Земля – Кассилия бесплатное чтение

Часть 1. ЗОЛОТЫЕ МАКИ ТАГАНАЯ

Глава 1. ЧЕЛЯБИНСКИЙ БОЛИД

В жизни нередко случаются всякие непредсказуемые события: ураган, торнадо, пожар, на фоне которых накатит ещё и какое-нибудь личное негативное событие, и всё это одновременно – вот поневоле и поверишь нынешним физикам, что время категория не столько философская, сколько материальная. Ведь налетит, вдруг, смерч, словно коварный марид из восточных сказок, да снесёт крыши с людского жилья, а перед твоей машиной, ни с того, ни с сего, вдруг, всплывёт дерево. Чаще, правда попадается фонарный столб, и иди потом, жалуйся, если ещё сможешь, на судьбу, или на людей, на обстоятельства. Да и кому жаловаться-то?

Виктор Краснов, сидя за баранкой роскошной иномарки, ожидал шефа, который утрясал свои деловые проблемы в расположенном рядом офисе. Зимнее утро было обычным рабочим, даже каким-то скучным, хотя небо чистое голубое, что бывает на Южном Урале редко в таком месяце, как февраль.

Мимо машины, сновали озабоченные люди, но Виктор бдительно следил, чтобы никто рядом не останавливался. Шеф предупредил, что его «пасут», а потому приходилось быть начеку. Февральский день начинался для Виктора хорошо, без суеты и нервотрёпки. На улице было сравнительно тепло, всего-то минус семь градусов. Духоту кабины вентилятор разогнать не мог, а тонированные стёкла опускать было запрещено и выходить без нужды нельзя. Виктор скучал, но терпеливо ждал. Наконец дверь конторы распахнулась, выпустив грузного пятидесятилетнего человека в дорогом пальто без головного убора. В левой руке он держал небольшой полиэтиленовый мешок чёрного цвета. Мужчина тут же сел в машину. Виктор потянулся к ключу зажигания, но шеф жестом остановил его. Помолчав, и внимательно посмотрев в глаза водителю, он сказал:

–– Вот что, Викторка! Давай-ка, чеши отсюда, я сам машину поведу! Поработал ты на меня неплохо, всё-таки пятый год со мной везде мотаешься. Считай, что я тебя уволил прямо сейчас.

С этими словами шеф небрежно достал из пакета три толстых пачки стодолларовых купюр и протянул её шоферу.

–– Возьми вот! Это твои премиальные и выходное пособие. На первое время тебе хватит. В наши структуры больше не нанимайся. Садись вон за баранку автобуса и вози пенсионеров, а лучше уезжай из этого паршивого города куда подале, женись и живи как все. Лет-то тебе уж к тридцатке тянет!

Виктор от такого неожиданного заявления шефа сначала оторопел, а потом с обидой в голосе тихо заговорил:

–– За что Вы меня так-то вот, Пётр Иванович? Чем я Вам не угодил?

Шеф сурово поглядел на парня, а потом мягко, участливо сказал:

–– Ты, Викторка, не обижайся! Чего буркала-то, на меня пучишь? Я тебя четыре года назад из придорожной канавы вытащил, квартиру тебе купил, работу дал, не то спился бы. А всё почему? Потому, что в одном дворе жили. Ты у меня на глазах вырос. Я всегда знал, что ты мне подлянку не устроишь. Дед-то твой, небось, всё ещё в Златоусте, в однокомнатной «хрущёбе» живёт? Времена, Витёк, изменились. Я добра тебе хочу.

–– Да что случилось-то? – повысил голос Виктор.

–– Тихо! – шеф строго посмотрел в глаза водителю. – Ты же знаешь, что на меня уже два покушения было. Не хочу я, чтобы ты из-за меня погиб. Я-то знаю, за что рискую, а тебе, молодому, это ни к чему. Появились у меня недоброжелатели, в рискованном бизнесе так бывает, и я даже догадываюсь, кто меня заказал. Большие деньги, они, брат, кого хочешь, с ума сведут. Так что, давай, иди на все четыре стороны, я сам за баранку сяду. За квартиру твою я заплатил на год вперёд, так что можешь спокойно из города смыться. Небось, догадался, что надо оборвать все концы, за тобой охотиться начнут, хотя ты ничего не знаешь о моих делишках, но они-то думают, что ты в курсе моих интересов.

Бизнесмен, достав из внутреннего кармана пальто конверт с какими-то документами в чёрной полиэтиленовой плёнке, протянул его Виктору:

–– А вот этот пакет, – тихо сказал он, – передашь одному человеку в Златоусте.

–– Кто такой? – тоже тихо, почти шёпотом спросил Виктор.

–– Тебе-то что? – повысил голос шеф, – Человек и всё! Погоняло у него Филин!

–– Как же его искать? – насторожился Виктор.

–– Найдёшь! Других Филинов там нет! И будь осторожен, постарайся нигде не засвечиваться.

Шеф крепко, по-отечески, пожал Виктору руку, тепло, как-то даже весело подмигнув, и тот, рассовав пачки денег и пакет по карманам, растерянно вышел из машины, даже забыл захлопнуть за собой дверь машины. Задумчиво перейдя через улицу, Виктор оглянулся. Вот тут-то и произошли сразу два события, совпавшие по времени, и круто, в дальнейшем, изменившие жизнь молодого человека. Так иногда бывает, именно в серый будничный день, и в совершенно непримечательное время. Кажется, что событие случайность, а оно становится закономерным, судьбоносным, и в этом кроется какая-то загадка.

Виктор оглянулся на машину шефа, хотел махнуть на прощание рукой, и уже начал поднимать, было, руку, как, вдруг, произошло нечто неожиданное. Высоко над горизонтом, в чистом голубом небе неожиданно появилась яркая полоса, и, вдруг, вспышка осветила полнеба и всё вокруг. Дома, серая дорога стали на долю секунды нестерпимо белыми. Ужасающий грохот положил прохожих на холодный, мёрзлый тротуар. Инстинктивно падая, Виктор всё-таки успел заметить, как от этой вспышки в небе отделился светящийся кусочек чего-то и полетел куда-то в сторону. Мозг парня успел зафиксировать и то, что одновременно со вспышкой в небе, машина шефа тронулась, и тут же расцвела огромной огненной хризантемой. Виктор и случайные прохожие прикрыли головы ладонями от сыпавшихся отовсюду осколков стекла. Всё это сопровождалось разноголосым воем сигнальных, противоугонных систем припаркованных вокруг автомобилей.

Никто даже не обратил внимания на то, что от взрыва иномарки шефа Виктора окна и двери конторы, возле которой парковался автомобиль, вынесло одним мановением. Люди решили, что всё кругом рушится оттого, что началась какая-то техногенная катастрофа, о которых так много говорят в последнее время с экранов ТВ. Только лежащий под дождём осколков Виктор сразу сообразил, что Петра Ивановича взорвали недоброжелатели. «Как в банальном американском боевике! Добрались таки до шефа, скоты! – пронеслось в голове у него». Только вот быстро сообразить, что жив остался благодаря безжалостному приказу шефа покинуть автомобиль, парень ещё не успел. Он это поймёт позже…

Действительно, поначалу кое-кто из челябинцев посчитал, что взорвался военный самолёт, иные решили, что началась третья мировая война, а вот о взрыве метеорита никто даже и не подумал. А между тем от этого неожиданного для людей катаклизма немало бед сотворилось в городе: двести человек попали в больницы с ранениями различной тяжести, разрушилась стена одного из цехов цинкового завода, пострадал и спортивный комплекс «Юность», не говоря уж о множестве разбитых стёкол в городе. На стекольных бизнесменов, в одночасье, просыпалась «манна небесная» в виде огромных прибылей от заказов. Так уж повелось, особенно в России: на людском горе некоторые, потерявшие совесть или родившиеся без неё, прибыль себе стряпают, мошну набивают…

Глава 2. ПО ПЬЯНОМУ ДЕЛУ

Люди вокруг, чертыхаясь и матерясь, поднимались. Оглушённый Виктор, наконец, опомнился и тоже поднялся, машинально отряхивая от снежных лепёшек и какого-то мусора куртку, джинсы, даже с вязанной чёрной шапочки сыпались мелкие осколки стекла. Мысли у него роились вокруг взорвавшейся машины с шефом. Он мог поклясться хоть на Библии, хоть на Коране, что к машине никто не подходил. Виктор с начальником охраны ещё в гараже досконально проверили машину на предмет минирования. Когда и кто успел заминировать автомобиль, было совершенно непонятно. Загадка, которую разгадать едва ли возможно. Пожалуй, поневоле поверишь в нечистую силу.

Вот уж и впрямь, что жизнь – самое невероятное приключение, которое людям дано испытать. Да и шеф? Прямо-таки предвидел, что погибнет. Кто-то, могущественный, неумолимо управляет судьбами людей. Чертовщина какая-то. А может, он посчитал, что его примут за одинокого шофёра в машине и стрелять или взрывать не будут. А над городом что стряслось? Почему взрыв? Хотя у нас, рядом с городом, военная лётная часть расположена, да и училище военных штурманов. Испытания, новое вооружение? Вполне возможно. Скорей это у них, у военных, что-то не так пошло. Кое-как придя в себя, преодолевая дрожь в ногах, Виктор пошёл по улице, сам не зная куда. Наконец, как и многие мужики в таких случаях, решил снять напряжение дозой спиртного и побрёл к ближайшей забегаловке; расплодилось их за последние годы великое множество.

В забегаловке, под лукавым названием: «Снимите стресс», стёкла в окнах уцелели, по-видимому, взрывная волна прошла вскользь, вдоль дома. Виктор опрокинул в себя порцию водки и, медленно закусывая противным полусухим бутербродом, тупо уставился на улыбающегося бармена, который, дружелюбно подмигнув, заговорил:

–– Что там стряслось, брателло? Опять кого-то на воздух подняли? Давай ещё налью! Кого грохнули-то?

Виктор продолжал бессмысленно глазеть на человека за стойкой. Бармен налил ещё полстакана водки, которую странный посетитель автоматически выпил, а потом, так и не сказав ни слова, расплатился, вышел на улицу и побрёл незнамо куда. Встречная девушка удивлённо взглянула на парня, по лицу которого текла не то водка, не то слёзы. Виктору и на самом деле было искренне жаль своего бывшего теперь уж шефа. А что делать, куда идти, один Бог знает? И пошёл он, сам не зная куда, ссутулившись, словно на его плечи взвалили мешок с мукой. Ему и на самом деле было тяжко от случившегося. Странно как-то, обычное деловое утро, ничего грозного не предвещало, и вот на тебе.

Однако ноги, как это часто и бывает, когда сознание не фиксирует действия, притащили его к дому, где жила его мать, и где он уже давненько не был. Во дворе Виктор присел на скамейку, всю изуродованную молодыми недорослями, закурил и как-то тоскливо задумался.

Вспомнилось, когда он вернулся домой после службы в армии, номенклатурно-олигархический капитализм вовсю набирал силу в стране, а ему, классному водителю, почему-то работы не нашлось. Потыкавшись туда-сюда, и получив везде от ворот поворот, Виктор, было, запил, благо друзья не забывали. Умом своим, продираясь сквозь похмельный дурман, он понимал, что друзья, в его двухлетнее отсутствие, изменились, и затягивают его в долговой омут не случайно и, что вскоре он пойдёт с ними на «дело». Ясно, что воровать, заниматься рэкетом, чем и занималась в последнее время вся страна. Пожалуй, это было неизбежно. Такое положение в стране создалось, пожалуй, закономерно, якобы, на время, так вещали говорящие головы с экранов ТВ, мол, переходный период. Во властных структурах делили руководящие должности, и никто толком не знал, как строить рыночное государство. Хотя многим состояние начального рыночного хаоса было на руку. Мутная вода, самое то: лови золотую рыбку, обогащайся, растаскивай народное добро по своим бездонным карманам, а вы, работяги, непосредственно создающие материальные ценности, и так проживёте. Власти всех уровней проклинали и материли все и везде. Не «лягал» власть только уж совсем ленивый, которому даже думать неохота. Воспоминания и каверзные мысли с похмела посещали зачумлённую голову Виктора. Он неуклонно скатывался в ту бездну, где любое преступление – норма.

Вот тут-то парень и «подвернулся» Петру Ивановичу Мухину, который раньше жил в доме Виктора, а теперь имел свой коттедж и ездил на дорогой иномарке. Сорокапятилетний Петр Иванович уже имел судимость за какие-то там махинации, но человек энергичный, деятельный, бескомпромиссный к другим, он, в то же время, был обходительным и даже добрым по отношению к некоторым, кто вызывал в его душе определённую симпатию. Он сразу понял, что его молодой сосед по прежнему жилью стабильно и верно идёт «ко дну», и протянул ему руку помощи, предложив место водителя у себя. Мухин занимался поставками крупных партий продовольствия, имел сеть баз и оптовых магазинов, даже торговал металлом. И уж, конечно, ему нужны были преданные молодые люди типа Виктора Краснова. Мало того, Мухин устроил его в университет на физмат. Всё стало как-то упорядочено, жизнь для молодого человека приобрела определённый смысл.

Из состояния депрессивной задумчивости Виктора вывел довольно знакомый женский голос:

–– Ты ли это, Витя? Давно что-то тебя в нашем дворе не было! Забогател видно.

Действительно, после того как Мухин купил Виктору отдельную однокомнатную квартиру в другом районе города, парень из-за постоянной занятости редко навещал мать. Виктор хмуро глянул на женщину и, узнав её, буркнул:

–– А, это ты, тётка Анна! Пацан-то твой, Колька, пишет тебе с зоны?

–– Нет, не пишет, Витя! – заторопилась с ответом словоохотливая соседка. – Я для него всю жизнь пласталась. Всячески его ублажала, а он, неблагодарный, даже строчку черкнуть не хочет. А ведь у него ближе, чем мать, никого нет.

Виктор, вспомнив недавнюю ещё, криминальную колькину историю, начал закипать, как самовар. Тем более, что утренние трагические события совсем выбили его из колеи. И не мудрено: энергия адреналина, накопившаяся в организме в результате стресса от этих неожиданных взрывов, требовала немедленного расхода, а тут черти вынесли материну соседку.

Дело в том, что два года назад девчушка Маша из соседнего дома пошла в первый и в последний раз на дискотеку. Её там охмурил дважды судимый за хулиганку Колька: навязался провожать девушку в позднее уже время, и по дороге пытался изнасиловать, да видно у него не получилось, а потому зверски убил, изуродовав лицо девушки. Мало того, снял с убитой сапожки, забрал девичью сумочку, принёс домой, и, не смущаясь, предложил своей матери. Как ни странно, что бывает редко, но Кольку быстро вычислили, и через некоторое время осудили. Но тюрьмы Колька нисколечко не боялся. Наоборот, считал, что статья за преднамеренное убийство прибавит ему авторитета в среде зеков. Культ силы – вот что исповедовал Колька. И возрос он на этом культе благодаря пресловутым американским кинобоевикам.

Виктор презрительно и мрачно посмотрел на колькину мать, и злобно заговорил:

–– Ну, и что, разжалобить меня хочешь? Вот вся и беда-то твоя, тётка Анна, оттого, что ты своего подонка всячески ублажала с самого рождения. В детский сад он, видите ли, не хотел ходить, а матери на работу надо. И эта матерёшка купила ему видеомагнитофон и различные боевики. Вот где корни твоих ошибок, тётка Анна! Ты его с детства испортила! Чтобы он не потребовал, ты тут же исполняла. Вот он и от людей стал требовать, что ему хочется, а люди ему не давали. Так он в драку! Вот и девушка эта, Маша, которая, как Наташа Ростова, пошла на первый в своей жизни бал и наткнулась случайно на твоего гада. Он, видите ли, вырос, гормоны у него заиграли, и ему захотелось секса. Она-то по своей наивности и доверчивости посчитала, что на балу к ней явился принц, а он оказался сволочью. Ты-то, тётка Анна, все кудахтала: « Мой мальчик! Мой мальчик не мог этого сделать!» Да какой он мальчик? Козёл похотливый! Настоящий мужчина трепетно относится к женщине, и уж тем более к девушке, а этот даже не просто ударил, оскорбил – жизни лишил. И виновата во всем этом ты, тётка Анна. Тебя бы вместе с твоим отродьем, на пару, в тюрягу-то надо, с табличками на груди: «Брак в нашем обществе!». Жаль, что закона такого нет!

Онемевшая было колькина мать, наконец, взорвалась:

–– Да ты что, Витька, несёшь?! Какая муха тебя укусила? Перепил что ли? Уже и я виновата стала!

Якоря были сорваны, и Витькин корабль несло уже на камни. Злоба душила его. Он никак не мог подавить накопившегося раздражения от этой жизни: от разных глупых людей, которых он считал бессловесными рабами, от властных чиновников и олигархов, которые этот инертный народ нагло эксплуатировали, да вообще от возникшего душевного состояния, сумбурного, ненормального. Виктор уже орал:

–– Да вас таких вот матерей по России много! Нарожали отморозков! Воспитать толком не сумели! Всех бы вас, именно таких вот, наплодивших человечьего брака, в какую-нибудь резервацию! Ненавижу я вас! Всю Россию испоганили такие вот отморозки! Учти, тётка Анна, выйдет из тюряги твой подонок, клянусь, я его, скотину безрогую, лично изуродую! Уйди с глаз моих!

Колькина мать, мелко крестясь, пятилась к дверям подъезда. Нащупав ручку, открыла и поскорее ретировалась в свою квартиру.

Оставшись один, Виктор нервно достал из мятой пачки очередную сигарету и, закурив, стал себя успокаивать. Он это, вообще-то, умел. Однако горячий разговор с колькиной матерью горьким осадком сидел в его сознании. «Правда, чего это я разошёлся-то? – посетила мысль его зачумлённую голову. – Разорался тут, женщину оскорбил. Дурак дураком. Это нервы».

А вообще-то всему причиной этот двойной взрыв, да и выпитая водка не успокоила, а наоборот послужила спусковым крючком, катализатором взрыва эмоций в душе. Виктор теперь злился на самого себя за свою несдержанность, дурость и глупость. Он считал себя человеком крепким, а тут на тебе, унизился до скотского состояния.

