Последний барабанщик с края бесплатное чтение

Глава 1

На мне была мантия мага, расшитая осколками DVD-дисков, одолженных из родительских архивов, а по лбу к вискам змеились руны.

Проснуться пришлось рано, потому что накануне созванивался с квартирной хозяйкой, и она назначила встречу на автобусной остановке «Площадь Революции».

Я продрог, приспособил шаг к собственной тени и расхаживал, размахивая руками, пока сам себе не надоел. Не грело моё дурацкое одеяние. Шею натирало синтетическими нитями и ярлыком, который велел: «Не гладить», «Не стирать», «Не читать уютные детективы».

Отовсюду тянуло прелыми листьями. Дни хрустели под ногами, как пустые куколки тутового шелкопряда. Если бы я не напивался энергетиками и не просаживал последний слух, включая аудиокниги, то не выжил бы – настолько бесцельно жил. Сегодня наушники я забыл, так что мне остался только раздражающий звон в ушах и многоколесный шум малолитражек.

Ожидание увидеть нервную «Landlady», не оправдалось. Хозяйку замещал ребёнок с белым рюкзаком.  Осколки исказили отражение его оранжевой толстовки, обращая плащёвку в язычок пламени. В руках он вертел сучковатую толстую палку, напоминавшую мне посох отшельника.

Я вздрогнул и прислушался, когда он рухнул на гулкую скамейку и просипел:

– Я от Тани. Провожу тебя, а то ещё потеряешься. – Он оглядел меня и поморщился: – Ты что, косплеер?

Последний вопрос не нужно было слышать – он и так читался на его лице. Я не разозлился, лишь втайне позлорадствовал, когда секунду спустя мальчишка подскочил, напуганный внезапным визгом промчавшейся пожарной машины. Он застыл в ожидании, сверля меня взглядом. Стоило мне кивнуть, и он, кажется, запустил бы в меня собственным рюкзаком от досады. Но отмолчаться было нельзя – потом сам же буду чувствовать себя паршиво. Везде клин. Или кол. Осиновый, чтобы от нетопырей отбиваться. Очень подходящее оружие для окраины.

Дураком и раздолбаем мне быть не в первый раз – обычно так настроена оптика в глазах моей сестры Маринки, да и ничего общего с косплеерами не имел.

По вечерам подрабатывал в забегаловке, пока не уволили за опоздания: вызывал охрану, если диспуты перерастали в потасовки или клиенты навязчиво требовали общения от официанток; отдавал «живую воду» и «живую еду» нуждающимся, жалел. Окна дребезжали от игравшего там техно, уши закладывало. Запах горячего масла въедался в одежду. После смен я становился сказочником для моей девушки, перевирал истории посетителей, убеждая не Юльку, а себя, что всё восстановимо, я еще поставлю спектакль на ослышках и обрывках разговоров, поправленных по краям. Любил я воображать немыслимое.

Осколки сталкивались радужными гранями, – я громким шёпотом заговорщика объявил:

– Ничего общего с… плеерами. Только магия.

Потёр ладони друг о друга – и внимание отвлечь, и отогреть. Промозглые «плюс пять» с речным ветром издалека. Я убедился, что никто не щурится поблизости и вынул из рукава бумажного журавля. Чётки следом не выпали. Хорошо. Такие бесхитростные фокусы обычно впечатление производили не только на моих мелких племянников. Зритель жаждет обыкновенного чуда.

Но не в этот раз.

– Знаешь, почему ещё я взрослых не люблю? – чудачества мои мальчишке были до лампочки. Только в глазах вспыхнула недобрая искра. Шутки без ответного энтузиазма смысла не имели, я покачал головой, что означало: «Не знаю, развивай уже мысль, привередливый зритель»

Он сердито глянул исподлобья как кот, которого согнали с отопительного котла.

– Потому что врёте вы без конца, даже если можно правду сказать, – он сонно подтянул лямку сползающего рюкзака, – сами себя обманываете… и других. Без разницы кого.

– Понятно. Давай просто автобус подождём, – вздохнул я, напоминая себе, что развернуться и уйти к памятнику вождю , а потом снова искать квартиру – не выход.

Городской транспорт ходил по расписанию иной временной линии. Редкие прохожие ждали пару минут, глотали капли смирения и шли пешком, хотя я дважды за полчаса увидел женщину в мшистого цвета шапке – оба раза она обходила остановку по кругу. Жизнь экономила на эпизодических персонажах.

Молчание затянулось. Я подождал, пока кто-то снова выдаст в эфир обрывки его радиоволны, и, убивая время, я отогнул кольцо на банке с энергетиком и услышал аплодисменты немого кино. Тишина. А могли бы включить фоновые звуки.

Не дождавшись ответа, я развернулся и в упор посмотрел на мальчишку. Тот, оказывается, уже присел на корточки: водил палкой по трещинам в асфальте и просто завис. Был он мелким и выглядел лет на восемь. Неудивительно, что его заинтересовали трещины – разветвлённые, уходящие в никуда, как карта метро для флегматичных приезжих-призраков или пособие по хиромантии. Найдёшь Холм Венеры и сможешь просить у дорожного покрытия пару злотых за предсказание.

Я вслух поделился сакральным знанием с постепенно окружающим молочным туманом. Отвечать или орать в ответ про Лошадку он, к счастью, не стал. Рано мне сдаваться профессорам с аристократическими фамилиями и клиновидными бородками. И на том спасибо. Если не считывать в отскакивающих каплях жизнерадостный стук азбуки Морзе, то всё в норме. – А ты что в них разглядел? – спросил я.

– Отвяжитесь. Вам должно быть без разницы. – Отшельник встал, отряхивая джинсы, откинул посох, – те, кто на улице к прохожим пристают, – идиоты.

Я многозначительно промолчал, переминаясь с ноги на ногу, ответные реплики отшельнику не требовались и отвлекался от холода, вглядываясь в шедевры деревянного зодчества, переделанные под офисы и магазины “Прайс – пиленный грош” на другой стороне дороги и отпивал химозную сладость яблока.

– Сволочи, – Отшельник дёрнул головой, откидывая чёлку. – Заводите детей, чтобы ныть, как вам тяжело, себя оправдывать. Может быть, вам нравится, чтобы вас ждали – так прямо и сказали бы! Ненавижу.

Над крышей, стараясь не запутаться вывесками в кронах деревьев, с любопытством склонились здания.

Ругательство выдернуло меня в реальность, и кто его просил? Я не знал, почему он начал истерику. Не исключено, обращался он к одной из уродливых старух-Норн и перепутал адресата жалоб на судьбу.

Он прочёл свой короткий монолог и уставился под ноги, смиренно сложив птичьи тонкие руки на коленях, как школьник в сюжете местного телевидения, чтобы через секунду шаркнуть подошвами кед, отбежать под дождь и вернуться. То ли не мог усидеть на месте, то ли просто замёрз.

Притормозив на очередном круге, он спросил без перехода, куда дружелюбнее, но и тише:

– Ты знаешь, как размножаются?.. – я не расслышал конец фразы. Козы?

– Как?

– Яйца откладывают, – он покачался на носках, вспоминая, а может, убеждаясь, что я слушал, – в прудах, а потом появляются личинки. А потом – взрослое насекомое, и на самом деле стрекоз-детей не бывает, а ещё у них инстинкты, они сразу знают, как жить. Плохо, что у людей по-другому.

Речь мальчишки начиналась как манифест нигилиста, а закончилась почти подкастом «О размножении членистоногих». Под конец оратор выдохся и полез в рюкзак, вытащил шапку с помпоном и натянул на макушку. Уши торчали, покрасневшие то ли от холода, то ли от смущения.

Я заинтересовался от скуки и слушал почти с неравнодушием. В шапках я выглядел как дурак, поэтому снял с волос резинку и накинул капюшон. С тем же эффектом.

Я подобрал полы хламиды – она напиталась влагой из воздуха и, кажется, потяжелела вдвое, а может, тело затекло, пока я караулил автобус, – смял и донёс банку до урны.

Когда до меня дошло, что надежды на местный транспорт нет, я вытащил из кармана голубой и явно не полный билет. Адрес моей кельи словно гвоздём второпях царапали на кводратике бумажного стикера. Я разобрал, что номер квартиры – вздыбившаяся бесконечность, и не прочёл названия улицы, просто понадеялся, что если в каждом городе есть улица Ленина, то мне выпала именно она.

Я не любил переспрашивать, но приехать не к тому адресу, полюбоваться светом в окнах и звонить другу, чтобы пустил переночевать, не хотелось и походило на саботаж.

– Отшельник, «я в коем веке помню Вас», а вот адрес забыл. На клочке записал. Не разберу, – скороговоркой повинился я.

Он посмотрел на меня взглядом измученного Дон Кихота или престарелого детсадовского сторожа. Вытащил из рюкзака чёрный маркер, выдрал лист из тетради и записал, присев на корточки. Отдал мне.

«Ленина. Дом 6. Квартира 8», – повторил пару раз и свернул лист трубочкой, засовывая в рукав под медицинскую резинку.

Сеть ловила отвратительно. Сквозь помехи заскучавшие боги соединили меня с оператором, и я остался ждать такси.

На «Ладе» без опознавательных знаков, кроме нового, поблескивающего первозданностью номера, приехал Валентин. Я спросил, подвезёт ли он ещё одного пассажира, и хотя водитель, предсказуемо, не возражал, мальчишка остался на остановке. Может, даже из приступа благоразумия.

Я потянул ручку и забрался на переднее сиденье в выстуженный салон. Стоило Валентину чуть отъехать от остановки, я не удержался и поймал в объектив телефона размытый асфальт и кеды. Жаль, что не взял фотоаппарат. Никогда не любил портреты людей. Мало ли белобрысых мальчишек на улице? Но так… так персонаж становится понятнее.

Я отправил снимок Юльке с короткой подписью: «Встретил сегодня Отшельника, которому уже лет восемь. Древний старик. „Но это скучно“, – скажешь ты? „Старцев немало в домах престарелых, а в гротах один есть древний волшебник рядом с Артуром – так легенды гласят“. Права! Но Отшельника в кедах я видел впервые!»

Сообщение без единого слова вранья. Я едва дождался в ответ задумчивый жёлтый лик, а следом пару поцелуев и закрыл глаза. Всегда засыпаю в поездках. Любых, хотя напрасно – теперь Валентин от доброты души выберет длинную дорогу и ехать будет со скоростью ученика, теряя время выходного. Надо встряхнуться. Валентин в пути предпочитал молчание, поэтому я прижался лбом к стеклу. Не хватало света фонарей. Ночь и утро, неотделимые, обращались в сумрак, а деревья при всей желтизне отказывались сиять.

