараторила она по пути, стараясь быстротой речи ускорить бег, – тут никогда не знаешь, кто вдруг заговорит, а кто умолкнет.

С последним словом она захлопнула дверь скромной своей домушки и сказала:

– А чего нам спешить? Оставайся-ка со мной до рассвета.

Повернулась – не радуется резчик, и азарт в глазах потух.

– Нельзя мне, – говорит, – сестрица волноваться будет, ещё решит сама за мной в лес пойти. И так я задержался.

– Ворону ставней не зашибёт, коли та с вестью появится? – прищурилась Ведьма.

Люб улыбнулся тепло, про другую улыбнулся, но и Ведьме повадно стало:

– Она и комара-то прихлопнуть не может.

На том и порешили. Опять пришлось вороне отправиться в деревню, предупредить резчикову сестру, что братец задерживается. А Люб принялся по Ведьминой избе бродить да в каждый угол заглядывать. Всему дивился, про каждую соринку расспрашивал, а потом присел на лавку и покачал головой:

– Дивно у вас всё в лесу, я и знать не знал. Столько чудес, столько неведомого да непознанного…

Вроде похвалу говорит, а сам сидит, и лица на нём нет, будто о горе каком ей поведал.

– Что ж это такое, чудеса тебя опечалили? – удивилась Ведьма.

– Не чудеса, а то, что их видимо-невидимо. Никакой жизни не хватит, чтобы каждое узреть, про каждое выслушать.

Вот уж правда. Что человеческий век? Песчинка. Конечно, мухе или мышке он покажется вечностью, но Ведьма-то – часть леса, и жить будет столько, сколько живёт лес. Много у неё братьев да сестёр, что до последнего дня пойдут с ней рука об руку, но ведь ни один из них так не удивляется, так к ней не тянется – точно к старшей да мудрой, всем она непутёвая дочка, а Любу оказалась кем-то совсем другим.

– Что же я, гостя не попотчевала…

Она медленно разлила настоянную на цветах росу по берестяным кружкам, при этом неотрывно глядя на шкатулку. Один кусочек – это ведь не всё сердце? Даст резчику немного совсем… Сколько лет это ему подарит? Десять, двадцать? А Ведьме тот кусочек – ерунда, сердце же у неё такое большое!

– Угощайся.

Она выставила перед Любом росу и огромное блюдо с крошечным кусочком, источавшим медовый свет. Резчик отведал росу, поблагодарил хозяйку; видит, ждёт она, чтоб и второе угощение принял. Долго смотрел он на кусочек сердца, будто так и сяк примерялся, но потом отважился и откусил. Крошечку совсем, на один зубок.

На лице Люба румянец стал свежее, в глазах бойкие огоньки разожглись, даже плечи будто шире стали. Оглядел он себя, подивился:

– Что же это? Что за угощение такое?

– Такое, что утолит твою печаль. Не кручинься, теперь успеешь всё, что задумал.

Люб благодарно голову склонил, но доедать Ведьмин дар не стал. Не одолеть разом, говорит, больно уж сытно. Оно и понятно, разве вместишь в себя одним махом столько новых лет?

До самых сумерек они за столом сидели. Ведьма всё про лес говорила, а потом заметила, что Люб на неё и не смотрит вовсе. Рассердилась было, решила, что совсем ему не интересно. Приподнялась над столом, смотрит: ученик её, оказывается, край лавки резьбой покрывает.

А едва темнота стала к окну подступать, заторопился, прихватил недоеденный кусочек Ведьминого сердца и ушёл восвояси. Ведьма пересела на лавку, где резчик сидел, провела пальцами по узорам: дивные цветы и звери помигивали, порыкивали, поскрипывали: «Я ещё приду! Я ещё научусь! Я ещё узнаю!»

– Ну и хорошо – напевно отвечала им Ведьма, – ну и славно.

* * *

Люб вырезал ласточку-свистульку – работа шла на диво легко, он подумал даже, что теперь мог бы и без ножа управиться. Древесина будто сама под пальцами прогибалась, укладывалась в узор перьев, в точёный клювик. Но не выходило у него пока, как у Ведьмы, птичек оживлять, чтобы сами они по своей воле скакали да летали. И всё же бывало, что крыльями хлопали и даже пели, а на вид уж точно стали они совсем как настоящие. Ласточка-свистулька в руках так и трепетала… Люб бы только и делал, что глядел на чудо, сотворённое собственными руками, коли не было бы перед ним чуда ещё краше. Злата, Златушка… Она и без того была – солнце ясное, а теперь и вовсе стало глаз не отвести.