–– Тьфу, проклятье! – глухо высказался Виктор и посмотрел по сторонам. Хорошо, что поблизости никого не было, и никто не мог видеть его смятения. Неотвязные мысли грызли душу, словно та мышь сухую корку хлеба в углу под шкафом. Наговорил вот всякой ерунды, а ведь слова, выплеснутые в горячке, имеют вес, определённую энергетику. Хотя не всегда слова, высказанные в ажиотаже, надо воспринимать буквально, но каждый человек воспринимает их по-своему. Вот и тётка Анна будет теперь его, Виктора, бояться и ненавидеть, а он ведь человек по своей натуре добрый. Ну, почему эти деятели на Центральном телевидении не вдалбливают в сознание нынешним матерям, что если ты по-настоящему любишь своего ребёнка, то ограничивай его во многом. Хорошее воспитание держится на системе мягких, но непреклонных запретов. Надо прививать любовь к трудовой деятельности с раннего детства и уж обязательно следить за тем, что ребёнок смотрит, читает, кому подражает, как и во что играет. А уж этих телевизионных умников, составляющих программы с кровавым содержанием, давно пора гнать с такой вот работы за растление малолетних. Да где уж там – рынок. Запреты сняты, всё позволено…

Кое-как успокоившись, Виктор подумал, что надо бы извиниться перед тёткой Анной за свою горячность. В конце концов, не столько она, безграмотная, затурканная этой проклятой жизнью мать, виновата, что вырастила такого сына-изверга, сколько общество, государство, нынешнее телевидение с пропагандой насилия, гламура и жажды наживы любыми методами. Матери, конечно, тоже виноваты, но нынешних отморозков, всё-таки выращивает окружающая среда, СМИ, даже властные структуры со своей примитивной социальной политикой….

Виктор считал свою жизнь какой-то неудачной, сумбурной. И объяснял себе это тем, что в школе учился с ленцой, уповая на свой, как ему казалось, огромный интеллектуальный потенциал больше, чем на банальную зубрежку. Отличников он не любил, считал их зубрилами, тупыми исполнителями чужой воли, но и двоечников не терпел за лень и ограниченность. Троек в учебе Виктор не допускал. Получить тройку по тому или иному предмету – это было ниже его достоинства. Одним словом, он знал себе цену и любил математику за её чёткую композиционную стройность. В школе он освоил автодело, а ещё получил специальность сварщика, с чем и ушёл в армию.

Докурив, Виктор понял, что раздражение своё он не унял. Бросив окурок в бетонную заплёванную урну, он поднялся на третий этаж, к матери, с мыслями: зачем эта соседка Машка попёрлась на дискотеку? Ну, на кой ей это было нужно? Сидела бы дома, книжки умные читала – всё пользы больше бы было…

Трясучка на дискотеках казалась Виктору каким-то диким занятием, присущим скорее неандертальцам. Наблюдая иногда, как шаманят девчонки, воздевая свои ручонки вверх и трясясь, как будто им ткнули в причинное место электрошокером. Виктору от этого зрелища становилось скучно и противно. Парни же, накурившись анаши или наглотавшись «экстази», жадно и вожделённо шарили потными ладонями по девичьим задницам, а тем, по всей видимости, это ужасно нравилось. Они повизгивали, и притворно возмущались. И всё-таки танцы Виктор любил, но какие? Национальные, типа кавказских, таких сложных и динамичных в исполнении, или классические, за красоту плавных движений, но когда такие ещё войдут в моду? Для этого надо иметь образованные мозги, утончённую душу и целенаправленную пропаганду государства. А впрочем, пусть топают и трясутся, коли, так уж хочется.

Поднимаясь по лестничному маршу, Виктор вспомнил про пакет, который вручил ему Мухин. Пронеслась мысль, что мать надо срочно переместить из этой квартиры хотя бы временно куда-нибудь в укромное место. Охотиться за ним, хоть он был всего лишь шофёром предпринимателя Мухина, казалось бы, лицом незначительным, всё равно будут, даже если он и выбросит этот злополучный пакет, так уж лучше подстраховаться.

Войдя в квартиру, Виктор мысленно возблагодарил Бога, что мать оказалась дома. Просто у неё был в этот день выходной. Он велел матери немедленно собраться. Мать было заартачилась:

–– Куда ты меня повезёшь? Я же всё-таки работаю ещё!

–– Плевать мне на твою работу, мама! Всё равно тебе там копейки платят! К тётке своей, в Новосинеглазово поедешь! Старуха одна живёт, поможешь ей по хозяйству, она рада будет. У неё же свой дом, сама понимаешь. Какие-то там свиньи, гуси. Вот тебе деньги на житьё. Вас там, в частном секторе, ни одна собака не найдёт! Про эту тётку давно уж все забыли.

С этими словами Виктор дал ей полсотни кредиток.

–– Тебе тут на год хватит! Потом видно будет.

–– Да что стряслось-то? К чему такая спешка? Ничего не понимаю! – встревожилась мать.

–– Да ничего особенного, мама! Шефа моего, Мухина, взорвали какие-то скоты. Возможно, меня будут искать, до тебя могут добраться. Лучше уж раствориться, Челябинск город большой! – успокаивал Виктор.

–– Вот те на! – забеспокоилась мать. – Как же ты-то уцелел, сыночек? Ты ж его возил! Один ведь ты у меня! – у матери заблестели глаза от набежавшей слезы.

–– Да ничего, мама! Пётр Иваныч накануне меня уволил, рассчитал вчистую!

–– Ну, меня увезёшь к тётке, а сам куда?

–– Да найду куда! Догадайся? Только молчи! Не говори вслух!

Мать согласно кивнула головой и покорно стала собираться. Виктор же связался по мобильнику со своим хорошим знакомым, а лучше сказать другом, тоже шофёром, Костей Воробьёвым, который работал на такси, да и жил в этом же доме. Воробьёв бывший подводник, капитан третьего ранга, на пенсию вышел ещё довольно молодым человеком, но пролёживать бока на диване не захотел, пошёл работать, крутить баранку такси. Через десять минут моряк приехал на своей «газели», и мать Виктора, кривыми переулками, ежеминутно проверяя, нет ли «хвоста», увезли в Новосинеглазово.

*****

За две недели, что Виктор прожил в материной квартире, его никто не побеспокоил, зато газеты и телевидение взахлёб долдонили про челябинский метеорит, про последствия космической бомбардировки. Краснов успокоился, и мысли о бегстве из города вообще перестали посещать его голову, но, всё-таки, из квартиры он выходил только в случае крайней нужды.

Как-то утром Виктор вышел из дома купить продуктов и увидел во дворе машину Кости Воробьёва. Сам хозяин сидел на избитой, изрезанной донельзя, скамье и задумчиво курил. Виктор подсел к другу, обменялись рукопожатиями. Костя как-то медленно, даже издалека заговорил, глядя куда-то вдаль, но чувствовалось, что это только прелюдия:

–– Солнышко пригревать стало, видать весна не за горами, Витя. Воробьи расчирикались, снег серый стал, облака рваные по небу бегут.

Без какого-либо перехода Костя, вдруг, спросил:

–– Ты, каким чудом уцелел-то, Витёк, когда Мухина взорвали?

–– Да вышел я из машины на тот момент, Костя.

–– Да-а, – озаботился бывший моряк. – Не случайно всё это, брат! Теперь за тобой охоту откроют! Сматываться тебе надо из города, Витёк! Уж поверь мне, старику.

–– Ну, какой ты старик, тебе ещё сорока нет! – усмехнулся Виктор, хлопнув Воробьёва по спине.

Неожиданно Костя заговорил о другом:

–– Как думаешь, если бы этот камень упал на город, что было бы?

–– Да полгорода бы снесло, а может и больше, – не задумываясь, ответил Виктор. – Астрономы утверждают, что в метеорите было около десяти тысяч тонн, и он имел семнадцать метров в диаметре. По весу это примерно семь-восемь железнодорожных составов. При скорости тридцать километров в секунду, скорей всего, эта махина от Челябинска оставила бы только мокрое место или вернее дымящуюся яму.

–– Я тоже так подумал, – заговорил бывший военный моряк. – Мне кажется, Витёк, что этот камень кто-то сбил в атмосфере, при подлёте к городу. Кто-то, но не земляне, не мы, я уверен. У нас на такое дело ни ума, ни мощностей не хватило бы. Ты же знаешь, что я служил в Североморске, на атомном ракетном крейсере. Много чего повидал за пятнадцать лет службы, военную пенсию заслужил, теперь вот баранку кручу. Прямо тебе скажу – ракетой этот камень не сшибёшь. К тому же наши астрономы эту каменюку не заметили, не вычислили, как будто кто-то, могущественный, решил наказать наш город за грехи, а другой, не менее могучий, разрушил его злобные замыслы…

Моряк с недовольством бросил окурок в разбитую урну. Виктор, посмотрев на старшего товарища, загадочно ответил:

–– Мне кажется, Костя, что кто-то бережёт нашу планету. Нет, не людей, а именно планету, Землю…

Константин с интересом посмотрел на молодого друга, и выложил свою версию:

–– Во время моей службы на флоте, мы моряки, в том числе и американские тоже, особенно подводники, были убеждены, что за нами следят инопланетяне. Мы с американцами назвали их «квакерами» за особенность их «переговоров», что мы слышали по связи. Мы неоднократно засекали их летающие тарелки, которые с гигантскими скоростями передвигались как в воздухе, так и в водной среде. Для их летательных аппаратов этой водной среды как будто не существовало. И я думаю, что подводный крейсер «Курск» они утопили. И вообще они почему-то много пакостей нам, морякам, творили и продолжают творить, да и не только морякам. Их тарелки постоянно сопровождали наши военные учения. Кстати американцы нам тоже об этом же сообщали. У меня создалось впечатление, что эти «квакеры» злобные существа и всячески стараются погубить человечество, нашу цивилизацию, а потому стравливают меж собой народы, провоцируют войны. Глупые политики зомбированы этими «квакерами» и тащат свои народы в пропасть. Но я чую, Витёк, что есть и другие инопланетяне, которые сдерживают активность «квакеров», мешают им творить зло. Мне кажется, Витёк, что между ними, этими инопланетянами, идёт непримиримая война за нашу планету, а мы так, инфузории, под ногами у них путаемся. Ты же знаешь, что в среде военных всё засекречено, гражданскому населению о «возне» инопланетян мало что известно. Костя перевёл взгляд в глубину двора, серьёзность его тут же испарилась, и он, вдруг, весело воскликнул:

–– Смотри, смотри, Витёк! Глянь, кто в нашу сторону курс держит! Галсами идёт: то левым, то правым галсом с дифферентом на нос градусов эдак в тридцать. Как бы этот «эсминец» не споткнулся о какую-нибудь мёрзлую кочку, морду-то расквасит, потом не вспомнит где. Вот ведь набрался-то спозарань! Ну, надо же весельчак, какой! Ха-ха-ха!

Виктор бросил взгляд вперёд и увидел своего одноклассника в прошлом, и сожителя по двору, свободного художника, Женьку Белоусова, который шатающейся походкой приближался к ним. Подойдя и пьяно ухмыляясь, Женька фальшиво запел:

–– Кап-ик-тан, капи-тан, улыбнитесь, ведь улыбка-ик это флаг корабля…

Давно известно, что у пьяного человека интеллект исчезает, остаются одни ущербные эмоции, ему хочется казаться мудрым, но несёт он, как правило, всякую чушь, словно трёхлетний ребёнок. Не контролируя себя, пьяный просто плывёт по течению, а уж куда принесёт его это течение с водоворотами и завихрениями жизненных струй, ему наплевать.

–– Ну, давай, Евгений, швартуйся к нам, бросай якорь! – добродушно усмехнувшись, сказал Костя. Он подвинулся на скамейке, освобождая место. – Где это ты нажрался спозарань? Добрые люди ещё не опохмелялись, а ты уже все ёмкости заполнил!

Ноги плохо держали художника, и он тяжко плюхнулся на скамью, пьяно сообщив:

–– В «Дракуле» был, капитан!

–– В ночном клубе!? – Костя подмигнул Виктору. – Там же ошиваются только наркоманы, простипомы, да алкаши навроде тебя. На что пьёшь, чучело?

–– Сами вы алкаши! – посуровел Белоусов. – Меня чувак один угощал!

–– Нам алкашить профессия не позволяет! – назидательно произнёс Костя. – Мы водилы! А что за чувак?

–– А ты что прокурор вопросы задавать? – художник сдвинул брови.

–– Тебе сколько раз говорили – не пей с незнакомыми, да ещё за их счёт – это добром не кончится.

–– Не твоё дело, с кем мне пить, – завёлся Женька. – Вот вы водилы чёртовы, по сорок тысяч народу ежегодно давите – это как?

–– Ну, мы-то с Витьком ещё никого не придавили, а ты вот когда работать будешь? – нахмурил брови Костя.

Художник злобно плюнул себе под ноги, искоса глянув на Костю, прогавкал:

–– Работать! Работать! Только и слышу ото всех одно! Пусть лошадь работает, а я не хочу за копейки! Вон люди из воздуха деньги делают!

–– Из воздуха говоришь! Так для этого надо голову иметь, а не тыкву! Мошеннические схемы за просто так не построишь. Комбинации надо придумывать, химичить. Ты ж художник! – Костя слегка толкнул Женьку в плечо. – Пиши картины, да продавай.

Видно моряк задел больную струну в душе художника, и от такого предложения Женька аж подскочил на скамейке, не на шутку взвыв:

–– Ага, пиши! Для кого писать-то? Кругом одна нищета, а богатеньким «буратинам» на кой нужна моя живопись? Им и Рембранта предложи, всё одно не купят. Чего они понимают в искусстве? Зато на проституток им никаких денег не жалко. Люди совсем до примитива скатились. Культуры-то ноль!

Художник устал от такого длинного монолога, и, опустив плечи, уставился себе под ноги.

–– Зато ты со своей высокой культурой до чего докатился. Кончай пить, Женька! – Костя участливо прикоснулся к затёртой грязноватой куртке художника. – На бомжа ведь похож стал.

Белоусов, глянув на Костю, буркнул:

–– Ну, это ты врёшь, моряк! Квартира у меня есть.

–– Так ведь пропьёшь, чучело! Таких примеров много. Ещё раз спрашиваю: чего этому чуваку от тебя надо было? Не будет же незнакомец за просто так поить всякого. Кто такой?

–– Кто, кто! – Женька потёр замёрзшие уши ладонями. – Да козёл один! Обходительный такой, скользкий, я бы даже сказал склизкий. Давай, говорит, выпьем, я угощаю.

–– А ты и открыл все люки на халяву! – Костя с укоризной посмотрел на художника. – Дальше что?

–– Ну, выпили, поговорили о том, о сём, а он возьми, да спроси, ты художник такой-то? Я сказал, а он мне, ты такого Краснова Виктора, случайно, не знаешь? Я говорю, знаю, это друг мой. Он мне, а не подскажешь адресок? Я и подсказал без всякой задней мысли. А что такого? Ну, ищет человек, может по делу! Записку ещё черкнул, передай, мол, ему. Постой, где же она!

Женька начал шарить в карманах, выгребая всякий мусор. Наконец нашёл мятый клочок бумаги, подал Косте. Моряк прочитал: «Верни то, что тебе не принадлежит»!

Костя в негодовании стукнул себя по колену, возопив:

–– Дурень ты, дурень! Что ж ты наделал, Женя? Ты ж друга своего за стакан водки продал!

Женька недоумённо вытаращился на Костю, промямлив:

–– Как это продал?

–– Да вот так! По пьяному делу! Ты знаешь, что произошло две недели назад на улице Каслинской?

Художник заметно протрезвел, заговорил более осмысленно:

–– Это, когда метеорит на нас грохнулся? Ну, взорвали там какого-то барыгу, так туда ему и дорога!

–– Так ведь этого барыгу Виктор возил и от смерти твой друг случайно ушёл. Теперь вот ищут Витю бандюганы, свидетели-то никому не нужны.

Костя передал записку Виктору, строго спросил художника:

–– Что за человек? Какой из себя?

–– Да козёл! Говорю же скользкий тип, в дорогой джинсе, куртка меховая, шапочка вязанная, лет тридцати, плюгавый такой. Всё лапшу мне на уши вешал, козья морда…

Глава 3. ДЕД

Март на Южном Урале фенологически вовсе не весенний месяц. Скорей он зимний, с тяжёлыми серыми тучами, обилием осадков и даже вьюгами. Но если выглянет солнце, то видно, что оно уже высоко над горизонтом, и жаркие солнечные лучи уже ласкают и греют, съедают гребни снега на обочинах дорог, делают их грязными и ноздреватыми. На полях снег становится плотным и серым, прижимается к мёрзлой земле, боясь с ней расстаться, а на мокром, чёрном асфальте дорог, во дворах, появляются мелкие, маленькие лужи талой воды, в которых так любят отмывать накопившихся за долгую зиму каких-нибудь блох вездесущие воробьи и голуби.

Виктор, чтобы не привлекать к себе внимания и не регистрироваться на автовокзале, поймал попутку, которая шла в Сатку через Златоуст. Шофёр, средних лет белобрысый мужчина с брюшком, чтобы не заснуть за баранкой всю дорогу что-то рассказывал Виктору, тот согласно кивал головой, но мыслями был возле своего деда в Златоусте.

Проехав чебаркульскую распутку, Виктор, вдруг, увидел новую дорогу, которая ответвилась от центральной магистрали и была перегорожена металлическим шлагбаумом, с домиком возле него и сторожем в камуфляжной униформе. Дорога эта была, не в пример общему для всех шоссе, ровной чистой, даже красивой и явно дорогой по цене. Виктор понял, что ездят по ней редко, и, повернувшись к водителю, спросил:

–– Что это за новая дорога? Раньше её тут не было!

Шофёр презрительно покривился, но охотно сообщил:

–– Олигарх Шаповалов лично для себя построил! Только он, да его гости по ней ездят на дорогих иномарках. Тянется эта дорога до его дворца на берегу озера. Дворец его окружён красивым сосновым бором. Есть там вертолётная площадка и автостоянка с заправкой, само собой обслуга и охрана.

–– А ты откуда знаешь? – удивился Виктор.