Ароматизаторами или чистящими средствами в машине не пахло, только озоновой свежестью, как после грозы, и свежескошенной травой. Над водительским сиденьем горел сиреневый светодиодный фонарь, Валентин потёр переносицу, поднёс бумажку с адресом ближе к глазам и близоруко сощурился, разбирая почерк. Я запоздало протянул ему другой лист. Позже днём я узнал, что автобус подобрался и забрал Отшельника. Но сейчас я уже был далеко и видел только фасады церквушек, скрюченных временем изб и людей со звериными головами, у некоторые сжимали палки и били крапиву и одуванчики. Сорняки прорастали сквозь корку асфальта. Засыпая, я перевел взгляд на профиль своего проводника и вспоминал, как он вообще появился в моей жизни.

Глава 2

Валентина я встретил год назад, когда меня отчислили из университета. Я прикидывал, какую захватывающую историю буду сочинять матери ближайшие два года и где буду жить хотя бы на этой неделе. Утром бродил по городу и читал стихи Лорки городским воронам, пусть они и предпочли бы покружить над куском сала. Эффект свидетеля срабатывал, и никто не вызывал полицию из-за разоравшегося под окнами идиота.

Звонку от Юльки с предложением «затусить» в честь дня рождения, свадьбы или похорон знакомого я не удивился. Талант – всем нравиться с первого взгляда и бесить всех со второго – приятели у подруги не переводились никогда, как монеты у золотой антилопы.

Я уложил в кофр фотоаппарат – вечное негласное подношение богу Дионису в Юлькину честь, сунул в рукав ком наушников и чётки, чтобы обвили руку и задремали. Мне было нечего делать – пару дней назад меня уволили, потому что вибрацию и пение соловьёв, раздающееся из динамика, я возненавидел. Говорил себе, что надо вставать, накрывал голову подушкой и засыпал, предсказуемо не слыша сирены будильников. Может, голос в них был записан не от лесных жаворонков, а от настоящих морских мифических дев. Так убаюкивало. И удобный график от понимающего руководства ничего не менял.

Так или иначе, а с Валентином я познакомился благодаря ей. Он в тот день устроился за маленьким столиком и весь вечер размеренно подливал себе чай, будто запланировал чаепитие за месяц. Кривая чашка, на которой кистью нацарапаны блики, вылеплена Юлькой на мастер-классе по гончарному искусству. После она до вечера повторяла, что она теперь демиург, обжигающий горшки. Гордилась. Парила в сантиметрах от пола и облетала скошенные углы. Доказательство неделю простояло на видном месте, как каменистый остров, а потом она захотела его разбить. Даже ржавый молоток притащила. Не разбила. Интересно, а если Валентин сожмёт руку – чашка расколется?

Он приветливо кивал, входящим в кухню, но не поддавался на уговоры ребят, пытавшихся затянуть его в игру и вручить веер карт-умений.

Подколки «отбивала» Юлька, перехватывала самых назойливых: – Отстаньте от человека, говорю… а подливать ром в чужой пуэр – свинство. Я запрещаю! Идём лучше танцевать. Юля смеялась, звенели браслеты, но я видел, как на виске билась жилка, а нанизанные монетки мутнели. Несогласных ждали неприятности, хотя бы из любви Юльки к размашистым театральным жестам. Хотя ей скоро наскучивали дышащие хранилища историй, покой временно любимых людей она стерегла вернее грифона.

Не останавливала Юлька только Лилу. Она была славной, эта Лилу. Живой троп «Рождённая вчера», с греческим профилем и греческим именем в паспорте. Настолько наивная, что я подозревал, что вместо фотографий в её квартире висит розовая справка в медной раме. С подписями и печатями. Работала Лилу патологоанатомом. Она периодически проявлялась рядом с кухонным диванчиком, застывала в великоватых розовых лодочках и неразборчиво лепетала о своём странствующем коте. Валентин мягко обрывал её попытки поболтать сам:

– Ты Юле про кота расскажи, ладно? Мне попозже. Занят немножко. – Подбородком он указал на розовый тартан скатерти – там его ждали белый фарфоровый чайник и тяжелая глиняная чашка.

Самое удивительное, что Лилу оставляла его в покое, уходила сентиментально, в обнимку с подушкой плакать, или донимать Юльку.

Юля с энтузиазмом слушала даже о чужих питомцах. Быстро строчила любую ерунду в крошечный блокнот. Клинопись разбирала только она сама.

Звучало смешно, но Лилу была одним из двух безвременных друзей Юльки, хотя была лет на десять старше.

На вписке, которая оказалась днём рождения (хотя виновника торжества никто в лицо не знал), Валентин был самым трезвым. Может, алкоголь при его габаритах не действовал. Не знаю.

Иногда Юля сама притаскивала из зала плед или садилась пить чай, продевая фразы сквозь кольца кухонного дыма. Я, по привычке, наступал на её тень, отщёлкивая кадр за кадром. На половине из них застыл поток людей: вот Лилу ласково гладит диванный валик, а вот Толик-Томас буравит взглядом кости, пытаясь превратить единицы в шестёрки с такой улыбкой, будто только что съел чужую печень. Вторую половину снимков я оставлю в личном архиве. Жестяной почтовый ящик – приезжий из прошлого в междумирье квартир; человеческий страх в глазах аквариумной рыбки, отставленной в своём пузыре на подоконнике и наблюдающей вакханалию из-за тюля. Печаль, набежавшая на лицо экстраверта, и желваки на лице бывшего сокурсника-тихони. А ещё Юлька, раздробленная покадрово: с блокнотом, слушающая о чьём-то парне с работы; смеющаяся; рисующая римские цифры игрового счёта на обоях.

Ровный бас Валентина рассказывал, кажется, условно исторические байки. Я задвигал голос за край восприятия, но слышал отчётливо. Он говорил об «уплаченном алтыне», сворачивал к «кораблям», тишине, съезжал с темы дальше к вере, к ласточкам. Юлька слушала, невольно подавшись вперёд всем телом: калимба вплеталась в партию саксофона. Дальше я подумал тогда, что смысла не разберу и отключаюсь, и что так лучше. Я вытряхнул наушники из рукава, не распутывая, и открыл первую попавшую аудиокнигу. Ревности не было. Просто Юлька вербовала ещё одного читателя и архив с историями, а кости в запястьях противно ныли, отзываясь на вколачиваемые слова. «И я не выдам, не беспокойся…»

Томас – беспризорный гость из тех, что после полуночи возникают по углам, как окурки в переполненной пепельнице, – нарвался, вообразив, что обязан «достать» любого, кто отбился от компании. Валентин просто сказал: «В другой раз» – и отодвинулся вместе со стулом подальше, к дивану, когда долговязый Том попытался за ворот втащить его в зал к голосящей вокруг настолки толпе. Юлька похвалила его дреды, но парню хотелось разборок. Он шагнул к Валентину и без предупреждения замахнулся. Я, наконец, отмер, рванулся из кресла, чтобы втиснуться между ними, но Юлька уже «остужала» Тома. Она не кричала – почти шипела, выговаривая что-то неразличимое, а затем коротко мазнула по его плечу кончиками пальцев. Дотянулась и спокойно отошла. В глазах у меня потемнело – слишком много нас столпилось на трёх метрах, и я упустил момент, отчего Том не упал, а плавно осел, где стоял. Как начинающий просветляться ученик, познавал дзен через медитацию.

– Не шали, Томас, – Юлька встряхнула ладонью в воздухе, словно сбрасывала с пальцев маслянистые капли. Он не шевелился, глядя остекленело, как околдованный, и шевелил пальцами, проверяя, слушаются ли они.

– Валентин, Том в порядке, но я проспорила тебе деньги, – она рассмеялась, и этот смех отозвался в моей голове звуком замедленного падения металлических спиц на бетон. Звук этот я подслушал давным-давно в чёрно-белом клипе, и теперь он меня нагнал. Юля послала парню воздушный поцелуй, реальность вокруг её руки чуть поплыла, как марево над рекой в жару. Узелок кожаного ремешка сам собой расплёлся. Монеты посыпались на пол. Они падали неестественно долго, как брошенная в реку галька, и я ждал, что по коричневому с подпалинами линолеуму пойдут круги. Две штуки Юлька перехватила над самым полом.

– Не мне, – Валентин даже не обернулся, его голос прозвучал сухо. – Руслану отдай. Зачем хочешь человека обидеть? Играть зачем?

Юлька склонила голову, коснувшись плечом мочки уха – жест, в котором было больше хищного, чем кокетливого. – А Том разве обиделся?

– Про него не говорю.

Столик между ними лежал вверх тормашками, как Грегор Замза, и в полутьме казалось, что он шевелил коваными ножками. Из разбитого вытекало что-то густое и алое – фарфор единственный, истекавший после боя кровью. Валентин молча поставил столик на место. Он расставил посуду, и в чашке снова возник чай – запахло не пуэром, а почему-то успокоительными травами.

Юлька, подойдя, улыбнулась и вложила монеты мне в ладонь. Я хотел убрать их в рукав, отшутиться, но Юлька велит шутливо: «Не потеряй» – и я убираю обжигающие обеты в чехол телефона. Моя ответная улыбка сошла бы за гримасу.

Вскоре Томас – я уже успел о нем забыть – принёс гитару вместо трубки мира. Юлька играла не кавер, а что-то своё: я понял это по тому, как звук всхлипывал и обрывался. Она смотрела на зрителей, ища признания, и в её движениях не осталось ни капли актёрства. Взгляд затуманился. Казалось, ром в стаканах начал испаряться, превращаясь в золотистую взвесь из чужих откровений и Юлькиного смеха. Пространство, не в силах вместить всех, утекало прочь, а время смерзалось в тяжёлый ком, пока парочки находили друг друга. Только Валентин оставался неподвижным утёсом. Под конец вечера Томас ушёл и унёс инструмент, а Юлька предложила пойти в зал, замиксовать рок и шотландские марши. Я так сидел в продавленном кресле в углу, подальше от трубного гласа волынок. Отгонял ластившийся сон, перебирая чётки. Неподатливое дерево, гладкое, как камни после долгих игр моря.

Юлька покупала это кресло через онлайн-аукцион. Кто унёс эту мебель под покровом утра из кинотеатра – неясно, но я шутил, что мастер был поклонником Уорхола. Одной известной картины в алых тонах. Благом было бы донести его до свалки, но Юлька, счастливая, притащила и лично перетянула вельветом – расстреляла обивку из степлера, купила плед, «мягкий, как пена дней», и просила представить, сколько людей и хороших фильмов оно повидало.