Так и не допытался Люб у Ведьмы, чем она его в первый вечер потчевала, но одно было понятно – дарует угощение долгую жизнь и здоровье. Как только на себе действие испробовал, решил, что не мила ему вечность с одним лишь лесом да Ведьминой наукой, если сестрица любимая будет рядом увядать да стариться. Лучше пусть она живёт и радуется, а ему, Любу, и отведённого срока хватит. Хотя тут он слукавил, конечно, почувствовал ведь, что даже крошечный кусочек дни его продлил изрядно. Да и после, когда Ведьма снова раз за разом подносила ему угощение, приходилось Любу хоть немного, да откусывать для вида. Остальное же, бережно завёрнутое в платок, относил Злате.

– Что ты всё глядишь? Дыру во мне просмотришь, – засмеялась сестра и вновь принялась за вышивание.

Люб не отвечал, лишь улыбался. Иголка в пальцах Златы быстро-быстро ныряла в льняное полотенце, а потом так же шустро выныривала, мелькая зелёным нитяным хвостом. На белой ткани распушились лапы ели, мигнули глазки-черничинки. Раньше сестра вышивала петушков да васильки с ромашками, а теперь вот – лесные всё узоры. Не оттого ли, что Люб днями напролёт в лесу пропадал, она и сама теперь в чащу рвалась? Прибежит подружка Цветава, позовёт на луг венки плести – откажется Злата, а кликнет землянику на опушке собирать – со всех ног бежит. Но Люб за неё не боялся, лес к сестре был ласков, даром что ворона вечерами каркала, деревенских пугала разгневанными духами. Верно из Златы бы вышла ученица не хуже, а то и лучше самого резчика, да только не будет Ведьма Злату учить. Стало Любу думаться, что лесная к нему неровно дышит, оттого сразу учить согласилась, оттого и жизнь его длить решила.

– Опять в лес уходишь? – спросила Злата, когда начал Люб туесок собирать. – Может, возьмёшь с собой хоть разочек?

– Не могу, сестрица, не проси. Жди меня дома, а я тебе снова гостинец принесу.

– Ты уж принеси, принеси, братец! Больно вкусное угощение.

Теперь по лесу идти совсем не то, что раньше. Даже днём он полон чудес, если знать, куда глядеть, кому кивнуть приветливо, а от кого глаза отвести. Насыплешь под волнушку пригоршню ягод, спрячешься за еловый ствол, а на угощение прибежит зверь невиданный с алой шерстью, такой длинной, что ни носа, ни глаз не видно. Руками изловить его пытаться – себе на погибель, но зато как зверь поест, оставит после себя красный волос, а если повезёт, так и два! Волос тонкий, замаешься в траве его искать, но коли отыщешь, так никакая тьма тебе будет не страшна! Сияет почище самого жаркого костра.

А вот если доведётся увидеть в чаще лужицу, которую окружают белые воронцы, то бежать нужно прочь! Говорила Ведьма, что в луже той, если ночью вглядываться, можно увидеть глаза тех, кто имел несчастье в круг воронцов ногой ступить. И о таких чудесах – дивных или страшных – целыми днями Люб слушал да их запоминал.

Вот уж и землянка Ведьмы завиднелась, а поодаль тоненько зазвонило, запело. Люб заулыбался, остановился даже. Выполнил он пожелание наставницы – придумал, как Вой-Ветру помочь. Люб вырезал из ели, что лучше всех на ветру пела, тонкие полые трубочки и подвесил среди ветвей. Вой-Ветер проносился мимо них, и те разливались нежным перезвоном. Теперь уж никто из лесных не шарахался от песен бедолаги, а наоборот – соберутся, заслушаются.

Так бы Люб и стоял, уж больно хороша мелодия, да пора было к Ведьме идти – ждать она не любила. Постучался, но никто не открыл, тогда сам дверь распахнул. За что бы его наставница точно не похвалила, так это за робость.

– Здравствуй, хозяйка, – сказал громко, прежде чем войти.

Не ответил никто. Тогда Люб шагнул за порог и видит: сидит Ведьма за столом и плачет, а перед ней на кружевной салфетке лежит цветок. Увядший лежит, несколько лепестков и вовсе оторвались и скрутились рядом. Но даже в таком увечном Люб прошлую красоту разглядел. Был он нежно-сиреневым, с лепестками такими прозрачными и переливчатыми, точно стрекозиные крылья.