–– Ха! – усмехнулся водитель. – Знаю вот! Приходилось как-то фрукты туда завозить и ещё кой чего! К нему важные гости, словно вороньё на падаль, аж из-за границы иной раз слетаются. Могущественный олигарх, ему любая власть не указ, всех посылает куда подале, это они под его дудку пляшут…

*****

Дверь Виктору открыл довольно крепкий пожилой мужчина чисто выбритый, спортивного вида и на деда, в классическом понимании, совсем не похожего. Матвей Константинович Краснов, бывший инженер-конструктор Златоустовского машиностроительного завода, жил один, в однокомнатной «хрущёбе», и после выхода на пенсию занимался изготовлением механических игрушек, которые у него с удовольствием покупали знакомые.

Пропуская Виктора в прихожку, дед Матвей добродушно ворчал:

–– Ну, Витя, ты меня совсем забыл. Два месяца носа своего у меня не показывал. Может, наконец, влюбился? Давно пора свою семью заводить.

Виктор, обнимая деда, как-то неудобно чувствовал себя, а потому извиняюще промямлил:

–– Так ведь работаю, да ещё и учусь.

–– Ладно, внук! Я ведь понимаю. Давай раздевайся, да проходи в дом. Что в сумке-то? Поставь вон в угол.

–– Да провизия там кой-какая! – ответил Виктор, скидывая куртку. На кухне, выкладывая на стол продукты, сообщил:

–– Уволил меня Петр Иванович. Да как-то быстро. Из машины выгнал, как будто чувствовал что-то. Сам за баранку сел. Как только тронулся – сразу взрыв. Думаю, что радиоуправляемая мина. Когда подложили – ума не приложу? А тут ещё и одновременно метеорит над Челябинском взорвался.

В глазах деда промелькнул испуг. Он даже машинально перекрестил внука, заговорил каким-то деревянным голосом:

–– Садись, чаем напою, только что заварил. Извини, Витя, у меня к чаю кроме чёрного хлеба ничего нет.

Дед виновато посмотрел на внука.

–– Так вот же! – воскликнул Виктор, отодвинувшись от стола и показывая рукой на водку, колбасу, сыр, копчёную сёмгу и лимоны.

Матвей Константинович, поставив чайник с водой на плиту, равнодушно посмотрел на богатый стол и, шагнув к внуку, обнял, осторожно ощупывая его тело, пытаясь убедить себя, что тот цел, и невредим. Смахнув набежавшую слезу, он медленно заговорил:

–– Это чудо, внучек. Бог тебя хранил. И уж хоть я и презираю эту водку, но выпью за твоё здравие. Один ты остался из нашего рода. Женись, давай! Оставь хоть наследника! – в его голосе появились умоляющие интонации.

Виктор, нарезая и раскладывая на столе закуску, ухмыльнулся, мягко заявил своему непреклонному родственнику:

–– Дед! Опять ты за своё! Не могу я просто так. Не нравится мне никто, да и девушки сейчас пошли какие-то корыстные. Им всё богатенькие нужны. Им ведь невдомёк, что главное в жизни человека – не деньги, а любимая профессия, ради которой люди на любые лишения идут.

Дед с интересом посмотрел на своего разумного внука, выпил стопку водки, заев её лимоном и, вдруг, произнёс неожиданные слова:

–– Странно! А как же голос крови? Половые гормоны, тестостерон! Они ведь заставят даже самых упорных посмотреть на женщину в другой плоскости. Уж, поверь мне, устоять против них может только святой или инвалид. Может тебе к урологу обратиться?

–– Да здоров я, дед! – с улыбкой отрезал Виктор. – Давай замнем об этом! Если полюблю кого, так долго раздумывать не буду!

–– Эх, ты! – ворчливо заметил старший Краснов. – Да я умру спокойно, когда твёрдо буду знать, что есть продолжение рода Красновых.

–– Дед! Милый! Живи уверенно и с надеждой! Ты же еще крепкий мужчина.

–-Да…а! Живи! Как, если народ словно взбесился! Никакой ведь определённости, никакой перспективы в будущем из-за этого российского рынка. Цель у многих одна – деньги любой ценой. А я за тебя боюсь. Ведь на волосок от смерти ты тогда был. Видно кто-то тебя бережёт, для чего-то ты кому-то нужен. Уж очень случай-то непростой. А Петьку Мухина, видать, не зря уничтожили. А всё потому, что жадность сейчас правит Россией!

Матвей Константинович после выпитой рюмки водки начинал разогреваться и в голосе его появились гневные нотки:

–– Люди всю страну исковеркали, испоганили! Те, кто дорвались до власти, не умеют управлять Россией, не понимают, что такое государственное строительство, какая она рыночная экономика? Кое-кто возомнил себя этаким царём, Петром Великим, реформатором, преобразователем государства. Восхотел за несколько лет экономически сравняться с ведущими странами мира. А вводить рыночные отношения надо постепенно, не травмируя население и не нарушая устоявшихся хозяйственных связей. Советские чиновники, внук, были более ответственными, чем нынешние.

–– Время меняет людей, дед! – возразил Виктор. – Ты человек старого закала, скорей даже сталинист. Рынок представляет собой более свободные отношения меж людьми, особенно в экономике.

–– Да я понимаю, Витя! – Краснов вяло махнул ладонью. – Ладно, хоть дали некую свободу слова и теперь можно высказывать своё мнение, и не бояться преследования властей. Хотя, прямо могу сказать, что наша городская газета моё мнение не опубликовала бы, потому что редакторы всего боятся, да и зависима газета от местной власти, и я бы даже сказал, завистлива к инакомыслию, к неординарным взглядам своих подписчиков. Ты вот как-то спрашивал меня, почему я до сих пор не опубликую свою книгу об истории ракетостроения? При советской власти это было невозможно ввиду секретности, а сейчас никак не получается из-за отсутствия средств. Издатели рисковать не хотят, а я на свою пенсию как издам? Тебе говорит о чем-нибудь имя Юрий Кондратюк?

–– Нет, дедушка! – встрепенулся Виктор, заинтересовавшись.

–– Ну, так вот! Этот неординарный человек, окончил гимназию с серебряной медалью еще перед 1-й мировой войной, а потому поступил без экзаменов в Санкт-Петербургский политехнический институт на государственный счёт. Чувствуешь, как царское правительство заботилось о своих студентах. Проучился Кондратюк два курса, а тут грянула война, и его отправили в школу прапорщиков. И вот, находясь в окопах, девятнадцатилетний студент, офицер царской армии, рассчитал, и разработал общую теорию ракетостроения, космической навигации и полёта на Луну при помощи многоступенчатой ракеты. И это задолго до разработок Циолковского и Фридриха Цандера. Вообще-то, фамилия Кондратюка – Шаргей, но так как он во время гражданской войны не хотел воевать ни за белых, ни за красных, пришлось поменять фамилию при помощи мачехи. Иначе бы всю семью расстреляли. Неугомонный, он в двадцатых годах прошлого века направил свои разработки в тогдашнюю Академию наук, и профессор Ветчинкин его поддержал. Это он, Кондратюк, изобрёл центрифугу для подготовки космонавтов и космический скафандр. Профессор Ветчинкин направил обоснование в соответствующие инстанции, чтобы дали возможность Кондратюку защитить степнь доктора технических наук. Но защиты диссертации у Кондратюка о космических технологиях не получилось. Понимаешь, Витя! Чиновники от науки возмутились. Как же! У Кондратюка, видишь ли, нет даже высшего образования. Кстати, с художником Марком Шагалом также поступили. Ведь и за художника-то его не считали в России. Это всё от зависти к талантливому человеку, внук. Зато Европа оценила Шагала по достоинству.

–– Я слышал про этот конфуз! – воскликнул Виктор. – До чего же дремучая у нас страна! В ней как-то странно уживаются гении и плебеи.

–– Хорошо! – продолжил дед. – Обрати внимание на такой факт. В 1930 году в стране не было даже гвоздей для строительства необходимых объектов. Кондратюк разработал, и построил огромное сооружение для переработки зерна без единого гвоздя. Так ведь посчитали, что это экономическая диверсия, что сооружение обязательно развалится. Арестовали гения, выбили ему все зубы, и он чудом остался жив, а сооружение стоит до сих пор. Вот так и преследовали, и затирали русского самородка.

–– Ты об этом написал в своей книге? – спросил Виктор.

–– Ну, конечно! – горячился дед. – Только что толку! Не опубликуют ведь!

Согласись, с таких людей пылинки надо сдувать, беречь всячески, а их топчут. А потому, что зависть многих людей заедает. Слушай дальше. Когда началась Великая отечественная война, Кондратюк при обороне Москвы вступил в добровольческий батальон ополчения. В первых же боях от взвода, где был Кондратюк, остались в живых только командир Романенко да два бойца. Но, что интересно, среди убитых и раненых Кондратюка не было. Возможно, он попал в плен, и возврат в Россию для него был равносилен смерти. Репрессивную систему своей Родины он знал преотлично. Зато в Германии, в 1942 году, появился генеральный конструктор ракетостроения Вернер фон Браун. И мы все, ракетчики, убеждены, что Вернер фон Браун и Юрий Кондратюк – это одно и то же лицо. Уж очень ракета ФАУ-2 была похожа на разработку Кондратюка. Ну, а когда американцы слетали на Луну, мы сравнили траекторию полёта Апполо с расчётами Кондратюка, взятыми из архива, и в один голос сказали: – «Это он и есть!» Ну не могли американцы с такой высокой точностью повторить расчёт траектории, высадки на Луну и возврата из заданного квадрата поверхности, который разработал Юрий Кондратюк ещё в 1916 году.

–– А что! – удивился Виктор. – Вполне возможно!

–– Я тебе больше скажу, внук! – разгорячился старший Краснов. – Может, и вертолетов-то у американцев не было бы, если б удержали Игоря Сикорского в России. У нас, в стране, всегда с людьми плохо обращались, не ценили их. Не ценят и сейчас. Российская экономика, во все времена, держалась на двух китах: на ограблении территории и на ограблении населения. Почему населения? Потому, что Народа у нас давно уже нет. Население безропотно переносит тяготы, Народ же не позволит никакой власти мордовать себя. Да все беды наши оттого, что лучших представителей населения, пассионариев по Гумилёву, выбили из наших рядов беспрестанные войны, репрессии, а теперь вот беспредел чиновников и криминальных элементов. Уж лучше бы государством управляла «кухарка» при помощи этих троечников с красными дипломами. Тупица, он ведь имея и три института за плечами, всё равно остается тупым исполнителем чьей-то воли..

–– Я тебе так скажу, внук! – сделав паузу, продолжил дед. – Всё-таки царские высшие чиновники были так воспитаны, что в первую очередь заботились о благе государства, а потом уж о своём кармане. Наши же современные чиновники, любого ранга, думают, прежде всего, о своем кармане, а потом о том, как сохранить «заработанное». Люди их не интересуют, хотя они насобачились красно говорить о благе народа, прикрывая словоблудием свою корысть. Народ должен управлять государством, используя этих троечников, как наемную рабочую силу. И никакой им высокой зарплаты. Платить надо этим «плехановцам» по их весомому вкладу в российскую экономику. И всю их деятельность – под жёсткий народный контроль. Только вот Народ-то ещё надо создать. Где они – эти пассионарии? Где эти знаковые фигуры с харизмой? А может быть, мы ослепли и оглохли? Так их голос должен быть громовым. Или мы оглохли, находясь в постоянной какофонии глупости, так тоже бывает?

Матвей Константинович, вдруг, опомнился, и извинился за свой пространный монолог, сославшись на то, что давно не принимал алкоголя. Однако разговор продолжил:

–– А как учёба-то у тебя, внук? Как знания даются?

Виктор, пригладив волосы на голове, криво усмехнулся, но заговорил энергично:

–– Дед! Учусь легко, третий курс закончил! Ты не беспокойся. А вот книжку твою надо бы издать.

Матвей Константинович как-то досадливо и неопределенно махнул рукой и равнодушно изрёк:

–– Миленький ты мой! Большим тиражом книгу никто издавать не будет, да это и ни к чему. Издатели сейчас за деньгами гоняются. Детективы всякие, «милорда глупого», издают. А у меня и на малый тираж средств нет.

–– Дедушка! – с жаром воскликнул Виктор. – Ты же с академиком Королёвым, с Янгелем, с Глушко, а в последнее время с доктором технических наук Макеевым работал. Вот как интересно про Юрия Кондратюка рассказывал, дедушку русского ракетостроения.

Виктор достал из кармана толстую пачку кредиток со словами:

–– Вот здесь двести тысяч долларов, да я тебе хороший тираж обеспечу! Мне издатели пятки лизать будут за такие деньги! Пётр Иванович мне расчёт выдал, благодетель.

Дед грустно улыбнулся, и мягко ответил, стараясь не обидеть внука:

–– Нет, Витя. Я в жизни, отродясь в долг ни у кого денег не брал. Да и невеликие это деньги. Такую книгу государство должно издавать. Тебе самому устраиваться надо, семью заводить, за учёбу платить. А книжка моя не для широкого круга читателей. Для студентов она, для людей образованных, думающих. А рукопись я тебе отдам. Издашь когда-нибудь.

Внезапно тень страха промелькнула по лицу старого ракетчика, и он жёстко произнёс:

–– Ты вот что, внук! Петьку Мухина, шефа твоего покойного, и тебя могли подорвать в то время, когда он сел в машину, а они дождались, когда ты вышел. Значит, ты им нужен, а зачем? Скажи-ка мне, не передавал ли Петька тебе каких-либо бумаг?

Виктор растерянно глянул на деда:

–– Да, дед, он отдал мне толстый конверт, и сказал, что пусть побудет у меня, и, чтобы я отдал его какому-то Филину.

Старший Краснов взбеленился:

–– Вот, гад! А! Хоть и нехорошо о покойниках, но он ведь тебе удавку на шею перед своей кончиной накинул! Ты хоть это понимаешь?

–– А кому он мог ещё отдать свои бумаги? – спокойно возразил Виктор. – Он только мне доверял. Я не смотрел этих документов, но, видимо это компрометирующие материалы на какого-нибудь нашего олигарха. Может, Мухин и многим навредил, но для меня он был как отец, и я, дед, обязан выполнить его последнюю волю, иначе буду чувствовать себя плебеем, мерзавцем, а я не хочу.

–– Слушай, внук! Я ведь не за себя беспокоюсь! – возмутился Матвей Константинович. – Я-то пожил и не зря. Меня вполне устраивает сознание того, что я непосредственно создавал ракетно-ядерный щит для моей горе-Родины. Переживаю-то я за мать твою, Анастасию, и за тебя, и даже за своего ещё не рождённого внука. Ведь прежде, чем вас ухайдакать, они же пытать будут. Страшно! Они же нелюди! Хоть я человек и добрый по натуре, но, клянусь, будь моя воля, я бы поступил с криминалом жёстко, чтоб другим жилось легче! По закону, разумеется…

Дед Матвей в смятении широко перекрестился и, подняв глаза к давно не белёному потолку, быстро заговорил:

–– Господи! Прости мою душу грешную! За слова, за мысли бесовские! Сам не знаю, что болтаю, а сатана только и ловит на слове! А всё ж лучше всех бы их отсортировать, да на Таймыр, и пусть они сами там создают свою криминальную, воровскую республику!

–– Вот ты, дед, и рассуждаешь по-сталински! – снисходительно улыбнулся Виктор.

Матвей Константинович, опомнившись и проклиная себя за нервы, предложил внуку, вроде бы, хороший выход из идиотского, как ему казалось, положения:

–– Вот что, Витя! Ты уж прости меня за эту болтовню. Скажи лучше, где этот мухинский пакет, а сам ложись, поспи. Я надёжно спрячу. Авось у меня искать не будут. Бог милостив, может, выкрутимся.

Виктор с бесшабашной улыбкой смотрел на своего разошедшегося от волнения деда, приобнял родственника за сухонькие плечи, заговорил успокаивающе:

–– Слушай, дед! Ну, чего ты разошёлся! Да ничего они сейчас предпринимать не будут. Им надо получить от своего шефа подробные инструкции. Так грубо они действовать не станут. Глупо это. Да и не знают они, что я в Златоусте. Меня ещё надо долго вычислять, я ведь нигде не зарегистрирован, а из челябинской квартиры выписан в чисто поле, Мухин позаботился.

Матвей Константинович поначалу был несколько ошарашен хладнокровием внука, а потом как-то сразу успокоился. Вышел в комнату и принес «Вальтер» с запасной обоймой.

–– Вот, возьми! Это подарок ещё от моего бывшего шефа и учителя, Сергея Павловича Королёва, он зарегистрирован. Понимаю, что нельзя этого делать, понимаю, что нарушаю закон, но как быть, если власть не желает и не умеет по-настоящему защитить простого человека?

Виктор хмыкнул:

–– Да у меня есть, дед! Посильнее твоего, наградного!

Дед уже ничему не удивлялся. За все эти бурные годы он ко многому привык. Налив себе ещё стопку водки, он опрокинул её в рот и, пожевав сыру, налил кружку чая. Успокоившись, он рассказал Виктору короткую, но довольно странную историю:

–– Помнишь, внучек, я как-то давно рассказывал тебе о нашем далёком родственнике, прадеде нашем, Евграфе?

–– Да, помню, дед! Он прожил 115 лет.

–– Вот, посмотри, что передала мне бабка Мария, – с этими словами Матвей Константинович вынул из нагрудного кармана маленькую серебряную шкатулочку. – Она сказала мне, что это древняя реликвия нашего рода Красновых. Эту, дорогую для нас вещь, передают только по мужской линии. Баба Маша прожила 100 лет без двух месяцев, и всё сокрушалась, что не разменяла сотенку, а передать реликвию было некому кроме меня. Отец мой, Константин, погиб на фронте где-то возле озера Балатон в Венгрии, а братья его умерли ещё до войны.

Виктор взял в руки серебряную шкатулочку, которая размером была в половину прежних портсигаров. С некоторым усилием, открыв её, он увидел на внутренней крышке в обрамлении золотого вензеля великолепную миниатюру. На ней была изображена молодая девушка, в форме погрудного портрета. Сложная прическа, со свисающими по бокам завлекалочками, напоминала барышень из Смольного института времен царицы Екатерины. Полувздернутый носик, легкая улыбка и какие-то очень уж выразительные глаза, они завораживали.

–– Кто это, дедушка?