Пионы на обоях источали удушающий аромат и наводили сон как беду. Они или тлеющая курильница на подоконнике.

Отвлекла меня не Лилу, а Валентин. Осторожно отставил чашку и спросил, как искры из слов хотел высечь: – Слушай, Руслан, у тебя как дела?

Я, подавив зевоту, с широкоформатной улыбкой и интонацией косящего под психа, сказал:

– Лучше не бывает! А ты кто? – и навёл на него камеру. На удачу. Снимал я сегодня мало. Тело вело, руки дрожали. Зернистые кадры получались в расфокусе. Алкоголь давно выветрился. Лицо в объективе непростое. Как выточенная ножом заготовка краснодеревщика, неприглаженная и не обработанная наждачкой. Такое лучше видеть через зум, даже если не щёлкаешь затвором. Жёсткое лицо, а чернота глаз спокойная и незлая. Он был старше всех, кроме Лилу.

Я чуть не выронил камеру, когда он хлопнул себя по коленям джинсов и вышел. Вернулся минут через пятнадцать с недопитым вином. Прикрыл ногой дверь.

– Раз поминальное вино есть – значит, всем пить можно. Тебе тоже можно.

Голова гудела. На слух я улавливал только обрывки из соседней комнаты. Моим современникам весело. Или кто-то замуровал банши в кирпичную кладку. Последнюю часть фразы я сказал вслух самому себе.

Валентин перевёл на меня взгляд и плеснул в чашку к своему чаю, протянул мне бутылку. Я отпил из горлышка и поперхнулся – «чудаками полон дом». Зубы свело – так было кисло. Кто-то смешал спирт с вишнёвой шипучкой. Чудовища. Понятно, почему все предпочитали сегодня ром.

Он хлопнул меня по спине. Вышибло последний воздух разом. Этому человеку бы меха кузнечные раздувать.

А затем у нас состоялся диалог. – Руслан, прыжки с крыши – затея пустая. Времени много, полёт долгий. Одна обида за себя.

Речь у него была причудливая с долгими гласными и уходящими или пропадающими глаголами, но выпитое вино помогало восстановить этот спич. Переход был явно резковатый, но чудакам удивляться нельзя. Я засмеялся и сказал, что буду иметь в виду. Не самый идиотский совет на мою больную голову. Допивали вино в относительной тишине. Под редкие выкрики банши.

Тишину спугнули. Юлька влетела на кухню и начала мыть фамильную сталь ложек. Гости благоразумно вспомнили о делах и заторопились к выходу. Разбредались только парами, на ковчег спешили. Одиноким места не полагалось даже в трюме. Не знаю, сыграли роль завтрашние лекции и смены или все знали, что следующая стадия опьянения у Юльки – «Разрешите докопаться». Скандалить она умела.

Беспризорные гости сбежали. Лилу собиралась, жалуясь: – Адриан без меня не ест, орёт перед миской, ждёт. Коты – они все такие собственники. Никуда от них не уйдёшь, правда?

Я хотел, чтобы она ушла до того, как меня бы стошнило. Бежевый плащ и сумка всегда воняли. Не кошачьей шерстью, даже не мочой, а створоженным молоком. – Валентин выдохнул.

– Бедный кот… – но что-то мне подсказывало, что имел в виду он не животное.

Дверь хлопнула. Мы остались втроём. Я спохватился: – Юлька, с уборкой помочь?

Она уже сливала напитки и складывала чашки в раковину. – Не надо трогать мою посуду. И пыль. Сама с ней справлюсь.

Валентин уже стоял в чёрной парке у двери, когда сказал:

– Руслан, я на машине. Попутчика нет.

– Я пас, – улыбнулся я. – Пешком ходить люблю.

– Зимой на дорогах одному лучше надо. И на машине тоже, – то ли предупредил, то ли спросил Валентин.

Юлька стрельнула в меня грустным взглядом. Ей поддакивала репродукция с портретом спящей. Дама кривила рот и внимательно следила за нами, покачиваясь на гвозде. Я сдался. Трое на одного.

На улице падал колючий снег. Толпа ещё не разошлась, и начинался спор на тему, кого Валентин должен подбросить вместе со мной. Все аргументы страждущих разбивались о фразу: «Извини, мест нет». Как о волнорез. Говорил он с одной интонацией, и не надоедало. Я сел на переднее пассажирское и уставился на грунтовку. Торопиться было некуда.

Меня вдавило в сиденье. Оранжевые цифры на спидометре увеличивались как пульс бегуна. 110, 114, 120 и дальше. Впереди столб, и должна подступить паника. Не подступала. Представлял я почему-то маринкин нос. Всегда красный, когда она плачет. По цепочке зажглись фонари, затаились – скоро им придётся освещать место преступления. Бампер промнётся, машина притянет столб, как одна намагниченная стружка притягивает другую. Я держался за реальность и за кофр камеры достаточно, чтобы наблюдать. Валентин крутанул руль в сторону и затормозил.

Если человеку даны тела для воплощений, то твари, в которых обитала однажды душа, вопили и бесновались в ивовых клетках, готовые вышибать двери на волю. Мудрых слонов на этом колесе не наблюдалось, но орать на чуть не убившего нас двоих водителя я не стал. Приходил в себя. Отстегнул ремень. И дышал носом минут десять, пока мутить не перестало. Воздух казался свежим, как горный. Пахло озоном и кожей.

Окно с шипением старого лифта открылось наполовину. Когда Валентин достал из бардачка зелёный пластиковый цилиндр. В крышке стучала дробинка. Валентин сосредоточенно выдул в щель столп белёсых пузырей из мыльной плёнки, мелких как дым, я не удивился, но он пояснил.

– Сигареты нельзя мне.

Сумасшедших злить не следовало, но я спросил, чтобы вспомнить, как пользоваться голосом: – Врачи запрещают?

– Ага. – Валентин снова опустил петлю в мыльный раствор и осторожно подул, как на закипевшее молоко. – А тебе – нет. Можно всё. Ты самоубийца. Вторая жизнь теперь у тебя, вся новая.

Казалось, я попал в чёрно-белый вестерн о счетоводе в поезде с Деппом в главной роли. У того проводником был индеец. Валентин больше походил на якута-шамана, чем на аборигена Америки. Хотя, как я узнал позже, был татарином.

– Да… – сказал он минут через пять, – хороший ты человек. Страха перед судьбой в тебе нету. И в тишину умеешь.

– И не говори, – согласился я. – Enjoy the Silence.

Валентин закрутил крышку. Промелькнула и погасла, нырнув в снег, зелёная ракетница.

– Работа какая у тебя?

– Философ. Бублики на ярмарках скупаю, – отшутился я, но водитель, кажется, завис в мыслях о скупке и продаже.

– С удовольствием? Хобби такое?

– Нет. Шучу я. Нигде я пока не работаю. Так, писателей цитирую.

– Книги – это хорошо. А все врут. Можно объединиться. Фотографом нравится быть? Я фотографии обрабатываю. Свадебные. Если ты снимать будешь хорошо, то мне работы меньше. Всегда вполсилы работаю, потому что не моё. Мне машина приятнее, вот к ней душа лежит.

На автомате я кивнул, хотя фотографом был разве что из-за аппаратуры и прочитанных книг вроде «Главное в истории фотографии» или «Искусство света». Теоретик кадра со способностями на уровне температуры кипения.

Машина снова ехала по всем дорожным правилам, не старалась уйти в небо.

Валентин так и не спросил адрес и остановил машину неподалёку от своего дома. Панелька белела, будто её высветлили клячкой из угольной пыли. Где ночевать, мне было без разницы.

Валентин остановил у подъезда. Я вышел и поднялся за ним. Перила выпустить боялся. Как тонкокостный старик. Пролёты повторялись, и добирался я вечность. Валентин ждал.

На книжной полке в полупустой гостиной, как зубы в девять рядов, стояли банки с пивом. Ремонт.Запах краски вытягивало в открытое окно. Единственные вещи, которые не осыпаны бетонной пылью – матрас и стремянка. На проводе раскачивалась электрическая лампочка. Мы пили и смотрели на город. Я думал, что он мог бы послужить декорацией к фильму о Париже шестидесятых.

– Я Валентин, – он протянул смуглую руку для рукопожатия. – Прозвищ и сокращений не надо.

– Почему? – удивился я.

– Имя говорит, какой человек быть должен, а сократят, так непонятно, что от человека ждать, и от смысла одна шелуха остаётся. Нехорошо.

Спал я на полу, накрыв голову курткой, и проснулся утром без тоски и похмелья. Город с балкона, подкрашенный туманом, ещё сильнее напоминал кадр из фильма, но от мысли о будущем уже не выворачивало. На самом деле Валентин работал у матери в фотосалоне: реставрировал при помощи нейросетей фотографии и изготавливал ритуальные таблички для памятников. Клиентами были бабки с технофобией. Свою работу Валентин не терпел, и его мать не возражала, когда он привёл «сменщика». Даже мой костюм не заставил записать меня в психи.

Я жил у Валентина больше полугода, и он меня не торопил, но после работы, как только мыл и расчесывал волосы, и ставил фотоаппарат на зарядку, снова оказывался перед мерцающим экраном – сохранял объявления о сдаче комнат. Мест, сдающихся за тридцать тараканов, я избегал. Слишком дорогих – тоже. Покупал газеты, помечал интересное тонким фломастером и обзванивал хозяев. Даже завёл привычку бродить по улицам, спрашивая прохожих «на удачу», не сдают ли углы. И окружности. В основном меня посылали к шуту, но я не сдавался. Даже к дедку одному пристал – тому самому, что вечно путал наш фотосалон с барбершопом. Камеру я в тот день оставил дома, и руки, не занятые привычным весом, то и дело ныряли в пустые карманы.

– Сто лет ищу и найти не могу! – пожаловался он, в очередной раз упершись взглядом в нашу дверь.

Я прислонился спиной к косяку, преграждая путь, и в третий раз подтвердил, что ни барбершопом, ни клубом мы не являемся. Старик недоверчиво хмыкнул, пытаясь заглянуть мне за плечо.

– А если вы здесь так давно обитаете, – я подался чуть вперед, поймав его мутный взгляд, – то скажите, дедушка, кто-нибудь тут квартиры сдаёт? Или комнаты? Тоже, считай, лет сто ищу.

Дед стащил с головы помятую кепку и принялся чесать затылок.