– Стряслось что-то? – спросил Люб, присев возле Ведьмы, погладив её по спине.

– Он был такой красивый. Я сорвала его и совсем забыла, что когда-нибудь любой цветок увядает.

– Неужто он один такой на весь лес? Да коли и так… Лето новое придёт – другой, ещё краше вырастет!

Ведьма посмотрела на него, будто издалека, будто впервые видела:

– Неужто Злата одна такая на весь мир? Да коли и так… Умрёт она – родится другая девица, ещё краше…

Теперь уж и Люб посмурнел. Покоробило его, как Ведьма сестру любимую с каким-то цветком сравнила, пусть и самым дивным, пусть и расчудесным. Вслух же промолвил:

– Много ты мудрости знаешь, и ко всякой я прислушивался, да только сейчас не стану. Человек – он один такой, и второго подобного не сыщешь, не сотворишь и не повторишь. А цветок твой… Хочешь, вырежу для тебя точно такой же? Что не найдёшь ни единого отличия?

– Чтобы ты правоту свою доказал да гордыню потешил? Не хочу.

– Не для того, – ответил Люб и коснулся мокрой щеки Ведьмы, – а чтобы ты больше не плакала.

Как маленькие дети в момент могут от рыданий перейти к смеху, так и Ведьма: только что была как небо в дождь, а утешил её Люб, и тут же просияла.

– Давай! Тогда давай! – запела она и в ладоши захлопала.

Сказал Люб – надобно исполнять. Но тут уж он не переживал, так ему теперь ремесло легко давалось, что мог ветер в волчьей шерсти изобразить, а тут всего-навсего цветок.

Принялся Люб за работу, а Ведьма взялась внимательно наблюдать. Вот стебелёк тоненький из бруска осинового проклюнулся, вот листик развернулся, вот – другой. Лепестки нежные показались; да не такие пожухлые, как у живого цветка, который Ведьма сорвала, а ровные да гладенькие. Вырезает Люб и радуется: как ладно получается. Глянул на Ведьму, думал, то-то сейчас обрадуется, расхвалит, а она пальцем опасливо поделку потрогала точно мышь дохлую:

– Ты же сказал, такой же будет. Точь-в-точь. А совсем не так выходит.

«Да как же не так?!» – едва не бросил в сердцах Люб, но сдержался. Редко кто его работу хаял, но, может, и права Ведьма. На лепестках чуть заметных прожилок недостаёт, да и стебелёк толстоват вышел. Снова взялся за нож и принялся править с ещё большим тщанием.

– Ну, теперь-то уж совсем такой, не отличишь? – спросил Люб, прикосновениями пальцев вынуждая лепестки легонько колыхаться точно от ветерка.

Ведьма взяла у него из рук цветок, и понял Люб, что слепо сердце мастера, не видит недостатков. В чужих руках цветок был мёртв. Ведьме даже ничего говорить не пришлось.

И так и эдак он над цветком корпел. Здесь подправит, там подчистит – всё Ведьма не довольна, всё найдёт, за что поделку упрекнуть. Он уж сам перестал замечать незримые изъяны, вслепую приходилось до ума доводить. Уже и солнце светить устало, начало на макушки сосен заваливаться, спать укладываться. Надо бы уж Любу Ведьме сказать, что завтра доделает, но его такое зло взяло – как это он, да не может как надобно сделать?!

Сумерки сгустились, рубаха уж взмокла, пряди рыжие на лоб налипли – трудится резчик над цветком. Вроде и закончил, уж лезвием страшно коснуться, нечай всю работу разом испортишь. Но и Ведьме показывать боязно: опять скажет, что мёртвый да непохожий. И всё же Люб протянул ей цветок. Пальцы дрожали, будто он и правда какой ученик-неумёха, который в первый раз свою поделку строгому мастеру показывал. Ведьма приняла подарок бережно, и только лёг он на её ладони, Люб почувствовал аромат лепестков, что становится ярче такой летней лунной ночью, как эта.

– Ай да мастер, – с улыбкой похвалила Ведьма.

– Что ж, рад, что угодил тебе, – отвечал Люб, а сам в окно глядел. Засиделся он, ох засиделся. Совсем темно в лесу стало. – Теперь уж не завянет твой цветок, любуйся на здоровье, да слёз не лей. А мне домой спешить надо.