–– Думаю, внучек, что это наша далекая прапрабабушка. Прадед Евграф крестьянин, но имя и звание у него были другими до ссылки сюда, на Урал. Чем-то он не угодил царю Николаю 1. Он ведь современник Пушкина и, вероятно, был как-то связан с декабристами. Однако никому ничего не рассказывал. Я из-за огромной занятости не мог порыться в государственных архивах, но уверен, что царские писцы-крючкотворы, наверняка, оставили какие-нибудь записи. Раскрой тайну, внучек. Я уже никуда ездить, а тем более рыться в архивах, не хочу и не могу. Возьми эту реликвию рода Красновых. Считай, что я официально тебе её передал, а ты передашь своему сыну. Понимаешь, Витя, видно этот Евграф, который и вовсе никакой не Евграф, очень сильно любил эту женщину. Это как у Высоцкого, если не любил, так, значит, и не жил, а Бог кого любит, того награждает долгой жизнью и подвергает большим испытаниям. Ну, а уж кого Спаситель не любит, того быстро прибирает с этого света. Вон криминальные авторитеты кончают друг друга. Ведь уже целые кладбища вокруг городов, всё братки лежат.

–– Погоди, дед! – остановил Виктор. – А как же новорождённые, которых дуры-мамашки выкидывают, как мусор на помойку? Куда Спаситель-то смотрит?

–– Полагаю, внучек, – пояснил дед, – что пока у младенцев ещё нет сознания, Бог не хочет, чтобы эти детишки подверглись в будущем соблазну и связанным с этим гораздо большим испытанием, а мамашкам, как ты говоришь, он уже уготовил страшный конец. Сатана делает людям разнообразное и подчас странное благо, и люди легко поддаются соблазну, и не замечают, как попали в сети, наивно считая, что им просто везёт в жизни. Бог даёт людям защиту: от болезней, от ДТП, к примеру, да мало ли от чего, а Сатана подсовывает соблазн.

–– А как же некоторые мерзавцы живут себе припеваючи в этой жизни и творят своё чёрное дело, людей обижают, а, дед? – засомневался Виктор.

–– А за их дурные поступки, Витя, отвечать будут дети их, и внуки. С ними обязательно произойдёт что-нибудь плохое. Хорошо, если эти внуки осознают, что натворили их деды, и добрыми делами хоть как-то нивелируют, оправдают, сведут на нет, злые дела своих предков. Ты, Витя, в философию, в богословие меня не толкай. Я в этих вещах мало что смыслю. Одно знаю твёрдо: совершишь зло – оно для тебя умножится, а сделаешь добро кому-нибудь – оно тебе прибавится, и будет тебе, и потомкам твоим, великое благо и удача…

–– Что-то ты, дед, какой-то набожный стал! – развеселился Виктор.

–– Станешь, пожалуй, при жизни такой, скотской, – проворчал Матвей Константинович. – На Спасителя мира теперь только и уповаю, внук. Как видишь, жаловаться некому стало. Не продажным же чиновникам плакаться?

Виктор участливо погладил деда по плечу, коротко заметил:

–– То, что ты дожил до этих лет, дедушка, уже подвиг!

Матвей Константинович, посмотрев в окно на медленно падающие, уже весенние, снежинки за стеклом, подытожил:

–– У меня работа была увлекательной и значимой для страны, а потому, внучек, я не замечал ни времени, ни закулисной возни тогдашних, советских чиновников. К тому же они были под контролем партии, всегда можно было пожаловаться в горком КПСС на какого-нибудь чиновника и к нему применяли определённые меры. Ну, а вышел на пенсию, так меня этот проклятый рынок заманал. Например, дома, в квартире, я и со свечкой проживу, а как сэкономишь на уличном освещении, оплату за которое тоже на жильцов взвалили? Счета приходят такие, что взвоешь не хуже волка, а энергетики кладут себе в карман огромные бонусы. Контроля-то нет, кто воткнёт кляп заслона от корысти в жадные рты этих дядей? Прокуратура-то помалкивает! Изменить надо в корне эту систему оплаты жилья. Упразднить всяких посредников. Упростить нормативы потребления услуг без каких-либо коэффициентов, сделать эти нормативы прозрачными, доступными. Зачем все эти сложности? Ведь не знаем, за что платим. В магазине же вон проще: там цена на товар показана на ценнике – вот и здесь надо сделать так, чтобы потребителю было просто и удобно оплачивать услуги ЖКХ. Да чтобы в одно окно без дополнительной оплаты за пересылку денег, а там пусть эти ведомства делят мои деньги меж собой как им угодно. А то ведь оплату жилищных услуг специально сделали для нас какой-то мутной, чтобы легче было воровать. Перерасчёта, в случае недопоставки этих услуг, не добьёшься, а в суд идти, себе дороже. Если б в суде принимали решение со слов потерпевшего, и немедленно, и только в пользу квартросъёмщика, может, тогда какой-то порядок и обозначился бы. Так закона соответствующего нет. Любое дело, внук, – это искусство, а оно заключается в простоте, так говорили ещё древние мастера. Важнее всего в жизни человека ни деньги, не обладание материальными вещами, но творческая работа, великая цель, которую ты наметил в молодости, и поднимаешься ты планомерно к вершине, которую может, никогда и не увидишь, но энергия цели всегда будет толкать тебя вперёд, укреплять твой дух, держать в сладостном напряжении поиска…

Заканчивая свой длинный монолог, Матвей Константинович вывел довольно жёсткое резюме:

–– Я так считаю, внук, что коли, в этой жилищно-бытовой путанице порядка навести не могут, значит, в правительстве сидят некомпетентные люди. А впрочем, ну их к чёрту, все эти проблемы! Учти, внук, если чиновники хорошо, чётко и грамотно работают на благо общества, то о них плохо не говорят, их просто не замечают…

Глава 4. УДИВИТЕЛЬНОЕ РЯДОМ

Проживая у деда, Виктор с его рукописью ознакомился, и даже с его согласия кое-что в тексте взялся редактировать. Всё-таки служил в ракетных войсках стратегического назначения, обслуживал ракетный стол в качестве электрика, и знал, например, что такое очищенный ток в 400 герц, который подаётся на автономные системы перед и во время запуска ракеты, на пульты управления, приборы слежения и наведения.

Тем временем март закончился и наступил апрель. А месяц этот на Южном Урале какой-то странный: ни рыба, ни мясо, ни весна, ни зима. Изо дня в день серое небо, из которого нет-нет, да и посыплет белая крупа на уже оттаявшую землю, грязные дороги и пыльные тротуары. Ручьи отшумели, а на озёрах, прудах и речках ещё лёд. Он, правда, уже тонкий и ноздреватый, но рыбакам-любителям наплевать – так и лезут на этот опасный лёд, проваливаются, бывает и тонут. Деревья и кустарники вдоль улиц стоят голые и тоже пыльные, дождя ждут, а вместо этого только бродяга-ветер гуляет по тротуарам, да оттаявший повсюду городской мусор гоняет туда сюда. Какое-то унылое безвременье. Никак природа оттаять, очухаться не может, от долгой зимы. Раньше ленинские субботники проводились и люди чистили свои города и посёлки, а как пришёл рынок, так никому и дела не стало убираться на улицах. Так и привыкли жить в грязи, в пыли и в мусоре. Человек ко всему привыкает, но к плохому почему-то быстрее…

Хоть и тянулся занудно этот апрель, но всё ж и он подошёл к концу. В сосново-еловом лесу, что рядом с домом, где теперь жил Виктор с дедом, раздвинув песчаного цвета прошлогоднюю хвою, появились куртинки белых ветрениц. Название такое этим весёлым цветам люди прилепили, очевидно, за неопределённое количество лепестков. Часто на одном цветке увидишь шесть лепестков, на соседнем девять, а бывает и тринадцать. Вообще-то именно эти первые весенние цветы надо бы называть подснежниками, ведь настоящие подснежники, бело-жёлтого цвета вылезают из лесной земли на неделю позже, и формой головки своей больше похожи на мелкие тюльпаны. Эти, чисто славянские цветы, целомудренно и скромно держат свою мохнатую головку почему-то склонённой, а не лезут нахально в глаза, как ветреницы.

Но вот уже май на носу, и в древние времена славяне называли этот месяц красивым, поэтическим именем Цветень. Набухшие серёжки на берёзе посветлели, коричнево-фиолетовые почки проклюнулись и на них вспыхнули светло-зелёные огоньки вылезающих молодых листочков, нарядив белоствольную красавицу, как невесту, в светло-сиреневую фату с лёгким зеленоватым оттенком. Такой наряд на берёзе держится не более двух-трёх дней, и вскоре это газовое невестино платье сменится на зелёную шаль. На клёнах ещё лист не появился, а цветочные почки уже развесили свои серёжки. Липа благоразумно помалкивает, опасаясь весенних заморозков, зато тополя вдоль улиц и во дворах быстро натянули на себя светло-зелёный наряд и распространили повсюду благоухающий аромат своей смолы на молодых листочках. К тому же прошёл первый весенний дождик, смыл зимнюю пыль от городского смога с деревьев и кустарников, а через пожухлую прошлогоднюю траву бодро полезла молодая щетина вездесущего осота, внося в душу радость вечного обновления….

Виктора, словно мышь сухую корку хлеба где-то под лавкой, грызла забота. Как отдать документы человеку по кличке Филин? Ясно, что это какой-то предприниматель, но кто? Фамилию-то Мухин не назвал. Но помог случай, в жизни вообще много случайного, что очень часто путает планы человека, а бывает, что и помогает.

Весенним майским утром Виктор поехал в центр города к одному знакомому, в надежде, что может он слышал про этого Филина, и знает как его найти. В набитом людьми автобусе он заметил симпатичную девушку с букетиком нарциссов в руках. Девушка была одета в песочного цвета кожаную куртку, и в изящные галифе цвета кофе с молоком. Стройные ноги её облегали белые сапожки. Плотные рыжие волосы на голове с причёской под Хакамаду, полувздёрнутый носик, весь облик в целом намекал на её независимость и даже некоторую фривольность в поведении. С плеча девушки свешивалась пухлая сумка из кожзама, явно чем-то набитая. Эта сумка привлекла внимание одного парня с бегающими глазами. Он, было, дёрнулся к девушке, но его удержал за локоть другой парень, видимо напарник, который злобно прошипел:

–– Притормози, Лёха! Что совсем сдурел? Это ж Верка Собакина, прошмандовка Филина! Да нас с тобой в порошок сотрут за неё.

–– Да кто нас найдёт? – самоуверенно заявил Лёха.

–– Заткнись, козья морда, не стучи зубами! – запсиховал напарник. – Это наши менты сроду найти никого не могут, а люди Филина мигом нас вычислят. Я в асфальт закатанным быть не желаю. Да, если хочешь знать, от нас пепла даже не сыщут, тронь мы её. К тому же эта Верка сама тебя может обчистить, и ты даже не заметишь. Лучше проследи, чтобы ни одна падла её не задела, а то ведь всё на нас свалят. Куда тогда бежать?

Виктор, стоя боком к щипачам, их разговор уловил и боковым зрением девушку заметил. Про себя сразу решил, что вот у неё-то он и выяснит где найти этого загадочного авторитета Филина.

Карманных воров, рэкетиров и грабителей дикий российский рынок породил немало. Хорошей работы, за которую бы платили нормальные деньги, молодые люди найти не могли, а вкалывать за копейки у частника редко кому хотелось. Проще было облегчить карманы пассажиров в общественном транспорте или отнять пенсию у пенсионерки, а ещё угнать авто, да и загнать его за полцены заезжим южанам.

Обо всём этом Виктор знал, а потому и не удивлялся. Его только раздражала неуклюжесть власти, которая затеяла реформу правоохранительных органов, а в результате опять получилось по-черномырдински: хотели как лучше, а получилось как всегда. Милицию переименовали в полицию, да глупо сократили кадры личного состава. Сократили рядовых, опытных в своём деле специалистов, а целая куча дармоедов, всяких там замов, помов осталась. На одного исполнителя по четыре-пять начальников. Работать стало почти некому, зато некоторые, а может многие, сокращённые и обиженные оперативные работнички, тут же и ушли в криминал.

Девушка на одной из остановок вышла и Виктор тоже. Гуляющей походкой двинулся, было за ней, и тут его пронзила мысль, от которой он чуть ли не встал на дыбы посреди тротуара, и голова его мгновенно покрылась испариной. А вдруг это киборг! Тогда он или она, его моментально вычислит и неизвестно как поступит. Виктор сделал вид, что читает какое-то объявление на фонарном столбе, лихорадочно соображая, что предпринять в данной ситуации.

Про киборгов он был наслышан. Делают их японцы, и продают по немыслимым ценам: стоимость одного, сложнейшего во всех отношениях киборга, равнялась пятикомнатной квартире в центре Москвы, а это десятки миллионов долларов, что доступно только очень богатым дядькам. И богачи покупали, потому что выгодно, – зарплата не нужна, а заменить киборг мог сотню работников, причём на все суточные двадцать четыре часа без каких-либо обедов и ужинов. От обычных граждан киборгов не отличишь, горожане и так уже с подозрением и опаской стали искоса поглядывать на красивых девушек и парней с великолепными фигурами, с абсолютно правильными чертами лица, в изысканной одежде. Кто их разберёт: молодое поколение сейчас учится в заграничных университетах, приобрели европейский лоск и манеры, предупредительно вежливы, с лёгкой улыбкой на лице, тут разве поймёшь, – обычный это человек или киборг.

Виктор, наконец, решился: будь, что будет, догнал девушку и вежливо обратился к ней:

–– Девушка! Вас, кажется, Вера зовут, разрешите спросить?

Мгновенно повернувшись к Виктору, девушка цепким взглядом пронзила парня, и, улыбнувшись, мелодичным голосом ответила:

–– Да, я вас слушаю!

Виктор бросился в омут неожиданностей:

–– Я человек приезжий, но вот в автобусе услышал, что вы работаете у Филина, а я привёз документы для него, но не знаю где его офис и как его найти. Может, поможете?

Девушка с подозрением в голосе спросила:

–– А вам что не сказали адрес? От кого вы?

–– От Мухина Петра Ивановича! – был ответ.

–– Его же в живых уже давно нет!

–– Я был его личным шофёром! Краснов моя фамилия!

–– Идёмте со мной! – деловито и безапелляционно заявила девушка.

«Ну и хватка, – пронеслось в мозгу у Виктора».

*****

–– Всё, дед! Документы я передал кому надо, так что не переживай больше.

Матвей Константинович, пытливо глянув на улыбающегося внука, как-то буднично сказал:

–– Ну, хорошо, Витя! Всё одной заботой меньше. Ты вот уже полтора месяца у меня живёшь, а к своему старому наставнику, который тебя ещё пацаном уму разуму учил, всё никак не заглянешь. Уж зашёл бы к Брауну.

Виктор виновато промямлил:

–– Да всё вот как-то некогда было. Схожу завтра.

Иоганн Карлович Браун, друг деда, жил в соседнем квартале, в таком же сером, панельном доме. Виктор, шагая к дому, где жил старый геолог, слегка волновался, всё-таки давно не виделись, как старик его примет. По дороге размышлял, силился понять, почему учёный с мировым именем, известный в своих кругах минералог, живёт не в Москве или в Питере, а в провинциальном промышленном городе. Хотя он часто уезжает в какие-то командировки и на заграничные симпозиумы, а затем возвращается сюда, видимо, просто отдохнуть. А может быть, потому здесь обосновался, что окрестные горы вокруг Златоуста богаты различными минералами, да и красивый природный ландшафт. А может потому, что ему надоела суетливая столица. Кто его знает. Причин конечно много. Но всё-таки странно…

Попав в стандартную трёхкомнатную квартиру Брауна, Краснов был встречен радушным хозяином, который давно не видевший Виктора, с удовольствием обнял его, и поинтересовался здоровьем деда. Виктор про себя отметил, что хозяин вовсе не выглядит стариком, наоборот, его обнимал пышущий здоровьем, крепкий и сильный мужчина, лет пятидесяти, хотя по годам тот был гораздо старше. Хозяин провел гостя в большую комнату, и представил Виктора, вставшему из-за низенького журнального столика, бравому на вид майору:

–– Это внук моего друга, Краснов Виктор, будущий математик.

Майор, протянув руку для пожатия, чётко отрекомендовался:

–– Виталий Барклай де Толли!

Виктор слегка оторопел от знакомой по истории фамилии и тут же спросил:

–– Вы, похоже, родственник фельдмаршалу Барклаю де Толли? Фамилия-то редкостная, если не единственная в России.

Майор, мягко улыбнувшись, крепко пожал руку Виктору, и пояснил:

–– Фельдмаршал Барклай де Толли – это мой прямой прапрадедушка. Все удивляются, услышав мою знаменитую фамилию, да мне-то деваться некуда. Так уж сложилось по жизни, что в нашем роду все старшие сыновья военные. Я окончил Челябинское танковое училище. (Это достоверный факт). Потом Академию бронетанковых войск в Москве. Вот заехал к Ивану Карловичу повидаться, я тут с инспекцией на Чебаркульском полигоне. Ещё вопросы?

Браун бодро налил водки в рюмки, и предложил выпить за встречу. Выпили, закусили. Майор, посмотрев на часы, заторопился уходить. После отбытия военного, хозяин добродушно заметил:

–– А ведь ты, Витёк, не случайно ко мне зашёл?

Виктор рассказал о событиях последних двух месяцев, о двойном взрыве в Челябинске, умолчав только про пакет с документами. Чёрные глаза на посуровевшем лице Иоганна Карловича стали колючими и проницательными. Казалось, что они прожигают мозг Виктора, и выворачивают его наизнанку, проникая в тайные глубины подсознания. После некоторого молчания он, наконец, заговорил:

–– Вот что, Витя! Про взрыв метеорита над Челябинском мы знаем. Этот взрыв было видно и здесь, в Златоусте. Ну, а то, что ты уцелел при взрыве автомобиля я тебе, потом расскажу, сейчас ты ничего не поймёшь.

Внимание Виктора почему-то переключилось на метеорит, но последние слова Брауна отложились в его подсознании:

–– Что вы думаете, Иван Карлович, про взрыв метеорита? Похоже ведь на взрыв Тунгусского в 1908-м году.

–– А что я думаю? – как-то загадочно улыбнулся хозяин. – Челябинск от полного уничтожения спасли кассилийцы.