– Неместный ты, что ли? – Он прищурился, изучая мою физиономию. – Дык тебе надо было лет сто пятьдесят назад спрашивать, когда усадьбу одного фабриканта под конюшни и склады сдавали. Может, и тебе бы место нашли.

Я невольно усмехнулся. Дед уже потерял ко мне интерес и отвернулся к застеклённому стенду, изучая прайс на фотоуслуги так внимательно, будто искал там расценки на стрижку бороды.

– Выходит, я опоздал?

– Да уж, опоздал он! – Старик резко развернулся, едва не задев меня козырьком кепки. – Какую сотню лет ты искал? Ты ж сто лет назад и не родился ещё! Тебе двадцать-то есть?

Он оглядел мои выбеленные волосы и ядовито припечатал:

– Куда ты мог опоздать, девочка седовласая?

С этими словами он лихо замахнулся и забросил кепку на древко доски объявлений. Попал. Довольно крякнув, он одернул ветровку и бросил через плечо:

– Морочишь мне голову!

Сумасшедший и в этом месяце остался не стрижен. Я постоял немного, глядя ему вслед, а потом вытащил из кармана огрызок карандаша и прямо на календаре записал ответ про «конюшни» – Юлька за такой архив историй всё простит. А жильё… жильё нужно было искать экстренно.

Винил я не резко проснувшуюся совесть, а кота. Между сном и бодрствованием, когда я только начинал засыпать, кот, у которого в роду встречались манулы, настолько он был огромным, прыгал в комнату с соседского балкона и ложился всем весом мне на грудь, не урчал, а вздыхал и фыркал как ёж или старик, устало и покровительственно, мял лапами без когтей, пересчитывая ребра. Вдохнуть невозможно. Я так и рассматривал отдельные шерстинки и крапины на носу, лёжа на полосатом «футоне», не шевелясь и раскинув руки. Согнать даже не пробовал – кошак, полосатый с отметиной на лбу, был меня тяжелее, а под утро исчезал сам, боднув меня головой в щёку или погладив лапой напоследок. Закрывать балкон и подпирать дверь стремянкой было бесполезно. Лазейки у кота были свои. Днём я его не видел. В расписании визиты в человеческое жильё были исключительно ночным хобби.

Помог мне снова Валентин. Однажды вечером, когда он «курил» на кухне, а я жарил на электроплитке пойманную в ближайшем супермаркете рыбу, пол и породу которой мы не смогли опознать, он сказал между «затяжками», что бывшая клиентка сдаёт комнату. – Недорого. У хозяйки там осложнение есть.

Затем резко вышел. Вернулся, когда я уже дожарил рыбу и обложил её бумажным полотенцем, молча протянул мне трубку. На экране высвечивалось имя «Танюша», но громкая связь выдала не женский, а детский голос. Я не поверил юному риелтору и попросил взрослых к телефону. Трубку взяла женщина, теряясь в окончаниях, подтвердила потерянно, что «всё правильно и сын всё сам расскажет».

Я покосился на спину Валентина – он, широкий в плечах, был сдержан и мягок с людьми и с кошками. На рабочем столе у него стояла фотография кота. О звере он говорил по своим меркам немало. Я знал, что кота звали Маргат. Был он переименован из Маргариты бабушкой Валентина. Это был самый длинный наш диалог, так что пугающей в Валентине была разве что немногословность.

Мальчишка толково и довольно по-взрослому объяснил суть, замялся только на вопросе цены, выдал, что «Таня на месте объяснит, а если не она, то я». Мы договорились о встрече в воскресенье, так я и оказался на остановке в недружелюбной компании.

Глава 3

Валентин высадил меня на разбитой дороге. От деревянного дома отделяла тропинка, присыпанная битым кирпичом, почти потерянная в траве и хлынувших с лип листьях, и сетчатый забор. Окна, кроме одного, заколоченного листом фанеры, были пластиковые, но дерево никто не удушил сайдингом – оно темнело от времени и дождей.

Дождь так и не прекратился. Грузный молочно-белый воздух. Кирпичное крошево впивалось в подошвы. Безнадёжный покой маленького города. Почти безымянного. С обязательным краеведческим музеем под зелёными куполами. Я пожалел, что натянул мантию поверх повседневных футболки и джинсов. Осколки на ней отказывались преломлять уныние.

Калитка заедала, скрипела и не терпела незнакомцев. Я подумал, не перелезть ли просто через сетку, когда телефон ожил. – Ручку подними вверх и толкни от себя. Если будешь через забор прыгать, то на шиповник наткнёшься. Проколешь себе что-нибудь жизненно важное, – провёл мне инструктаж детский голос. И отключился.

Я поймал себя на мысли, что снисходительность этого злорадного ребёнка доводит меня до бешенства, и засмеялся себе назло.

Шиповник с красными ягодами разрастался густо, как в лесу, и тянул листья к прохожим. Кроме него за сеткой рос только ковыль. Я провёл ладонью и потрогал острый шип на удачу. Надавил, пока не проколол палец. Капля крови выступила. Хорошо, что бросил пытать гитару. Потом сорвал плотную красную ягоду и зажал в кулаке. Предупредил вслух: – Я честно с тобой обменялся.

В ответ ни отзвука, ни шелеста. Молчун. Не считать же ответом блеск далёкой молнии, за которой так и не последовал гром. Я переступил черту. Кто бы ещё знал, где она, эта черта, проведённая мелом.

Никто не ждал. Я обошёл дом и оказался перед крыльцом. Мальчишка сидел на ступенях и протягивал ключ, обвязанный лентой, через балясины перил, как китайского воздушного змея. Заметив меня, он спрыгнул на землю и констатировал: – Ты долго.

Он был нуден до невозможности, объясняя мне правила проживания в комнате о пяти углах и о трёх дверях. Двух белых: в общую кухню и в комнату. Ванную отгораживала светло-зелёная узкая доска безо всяких петель с облупившейся краской и медной ручкой. Келья, похожая на крытую летнюю кухню, какие, если верить книгам, возводят на юге Кубани. Половину пространства занимали лакированные шкафы. Книжный и платяной. Реликты прошлой эпохи. Я представлял, как на голову мальчишке хитчкоковскими птицами пикируют книги с верхних полок, и старался не чихнуть от бумажной пыли, витавшей в воздухе. Наконец не выдержал, прикрыл глаза ладонями.

– День был длинным. Если я не лягу спать, то будет здесь ещё одно осложнение – привидение несостоявшегося постояльца.

На прощание я вынес перечисление недочётов коммуникаций, порядка внесения платежей и списка правил дома. Мальчишка глядел на меня снизу вверх. Кажется, хотел откусить голову. «Не дотянешься!» – мстительно подумал я.

Он сбился с мысли и переспросил совсем по-детски: – А какое первое?

– А первое – это ты!

Открыл створку окна – что ж здесь всё заедало? Ветер занёс крик совы. Я ожидал возмущения на подколку, но мальчишка стушевался, замолк на слове и скрылся. Пару секунд мучила совесть. Потом я затолкал её в колченогий шифоньер вместе с мантией. Упал на кровать. Сейчас придётся вставать и плестись смывать грим, но кого это волновало? Я вытащил телефон и написал Юльке: «Здесь кричат сычи и проходят кровавые ритуалы. Если придёшь в гости, то имей в виду».

Чтобы отправить Юльке снимок златокронных, непуганых секатором лип, всё же пришлось подняться и перегнуться далеко за подоконник. Я пообещал себе, что завтра заберу оставленный в прихожей у Валентина фотоаппарат.

Ответ пришёл сразу: «Если этому месту подходит только кровь девственниц, то нам придётся расстаться».

Пусть комната, которую я снял, оказалась угловой, даже с отдельным входом и ванной, но кухня была общей, и за завтраками и ужинами я встречался с мальчишкой-отшельником и его матерью Таней. Первую неделю меня напрягало заметное отсутствие. Она не выходила к столу, пока я не отправлялся на работу. Моё вторжение прерывало вечерние трапезы семьи. Догадывался по торопливым шагам, грохоту хлопнувшей двери и тарелкам с недоеденными остывающими макаронами по-флотски, яичницей, оладьями.

Оставался шлейф духов и отчего-то запах гари. Может, не выбежала она, а сгорела ровным пронзительным пламенем? За секунду до прихода чужака. Как снятая чулком шкурка сказочной рептилии, брошенная в камин.

Скоро захотелось спросить Отшельника, не провёл ли он с матерью лет пять своей жизни в подвале психопата и не напоминаю ли я этого человека. Я не понимал, почему женщина, с которой я не встречался, решила подвергать меня остракизму.

Одиночество должно радовать, но догадываться о соседке рядом только из-за бубнежа телевизора и вибрации басов – неприятно. Я не начал нарочито громко желать ей доброго утра и оставлять записки под дверью только потому, что мальчишка просил не шуметь: – У Тани часто болит голова, – и на осторожные расспросы отвечал: – Она просто на работе устаёт. Не все такие болтливые, как ты.

Быть может, так бы и продолжалось, если бы, придя с работы, я не услышал топот на крыльце, а потом меня бы не подбросило от трубных кратких воплей дверного звонка.

У Юльки над дверью висели колокольчики. Ненавязчивые и неслышные. Я отбросил одеяло, под которое уже успел залезть, и поплёлся открывать, умудрившись найти ступней кирпичик лего и взвыть.

За дверью стоял запыхавшийся Отшельник. Глазищи у него были перепуганные и растерянные. Как у ребёнка.

– Что случилось? – спросил я и посторонился, придержав шутку про приблудившуюся гончую из Ада. Смотрел он и так с опаской.

Температура тела возвращалась к норме, и хотелось поёжиться от холода.

Он молча ковырял болячку на щеке, уставившись в мокрую траву. Что-то прошелестело мимо моих ушей.

– Повтори, я не расслышал.

– Не буду, – буркнул он, и от него повеяло такой густой обидой, что я понял: сейчас сорвётся и убежит. Пришлось поймать его за плечо.

– Помогу я, помогу. Не каждый день ко мне приходят с… чем бы ты там ни пришёл.

Мальчишка всхлипнул и выдал путаную тираду. Суть я уловил с трудом:

– Ты её припугни, а? Чтобы ушла и не забирала меня. Я не знал, что она приедет, я бы не звонил!

Ещё через пять минут я стоял перед шкафом и оправлял огромную чёрную рубашку «Таниного друга». Велика в плечах безбожно, зато застёгнутая душа уже не грозилась отлететь от страха. Перед входом нацепил бейсболку отшельника, пряча волосы, сунул в карман кошелёк с билетами банка приколов – подарок Толика, и сказал мальчишке ждать на месте – скорее, для самоуспокоения.