Ведьма не могла не заметить, что смотрит он не на подарок, не на неё, а на чёрную ночь. Попросила робея, жалобно даже:

– Оставайся…

– Никак не могу, сестрица дома ждёт. Могу ли я разве Злату одну оставить? Она же всю ночь век не сомкнёт, а то и сама в чащу кинется себе на погибель. И так уж я дольше положенного задержался, бегом теперь бежать.

Люб поднялся с лавки, ноги от долгого сидения заныли, так и просят, мол, останься да останься, куда же мы сейчас по кочкам впотьмах поскачем. Да только он и глазам усталым, и ногам стонать запретил. Домой надо, и всё тут. Про Злату он, конечно, не солгал, но и всей правды Ведьме не раскрыл. Сестрицу предупредить можно, да и бойкая она, не пропадёт, а вот коли лесной уступишь, останешься на ночь – потом ведь не отступится. Так и поведётся: сегодня одна ночь, потом другая, так и переманит с концами. Вовек ни деревни, ни сестрицы не увидит.

– Мне ведь тоже теперь без тебя плохо, – тихо сказала Ведьма.

Поглядел на неё Люб: пригорюнилась лесная, прутики да травинки, что в волосы её вплетены, попрятались. Совсем будто обычная девушка пред ним стоит, а он, Люб, словно её обидел. Вот и как тут уходить? Тяжело стало на сердце, но и согласиться в землянке Ведьминой заночевать никак не мог.

– Прости, уж не серчай на меня…

– И ты на меня – за то, что велю не возвращаться более.

Другой бы, может, допытываться стал: что да почему, а Любу и так всё понятно стало. Мало Ведьме кусочка сердца, что он для неё отвёл. Всё получить желает, или уж совсем с глаз долой. Как ни жаль ему, как ни дорого ему Ведьмино ученье, а Злата дороже.

– Что ж, быть по сему.

Сказал, и за порог в ночной лес шагнул. Поначалу смело вперёд шёл, хоть после заката и не велено людям во владения духов захаживать, но он же, чай, не совсем чужой, не зря ему Ведьмина наука дадена. Да и лес на него вроде бы не оскалился…

Чудно, правда, вокруг стало. Воздух весь дрожит и светится, будто с полной луны кто-то золотящуюся пыль стряхнул. Деревья ветками постукивают, как на ветру, да только ветра и нет совсем. А в траве точно самоцветы сверкают, так и тянется рука зачерпнуть пригоршню, да только Люб не наклонился даже. Помнил, что как примешься камушки красивые собирать, так вовек и не остановишься, пока спина неразгибной дугой не скривится, а глаза от блеска не ослепнут. Дальше побрёл, вдруг слышит:

– Чего пришёл?! Аль не знаешь, что ночью нельзя?

А потом по всему лесу, из-под каждого куста, с каждой ветки рты бестелесые пораскрывались и эхом загомонили: «Чего пришёл? Чего, чего, чего? Пришёл чего, а?» И почуял Люб, будто на него смотрит кто-то недобро. Тогда-то он и вспомнил один Ведьмин урок, не урок даже – так, забава скорее. Лесные духи видят не так, как простые люди, вот они как-то с Ведьмой намалевали на бересте личины ВойВетра и Безголосого Ю, да свои лица рисунками прикрыли. Принялись меж деревьев бродить, да с духами здороваться. Те увидят и величают не по истинной сущности, а по личине намалёванной. А если ничего не рисовать, лишь лицо чем прикрыть, то и вовсе невидимым для духов делаешься.

Сорвал тогда Люб репейный лист, пальцами дыры для глаз проделал и спрятал за ним лицо. Голоса тут же смолкли, недобрый взгляд перестал тыкаться в спину. И всё же лес будто насторожился, Люб прибавил шагу – побыстрее бы уж вырваться-выбраться, да домой вернуться.

Подумалось ему, что уж половина пути позади, маска из репейного листа худо-бедно спасала, но и вздохнуть с облегчением не успел. Вдруг ветка по лицу хлестнула, располосовала мясистый лист, и остался резчик лицом к лицу с лесом.

Нависли над ним деревья, голосами злыми зарычало, загрозило. Может, и свёл он с духами какие знакомства, но закон для всех людей един: ночью в лес нельзя! Клацнули рядом громадные зубы – точно капкан захлопнулся, корни за ноги принялись хватать, земля вязкой стала, точно трясина.

Всё уж, подумал, пропадёт, как чья-то бесплотная лапа его с места сдёрнула.