–– Кассилийцы! Это ещё кто такие? – удивился Виктор, хотя где-то, краем уха, уже слышал про них.

Браун, сидя напротив Виктора, внимательно посмотрел на молодого человека и на полном серьёзе, вдруг, выложил:

–– Ну, скажем истинные хозяева Земли!

–– А мы тогда кто? – выпучил глаза парень.

–– Да тоже вроде бы хозяева, только плохие, нерадивые! – прозвучал ответ геолога.

Виктор даже не стал изображать удивления, мало ли что взбредёт в голову старому академику. В комнату неслышно вошла здоровенная овчарка и молча улеглась возле дивана, на котором сидел гость. Собака вопросительно посмотрела на хозяина. Вот когда Виктор удивился гораздо больше:

–– Собака! Да вы что, Иван Карлович! Вы же по командировкам часто мотаетесь, а пса кормить надо, на улице прогуливать? Да и зачем вам? Для охраны что ли? Так по нынешним временам это примитив.

–– Не скажи, Витя! Хорошая собака страшнее пистолета.

–– Да вас просто пристрелят вместе с этим барбосом, если задумают! – снисходительно заметил Виктор. – Вы уж извините!

–– Ну, это вряд ли у них получится, молодой человек! Ты просто моих возможностей не знаешь. А за собакой во время моих отлучек следит твой дед: кормит, прогуливает. Мой Гранат очень умный пёс, видишь, он тебя даже обнюхивать не стал, сразу узнал, что ты внук Матвея Константиновича.

Виктор переменил тему разговора:

–– А майора этого, Иван Карлович, вы откуда знаете?

Браун, потеплев, усмехнулся, пригладил ладонью слегка седую шевелюру:

–– Так я с его отцом, Сергеем Ивановичем, ещё по Питеру был знаком. Виталий единственный в его семье ребёнок. Женщины, в последнее время, разучились помногу рожать. Скорее всего, жизни боятся, а вот мусульманский, азиатский мир никаких житейских невзгод не боится. А всё потому, что их родственные связи крепче, теснее. Взаимовыручка и опекунство у них в крови. Мы же, европейцы, слишком разобщены. Раса наша разрушается. Я уж не говорю о катастрофической демографии русских. Ты ж о ней отлично осведомлён. Как утверждают наши политологи с экранов ТВ, власть с упорством маньяка тащит общество в пропасть, не обременяя себя заботой об увеличении населения России. Сам понимаешь, свобода слова. Между прочим, в 20-е годы прошлого века, наши матери не боялись заводить большие семьи. А время было – не приведи Господь. Голод, разруха. На ноги обуть нечего. Одна рваная телогрейка на всех детей. А нас у матери было пятеро. Ничего – выросли. Образование получили. Правда, советская власть с матери никаких налогов не брала, и за обучение детей денег не требовала. В институтах даже стипендию платили, на которую скромно можно было прокормиться. Нынешняя символическая стипендия – это ж курам на смех.

Иоганн Карлович молча налил в рюмки водки. Виктор смотрел на хозяина и удивлялся: академику где-то уже за девяносто лет должно быть, а выглядит он пятидесятилетним крепким мужчиной. Загадка природы…

–– Не загадка, Витя! А закономерность! – геолог усмехнулся. Виктор же оторопел. Как мог Браун прочитать его мысли?

–– У каждой клетки нашего организма, Витя, – продолжал академик, – своя программа старения, а время – это категория не только философская, но и материальная. Сейчас мы с тобой пообедаем. Я борщ знатный сварил с утра. Для тебя, Витя, потому что предвидел твой приход ко мне. Ну, а потом ты на моём компьютере решишь одну задачку, не для меня, для себя, – это будет специальный тест, который решит твою судьбу. Заночуешь у меня. А поутру мы с тобой отправимся в одно место. Я тебе кое-что покажу, и ты многое поймёшь. Сейчас я позвоню твоему деду, чтоб не беспокоился.

–– А можно полюбопытствовать, куда мы пойдём? – Виктор выжидательно уставился на хозяина.

–– На Таганай пойдём, а точнее, на Откликной гребень. Нам придётся там заночевать. Экипировку соответствующую я тебе подберу.

Браун, помолчав с минуту, добавил:

–– Завтра здесь будет моя дочь, Симона! Ты же с ней знаком по прошлым встречам. Потому и хочу сводить тебя на Таганай, до того как ты с ней встретишься. Так надо! А с ней ты подружишься, я в этом не сомневаюсь.

Из сказанного академиком Виктор понял только одно, что он находится на пороге чего-то огромного, загадочного и очень важного в его жизни…

Глава 5. ПАЛЕОКОНТАКТ

Устроившись на диване в кабинете Брауна, Виктор поначалу спал плохо, да и можно сказать не спал, а так – не то дремал, не то думал. В голову лезли всякие разнообразные мысли. И, пожалуй, не только из-за удивительных событий, произошедших накануне. Из головы у него не выходило высказывание Брауна о неизбежном конце европейской расы и, в первую очередь, россиян.

Предпосылки к этому заключались в неуклонном сокращении рождаемости, как в старом, так и в новом свете. В России же, это явление приняло лавинообразный характер, а государство ничего не предпринимает, чтобы хоть приостановить, затормозить это сокрушительное падение. Понятно, что российская бюрократическая система – это такое болото, в котором и вырасти-то, ничего не может, кроме грязной осоки тупых и жадных чиновников. Вот выдвинули тезис об управляемой демократии. Но насколько было известно Виктору, демократия – это всё-таки власть большинства, где деятельность правящих кругов всегда находится под пристальным вниманием общества. А в России быстро, по накатанной колее, сложилась власть меньшинства и деятельность этой власти направлена на интересы узкого круга приближённых, которые озабочены только одним – ограблением населения и территории, что и происходит. Но и правящую элиту понять можно. Выбравшись всякими правдами и неправдами на самый верх управления, эта властная элита тут же забывает о своем рабоче-крестьянском, а то и вообще плебейском происхождении. Чтобы подчеркнуть, что она иная: лучше, выше других людей, элита окружает себя таинственностью, дорогими иномарками со спецномерами и мигалками, большими шикарными дачами и коттеджами, незаслуженными, огромными окладами, охраной, – одним словом всем конгломератом льгот. Подражая им, и мелкие чиновники стараются урвать от общественного пирога куски побольше, окружая себя, таким образом, каким-то подобием материального превосходства над остальным населением. И никак не может понять это самое население, что разложение дошло уже дальше некуда. И каждый рядовой из этого населения боится потерять ту ничтожную кроху, которую он заработал в поте лица. А ну, да лишат его и этой-то крохи!? А потому и не могут, размышлял Виктор, эти рядовые, вместе взятые, считаться народом. Народ – это, когда своей непреклонной волей может в одночасье скинуть любое, неугодное ему правительство. Ну почему, например, во Франции любой член правительства ездит на своем авто без спецномеров и мигалок? И его так же штрафует полиция, как и рядового автолюбителя. И уж находясь, например, в Великобритании на должности премьера, никакие касьяновы не смогли бы за полтора года нажить 900 миллионов долларов в свой личный карман. Каждому ведь понятно, что это банальные финансовые махинации. Об этом и СМИ сообщали не раз, и не по одному каналу. А все потому, что население российское политически и финансово безграмотно, пугливо и не инициативно. Да и, вообще, люди нашего поколения – это дети героев Великой Отечественной, внуки отсидевших «за просто так». Большинство из нас чувствительны, пугливы, непрактичны, широко начитаны и очень расположены к витанию в облаках, и очень уж похожи на гоголевского Манилова, однако большие спорщики о возвышенном. Уж очень мы верим в демократические свободы, и обожаем глупое неореалистическое кино. Вот как раз на нас-то и кончилась Россия, если понимать её как страну мечтателей, подвижников, великих страдальцев за какие-то возвышенные идеалы. Как же тут можно сравнивать современного, улыбчивого и практичного Михаила Касьянова, кстати, рвущегося в президенты, с боярином, средневековым и тоже практичным Ординым-Нащёкиным. Оба в своё время занимались махинациями с финансами, но представить Касьянова монахом невозможно, а Ордина-Нащёкина вполне. Вот в чём огромная разница между двумя совершенно русскими людьми, занимавшими в разное время, очень высокие административные посты, на одной и той же территории. Населению России, но не Народу, сильно дала о себе знать наша великая литература, музыка, театр и страна жила ими как хлебом насущным. Потом объявились декабристы, невозможные как семь пятниц на неделе, пошли дуэли из-за разночтений у Гегеля, свершилось второе пришествие через явление графа Льва Толстого народу и, наконец, наши большевики всерьёз взялись строить Царствие Божие на земле, да вознамерились ещё и во всем мире…

Виктор маялся, ворочаясь на брауновском диване, заснуть, никак не мог, хотя знал, что водка самое лучшее снотворное, которым пользовались давно русские люди. Им, этим снотворным, пользовался тот же Сальвадор Дали со своей русской женой Галей и Бетховен с Ульрикой, и все актеры Голливуда. Виктора продолжали преследовать всякие дурацкие мысли. Ему виделось и представлялось, что русские люди выжили-то исключительно потому, что были такие оголтелые чудаки. Триста лет русские оставались слишком уникальным племенем, именно романтичным в пику всему цивилизованному миру. Неосновательные романтики эллины, злые римляне, – эти, казалось бы, давно поисчезали за разные художества и грехи. Да нет. То там, то здесь они появляются. А мы, которое столетие никак не сопьёмся, хотя эта проблема остро стояла ещё в старые времена. И женщины наши, по-прежнему, рожают, хотя уже без этого огонька. Россия уже не та. Уже мы, предположительно, и не любопытны, и не дороги мы друг другу. И классику у нас не читают, потому что образовательный уровень упал. А почему? А потому, что по телевидению показывают ту же ерунду, что и в Париже. И что интересно, во все времена, в России, не было ни одного армейского интенданта, не наворовавшего себе многотысячный капитал…

Но и другое важно, что, например, тот же фельдмаршал Румянцев, человек грубый, был сильным государственником. Интендантов вешал на оглоблях войсковых фур, не считаясь с их дворянским положением и высоким воинским званием. И императрица Екатерина закрывала глаза на подобный, казалось бы, беспредел потому, что уважала государственность своего фельдмаршала. Однако от времени, категории философской, можно ожидать серьезных неприятностей, поскольку Россия стала уже не та. Мысль Виктора постоянно возвращалась к тому, что Россия не та и всё тут. Например, напрочь исчезло то благородное беспокойство, которое двести лет питала российские умы наша литература: всякий, на кого не погляди, кажется довольным, деловитым, самоуверенным, хотя у него всего и дел-то, что купить вагон гвоздей в Барнауле и продать его в Челябинске. Точно, кончилась наша, чисто российская эпоха, и началась новая – эпоха неталантливых, серых людей. Потому что именно по департаменту прекрасного у нас наблюдаются всякие нелады. Виктор понимал, что вопрос этот необычайно спорный, но поделать со своими мозгами ничего не мог. Какая-то новая, непривычная пошла жизнь, такая, что оторопь берет, словно ты по волшебству вдруг очутился на чужбине и решительно некуда себя деть. Вокруг ходят молодые люди с сотовыми телефонами, и ты глядишь на них, и ужасаешься, как, наверное, римские патриции глядели на диких, в шкурах, воинов Алариха и ужасались концу всего. И невдомек было римским патрициям, что это ещё далеко не конец, что впереди Петрарка, эпоха Возрождения, Французская республика, энциклопедисты, русская литература с Пушкиным, московские мечтатели и революции, дети героев Великой Отечественной войны и внуки, отсидевших «за просто так».

В комнату маявшегося от бессонницы Краснова, клацая когтями, вошла овчарка хозяина и положила свою умную голову на живот Виктора, как бы приглашая заснуть. Произошло нечто: мысли Виктора смешались в клубок и менее, чем через минуту он заснул. Овчарка улеглась рядом с диваном, чувствуя, что гость успокоился…

*****

Утром кто-то положил Виктору руку на плечо и он, ещё по военной привычке, мгновенно очнулся, схватив эту руку. Увидев, что это Иоганн Карлович, Виктор тут же встал с вопросом:

–– Что, Иван Карлович?

–– Да ничего, Витя. Давай собирайся, пойдём, куда решено. Иль забыл?

–– А, понял! На Таганай!

–– Да, Витя! Я уже собрал тебе рюкзак и давай позавтракаем, потому что за двое суток нам с тобой уже не придётся ничего горячего поесть. Мне-то не надо, а ты отощаешь.

Хлебая разогретый, вчерашний борщ, Виктор обратил внимание на странную статуэтку, которая стояла себе на тумбочке, да и не привлекала никакого особенного внимания. Однако, было в ней что-то странное, например, четыре руки. Виктор спросил:

–– Кто это?

Браун как-то буднично ответил:

–– Эх, Витя, лучше бы ты и не спрашивал об этом, но, всё равно узнаешь со временем, так уж расскажу сейчас!

Виктор ещё раз посмотрел на удивительную глиптику. Стояла фигурка, непонятно какого пола, на отдельной тумбочке. Имея четыре руки, она совершенно не походила на индийского Шиву, к тому же была облачена в какой-то замысловатый, обтягивающий фигуру, комбинезон или скафандр. В одной из нижних рук статуэтка держала не то космический, не то водолазный шлем. Тумбочка из хорошего дорогого дерева имела четыре выдвижных ящика. Фигурка располагалась на куске шлифованного офикальцита, в два пальца толщиной, закрывавшего всю столешницу тумбочки.

–– Витя! – продолжал рассказывать Браун. – Тумбочка эта и есть мой домашний сейф, в котором хранятся разные мои документы. Взять их оттуда кроме меня и моей дочери, никто не сможет. А почему, объясню.

–– Вы что, Иван Карлович, мне доверяете?

–– Да, Витя! Ты же мой крестник! И ещё потому, что знаю твой характер. Дочь моя, Симона Ульрика, с содержанием этих документов ознакомлена, да и бумаги эти, в основном, для разных там чиновников, они же без них жизни своей не представляют. Произошёл в моей квартире недавно такой случай. Воры забрались ко мне в квартиру. Ты ведь знаешь, какая дверь у меня и твоего деда. Дед твой, Матвей, когда еще работал в КБ Макеева, сделал мне и себе двери из дубовых досок, обшитых листовым титаном. И дело даже не в дверях, а в запорах. Замки твой дед поставил такие, что открываются только по отпечатку моего большого пальца, а ещё твоего деда и Симоны. Ты, наверное, заметил, что ни у двери деда, ни у моей двери нет замочных скважин, зато в верхнем углу двери есть глазок камеры слежения. Я по монитору вижу, кто звонит в квартиру. Да я и без монитора вижу, внутренним зрением.

–– Я знаю, Иван Карлович!

–– А знаешь ли ты о таком свойстве мозга, как память? Пошёл я поздно вечером к твоему деду по какому-то вопросу, на улице уже темно стало, а дверь-то в квартиру заблокировать забыл, да даже внимания на это не обратил. Ну, а вор и воспользовался. И привлекла его, в первую очередь, именно эта статуэтка. Видишь ли, несведущему она кажется из серебра, хотя там неизвестный мне сплав, возможно и дорогой, я не проверял, в прикидку, в ней может показаться килограмма четыре серебра. Любого вора такая вещь с ума сведёт.

–– Ну, моего незваного гостя она, похоже, и свела. Ты не поверишь, когда я пришёл домой, то увидел гигантскую, сантиметров в пятьдесят, раздавленную пятерню чьей-то руки на полу, сухую, как кленовый лист осенью, без единой кровинки. Валялась эта удивительная человеческая кисть, возле тумбочки. Я, вначале, даже и не понял ничего, только через некоторое время до меня дошло, что в квартире побывал вор и, что с ним расправилась моя статуэтка, которую он вознамерился украсть. Походила эта пятерня на огромную, медицинскую, перчатку, без каких-либо признаков костей и практически ничего не весила. То, что эта плоть принадлежала вору, я не сомневался. Фигурка привлекала его внимание, а то, что это своеобразный замок для ящиков тумбочки никто ведь и не знал, даже я. Каких-то срочных бумаг в моем сейфе нет, а оказалось, что попасть в него могу только я, да Симона, что мы и делали раньше, иногда и очень редко. Статуэтка эта очень древняя и свет луны, видимо, активизирует её, а может, что-то другое. Диаметр электромагнитного поля вокруг неё составляет тридцать сантиметров. Ни больше, ни меньше. Я определил размер поля, распылив противопожарную угольную пыль, появилось слабое зелёное свечение как раз по размеру подставки из офикальцита под статуэткой. Причем, поле это возникает независимо от того, попадает в комнату лунный свет или нет. Статуэтка «узнаёт» только меня и Симону. До этого случая с попыткой воровства, я и предположить не мог о существовании этого «сторожевого» поля, оно себя никак не проявляло.

–– Ну, хорошо, Иван Карлович! – заинтересовался Виктор. – А если бы вор проник сюда днем, когда луны на небе нет?

–– По-видимому, дело тут вовсе не в луне. Тут что-то совсем иное, я до сих пор не могу понять, в чём суть. Загадка, великая тайна! Ну, а насчёт входной двери, так, чтобы подобных казусов с памятью не происходило, мы с твоим дедом сделали запорные устройства, которые срабатывают автоматически, блокируя двери при выходе хозяина. А ключ – вот он, палец, который всегда при мне. Кстати сказать, луны в тот поздний вечер и не было.

–– Странно! – заинтересованно произнёс Виктор. – Значит не луна?

–– Луна или не луна трудно сказать! Думаю, что она тут не при чём! Ведь по сути это отражённый солнечный свет. Хотя в одном случае луна, давно ещё, сыграла, а может, и нет, свою страшную роль в моей скитальческой жизни по молодости, да и статуэтка эта досталась мне как раз в том случае, при довольно странных обстоятельствах.

–– Расскажите, Иван Карлович! – попросил Виктор.

Академик уселся поудобнее в кресле, и рассказал Виктору удивительную историю:

–– Было это давно, ещё во времена моей молодости! Шла война, страна крайне нуждалась в таких стратегических материалах как марганец, свинец, хром, ванадий… Меня, выпускника горного института в Ленинграде, не взяли в армию, на фронт, приказ всем геологам был категоричен: искать сырьё для оборонной промышленности…

Браун задумчиво посмотрел куда-то в пустоту, унесясь мыслями в далёкие глубины прошедшего времени, и продолжил свой рассказ, не глядя на Виктора.