Плаща у меня не было – только мантия мага, но роль волшебника сегодня была не по сценарию. Предстояло сыграть статиста в драме «Взрослая жизнь». В ванной я яростно смывал грим. Люминесцентная краска сходила пластами, оставляя меня без кожи.

На улицу мы вышли под дождь. Мокрая рубашка мигом одеревенела, превратившись в подобие деревянного фрака. Я обошёл дом и принялся колотить в парадную дверь, игнорируя звонок. Когда она распахнулась, едва не заехав мне по лбу, я мгновенно сменил маску – теперь перед хозяйкой стоял робкий, слегка пришибленный бытом студент.

– Татьяна Александровна, здравствуйте! Я тут… оплату за месяц принёс.– Татьяна Александровна, здравствуйте. Я вам оплату принёс за этот месяц.

Таню – худую женщину с мягкими чертами в рваной чёрной футболке и джинсах – явно потряхивало от стресса, и смотрела с абсолютным непониманием, а потом промямлила про «не вовремя» и «сын должен был сказать, что без оплаты». Мальчишка пробежал мимо неё, чуть не врезавшись, и, забарикадировавшись под столом, стянул скатерть пониже. Я просочился на кухню, на ходу сочиняя возмущённую тираду о том, как важно вовремя платить таким святым арендодателям, как она. На коврике оставались лужицы.

Внимание я привлёк. На шум выглянула женщина, захваченная моим перформансом. Копия Тани, но старше раз в десять и в десять раз величественнее. Пёстрая шерстяная шаль висела на локтях, мочки оттягивали квадратные серьги.

Эсмеральда на пенсии вытянула шею и спросила: – Зачем пришёл?

Какая удивительно вежливая женщина. Такая в моё дурное актёрство сейчас не поверит или решит, что дочь-неудачница связалась с наркоманом. Я повторил драматический экспромт, добавив, что время встречи с арендодателем, конечно, оговорено заранее в договоре, но если Татьяна Александровна занята, передачу оплаты можно провести позже… Вытащил пухлую пачку денег, чтобы тут же её убрать.

– Прошу прощения за внешний вид. Спешил!

– Чем она может быть занята? – со вздохом спросила Эсмеральда, глядя на мои ужимки.

Риторически спросила, конечно, но я старательно ответил: – О, я понимаю, что в вашем возрасте нелегко понять, как трудно управлять собственным бизнесом. Татьяна Александровна всегда требует соблюдения договорённостей.

Лицо Эсмеральды вытянулось, волосы и дряблые щёки вспыхнули стыдом, кисти шали подмели пол, сваливаясь ниже, потому что она забыла, что стоило их придерживать. – Простите, Татьяна Александровна, что вмешиваюсь не в своё дело, – улыбнулся я приторно, с глубоко упрятанным и насквозь фальшивым сочувствием к пожилой женщине, сквозящим в каждом слове, и начал теснить гостью к выходу:

– Я прошу прощения за поздний визит, но мне бы не хотелось произвести негативное впечатление задержками…

С меня, кажется, при каждом шаге брызгала вода, по спине и за шиворот она лилась струями, а бесполезную бейсболку я швырнул на стол. Просто физически выпроводил «бубуку», главное – не дал ей опомниться. Она в конце концов схватилась за сумочку и большой семейный зонт с погнутой спицей и покинула кухню, оставив запах герани после себя. Минут тридцать точно выдержала. Стойкая.

После хлопка двери Таня молчала – она и за всё представление ни аплодисментами, ни гнилой сливой в лицо меня не удостоила. Конечно, я почти про неё забыл, но сейчас с опозданием испугался, что она просто выселит меня за устроенный цирк, хотел выдавить придушенное оправдание, но она улыбнулась и с истерическим смешком дала мне полуприказ: – Картошку почистишь?

Диктор в телефоне Отшельника подтвердил из-под стола: «Ящерицы плохо поддаются приручению». Ребенок выполз, на четвереньках и не успев сесть, сказал: – Таня, он же простудится. И на пол капает. Кротов зальём.

К себе меня почему-то не отпустили, я сидел уже в принадлежавшей Тане оверсайз-футболке и с тёплым, пусть и слегка подранным ватным одеялом на плечах. После второй кружки горячего какао, даже отвоевал право почистить картошку. В родительском доме овощи чистили ножом. Родителей настораживала любая сложная техника.Я поувереннее взялся за гладкую рукоять. Но держал будто самурайский меч, а не бытовой гаджет. Отшельник со своего места за столом насмешливо переспросил: – А ты думаешь, что он умеет?

Отбирать у меня холодное оружие он не спешил. Я лишал корнеплоды глазков, стараясь не проваливаться в прошлое от звука скворчащего масла.

– Мать сейчас на даче живет, – Таня резко крутанула кран, заглушая собственные слова шумом воды, – а меня с мелким этой квартирой привязала.

Она бросила очищенную картофелину в кастрюлю так, что брызги долетели до пола.

– Пришла, главное, в самый уязвимый момент. Узнала, что я доки этого зайца из школы забрала… – Таня обернулась ко мне, размахивая лопаткой, во взвинченных движениях сквозил недобрый азарт. Мне резко захотелось отодвинуться.

– Теперь мне, по её логике, полагается не жить, а пахать от нищей зари до заката. Никаких впечатлений, никакой личной жизни!

Её смех прерывался короткими, рваными вздохами, похожими на икоту. Сковородка грохнулась на конфорку как о чужую неразумную голову.

– А я считаю, что ребёнок адаптироваться должен. – сказала она, слишком сильно саданув лопаткой по бортику. – Друзей заводить, с трудностями справляться…

Не знаю, что по этому поводу считал ребёнок, но краем глаза я заметил, что он забрался на стул и плотнее прижал ладони к ушам. Таню эта выходка не смутила – она уже лезла в шкаф за маслом, едва не сбив солью стоящую на краю чашку.

– Так что я её переиграла!

– Квартиру сдала, устроилась в магазин к одной…

Договорить она не успела. На раскалённую поверхность попала вода, и брызнувшее масло обожгло ей руку. Таня вскрикнула, отдернула кисть и на секунду замерла, глядя на покрасневшую кожу со странным оцепенением. Спустя мгновение она тряхнула головой и тише прибавила:

– В общем, на неполный день. Мальчишка глянул на двух взрослых недовольно, прошмыгнул в ванную и вернулся с охлаждающей мазью. Оранжевый аэрозоль смотрелся как уменьшенный огнетушитель. Подходящая вещь для неловких кулинаров. И для саламандр.

Юле я в тот день написал: – “Я, приручил саламандру, сразил дракона и, кажется, простыл. Ты мной горда?” и час втыкал в телефон, так и не дождавшись реакции.

Таня меня больше не избегала. Она с обкусанными ногтями, нервная, как вечно вздрагивающий телефон службы доверия, носила вытертые голубые джинсы с заклёпками и свитшоты с принтами рок-групп, не проверяла уроки сына – это он звонил ей, если она задерживалась у подруги, и строго выговаривал, что уже поздно. Она не выглядела как мать почти подростка, но когда мальчишка сидел рядом с ней, становилось заметно, что их движения и голоса похожи – будто ребёнок отзеркаливал жесты матери, нарочно за ней повторяя.

Обычно, заливая молоком хлопья со счастливым шутом и собакой на пачке, он включал на планшете отрывки репортажей о животных. Никогда не видел, чтобы он смотрел стримы или мультфильмы. Друзья к нему тоже не приходили. Если я вечером затыкал уши каплями наушников, чтобы дёшево и безопасно сбежать из реальности, находил фильм или открывал книжку в мягкой обложке, мальчишка, как пугливый, но любопытный полосатый кот, крутился рядом. Я привык к его странным вопросам и переменчивому настроению. Главное, что на просьбу пока со мной не разговаривать реагировал спокойно и без обид находил себе занятие. Тихое.

Я возвращался от Валентина. Камера мерно отстукивала в плечо, будто я украл сердце у обитателя реки. Не успел зайти домой, как оказался в водовороте сборов и семейного спора, при свидетеле заглохшего. Таня говорила что-то незыблемое и незаглушаемое сыну, но чтобы он дешифровал просьбу, стоило отрастить язык подлиннее. Или орать в подзорную трубу. Отшельник повис на низких перилах у входа и угрюмо никого не замечал.

Когда я подошёл, Таня едва с ног меня не сбила. Попросила присмотреть за «невыносимым типом», пока она погостит у подруги. Говоря со мной, она теребила мочку уха. Хотя неясно, зачем самостоятельному мальчишке присмотр, я, конечно, согласился – если тебе позволяют снимать жильё за оплаченную коммуналку, то мелкая помощь не напрягает. Силуэт Тани двигался словно рывками, и в чёрном сарафане и кожаной куртке она казалась неупокоенным духом. Будто текучую воду переходила вброд. Когда она скрылась за углом, мальчишка так и не спустился, раскачивался. От одного вида в голове шумело, а он ухитрялся невпопад задавать вопросы.

Я сел прямо на листья, укрывающие траву, затем откинулся назад. От студёной земли уже слегка тянуло холодом и почему-то тиной. Заложил руку за голову и, стащив камеру, вскинул объектив. Отшельник выпустил перила, слетел в траву и завалился набок. Замер. Вставать он не торопился. А меня можно на полчаса, до весны здесь оставить? Нет? Жаль.

Я поднялся и, подойдя, присел перед ним на корточки. – Сильно ушибся?

Он шикнул на меня, приложив к губам испачканный землей палец и спросил шёпотом:

– А под нами есть метро?

– Нет, – про себя я досчитал до восьми, чтобы не психовать. Орущие на детей смотрители отправляются в холодный буддийский Ад. К Яме.

– Вставай, если ничего не болит. Простынешь.

Он не послушал, скосил глаза на мои наушники и снова спросил: – А зачем ты книжку слушаешь, если ты такую уже бумажную прочитал?

– А зачем ты о котах видео смотришь, если их на улице полно? – автоматически проворчал я. – Вставай, говорю.

Он резко сел, как механическая кукла. Я устал ждать и просто поднял его, поставил на ноги и подтолкнул к крыльцу. Ткань была холодной. В складках собирались капли воды.

– Идём, чаю выпьем. Я замёрз.