Никого не увидел Люб, да только такой ветер поднялся! Деревья шарахнулись, трава присмирела, к земле прижалась, а у самого резчика в ушах засвистело – того гляди оглохнет. А силища эта его куда-то принялась тащить, толкать, и уж бояться мочи нет, какое худо лучше, разве разберёшь? Да и вроде не обидел его невидимый заступник, разве волосы растрепал. Тогда узнал Люб, кто к нему на подмогу пришёл – Вой-Ветер. Видать, по душе ему пришлись певучие трубочки, да так, что отважился наперекор своим пойти.

Толкал Люба Вой-Ветер, почти что волоком тащил, да показалось, будто не вперёд, к деревне, а обратно в чащу. Неужто к Ведьме?

– Стой! – заорал во всё горло, да куда там вой и свист перекричать. – Стой! Не поможет мне Ведьма, осерчала на меня!

А Вой-Ветер знай продолжил толкать, гнать. Только и духи не отступили: шишки градом посыпались, ветви, точно ловчие сети, дорогу преградили. Вдруг почуял Люб – лапти в воду студёную ушли, и разом тихо стало вокруг, спокойно. Глянул под ноги, а стоит он в ручье. Сам Вой-Ветер по берегу заметался, в ручей не ступил и будто бы зашептал: «Вода духов силы лишает. Беги, резчик, домой». А ручей-то этот как раз из леса в деревню и вёл.

Поклонился Люб Вой-Ветру и побрёл по колено в воде к сердечку своему, к сестрице Злате.

* * *

Первое время Люб тосковал по Ведьмовому учению, больно уж ему нравилось тайны лесные узнавать да применять там и сям себе на выгоду, но потом ничего, привык. Тем более что поделки его, и без того пригожие, совсем дивными стали, в деревне нарасхват. Кому и нечего в обмен дать – так поглазеть приходили. Вскорости Люб и думать забыл про Ведьму. Научила кой-чему – и на том спасибо. И Злата рада: братец всё больше с ней дома, а гостей любопытных она всегда приветить рада, каждую безделицу резную покажет да нахвалит.

Как-то проходил мимо деревни бродячий торговец со всяким чудным товаром, увидал работу Люба, да и принялся уговаривать:

– Отправляйся ты со мной на ярмарку, там твои поделки с руками оторвут!

Подумал резчик, а и правда. Чего бы не попытать счастья? Звал с собой Злату, да та отказалась. Видно, что и хотелось ей на богатые уборы да ленты глянуть, но и от дома – от деревни ли, леса ли? – оторваться сил нет.

– А кто ж за хозяйством последит? Мне курей кормить надо, коровушку. Нет, Люб, езжай один, а уж я тебя дожидаться буду.

Так и порешили, а Люб пообещал сестрице подарок какой с ярмарки привезти.

Отправился он с торговцем в дальнюю дорогу. Посмотрел на пёструю ярмарку, подивился чужой работе, да похвалился своей. Сколько всего красивого да затейливого, а лучше его оживших птичек да зверёнышей ничего и нет – все поделки вмиг разобрали! Тогда выбрал он для Златы подарки: медный браслет, вышитый камушками поясок да целый ворох пёстрых лент, и домой отправился.

Отворил дверь, улыбкой просиял – представил, как сейчас Златушка ему на шею кинется, как примется привезённые подарки разбирать, смеясь от радости. Да только дома тишь и запустение. И не так, что вот только хозяйка за делами крутилась и отбежала к колодцу за водой или к подружке словом перекинуться, а будто уж не один день изба пустая стояла.

1 Апсайклинг – творческое преобразование старых или ненужных вещей и материалов в новые, более ценные и функциональные.

Продолжение книги

Каторгин Кут

2025-09-11 09:49:00

Светлана Belova

Изумительная книга. Прочитала на одном дыхании. Не оторваться. Хочу заметить что автор очень грамотный, красивая речь, точные исторические изложения. Ему бы публиковаться. Хотела бы его книги иметь в своей библиотеке. А это уже не первое произведение, которое я читаю от этого автора. Браво

2025-08-15 03:49:00

shishkova-l

Спасибо большое автору за такой прекрасный рассказ, отдельная благодарность автору за слог, как раньше в старину говорили.

2025-08-01 23:38:00

галина мартакова

Давно подобного не читала. Захватило с первой главы. Как будто фильм просмотрела, картинки так и вставали перед глазами. Спасибо автору.

Навьи пляски бесплатное чтение

* * *

Ряженый

* * *

* * *

Озерные Святки

* * *

* * *

Зазоры

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ведьмино ученье

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Вход на сайт