–– В одной из экспедиций на Алтае, а было это в 1942 году, в конце лета, со мной произошёл вот этот самый случай, который изменил мою жизнь. Нам тогда была поставлена задача: найти марганцевые и цинковые месторождения на территории Горно-Алтайского края. Кое-какие рудные тела мы обнаружили и дошли почти до стыка границ Монголии, Китая и СССР. Места там глухие, можно сказать нехоженые: горы, ущелья, урманы, тайга, сам чёрт ногу сломит. Ландшафт вокруг складчатый, природа первобытная, ну совершенно дичайшая. Такие буреломы и завалы из деревьев вперемежку с базальтовыми валунами, что диву даёшься, как медведи-то с лосями здесь ходят.

–– Проводник наш, старик из местных ойротов, все приговаривал: «Ой, начальника! Иди дальше шибко опасно! Чёрта много! Погибай зря! Ты молодой ещё, глупый! Совсем дурак!». Имя его, как сейчас помню, Ногон Шумаров. Я ему и говорю: «Чего ты меня, Ногон, каким-то чёртом пугаешь? Война ведь, люди на пулемёты во весь рост идут, в танках, в самолётах горят, аль не слышал, а я буду какого-то чёрта бояться!?»

А он мне:

–– Как не слыхать, начальника!? Моя знает, что война! Только германец зря на Россия пошёл! Его зря погибать. Страна наша бескрайний, подавится. Ты видел, начальника, как Огды, бог неба, сердиться, молния на лес напускай, тайга гореть? Огонь сколько-то тайга сожрёт, да и сдохнет. Тайга-хан огонь победить! Потому огонь не хозяин! Тайга-хан хозяин!

–– Дело, как я уже говорил, было, летом. Шли мы вдоль горного ручья, который впадал в речку Аргут, – это правый приток Катуни. Всю неделю дождь моросил. Люди и лошади с поклажей устали донельзя, а тут, как специально, тучи рассеялись, занудный дождик прекратился, солнышко выглянуло. Я дал команду сделать привал. Разожгли костёр, обсохли, обогрелись, заварили чай, кашу с мясными консервами. Обычная еда в любой экспедиции. Кстати, Витя, мясные консервы в то время были отличными. Не то, что сейчас – одна болонь, да вода с жирком. Ну, люди повеселели и, несмотря на комарьё, увалились спать. А всё ж утро застало нас разбитыми, не отдохнувшими. Сказывалось многодневное шатание по горам и урочищам. Я решил дать людям отдых дня на два. Все равно надо было поворачивать обратно. До границы оставалось километров пятнадцать, от силы – двадцать. Проводник, на решение поворачивать обратно, заулыбался, приговаривая: «Ой, молодец, начальника! Дальше ходи совсем худо». А меня это только раззадорило. Занялись приготовлением завтрака, уточнением топографических карт и разборкой образцов. Кто-то из ребят оленя подстрелил, и проводник Ногон «чекберме», алтайское мясное блюдо приготовил, благо, что морковка с луком и чесноком нашлись у кого-то в рюкзаке. Ну, а вокруг черемши, дикого лука, полно. Саранки накопали, а корень у неё что картошка, почти не отличишь по вкусу…

–– Рядом с нашей стоянкой располагалась скала метров в тридцать высотой. Я, не без труда, влез на неё. Утро занималось чудное. Солнышко вставало из тумана, накрывавшего тайгу волнами какого-то фантастического океана. Далеко, на севере высовывалась белесая вершина Белухи. Безветрие и тишина окружали меня, только слабый шум лагеря доносился снизу. Красота дикой природы завораживала, будто нет, да и не было никого на свете. Движение вьючного каравана сквозь тайгу, поход через неисследованные области, «белые пятна» географических карт…

–– Казалось бы, что может быть романтичнее покорения неизвестных пространств! На самом же деле только тщательная организация и твёрдая дисциплина могут обеспечить успех подобного предприятия. А это значит, что обычно не случается ничего непредвиденного: день за днём тянется и тянется какая-то изнуряющая, размеренная, прямо скажу, Витя, однообразно тяжелая работа, рассчитанная далеко вперёд по часам. Один день отличается от другого чаще всего числом преодолённых препятствий и количеством пройденных километров. Это сейчас, Витя, в экспедициях участвуют гусеничные вездеходы, вертолёты, мобильные телефоны, одним словом – техника, а тогда кроме лошадей только свои ноги. Сам понимаешь, в тяжёлом походе душа спит, впечатления новых мест скользят мимо, едва задевая чувства, и механически отмечаются памятью. Это уже потом, – после окончания похода, в памяти всплывает вереница воспринятых впечатлений. Пережитая близость с природой, обогащая исследователя, путешественника, заставляет его быстро забыть все невзгоды и снова манит, зовёт к себе…

–– Ну, так вот, – продолжил, помолчав, Браун, – заворожённый красотами горного края, я стоял на вершине скалы довольно долго. День обещал быть жарким. Поднявшееся солнце уже поливало тяжёлым, густым зноем мягкую, мшистую поверхность камней и валунов. Его свет казался мутным от влажных испарений перегнившего мха. Резкий запах таёжных трав походил на запах перебродившего пряного вина, который обнимал побуревшую хвою лиственниц, горестно опущенные ветки берёз и рябин. Я спустился вниз и спросил проводника, далеко ли до границы. Тот погладил седую бородку, поправил малахай и ответил:

–– Не знаю, наша тут не ходи! Я думай, его шибко далеко нету.

Люди занимались простыми хозяйственными делами: кто варил обед, кто разбирал тюки с поклажей, а большинство стирало в ручье пропотевшую одежду, используя единственный на всех кусок хозяйственного мыла. Чистое белье развешивали на солнцепеке, натянув верёвки от тюков.

После обеда я опять подсел к старику и пообещал ему выдать на базе ещё мешок муки и ящик консервов, если он проводит меня к границе, пока люди отдыхают. Время было тяжёлое, военное, и лишние продукты, а особенно мука, для семьи алтайца означали в каком-то смысле сытно прожить всю предстоящую зиму без особых хлопот. Старик долго думал и, неожиданно согласился:

–– Хитрый ты, начальника! Смелый! Моя тебя уважай. Только сдохнешь ты. Оттуда ещё никто не вертался. Моя сдохнет, – не жалко, а ты молодой. Голова твой совсем глупый. Дурак – дураком! Однако пойдём! Топор бери! Карабин бери! Медведя там много, рыся, волка. У всех зверь детя ещё малый. Напасть могут. Однако чёрта там больше!

Кроме перечисленного, взял я с собой большой фонарь с мотоциклетным аккумулятором, так – на всякий случай. Вот он-то, поначалу, больше всего, и пригодился. Я сообщил своему помощнику, геофизику Петру Приходько, что если через сутки не вернусь, чтоб снимались и возвращались на базу с результатами экспедиции. А чтобы его в случае чего не терзали органы дознания, написал записку с приказом о возврате отряда такого-то числа.

В полдень я с проводником углубился в тайгу строго на юг. Хорошо, что ручей, с чистой холодной водой, шёл в этом же направлении, был мелким, а дно его устилала крупная галька. Мы так и двигались по его руслу. И всё равно приходилось преодолевать всевозможные препятствия в виде поваленных деревьев, сбитых в кучу коряг, а то и огромных валунов, вокруг которых журчала вода. Несмотря на солнечный день, здесь было сумрачно, и кроме комарья других насекомых не замечалось, да и птичьих голосов не слышалось. Медленно продвигаясь вперёд, я и не заметил, как прошло несколько часов. Неумолимо наступал вечер. Верхушки елей окрасились в охряно-оранжевый цвет, а внизу сгущался сумрак, хотя было ещё светло. Всё-таки какое-то насекомое ужалило меня в шею. Я, было, начал чесать это место, но проводник предупреждающе воскликнул:

–– Ой, не сарапай, начальника! Худо будет! Моя знай лес, тайга, трава, а твоя – камень!

С этими словами он сорвал какой-то длинный жёсткий лист, помял его и, сняв с ближайшей ели каплю смолы, прилепил его на место укуса. Боль и зуд утихли. Пройдя ещё с километр по извилистому руслу ручья, мы наткнулись на заросли дикой малины, росшей вдоль берегов. Кое-где кусты были помяты. Невдалеке послышался короткий рык зверя. Я снял с плеча карабин, но старик предостерегающе поднял руку и тихо сказал:

–– Стреляй не надо, начальника. Черта полошить зря. Борони Бог. Айда та сторона.

Обошли малинник стороной и, перевалив гряду камней, снова вышли к ручью. За очередным поворотом, продравшись через ольшаник и заросли черёмухи, мы увидели огромную сухую лиственницу. На её вершине сидел большой чёрный ворон и изредка скрипуче, глухо каркал.

–– Вот, начальника! Этот листвянка, старики говорить, примета верный будет. А ворон тучи, дождя кликать. Хорошо! Луна севодня ночь нету. Старики говорить, что луна бояться надо. От эта сухой листвянка вороти на заход солнца. Там большой котловина среди урман, каменна шишка, есть. Внутри – смерть. Иди, будешь?

Я молча пошёл на запад. Старик – за мной. Действительно, через несколько сотен метров почти по сплошному бурелому, да ещё всё время на подъём, мы вышли, наконец, на гребень увала, – внизу простиралась обширная долина, густо поросшая каким-то, прямо-таки гигантским лесом.

Итак, мы поднялись на перевал, и перед нами открылась захватывающая панорама: суровая привлекательность массивных гольцов, поднимающих свои скалистые, беловатые спины над мохнатой тайгой, а горы, толпящиеся под гольцами, как морские волны, вознаграждали меня за тяжёлый переход по болотистой долине ручья, оставленной позади. Я, знаешь ли, Витя, люблю северную природу с её молчаливой хмуростью, однообразием, казалось бы, небогатыми красками, люблю, должно быть, за первобытное одиночество и дикость, свойственные ей, и ни за что не променяю на картинную яркость юга, назойливо лезущую вам в душу. Мне ближе серые скалы, могучие лиственницы и хмурые глубины сырых еловых лесов…

–– Ну, так вот! – размеренно продолжил Браун. – Внизу лежала, искомая нами, обширная котловина, из бархатной темноты которой поднимался тёплый влажный воздух. В самой середине долины четко просматривалось круглое, серое пятно, явно лишённое какой-либо растительности. Я обернулся. Беспристрастное, монгольское лицо старика ничего не выражало кроме глаз, в которых затаился страх. Часа полтора мы спускались по урману, – густому лесу из пихты, кедра и лиственницы. Кедры, в два раза больше обычных, протянули свои уродливые сучья-руки в одну, в основном, сторону, – к середине котловины. А гигантские лиственницы, метров под семьдесят, больше походили на североамериканские секвойи. Я таких громадин никогда ещё не видел. В этом сказочном лесу мы с проводником выглядели пигмеями, инородными телами, волею случая попавших в первобытный мир дикой природы. Солнце уже видимо садилось, и в лесу стоял сумрак, но небо вверху, среди прогалов ветвей, было ещё светло-зелёным с розовыми прожилками вечерней зари. С востока наползали тяжёлые грозовые тучи. Вершины деревьев грозно зашумели от набежавшего ветра. Впереди показался серый просвет. Старик решительно остановился, заявив:

–– Все, начальника! Моя дальше не ходи! Пропадай, тута буду. Ворон зря не каркай! Гроза шибко сильный идёт. Великий Огды знак даёт.

Тусклая серая пелена затянула небо, разом погасив вечернюю зарю в просветах деревьев. Сразу все краски вокруг померкли, ветер дико взвыл, покатился по урману и вдруг утих. Свинцовое небо тяжко навалилось на лес. Давящая тишина заставила меня содрогнуться. Чудовищная вспышка и сразу же последовавший за нею оглушительный удар, заставил нас согнуться в три погибели. Вокруг в каком-то диком танце заплясали зеленоватые слепящие столбы. Гроза навалилась на тайгу, на нас, с чрезвычайной силой. Видимо, мы попали в самый её эпицентр. Но что удивительно, гроза была сухой, сверху не лились привычные струи воды. Непрерывный грохот будто вдавливал в землю. Приходилось крепко зажмуривать глаза, чтобы не ослепнуть от встававших перед нами гремящих столбов огня, плясавших, извивавшихся исполинскими бичами, хлеставших по всем направлениям, сотрясая небо, лес и горы. Казалось, всё дрожит в ужасе перед силой этих многокилометровых электрических плетей. В глазах, за плотно сжатыми веками, струилась светящаяся пелена. Казалось, наступил конец мироздания. Стена за стеной огня вставала передо мной, земля непрерывно тряслась, ночь качалась между нестерпимым сверканием и мгновенной глухой чернотой.

Гроза так же внезапно кончилась, как и началась. Странно было видеть, что и мы с проводником, и земля, и лес оставались совершенно сухими. И странно было сознавать, что при такой жуткой пляске небесного огня не случилось закономерного в таком случае лесного пожара. Привалившись спиной к стволу могучего кедра, я ощутил необыкновенную теплоту дерева, будто привалился к протопленной печке где-нибудь в доме после долгого пребывания на холоде.

–– Ну, начальника! – заговорил, сидя рядом, ошеломлённый проводник. – Эта чёрта плясал! Сила свой показать хотел!

Я ничего не ответил старому ойроту, потому как, сам был потрясён космическим могуществом стихии, а уж перевидал и испытал я на себе энергию природных катаклизмов не раз за свою скитальческую жизнь геолога. Усталость брала своё, и я забылся в каком-то небывалом, жутком сне.

Сколько я проспал часов, – не знаю. Старик, может и вообще, не спал, а только делал вид, что спит. Наверное, молился про себя каким-то своим богам. Очнулся я от надрывного, пугающего крика ночных дьяволов. Этот величественный и мрачный лес был обиталищем сов. Пучеглазые любопытные птицы в утренних сумерках восседали на ветвях нашего кедра, и, склонив на бок головы, пучили на нас свои яркие желтые глазищи. Понятно, что в этом совершенно диком краю непуганого зверья удивляться не приходится…

Утро наступало как-то спокойно и даже степенно. Из глубины хмурого леса наползал жидкий туман, а ещё слышался какой-то тихий зловещий гул, будто сама земля проявляла некоторое беспокойство, и проявляла себя как какой-то гигантский сверхорганизм, который почему-то вознамерился пробудиться.

Я молча стал собираться. Проверил в рюкзаке на месте ли геологический молоток, верёвка и фонарь. Старик смотрел на меня как на безумца. Он явно был не в себе, и моя решимость была ему совершенно непонятна. Вскинув мешок за плечо, я сказал проводнику, чтобы ждал меня здесь, и шагнул в неизвестность…

Расползшийся вокруг туман обволок меня сыростью. Продравшись сквозь мелкий ельник и уже мокрый от тумана папоротник, я вышел на опушку леса. Передо мной раскинулась огромная поляна, не менее четырехсот метров в поперечнике. Это было хорошо видно, так как туман, почему-то, на ней отсутствовал. Поляна была абсолютно голой, то-есть без какой-либо растительности, только валуны горбатили свои замшелые спины, напоминая разбредшееся в разные стороны стадо баранов. В самой середине этой обширной поляны возвышался холм, а на нем виднелись какие-то развалины. И тут я заметил, что вдоль опушки леса в беспорядке валялись не то шкуры, не то серые куски тряпья, словно кто-то неряшливый взял, да и разбросал лишнюю одежду с себя. Нагнувшись к ближайшему куску этого тряпья, я с удивлением разглядел обычную серую сову, которую кто-то тщательно, можно даже сказать с каким-то прилежанием, раскатал огромным катком прямо-таки донельзя, до миллиметра, и высосал всю кровь досуха. Вся птица походила на красивый и мягкий тончайший лоскут, вытканный каким-то неизвестным, но очень уж искусным мастером. Осмотревшись, я заметил, что кое-где лежали ещё такие же удивительные лоскуты. Сделав несколько десятков шагов вдоль опушки леса, я наткнулся на красивейшую, тонкую, аппликацию, которая была когда-то живым красавцем лосем. Даже раздвоенные его копыта походили больше на клешни, или лопнувшие сковородки, а его глаза были величиной в две ладони. Я никак не мог понять природу такого феномена, однако, заметил, что эта, когда-то живая, плоть, располагалась только по периметру поляны. Создавалось впечатление, что животные и птицы гибли моментально, когда пересекали какую-то невидимую границу. Почему? Что же это за неведомая сила? У меня, где-то, аж в желудке, зародилось чувство страха. Разгадка, возможно, на том холме с развалинами. Любопытство исследователя пересилило мой страх. К тому же я вспомнил слова старого ойрота, что бояться надо полной луны, а она сегодня была ещё только в первой четверти. Несмотря на определённый риск, я решительно двинулся к холму с развалинами. Возле холма меня окружила какая-то давящая тишина, словно я оказался в полнейшем вакууме. К тому же совершенно исчезли все запахи, присущие тайге, словно кто-то невидимый выкачал весь воздух в этом месте. Но всё-таки какой-то запах оставался, и пахло, пожалуй, чем-то неземным.

Было уже довольно светло, когда я приблизился к этому загадочному объекту. То, что его кто-то когда-то сооружал, не было никакого сомнения. Прямоугольные параллелепипеды глыб из зеленоватого базальта были явно кем-то обработаны и весили навскидку не менее пятидесяти тонн. Из них и состояло основание циклопического сооружения. Остальные блоки поменьше грудой лежали вокруг, будто их, рассердившись, развалил какой-то великан. Покрытые лишайниками блоки, по-видимому, были когда-то тщательно обработаны, но закругленные от времени и непогоды ребра и углы их говорили, что этим камням не один десяток тысяч лет. Похоже, что это была ступенчатая пирамида, но за прошедшие тысячелетия даже такое устойчивое сооружение не пощадили планетарные землетрясения. Я достал свой геологический молоток и отбил кусок от одного блока. Раскол открыл пеструю грубозернистую поверхность. Кроваво-красные кристаллики пиропа выступали на этой поверхности в смеси с оливковой и голубой зеленью зёрен оливина и диоксида. Странно – очень древняя порода. Впечатление, что эти тяжеленные блоки принёс сюда какой-то великан. Для чего? Ведь что-то же здесь было построено когда-то давным-давно, в незапамятные времена? Пирамида? Вполне возможно, но главное кем? Какой-то могущественной разумной силой…

Я решил лезть в развалины, полагая, что если меня расплющит некая сила, как тех сов, то, во всяком случае, мгновенно, и я едва ли почувствую боль. Видимо таково уж свойство человеческого сознания, а тем более странное сознание исследователя. Оно тащит человека в глубины неизведанного, заглушая инстинкт самосохранения.