У него в ногах, наконец, сработали пружины, и он забежал в дом, перелетая через среднюю ступеньку. Пока я стягивал кроссовки и отмывал руки в кухонной раковине, мальчишка уже забрался на подоконник и изрёк уже оттуда:

– Коты спокойствие выделяют в окружающую среду и делятся им бесплатно, – он расстегнул молнию и стащил с себя мокрую куртку, сунул её кое-как на батарею и остался в футболке с надписью, замызганной зубной пастой. – Но уличного кота же не поймаешь. Он доверять не будет. Котов мучить нельзя… у тебя к спине ветка прицепилась.

– Хорошо, что только она, – я покрутился на месте, отряхиваясь.

Мальчишка рассмеялся. Из окна дуло, но я его не согнал – кто я такой, чтобы мешать свободным гражданам сидеть на сквозняке? Я даже не вспомнил, к чему он говорил о котах.

Я включил чайник. Он успокаивающе и по-домашнему загудел.

– Питаться одним сахаром подрастающему организму вредно, – сообщил я. – Мне так всегда сестрёнка говорила, когда съедала сначала своё, а потом моё мороженое, но мы сейчас всё равно честно поделим сахар пополам и назовём получившуюся жидкость чаем. Маринки тут нет.

Я хотел сразу заварить чай, но вспомнил про свой салат. Вытащил из холодильника. Остывший картофель под приправой из пакета с быстрорастворимой лапшой вкусным не назовёшь, но я почувствовал зверский голод и не перебирал.

– Суровая она у тебя, – оценил мальчишка. – Она тебя вырастила?

– Да нет, почему? Нас родители вырастили.

– Ясно. Так зачем тебе аудио? – Он так торопился спросить, что закашлялся, подовившись воздухом. Я стучал под спине, пока в наушниках чтец озвучивал киллера. Тот по памяти дерзновенно читал Достоевского в ответ на вопрос: «Почему нельзя убивать?». Напарнику персонажа свернули шею пару абзацев назад.

– Потому что у внутреннего голоса высшего актёрского образования нет. Аудиокнигу слушать – всё равно что на постановку в театр прийти, – нашёлся я, когда мальчишка отдышался – Ты в театре был?

– Ага. Мы в ТЮЗ с классом ходили. На «Золушку», – пробурчал он пристыженно.

– Спектакль могут по одной пьесе сто лет ставить, и не наскучит, потому что актёр реплики произносит, вкладывая своё отношение, настроение.

Меня заносило: декорации типовой кухни с расшатанными дверцами и плетёным половиком меняются на высохшее речное дно, а плиточный фартук уже кажется бамбуковой ширмой в театре Кабуки. Наверное, если бы я посмотрел в угол комнаты, то увидел бы не тонколистный фикус, а Юльку в шёлковом мужском платье, деревянных сандалиях и с выбеленным лицом.

– Можно ведь и «доброе утро» так сказать, что собеседник твой обидится на сто лет и письма твои сожжёт.

– Письма никто не пишет уже. А ты длинно говоришь. Как будто сам книжку записываешь. На ходу. Тоже актёром быть хочешь? – спросил отшельник.

– Буду играть вторую тыкву с краю в «Золушке», и слава найдёт меня, – засмеялся я.

– Странный ты, – он снова распластался на подоконнике так, словно костей в тщедушном теле не доставало. – Когда серьёзным казался, глаза смеялись, а сейчас шутишь, а глаза старые. Будто ты внутри сфинкса сидишь. Может, если убьёшь кого-нибудь, тоже улыбаться будешь, а собаку погладишь и разревёшься.

Я улыбнулся оттого, что он угадал. Нет, я не расчленил бывшего приятеля и не упаковывал останки жертв на досуге, зато собак боялся. Не знаю, как отреагировал бы, заставь кто-то гладить чужого кабыздоха. Юлька однажды потащила в приют для «миленьких собачек». Тогда я узнал: страх не лечится целительными объятиями даже лучшей в мире девушки.

Я снял фотоаппарат и принялся просматривать отщёлканные кадры. Привычный пейзаж с экрана почти не воспринимался, не тревожил зрительные нервы и, быть может, исчез бы, откатив город в нирвану, если бы в кроне не пела пронзительно неугомонная птица. Достал кружки и вспомнил, что забыл купить чай. Деревянный сейф, где хранились чайные пакетики, был пустым. В шкафчиках нашёлся только какао. Надорванная упаковка с двуногим ящером и надписью «Сокровище Зиланта» напоминала не о Казани, а о вреде употребления наркотиков. Я всыпал порошок и залил его кипятком. На дне пакета сливок болтались остатки. Влил и, как заказ бармена, отправил в сторону. Себе налил горячую воду.

Мальчишка утащил кружку, размешал шоколадную крупу: – Я книжку читал в каникулы. Не помню название. Книжка о детях в интернате. У них там в доме настоящий мир и магия есть, и в другой мир убегать можно.

– Какой мир?

– Не помню, но он как наша реальность, но ты можешь стать кем захочешь. Оборотнем шестилапым, который мышей жрёт. Или хорошеньким таким котиком.

– Который тоже жрёт мышей.

– Ага. Представляешь? – воодушевившись моей догадливостью, подтвердил он. Усы от какао можно считать кошачьими.

– Пока с трудом. Что там ещё есть?

– А ещё там город есть у моря. Безнадёжное совсем место, но они там всё равно счастливее.

– И ты в сюжете романа был бы повыше ростом?

– Я же не вампир. В зеркалах отражаюсь. Мог бы сказать, что тебе неинтересно слушать.

Я перестал улыбаться и вытащил из уха наушник.

– Настоящие отшельники на зубоскалов внимания не обращают. Так тебе роман понравился?

– Так я и не отшельник. Это ты меня так зовёшь. А роман такой, что не оторвёшься, я всю ночь читал. Но ты представь, что приезжаешь в дом, а он обыкновенный? Никаких длинных ночей и «Кофейника». Пообещали свободу и друзей, а ничего…

Только таблетки и обходы по расписанию. Умрёшь же. У нас соседка была. Таня говорила, что она готовилась к Апокалипсису. Древняя, как Кощей, а когда её в дом престарелых отправили, она быстро умерла.

– Болела, наверное? – спросил я, просто чтобы разбавить диалог.

– Ну, конечно, старые все болеют, но, может, она тоже ту книжку читала и на магию надеялась? А ей вместо магии – постельный режим и каша в столовой. Никому до тебя дела нет.

Я покачал головой, отгородившись от всех миражей подтекста. – Ещё немного, и у меня танатофобия разовьётся.

– Поэтому я книги и фильмы не люблю, а смотрю только передачи про всякое и про животных. Не хочу утешаться, а потом разочаровываться. Знаешь, когда рисуешь фиолетового кота, а маркер высыхает и дорисовать не получается, и ты складываешь журавлика, а у него все крылья измятые, и он всё равно летать не будет.

Мальчишка опять оживился и даже слез с облюбленного места: – Я думаю, что это всё невзаправду. Актёрство и книжки тоже. Исполняет человек роль так, что ему даже веришь, ну или пишет там… «заставляет задуматься» и всё такое, а сам ничего в этом не смыслит. Ничего не умеет делать. Я думаю, что книги разных писателей зря в школе учить заставляют. Вымыслы. Лучше бы математики больше было. Она мозги развивает. Ну или истории. Для гуманитариев, – снисходительно добавил он.

– Тогда биографии читай. Их пишут на основе реальной жизни.

Он задумался: – Нет, биографии грустно читать. Листаешь, как люди страдают, а сделать ничего не можешь, и даже жалеть их нельзя, потому что скажут: «Не расстраивайся, это же было давно». А разве есть разница – сто лет назад человек мучился или вчера?

– Никогда не задумывался, – сознался я, – но если ты читать не будешь, то не только чужих идей знать не будешь, но и свои не донесёшь. Знаешь, скальды верили, что мир создали из костей великана. Построили из его костей горы, реки потекли из его крови…

Отшельник заткнул уши. Я с раздражением подумал: «Какого ребёнка сейчас напугаешь Старшей Эддой?»

– Они теперь мне сниться будут. А при чём тут идеи, я всё равно не понял.

– Стоп. Скажи лучше, как ты от рассказа о произведениях на лето к журавлям пришёл? – останавливаю я.

Мальчишка вздохнул: – Никак. Ты знаешь, что у съёмочных групп передач о дикой природе есть принцип невмешательства? Они наблюдают, и если на семейство сурикатов в Калахари нападают крупные хищники, то натуралисты просто снимают, чем битва закончится. – Он вдруг достал из кармана помятого журавля, кое-как расправил и положил рядом со мной.

Я с удивлением узнал собственный давний подарок: – Сохранил. Надо же. Всё-таки любишь фокусы.

– Неа, не люблю. Но птица же не виновата, что я их не люблю. Пусть живёт. Я на лето уезжаю к бабушке. А деревенские коты ловят всё, что движется: воробьёв, трясогузок, ящериц. Когда у них добычу отбираешь, то раненую уже на волю не выпустишь. Вылечить не получается и добить тоже. А птичка радуется, что от когтей спаслась, пока не поймёт…

Пока я слушаю эту несвязную историю, успеваю доесть и сполоснуть тарелку. Шумит вода, я не слышу продолжения и не могу прочитать по губам, поэтому, закрутив кран, спрашиваю в шутку: – А ты за естественный отбор по заветам дедушки Дарвина?

Он молчал. Какой-то важный аспект этой новой для него философии смыло проточной водой. Я снова вставляю наушники и нажимаю кнопку «Play». Антракт заканчивается. Театр продолжает представление, но мысли бродят в двух кварталах от Токио. Бесплодные, они открывают дверь захламлённого книжного магазина и достают складной нож – как держат его, не знаю, а когда владелец магазина вопит, принимаются вырезать кормушку из туловища ближайшей книги.

Если до меня и долетала сутолока слов, то я не мог ответить. Я пялился на закрученный кран и наконец осознал единственную связную мысль: я начинал скучать по людям. Поэтому, когда через пару часов Юлька написала транслитом сообщение с одним «Vjslushaesh'?», я был рад, хотя знал, что она составляет латиницей только печальные сообщения. Говорила, что так в них меньше смысла и их легче отправлять сразу. Я запоминал это как «ЧТЛ» – чудачества творческих личностей.

Глава 4

– Когда ты уезжаешь? – Язык на первом слове толкнулся о зубы; может быть, фраза смазалась. Как в Неве утонула и будет найдена. К утру. Водолазом.

Юлька положила голову мне на плечо под таким углом, что казалось, шея сломана и держится только за счёт кос вязаного шарфа, намотанного в несколько слоёв. Ничего всуе она не произнесла. Рывками стянула жёлтые перчатки и обескуражила меня новостью без подготовки. Так яростно, что меня хватило только на эти три слова.

Мы сидели в этнической чайной. Низкий угловой диванчик с орнаментным покрывалом у стены, на подлокотнике – ароматическая свеча в стеклянном стакане. Юлька неслышно дышала мне в висок. Был бы я ледяным гигантом – уже струилась бы талая вода. Круглый барный табурет вместо стола не разделял нас, а приютил две брошенные чашки и стопку салфеток для преступников, проливающих напитки по неосторожности. Гобелены за диванчиками скрадывали свет. За нашим изображен крокодил с распахнутой пастью. В языке незаметная прорезь. Если просунуть руку и пошарить в спрятанной нише, то найдешь сигареты, записки и всё, на что хватило фантазии у предыдущего гостя. Однажды Юлька нашла в нем витражное стекло и лезвие. Порезалась. Кровь я останавливал полотенцем, а потом сидел с ней в медпункте. Хотел найти шутника по камерам и прибить, пока Юлька не призналась, что положила лезвие в нишу сама. Никогда не ранилась прежде.

Оживления нет. Женщина, сидящая за два столика от нас, пришла с ноутбуком; её пыталась вывести официантка, но «коворкерша» заказала ещё чашку кофе. Меня кольнуло сочувствие к бывшей коллеге.

От входа нас закрывала перегородка, сложенная из старых чемоданов. Я не знал, склеены ли они или официанты каждое утро выстраивают барьер заново. Постоянным посетителям полагалась своя посуда, поэтому Юля пила чай с гибискусом из белой чашки. Я знал, что на дне этой чашки росчерк туши – падающая башня.

– Думаешь, что в путешествии вдохновение найти проще, чем чашку чая?

– Так ты в меня веришь? – она нахмурилась, но чай избавил меня от необходимости отвечать. И от новой ссоры. Чай бесфкусный.

– Если я не стану писателем… – она помотала головой, и я не удержался, пропустил сквозь пальцы короткие перья её волос. Голос её то нарастал, то уходил в шёпот, и я сосредоточился на нём, прикрыв глаза.

Она вывернулась, поставила свою чашку на подлокотник, подтянула барный табурет к чемоданной перегородке. – Какие странные здесь чемоданы. Ни бирок, ни наклеек, только… – задумчиво сказала она и встала на край табурета. Ухватившись за воздух, нелепо взмахнула рукой, взобралась выше. Проверила, не шатается ли верхний чемодан – фиолетовый. Он шатался. Вся пирамида отозвалась на её невесомость: скрипела и раскачивалась. Юлька замерла на металлическом уголке, ловя равновесие, и на фоне тёмного чемоданного дна вырисовывалась чётко, как бумажная фигурка на ширме театра теней.

Чемоданы под ней подались, вся перегородка ощутимо накренилась вперёд. Я невольно вытянул руки, готовый поймать эту циркачку. Казалось, один неловкий вдох – и она завалится вниз вместе с кожаным хламом. Но Юлька лишь едва заметно перенесла центр тяжести и села ждать королевскую рать. Стена затаилась.

Она сидела, смотря в потолок на свисавшие виниловые пластинки. Они вращались на лесках в полном безветрии. Улыбалась, а я не мог пошевелиться.

– Сядь рядом, – сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Слезь, я тебя не слышу.

– А зачем мне рядом садиться, если меня не слышат? – Наперекор вопросу она спрыгнула. Приземлилась почти бесшумно, едва задев табурет, и снова села вплотную. В её чашке колыхнулся гибискус – маслянистая плёнка на самом дне. Юлька вцепилась в мою руку пальцами с ярко-жёлтым маникюром, а я всё никак не мог перестать видеть, как за её спиной медленно, едва заметно выравнивается и оседает на место чемоданная стена.

– Знаешь, на прошлой квартире я маркером на обоях написала «Список того, что вы должны были успеть до двадцати пяти», а потом вычёркивала события, которые не произошли или случились с другими. Всё моё будущее уже упущено.

Я кивнул оцепенело. Пару минут наслаждалась чаем, потом поискала в карманах и сказала, что «забыла огонь». Звучало жалобнее, чем весь предыдущий подготовленный монолог. В зале не разрешали курить, но я вытащил свою зажигалку. Юля не закурила. Зажгла свечу. Воск таял, свеча оплывала и скоро тишина спуталась с травянистым запахом. Календулой или чем-то таким же ненавязчивым.

– Как тебе повезло, что тебе совершенно плевать на такие вещи, – сказала она.

Я не спорил. Плевать мне на вещи или нет? Какая сейчас разница?

– А я не могу написать ничего стоящего, потому что испытывала только сопереживание к персонажам. Даже не своим. А могла бы – сожгла бы чужие черновики. Книжные бы бензином облила. Потому что я на авторов зла: они свой опыт получили, выражают своих героев, а мои, не родившись, загибаются. И никто о них не прочтёт.

Пока говорила, она наклоняла чашку, не замечая этого. Я думал о башне и не мог поверить, что Юлька не лжёт. Каждого нового человека в жизни она встречала как причудливое существо, чудо вне времён, подмечала чужие таланты, и на месяцы он становился центром её бытия. Это приручало, и даже ревновать было невозможно. Я не знал, могу ли её убедить, что этого достаточно.

– Юлька, у тебя башня падает!

Алая струя полилась, впитываясь в трещины древесины. Она опомнилась и поставила чашку на дно. Я жалел, что не могу обратить подкрашенную воду в энергетик, и механически разрывал бумагу на тонкие полосы, складывая их в цепь и подгибая углы. Хорошая такая цепь – потому что никого не удержит.

Звучный голос, гортанный, совсем не вязался с образом Юльки. Словно слуховая галлюцинация – им бы петь рок-баллады. Она и пела. В переходе метро, в Москве, куда мы пришли с Толиком мучить гитару. Я должен был снимать на раздобытую у приятеля камеру наш «концерт», а снимал, как девушка в белом платье положила перед собой шляпу, скрестила ноги, пристроила на коленях похожий на ксилофон инструмент и напевала. Пальцы с коротко стриженными ногтями едва касались металлических пластин. Звук резонировал. В нём был привкус нагретых солнцем монет. А я не разбирал слов, и чтобы разобрать их потом, включил диктофон на телефоне и, проходя мимо неё, бросил мобильник в федору.

Благополучно о нём забыл и чуть не поплатился безвременной смертью, когда она нашла его и хотела швырнуть мне в голову за бессовестное вторжение в частную жизнь. Пришлось утаскивать незнакомую девушку подальше от потревоженных приятелей, медленно моргающих, чтобы не пропустить сцену. Я тогда и сказал, что хочу поставить её голос на будильник, чтобы просыпаться под него, и уклонился от летящего телефона. Пришлось сознаться, что просто не слышу такие частоты, и свалить минут через десять.

Через три дня в почтовом ящике лежал конверт, запечатанный сургучной печатью. В нём – обычная белая флешка с одним видео. В кадре Юля играла на акустике. Внизу бежали прикрученные субтитры. Голос я почти не слышал, но текст сомкнулся надо мной. Она дышала. Была откликом и окриком. Осыпалась вся моя обыденность, и тишина в ней не звенела. А теперь Юлька говорила мне, что её историям не хватает силы. Чушь.

– Разве так важно, чтобы тебя успехом накрыло? Ты уже писатель. Почему нельзя им здесь оставаться?

Она постучала пальцем по губам так, словно ей не хватало сигареты. – Не отговаривай меня. Останусь и буду здесь как голем. На работу устроюсь и буду шагать, пока не растрескаюсь на солнце.

– Ладно.

– Спасибо.

Потянуло ладаном. Кто-то зажёг свою ароматическую свечу. Молчать стало невыносимо, но слова усохли. И я взял уже напечатанные: – Уезжай. И помни, что «идеального текста не существует, как не существует идеального отчаяния».

Она засмеялась.

– Я закажу себе кружку с такой надписью.

– Мураками подаст на тебя в суд.

– Который из них?

– Не знаю. Оба?

Юлька захохотала, её настроение всегда менялось быстро.

После того как она ушла, я заказал кофе. До того как уставшая официантка без бейджика его принесла, ощупал перегородку, будто ища сейф, и налёг на неё всем весом. Чемоданы съехали с кожистым звуком, и грохот напугал «коворкершу» так, что она убежала, прихватив свой ноутбук.

Мне тоже пора убегать. Я пожалел, что купюры, которыми я приворожил мать Тани, – Толикина связка билетов «Банка приколов». Настоящих денег у меня почти нет. Сгрёб мелочь из карманов, оставил на столе плату за хулиганство.

Уже заходя в магазин у дома, я подумал, что теперь и я, и Юлька повиснем на иллюзорном телефонном проводе, и это отвратительно. Между строк списка покупок, написанного на календарном листе, прочёл: «Ничего писатели не понимают в отчаянии».

Принеся домой пакет с едой, я бросил его на стол как улику собственной бытовой состоятельности. Организм требовал перезагрузки, но мозги не отключались. Я таращился в потолок и думал о Юльке. Представлял её с толстой детсадовской авторучкой в цветочек и в белой майке без бретелек. Как она отхлёбывает кофе из стакана в подстаканнике и вымарывает неуклюже вставшие в строку слова. Такие как «подстаканник» в этом абзаце. Даже если город её не примет, она напишет свои рассказы из писательских страданий непринятого приезжего гения. Их будут продавать в интернете, в книжных, а через двадцать лет, когда она уже трижды станет другой версией моей девушки, а её одежда не будет казаться кому-то другому лишней деталью, книги будут искать энтузиасты-букинисты на развалах.

Я сам чувствовал себя развалившимся и простуженным. Нос заложило, потолок растягивался, как старый кадр, будто веки тоже затвор и картинка не успевала подстраиваться. Звон в ушах – как перебор. Громче и громче. Если закрыть глаза, некстати вспоминалось, что таскаю на себе позаимствованную футболку. Я направился в душ. Тело поражалось, что его куда-то несут, и следило за произволом отстранённо, не сопротивлялось.

Розоватый, как сукровица, шампунь не пах ничем; он стекал с ладони, и я намылился с ног до головы, пока не пролил его окончательно. Жар щипал веки – хорошо хоть, что шампунь «без слёз». А то где это запишешь? Чтобы сесть на дно кабинки и плакать, как герой дурного романа: «Вода смывала серую краску с его спутанных косм и заставляла исцарапанные руки покрываться мурашками». Кошмар, однако.