Среди нагромождения блоков я всё же заметил вход, который вёл внутрь этого сооружения. Большие и широкие каменные ступени вели меня куда-то вниз, в подземелье, – вот тут-то мне и пригодился фонарь, но оказалось только на время спуска. Спустившись, я очутился, ты не поверишь, в зале, который поражал своими размерами. Он, этот циклопический зал, был совершенно сух, и, что совсем уж странно, ещё и освещён. Непонятно было, откуда исходит этот, какой-то неземной свет. Забыв выключить свой фонарь, я, донельзя поражённый, разглядывал этот зал, и чувствовал себя насекомым, случайно попавшим сюда. Стены из многотонных базальтовых блоков, андезитовые перекрытия вверху, пол были отшлифованы так, что казалось, будто рабочие ушли только вчера. Воздух в зале был чист и приятен; он вовсе не походил на обычный затхлый воздух подземелий, и нигде совершенно не было пыли, привычной пыли тысячелетий, которая должна была покрывать всё тут полуметровым слоем.

В противоположной стене чернел ещё один вход. Через него я проник в следующее помещение, которое поражало ещё большей грандиозностью и величием. Этот зал тоже был освещён каким-то голубоватым, но приглушённым светом, казалось, свет исходит из шлифованных стен. У стены напротив входа на высоком гранитном подиуме высилась девятиметровая фигура какого-то божества. Хотя нет, статуя имела четыре руки, но даже отдалённо не походила на индийского Шиву; вообще никаких ассоциаций с кем-либо из земных богов в моём сознании не возникало. Скорее всего, фигура человека, а в этом не было никакого сомнения, была облачена в лёгкий и тонкий космический скафандр, и уж конечно имела неземное происхождение. Шлем инопланетянин, а я это сразу понял, держал в одной из нижних рук, две верхние руки обнимали, нет, не вошедшего в зал, а весь мир, даже скорей великую, всеобъемлющую Вселенную. Лицо гиганта было абсолютно человеческим, земным и красивым. Отличие было только в высоком росте и вытянутой затылочной части черепа. Я долго стоял и зачарованно смотрел на этого космического бога, пришельца со звёзд. Об этом уже и в то время немало писали фантасты, и вот тебе на…!

Сколько я простоял не знаю, казалось, время остановилось. Я ощущал себя не на своей планете, не на родной Земле, а скорей в гостях, у небожителей. Я не мог оторвать глаз от величественного лица статуи. Всё же кое-как отодрав взгляд от гипнотических глаз инопланетянина, я заметил в ногах у гиганта маленькую, сантиметров двадцати, его точную копию. В моём мозгу, вдруг, прошелестел приказ: «Возьми её!». В боковых стенах зала видны были ещё два входа, но они, при обследовании, оказались завалены упавшими перекрытиями. Как это не странно, но огромная статуя издавала низкочастотную музыку, какие-то фантастические аккорды низкого регистра, напоминавшие гудение земного трансформатора, но в разных частотах и в определённой последовательности. И тут я понял, что статуя гиганта подпитывается энергией вибрации планеты. В этих, проникающих в душу, аккордах чётко прослеживался своеобразный музыкальный ритм, и это будет иметь свои последствия для меня потом.

Не обнаружив больше каких-либо предметов, я взял статуэтку и ретировался из этого загадочного подземелья. Когда я, с затуманенным сознанием, со спутанными мыслями в голове, поднимался по длинной широкой лестнице наверх, то всё-таки, как-то автоматически, отметил про себя, что ступени были рассчитаны не для человеческого шага. Уже на выходе я услышал негромкий, но очень низкий удар гонга, который рокотал минуты две, пока я бежал, почему-то, до опушки леса. Проскочив заросли ельника, я упал на мягкий мох, кое-где усыпанный иглами елей. Сердце гулко колотилось. До меня, наконец, дошло, что я стоял на пороге чего-то огромного, неизведанного, что это был палеоконтакт, и, что я уже никогда не буду прежним, и как сложится моя дальнейшая жизнь, было совершенно непонятно…

Кто-то осторожно положил мне руку на голову. Это ойрот присел рядом, приговаривая:

–– Моя сильно пугался, начальника. Моя думай ты маленько подыхай. Твоя Бог боронил.

–– Да уж, не знаю даже, какой и чей меня Бог боронил, Ногон! Но ведь луны не было! – заговорил я в смятении.

–– Ходить назад, лагерь надо, начальника! – уговаривал ойрот. – Ворон опять каркать. Плохой дело. Айда скоро, скоро. Вечер луна будет.

–– Да причём тут луна-то, Ногон? – удивлялся я.

–– Моя не знай! Старики говорить, полный луна нечистый сила плясать! Вся, кто живой округ давить, топтать.

Поднявшись, мы пошли вверх по склону. Корявые ветви, словно мохнатые руки таёжных чудищ, как-то по-своему, по-лесному, пытались задержать нас, схватить, вернуть назад. Я уже заметил, что большая часть ветвей деревьев была ориентирована и росла к центру котловины. Путь до перевала занял у нас более двух часов. Уже и солнышко поднялось из тумана, опоясывавшего белыми лентами спины далеких гольцов. Часы мои остановились ещё во время той сухой грозы, я и забыл про них, поэтому время определял ориентировочно. На перевале мы уселись отдохнуть. Сняли разбухшие многопудовые кирзачи, подставив ноги тёплому ветерку. Я, вкратце, рассказал ойроту, что видел в развалинах. Невозмутимое лицо старика расплылось в улыбке, покрывшись морщинками, и он участливо, но как-то загадочно произнёс:

–– Теперь, начальника, твоя долго живи. Подыхай, долго не будешь. Твоя теперь чёрта раб. Он твоя жизня боронить будет. Такой судьба. Моя дед, молодой был, чёрта видеть, как ты, шибко долго жил. Сто лет живи и ещё два раза столько.

Ойрот дважды выбросил перед собой обе пятерни и радостно засмеялся. Вообще, как только мы отправились в обратный путь, он заметно повеселел. Спускаясь по ручью, мы долго петляли по всем его изгибам. Пройти прямо не было никакой возможности из-за густых зарослей верболозы и переплетений черемухи. В лагерь мы заявились уже ближе к вечеру. А часы мои, ты не поверишь, пошли сами…

Глава 6. ИНОПЛАНЕТНОЕ ЗОЛОТО ТАГАНАЯ

Закончив утреннюю трапезу, Краснов с Брауном отправились на Таганай. Пройдя Пушкинский посёлок, Белый ключ и каменные реки, они поднялись на Двуглавую сопку. Перевалив за неё, Браун повёл Виктора какой-то, ему одной ведомой, тропой на Откликной гребень, на самую его северо-западную оконечность. Подойдя к одной скале, Браун снял с себя рюкзак. Виктор увидел у основания скалы нишу, возле которой чернел след от костровища, обложенный плоскими камешками. В нише был заботливо разложен мох, который от времени пожелтел и примялся. В непогоду здесь можно было укрыться от дождя и снега, в особенности, если навесить плащ-палатку.

–– Располагайся, Витя! – заговорил Браун. – Здесь и заночуем, а завтра, по утру, я покажу тебе нечто удивительное. В эти места никто не заходит, даже егери. Неудобное место, завалов много, тяжёлый проход, кому охота ноги бить, колотить.

Виктор снял свой рюкзак и огляделся. Отсюда, с почти километровой высоты, открывалась изумительная панорама горных складок, покрытых лесом. В отблесках заходящего солнца то тут, то там высвечивались светло-охристые зубья скал, казалось, что это местные лешие ухмылялись в радостном ожидании закусить двумя путниками на ночь. Уже вечерний туман поднимался кое-где из лесных урочищ и жадно тянулся к скальным клыкам в надежде зацепиться за них, а потом и вовсе мягко задушить в своих объятьях этих каменных горных троллей. Картина живописная, сказочная.

Парень собрал порядочную кучу валежника, воткнул две рогатины и повесил на перекладину походный чайник, сваренный из нержавейки. Воды он набрал в пластиковую канистру ещё по пути в очередном ключе. Запалив костерок, он приготовился задать очередной вопрос Иоганну Карловичу, но тот заговорил раньше:

–– Я знаю, Витя, ты хотел спросить меня о той странной статуэтке! И что было дальше. Мы с проводником, вернувшись в лагерь, не сговариваясь, умолчали о том, что случилось с нами в том суточном походе в чёртово урочище. Статуэтку я спрятал в расщелине той скалы, с которой я накануне обозревал окрестности.… Ну, а лет этак через двадцать я вернулся в те гиблые места на Алтае, в то место, где была наша стоянка перед чёртовым урочищем. Но до того я успел отбыть срок на зоне за то, что раздал оставшуюся муку, сухари и консервы в качестве заработной платы рабочим и проводникам той экспедиции. Для них продовольствие было важнее, чем те деньги, которые им полагались. Но моё начальство рассудило иначе. Правда, на зоне я работал почти по специальности: штейгером на руднике, а потом были те же геологические партии. Вот тогда, на зоне, я просчитал месячный и годовой цикл фаз луны, ну, а когда вернулся, да заработал в этом городе квартиру, а ещё квартиру в Москве, стал академиком, тогда и полетел на Алтай. Поехал на УАЗике в то место, нашёл статуэтку в той расщелине, а потом на самолёт, и в Москву. Установил на постоянное место в квартире. Под фигурку подложил кусок шлифованного офикальцита. Это уж потом я определил диаметр поля поражения вокруг статуэтки. Жена и дочь не знали о поражающей силе поля, но оно их никогда, даже случайно, не трогало. А потом я привёз статуэтку сюда. Сам-то я узнал об этом поле уже здесь, в Златоусте, после случая с квартирным вором. Чем объяснить этот феномен не знаю! Почему такая избирательность, попробуй, пойми?

–– Сам я дома бывал редко, то в Москве, то в экспедициях. Кстати, за разведанные месторождения полиметаллических и железных руд, угля и горючих сланцев в районе Приполярного Урала, я получил орден Трудового Красного знамени. И ведь не посмотрели на мою судимость. Она, конечно, уже была погашена. Ты, наверное, знаешь: сейчас строят железную дорогу вдоль Уральского хребта: от Ивделя, через Северную Сосьву, до Лабытнаги и Салехарда, для разработок всех этих месторождений. По ним я и защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертации. Ну, а потом, сам понимаешь, стал академиком, получил квартиру в Москве. В ней сейчас живёт моя дочь Симона. Кстати, она защитила докторскую по древней истории. Она прибудет на днях, меня навестить.

–– Так вот, Витя! – попивая чай, продолжал Браун. – В мире ведь много загадочного, только люди в своей повседневной суете, добывая эти проклятые гроши, погрязнув в бытовой сумятице, чего-то странного, загадочного и удивительного вокруг себя не замечают, не задумываются, не обременяют свои мозги разгадками необычного. Привёз я как-то сюда физика Лаптева, так, отдохнуть от столичной суеты. А он большой специалист по разным там сплавам. Осмотрел он мою находку, рук к ней не протягивал. Выдвинули мы две версии: квантовую и микроорганическую. Ну да ведь я геолог, узкий специалист, а Лаптев, хоть и физик с мировым именем, тоже, навскидку, ничего не придумал. Сказал, что надо статуэтку везти в его лабораторию, в Москву, без приборов и специальной электронной аппаратуры он ничего даже предположить не может. Посмеялся, мол, запах Нобелевской премии чует. Сам уехал, а тут известные уже тебе события грянули: развал Союза, передел власти, бессовестный дележ народного добра. На демократической волне, как пена, всплыли жадные до чужого добра всякие номенклатурщики, столкнули наше наивное общество с одной колеи на другую, воровскую. Народ словно взбесился, и вместо честного зарабатывания материальных средств, занялся тотальным рэкетом, убивая и калеча, друг друга. Ну и мой академик Лаптев тоже кинулся наживать деньгу. Пригласили его в Колумбийский университет на преподавательскую работу, он и уехал. Так вот и стоит моя находка дома, ждёт какого-то своего часа. И ведь дождалась! Как я уже тебе говорил – оттяпала шкодливую руку у квартирного вора. Тут-то я и понял природу поражающего поля статуэтки: оно возникает от дурных мыслей, от жадного желания украсть. А это означает только одно: статуэтка является каким-то уж очень сложным компьютером космического происхождения, реагирующим на мысли…

Старый геолог налил себе ещё кружку чая и задумался. Солнце уже скрылось за горными складками. Повеяло прохладой и Виктор, подбросив в костерок очередную порцию сучьев, и, отмахиваясь от редких, но злых комаров, спросил:

–– Иван Карлович! Но ведь несчастные совы и другая живность не имели дурных мыслей! Они-то в чём виноваты, что случайно попали в смертоносное поле, там, на Алтае?

–– Я, Витя, – живо откликнулся Браун – ещё не совсем понял, почему в том чёртовом урочище смертоносное поле активизируется при приближении живых существ к определённому центру, да ещё и при каких-то там природно-космических условиях. Видимо там создаётся временно какая-то сложная физическая среда. Тут какой-то другой подход нужен. И потом я пришёл к выводу, что в той, обширной местности когда-то, много тысячелетий назад существовала какая-то цивилизация. Те подземные залы, что я обнаружил, и сооружения над ними – это центр большого города. Там археологам надо хорошо поработать, там гигантское поле, заросшее тайгой и всякой органикой.

–– Да где там! – тут же засомневался Виктор. – Кто финансировать-то будет? На государство надежды мало, а частнику выгоду подавай.

–– Так вот, Витя, об удивительном! – продолжил академик. – Мы же тоже не можем понять, почему ежегодно, бесследно в России исчезает примерно по двадцать тысяч человек. И это кроме тех, кого тайно похищают, убивают, и они потом обнаруживаются, в неживом виде, естественно. Или вот тоже загадка: ты ведь знаешь, что молния при грозе очень редко поражает человека – это один на миллион, да даже гораздо реже, а этих молний, ежеминутно, вспыхивает на всей планете по сорок тысяч. Но вот одного американца молнии преследовали постоянно: пять раз, он подвергался ударам и всякий раз оставался, жив и цел, хоть и был обожжённ. Но вот шестая молния всё-таки доконала, прикончила его. Мало того, даже после похорон этого грешника, молнии не оставили его в покое, и седьмая молния расколола могильную плиту страдальца. Об этом писали все зарубежные газеты. Ну, вот и спрашиваю я тебя: что это за феномен? Почему именно этого американца преследовал какой-то злой рок? Кто, или какая сверхъестественная сила ненавидела его?

Виктор слушал, забыв про свой чай.

–– Или вот тоже странные вещи происходят уже на территории России! – геолог в упор посмотрел на собеседника. – На железнодорожном перегоне «Смоленск – Санкт-Петербург» есть один автомобильный переезд, где постоянно происходят трагедии. Опытный, казалось бы, водитель останавливается, как и положено, на красный свет светофора перед приближающимся поездом, что вполне нормально. Но, вдруг, ни с того, ни с сего, включает скорость и двигается прямиком под поезд. На этом переезде уже около сотни погибших. Мне-то, например, понятно, что в этом месте создалось импульсное магнитное поле, и оно воздействует на психику водителя, какой бы опытный он не был. Но как объяснить, Витя, – Браун многозначительно поднял свои кустистые брови, – что эти опытные шофера лезут не под всякий поезд, а только почему-то под один – пассажирский «Санкт-Петербург – Псков», который проходит в определённое время, да и днём? Тоже ведь загадка, и таких загадок великое множество на нашей грешной Земле….

Виктор, вдруг, совсем не в тему, вдруг, спросил:

–– Иван Карлович, а почему вы мало и редко едите, только пьёте воду или чай?

Браун слегка улыбнулся, но ответил как-то научно:

–– Клетки моего организма не нуждаются в большом количестве энергии для своего потребления, но наоборот вырабатывают больше энергии, чем, например, твои. Метаболизм при этом замедлен втрое против твоего. Мало вырабатывается инсулина, тестостерона, прочих гормонов и ферментов. Выведение шлаков и токсинов замедлено, но очищение организма идёт интенсивнее, чем у тебя. Если я буду принимать пищи столько же, сколько и ты, то интоксикация организма неизбежно возрастёт, а, значит, процесс старения, мутация клеток, усилится пропорционально. Да и аппетита у меня такого, как у тебя, нет. Я просто не нуждаюсь в большом объёме пищи, в то время как энергии у меня больше, чем у тебя. Странно, да? Метаболизм замедлен, а энергии больше! Физиологическое противоречие! И ты уже, наверное, догадался почему?

Виктор весело заметил:

–– Чёрт тебя, Иван Карлович, боронит!

На что тот ответил:

–– Тут всё гораздо сложнее, Витя! Года два назад я, почему-то, тяжело заболел. Врачи, приехавшей дочери, сказали, чтобы она забирала меня умирать домой. Никакое, мол, лечение положительных результатов уже не даст. Симона в ответ только усмехнулась. Села возле меня и уставилась своими глазищами прямо в мои зрачки. Я был в сознании. Через полчаса сильнейшая боль утихла, а еще через час исчезла совсем, и я впервые за эти дни спокойно уснул. На следующий день мне сделали томографическое исследование, и врачи не обнаружили даже следа болезни. Мало того, все остальные показатели оказались не только в норме, но намного превосходили по качеству показатели моей возрастной группы. Врачи не знали, что писать в моей истории болезни, терялись в гипотезах и выдвигали различные версии моего внезапного излечения. Симона забрала меня домой здорового и жизнерадостного, оставив лекарей в полной растерянности.

–– А вы-то сами, что думаете по этому поводу, Иван Карлович? – заинтересовался Виктор.

–– Да всё дело в дочери. Она изменила химизм и энергетическую составляющую в обмене веществ моих клеток. Больные клетки разрушились – остальное быстро доделал организм.