Неотрегулированный и подтекающий душ заливает глаза почти кипятком. А что до цвета этих глаз… Мать говорила, что они мне от деда достались. Клянусь, что в процессе обошлось без членовредительства. И как мне теперь встать с плитки? Скользко.

Я добрался до кровати из чистого нахальства и укрылся с головой одеялом. Сверлило лоб. Долго не мог отогреться. Кот Валентина всё-таки был не самым плохим соседом. Горячим.

Глава 5

Утром я чувствовал себя нормально, но заморачиваться с завтраком абсолютно не хотелось. Я вскрыл оледеневший пакет, всадил кончик ножа в овощную смесь, отделяя холмы брокколи от жёлтых точек кукурузы. Неудачно. Нож соскользнул, добавил мне линию на большом пальце, чиркнул по столешнице в застарелых пятнах от кофе и остался поблёскивать на полу. Я глянул на него и не стал поднимать.

Осторожно плеснул воду в кастрюлю и подождал, пока через отверстия в крышке поднимется пар. Специи бы не помешали, но я нашёл только перец без памяти об аромате и мелкую соль – почему-то в хрустальной цветочной вазе. Решил, что суп не может быть невкусным, если в него, конечно, не добавили лауданум. В голове не прояснялось, будто я правда наглотался снотворного из заманчивого пузырька.

Позавтракал я в одиночестве. В наушниках – классический детектив. Снисходительный Пуаро вещал о «серых клеточках», заражённых романтизмом умозаключениях Гастингса и скульптурах изо льда в свою честь. Чопорный, понимающий голос. Казалось, он вот-вот начнёт наставлять меня лично через динамик. К началу пятого детективного рассказа я решил позвать мальчишку завтракать. К часу дня встают и субботние совы. Наверное.

– Суп сварил. Завтракать будешь? – спросил я.

Он помотал головой и бросил такой взгляд, будто застал меня склонившимся над невинным насекомым с зажатой в пальцах булавкой. С чеканки на стене, щурясь от медного солнца, смотрели близнецы. Их лица в потёках гуаши прятались от старательно закрашенного изумрудного светила. Им было не до тревог, мне, собственно, тоже, но, шикнув на крадущееся малодушие, приказывающее ничего не замечать, я согнал со стула солнечный луч, упавший с картины, сел и приготовился к тому, что искренне ненавижу – к непринуждённому разговору.

– Бойкотируешь мир или только его отдельных представителей?

Отшельник предсказуемо не ответил, и я просто придвинул стул и поступил как серьёзный взрослый человек – начал собирать пазлы.

Я покрутил деталь, то отдаляя, то приближая её. Торчащие кошачьи уши напоминали рогатину. Мальчишка сквозь отгоняющий зло гаджет казался ещё младше и несчастнее. Я предпочёл отвернуться к безукоризненно застеленной пледом кровати и рядку фотографий в рамках. Почти на всех был мальчишка рядом с сухопарой женщиной. Старой, похожей на принцессу табора, превращённую в стерха. Калифу-аисту тоже нужна Ева. Улыбка Отшельнику досталась фамильная. Фото на ступенях перед школой, на кухне, в парке на дрожащей престарелой карусели. Таня на снимках не мелькала – может, она и была фотографом.

Заорал кот во дворе, разогнал птиц из моей головы. С тихим щелчком встала на место деталь, и я сказал наконец: – Можно я окно открою, Отшельник? Задохнёмся же. – Оно не открывается. Деревянные не открываются, – по звуку казалось, что горло у него забито скомканной бумагой, горячими листами прямо из типографии, и задохнётся он не от паров клея.

Я потянулся к стоящей на столе банке и, задев царапину на пальце, втянул сквозь стиснутые зубы воздух. Жалость и страх обстоятельств так легко переходили во мне в злость, что сочувствие обычно опаздывало, так что боль пришлась кстати.

– Я еле узнал твою бабушку.

– Давно снимали. Бабушка слойки не любила.

Стараясь не зажёвывать смыслы, я принялся паясничать и рассказывать сказки: – У этого кота в лапах, кажется, часы-луковица, – указал я на место очередного персонажа. – Кот-пражанин пригласил дворовую кошку на дружескую встречу на черепичной старой крыше. Около толстого трубочиста. И теперь уже битый час циферблат их гипнотизирует. Они, если хочешь знать, познакомились… – я сделал вид, что потерял мысль, и украдкой покосился на мальчишку. Он уткнулся в стол, но следил за мной краем глаза. – В прошлый вторник на набережной, где он за плату в одну крону и рыбий хребет останавливал беззлобные и вечные дожди. Без него туристы Праги превратились бы в рыболюдей. У жителей иммунитет, они привыкли. Придёт или нет его подруга, как ты думаешь? Не вижу эту деталь. Она потерялась, что ли?

На ложное недоумение мальчишка шумно вздохнул и, царапнув по ладони белыми, чуть отросшими ногтями, вложил мне в руку кота. Белого, неокрашенного, играющего с нефритовым клубком. Я вставил его в пазы и постановил, что мы с трудом нашли белого кота в светлой-светлой комнате, учитывая, что он в ней был. Молодцы.

Так собирал пазлы и нёс чепуху ещё минут пятнадцать, пока сам себя не начал перебивать. Взял коробку от головоломки, скрежеща, протянул её через стол и предложил: – Уговор такой: либо насмерть отбивайся от меня этой коробкой, либо скажи, что случилось? Взрослые дети уже по пустякам не ревут, а трагедии я воображать умею. Греческие и римские. На выбор.

– Она обещала, что в субботу вечером приедет, а теперь звонит и…

– Задерживается?

Мальчишка откидывает крышку коробки и одного за другим складывает котов, разбирая деревянное полотно и ссыпая отложенные фигурки. Пространство внутри урчит, когда ему «отдавливают хвост». Я злюсь на него за собственный испуг и на самого себя за недовольство.

– Ты не знаешь, люди в спячку впадать могут? Как медведи в берлогах? – спрашиваю я. Отшельник смотрит на меня со смирением учителя, который исправляет повторяющуюся ошибку в сочинении: – Люди впадают в кому.

– Жаль. Знаешь, один мой друг уезжает скоро. Я так скучать буду… не представляешь.

Мальчишка посмотрел уже сочувственно. – А зачем уезжает твой друг? Скоро вернётся?

– За новыми впечатлениями. Когда человек прирастает к городу, из него здания и дороги начинают счастье вытягивать. А новое место, наоборот, отдаёт. Приручает жителя, чтобы не сбежал, – засмеялся я и заметил, что он внимательно слушает.

– В голову не бери, моему другу просто путешествовать нравится, а я любитель рассказывать страшные истории.

Отвечать на вторую часть вопроса я не стал, потому что «знаю, что не вернётся» звучало слишком драматично. И ребёнку, который скучает по матери, вовсе не обязательно знать, что Юлька, если научится опираться на собственную свободу и получит чужой шумный город в вечное владение, на эти улицы уже не заглянет – даже звуки дудки Гамельнского крысолова не заставят. Она любит себя намного больше здешних камней, и это правильно.

– Когда я был маленьким, так и делал, если Таня уезжала. Залезал куда-нибудь и засыпал. Во сне время быстрее проходит. – Потерпишь ещё мою дурную компанию? Идём завтракать, а то Таня скажет, что я морил тебя голодом… – Только суп я не буду. – Договорились. Что я, монстр – людей супом кормить?

– Ну… недавно предлагал.

Мальчишка прилип к моей футболке, оттягивая хлопок, и многоруким чудовищем мы прошагали в кухню, где он взобрался на табурет. Я завернул в лаваш те же мороженые овощи и покромсал колбасу. Поджарил на сухой сковороде. Всегда любил готовить. Передержал, но мальчишка оказался не самым привередливым гурманом, и запах чуть горелого хлеба его не отпугнул. Потом я искал чашки и заварочный чайник – влияние юлькиных увлечений. Мы пьём душистый травяной чай и разбредаемся по своим делам.

Чаепитие закончилось, когда с коротким треском перегорела вольфрамовая проволока в колбе лампочки. Резко не хватило электричества. Отшельник спрыгнул со стула и, подобравшись, пощёлкал выключателем, но торжествующий мрак не спешил робеть и прятаться за спинкой слегка подранного плюшевого дивана.

– А почему электричество кончилось? – настороженно спросил мальчишка и, судя по звуку, поскрёб короб выключателя, будто ждал, что из него посыплются застрявшие фотоны.

– Устроили блэкаут. Обесточат город, чтобы бороться с наводнившими улицы зомби, – свистящим шёпотом предположил я и включил фонарик на телефоне. – Не смешно. Думаешь, Тане весело в темноте гулять?

Застигнутый направленным лучом мальчишка недобро щурился. Он так и стоял, втянув голову в плечи, и в белом свете казался мне бледным до прозрачности. Я мысленно дал себе обещание не шутить с детьми. Хотя бы до следующего раза.

– Просто лампочка перегорела. Только в этой комнате света нет, иди к себе, если страшно.

– Чего здесь бояться? Дивана, стола и табуреток?

Я нашёл бокал, чтобы накрыть телефонный фонарик, и, когда свет рассеялся, оставил смотрителем этого маяка мальчишку, гадая, сколько нужно фриков, чтобы поменять лампочку. Вот и узнаю – в трюмо у входа хранился бытовой хлам, найдётся там и круг света.

В трюмо ютились шляпная коробка с нитками, фен, перетянутые верёвкой стопки ветхих почтовых открыток и шелуха плакатов музыкальных групп. Ничего подходящего. Пришлось, натыкаясь на мебель, пробираться к себе. На дне спортивной суммы, алая, как сигнал тревоги, лежала лампочка. Света давала немного, но сгодится, пока не куплю новую.

Я заменил лампочку, и она окрасила простор кухни в алые тона. Отшельник оглядывался прохаживался по кухне, словно никогда не был в собственном доме. Он тоже смог меня удивить. Деловито взял вазу с солью и перевернул над столом.

– Теперь это горы песка в красной пустыне, Руслан, скажи?

Крупинки соли пересыпались на пол. Если не думать об уборке,  то песчаные барханы зрелище даже красивое, но ничего сказать я не успел, потому что в этот момент позвонила Юлька и попросила приехать скорее. Быть может, я не должен был уезжать, но совесть моя отключилась, повисла безвольным белым полотнищем на руках у эмоций. Юльке скучно, Юльке просто не хватало массовки вокруг, чтобы выплеснуть энергию, а я оказался в списке последних набранных номеров.

Я оставил телефон для экстренной связи и ушёл, игнорируя разочарованный взгляд мальчишки.