–– А почему «чёрт не боронил?» – удивился Виктор. К тому же его поразили ещё одни странные возможности Симоны.

–– Ну, видимо, сбой какой-то в организме произошёл! – пояснил Браун. – Зависает же иногда компьютер без видимых причин. А потом, видимо, «чёрт всё-таки боронил», коли, Симону прислал. Я ведь ей не успел сообщить о своей болезни.

–– Всё-таки здорово! – восхитился Виктор. – А методика такого лечения стала, наверное, достоянием всех врачей?

–– Нет, Витя! Нынешняя медицина ещё не в силах освоить подобные методы лечения. Подобная методика зависит от возможностей человека, занимающегося врачеванием. Да и надо знать философские взгляды Симоны. Она, скажем так, довольно негативно относится к современной врачебной этике, к самой системе врачевания, да и к больным соответственно. Узнаешь позже от неё.

Виктор был несколько шокирован подобным резюме, однако, решился возразить:

–– Странно! А я по наивности считал, что больных, кто бы они не были, надо просто лечить.

–– Ты прости меня, Витя, но лечить надо общество, тогда и просто больных будет минимум. Обрати внимание, что советская власть, в лице нынешних чиновников, продолжает существовать. Она даже умножилась. Было шестьсот тысяч человек на весь Советский Союз, а стало 2,5 миллиона только в России. И, если раньше над чиновником была одна компартия, которая ставила перед собой и решала задачу социальную, то эти, советские чиновники, хотели они того или нет, заботились, худо-бедно, о населении. А в настоящий момент чиновник, имея другие нравственные рычаги, заботится только об одном, – о собственном кармане. И это они, нынешние чиновники, довели экономику и социально-политическое состояние России до полного абсурда, абсолютно не понимая, что псевдодинамика такого состояния ведёт к краху, деградации общества, развалу страны и поглощению её территории соседними государствами, которые, в свою очередь, сами стоят на пороге собственного краха. Ну, да ладно, Витя! Это я так, ворчу по-стариковски.

–– Я ведь до войны окончил Горный институт в Питере, – заговорил снова академик, – а, когда она грянула, я тоже, по примеру большинства молодых людей того времени, просился на фронт. Россия моя страна, моя Родина. В этой земле лежат мои деды и прадеды. Только посчитали там наверху, что я, немец по происхождению, и не имею права защищать свою родину – Россию. Мне тогда объяснили, и, может быть, это правильно, что я больше пользы принесу как специалист, занимаясь поисками рудных месторождений. Я и нашёл. Может быть, потому, и был награждён медалью «За победу над Германией». Ну, а ты, Витя, как мыслишь жить дальше?

Вопрос Брауна прозвучал как-то неожиданно, без какого-либо перехода, и, Виктор, поначалу, даже растерялся:

–– Да не знаю, Иван Карлович! Шефа моего убили какие-то отморозки, а делать деньги мне не интересно. Пускаться в какие-либо авантюры я не хочу.

–– Ты, Витя, заканчивай свой физмат, а там видно будет. Я найду применение твоим знаниям.

–– Мне ещё два года учиться.

–– Ничего, Симона поможет тебе сдать государственные экзамены за весь срок обучения в университете уже в этом году. Надо только подать заявление на сдачу экзаменов экстерном.

–– Разве это возможно? Я не хочу покупать диплом. У нас и так, как тараканов развелось слишком много «специалистов» с купленными дипломами: врачей, юристов, строителей. Потому, может, и бардак в стране.

–– Не беспокойся, Витя, недостающие знания будут в твоей голове. Давай спать. Завтра рано вставать.

Виктор залил догорающий костёр и улегся с Брауном в нишу на теплый мох, предварительно занавесив открытое пространство плащом. Заснуть, однако, он не мог. В голову лезли всякие мысли от сказанного геологом. Симона, вдруг, стала какой-то могущественной, а ведь раньше, когда она посещала Златоуст, Виктор ничего примечательного в ней не замечал: угловатая девчонка, да и всё тут. А может, он к ней просто не приглядывался, авторитет отца, академика Брауна, затенял… Кто-то мягко, ненавязчиво погрузил парня в сон….

*****

Рано утром Браун разбудил Виктора. Тот быстро очнулся, вылез из ниши, плеснул себе в лицо пригоршню ключевой воды из канистры и, размявшись несколькими упражнениями, начал было налаживать костер. Но геолог остановил его:

–– Это нам не понадобится, Витя!

Парень бросил своё занятие и медленно окинул взглядом окрестный ландшафт, который поразил его суровой, какой-то величественной красотой ещё вчера вечером. Те же зелёно-синие волны уральской тайги накатывались к подножью Откликного гребня, и так же скалили жёлтые зубы каменные столбы, возвышаясь из лесной пучины, будто проснувшиеся горные тролли. Седые ленты утреннего тумана, словно сказочные удавы ползли и жадно обнимали большие куски леса, пытаясь задушить и проглотить их, да только розовое, будто умытое росой солнышко, вылезшее из-за розово-пепельного горизонта, по-хозяйски загоняло этих белых драконов в тёмные урочища. Только они, медлительные, не успевали из-за своей неповоротливости быстро уползти туда, и, растворённые солнечными лучами-плетями, рассыпались мириадами разноцветного бисера по ромашковым полянкам внизу и куртинам розовых метёлок кипрея.

А Иоганн Карлович, раздевшись до пояса и поливая себе на спину холодную ключевую воду, думал, что зря он вчера наговорил Краснову о грядущих, тяжёлых испытаниях России. Ведь даже социального взрыва от этого инертного населения ждать не приходится. Ну, будут в отдельных местах бунтовать, ну будут громить супермаркеты – что это? Надо, чтобы люди почувствовали себя НАРОДОМ, тогда и преобразования в стране ощутимые будут.

Самого Иоганна Карловича мало заботили проблемы людей, потому что в глубине души он уже не чувствовал себя человеком, а так, – переходной биологической субстанцией… Хорошо, что он не сказал Виктору ещё об одной страшной мине, часовой механизм которой уже запущен и с неумолимой чёткостью отстукивает часы и дни, приближая Армагеддон. Браун имел в виду четыре миллиона беспризорников, которые, брошенные и обиженные людьми, с детства, познавшие страшную нужду и несправедливость, скоро возмужают и примутся за очередной передел мира, жестоко мстя сыновьям и внукам быстро разбогатевших и зажравшихся ныне россиян. Не имея всепрощающих тормозов веры в Спасителя мира, эти люди ввергнут не только Россию, но и всю Европу в пучину анархии и полнейшего беспредела. Придавив свои мрачные мысли, Иоганн Карлович бодро крикнул Краснову:

–– Витя! Оставь рюкзаки, и полезли вон туда, меж тех двух скал!

–– Вы хоть съешьте бутерброд с сыром, Иван Карлович! – заботливо ответил Виктор.

–– Нет, Витя! – весело усмехнулся геолог. – Сыр изготовлен из бруцеллёзного молока, а хлеб – из фуражного зерна с нарушением всех технологий. Мой желудок фальшивую пищу не принимает. У нас ведь семьдесят процентов продуктов поддельные, а лекарств фальсифицированных ещё больше. Всё это из-за жадности товаропроизводителей, а сдерживающих рычагов правительство ещё не придумало.

Виктор молча пошёл вслед за геологом. Скалы, к которым они подошли, походили на неряшливо сложенные из многотонных плит песчаника сооружения, словно какой-то огромный ребёнок играл здесь двести миллионов лет назад, да так и бросил. Меж этими скалами со временем накопился слой песка и глины смешанной с обломками камней и органики. Каким-то чудом здесь, на тощей почве, выросла кривая, с уродливыми наростами на стволе, сосна. Скособоченная, плоская крона её больше походила на крышу старого сарая для сена. Обычно на таких кронах очень уж любят ночевать лешие и плясать горные духи.

Подойдя к сосне, Браун сказал Виктору, показывая рукой вниз:

–– Смотри! Видишь там внизу, у подножия, поляну? Скажи, что ты углядел там необычного?

Виктор с любопытством стал разглядывать место, на которое указывала рука геолога. Вроде бы ничего необычного. С пятидесятиметровой высоты, с первого взгляда трудно рассмотреть какие-либо подробности. Обычно глаз охватывает всю панораму в целом. Поляна, как поляна. Размером, примерно двести на семьдесят метров, покрытая мохнатым ковром зелени. С трех сторон её окружали реликтовые ели. Они покачивали на утреннем ветерке мокрыми от росы плакучими ветвями, словно призывая Виктора спуститься на поляну. В это время из-за плоской, розово-белесой тучи выглянуло утреннее солнышко, сразу осветив всё вокруг. Вот тут-то Виктор, вдруг, и увидел вспыхнувшее от солнечных лучей ослепительным золотом нечто вроде небольшого озерка почти в центре поляны. В окружении зелени трав, привычных ромашек и лиловых, конусообразных цветов кипрея, победно сверкали золотом своих лепестков цветы, похожие на маки. Удивительное, необычное это озерко из странных цветов походило в какой-то степени на большого, спустившегося, словно с неба барашка с золотым руном, который спокойно пасся среди обычной зелени. Однако в этом сверкающем руне можно было заметить слабо выраженные концентрические круги, которые спирально сходились к центру. Виктор удивленно взглянул на Брауна:

–– Вижу какие-то золотые цветы, Иван Карлович! По форме они похожи на маки или на тюльпаны! Странно, но таких цветов не бывает в природе! Ну не из металла же они!? Наверное, это какая-то реликтовая разновидность, как и тутошние ели. Здесь же, на Таганае, всё древнее, много эндемиков. Но откуда они здесь взялись? Не с неба же! Может всё-таки эндемики?

Браун загадочно улыбался, глядя на взволнованного парня. Посуровев, сообщил:

–– Ты угадал, Витя! С неба! Именно с неба! Пыльцу этих цветов, принёс обычный метеорит, который упал здесь. Нет, это не осколок от челябинского болида! Этот был гораздо меньше и рухнул сюда восемь лет назад. Я нашёл его и отправил в Москву. А на месте его падения через год разрослись вот эти удивительные пришельцы.

–– И что? – вытаращился на геолога Виктор. – Их ещё никто не обнаружил?

–– Я ж тебе уже говорил, Витя, что сюда никто не ходит. Далеко и трудно добираться. Туристские тропы пролегают совсем в другой стороне. Хотя я совсем не исключаю, что кто-то уже их видел, и было бы очень хорошо, если бы побольше людей вступили с ними в контакт.

Последние слова насторожили Виктора:

–– Как это в контакт? Цветы, хоть и необычные, но всё ж не люди, не разумные существа?

–– Как знать, как знать, парень! – задумчиво произнёс академик, и неожиданно предложил: – Ты возьми, да спустись вниз-то, Витя, пообщайся с пришельцами. Я здесь тебя подожду, ты всё-таки гораздо моложе меня, ноги у тебя крепкие.

Спустившись, Виктор с каким-то трепетом подошёл к странным цветам. От ветерка головки их покачивались, стукались друг о друга. «Уж не звенят ли?» – пронеслось в голове у него, настолько цветы казались отлитыми из драгоценного металла. Виктор присел на корточки, чтобы рассмотреть цветы получше. Ближайшие головки потянулись к лицу, и он, испугавшись, отпрянул, было, но, тут же устыдившись, приблизился обратно. Потрогал лепестки – да нет, не из металла. ПОНЮХАЛ – на него дохнул странный аромат какой-то неземной жизни, добавив в его организм ещё один ген. Стебли и листья у цветов были окрашены в традиционно-зеленый цвет, но с выраженными синими прожилками по стеблю. Заросли этих золотых цветов, как уже и заметил Виктор сверху, располагались концентрическими кругами, с небольшим черным центром, как от костровища. Что-то удержало его, когда он, было, хотел сорвать один цветок. Поднявшись через некоторое время наверх, Виктор как-то растерянно заговорил:

–– Впечатление такое, Иван Карлович, что здесь поработал заботливый садовник.

–– Да садовник, Витя! – добродушно ответил Браун. – Только это космический садовник. Этому маленькому саду около восьми лет. Когда я, в поисках метеорита, совершенно случайно, обнаружил это место, – цветов не было. Росла только коричневая поросль, с синим отливом, но круги уже были чётко обозначены. И вот в центре, где, ты увидел нечто вроде костровища, я и нашёл самый настоящий метеорит. Величиной он был с кулак, но структура его поразила меня. С виду будто железистый, как и большинство космических пришельцев, очень тяжёлый, но почему-то пористый, как губка или пемза. Формой этот метеорит был похож на двустворчатую раковину какого-то моллюска. Я, конечно, обрадовался такой редчайшей находке. Принёс домой, показал жене. Та тоже подивилась находке, подержала в руках, понюхала. Я через день – на самолёт и в Москву, в Академию. Господи! Там его кто только не перещупал: и свои, и иностранцы. Резюме одно, – никакого железа, якобы, нет, да и кремния мало. В основе какие-то сложные органические соединения, хотя кое-какие минералы, сходные с земными, а также окиси каких-то полиметаллов в нём обнаружились. Ну, и само собой – углерод, ещё какие-то примеси.

–– И что же дальше? – нетерпеливо спросил, поражённый такой информацией, парень.

–– И вот стал теперь бродить этот космический пришелец по лабораториям и институтам. И я, Витя, теперь уж и сам не знаю, то ли этот загадочный метеорит назло нам всем появился, то ли в нём заключено открытие вселенского масштаба. Правда, недавно звонил мне академик Валериан Рогов, сообщил, что найденный мной метеорит у него в лаборатории.

–– А кто этот Рогов? – полюбопытствовал Виктор.

–– О – о – о! Это великий человек, Витя! – воскликнул Браун. – Только о нём мало кто знает, потому что он старается держаться в тени. Он историк.

–– Тьфу ты! Зачем историку изучать физическое тело, да ещё космического происхождения? – недоумевал Виктор.

–– У него свои методы, парень. Он кассилиец. Ладно, пошли, попьём чаю, что-то прохладно стало. Сам знаешь, утром всегда так.

Виктор про кассилийцев вообще-то слышал, а ещё про каких-то там квакеров, но не придавал этому значения, мало ли теперь развелось всяких сект. Мало того, тележурналисты наперебой вдалбливают своей оболваненной клиентуре, что все эти секты находятся на содержании спецслужб США и Великобритании.

Вернувшись в свой временный лагерь, Браун уселся на обросший мохом валун, и, пока Виктор разводил костерок, грел воду для чая, рассказал ему ещё кое-какие подробности из своей жизни:

–– Я ведь, Витя, женился поздно. Всё как-то не до того было. Жена тоже была геологом, хотела ребёнка, да почему-то всё не получалось. Правда и лет ей уже было за сорок. Десять лет прожили и никаких результатов. Посчитали, что кто-то бесплоден из нас, махнули рукой, да и работа у нас такая, что в экспедиции могли и яичники застудить, да мало ли причин, всё-таки современные люди плохо приспособлены к природным климатическим условиям. А вот когда я принёс ту статуэтку в свой дом, опять случилось нечто: жена забеременела. Обнаружился при осмотре трёхнедельный плод. И что ты думаешь – эта беременность затянулась на десять лет. Обследовались, конечно, но гинекологи ничего понять не смогли. Плод есть, живой, но не растёт в общепринятом смысле. И вот по истечении десяти лет плод, вдруг, начал расти, развиваться, а через пять месяцев родилась дочь. Я не оговорился, именно через пять месяцев, – не через девять как обычно. Причём младенец совершенно здоровый, крепкий, никаких отклонений от нормы. Жена, правда, отдала Богу душу, но и это объяснимо: ведь ей уже было шестьдесят лет, и беременность едва ли была ей полезна…

Почему-то я сразу заподозрил в этой трагедии мой давний палеоконтакт с чуждой для землян культурой, там, в чёртовом урочище, хотя прошло уже много лет после того. Потому и заподозрил, что после того контакта, хоть и времена наступили тяжкие, я не впал в уныние, а наоборот стал бодр, жизнерадостен. Меня постоянно грело ощущение встречи с чем-то величественным и наши земные дела, суета, разные там огорчения и заботы, казались мне просто какой-то глупостью, чем-то никчёмным. Здоровью моему мог позавидовать любой. Я ведь забыл, что такое поликлиника, за исключением того случая, о котором я тебе рассказывал. И вообще у меня с годами стала улучшаться память, интеллект, значительно прибавилось сил, выносливости, хотя ведь с возрастом всё должно быть наоборот.

Виктор молча зачерпнул из котелка походной кружкой настоявшегося на брусничнике горячего чая и поставил рядом с академиком. Осторожно и даже как-то робко спросил:

–– И какой же вывод, Иван Карлович?

Браун не торопясь, взял кружку с чаем, слегка отхлебнул, внимательно посмотрел в глаза ожидающему ответа Виктору, сказал просто:

–– Удивительный, но закономерный, Витя. Я понял, что та огромная статуя в подземелье не какой-то там каменный колосс, а сложнейший робот-компьютер внеземного происхождения. И сооружение то, не что иное, как приёмо-передающая станция, осуществляющая связь с другим, звёздным, миром, или миром пятого-седьмого измерения. Робот за короткое время воздействовал на моё подсознание, изменил в какой-то мере генетическую составляющую в цепи, облучив клетку, заложил новую информационную программу, и даже метаболические процессы в моём организме пошли иначе, со временем конечно.

–– Вот здорово! – воскликнул восхищённый Виктор, даже не заметив и не почувствовав, что пролил на колено горячий чай. – И что же теперь? Кто ж тогда Симона?

–– Кассилийка чистой воды, парень! – как-то просто и буднично сообщил геолог. – И я кассилиец!

Браун, вдруг, встал с валуна, выпрямился и несколько торжественно объявил вставшему тоже Виктору:

–– И ТЫ ТОЖЕ КАССИЛИЕЦ!

–– Как это? – растерялся Виктор. – Я ничего не чувствую!

Академик сел обратно на валун, махнув рукой:

–– Садись! Не пугайся! Ничего плохого в этом нет. Наоборот, ты стал на порядок выше любого землянина. Всё очень просто, Витя: ты понюхал цветок с другой планеты, получил дополнительный ген и новую программу своего развития. Только проявятся твои способности не скоро, не вдруг.

–– А как же реакция отторжения? – сразу же возразил Виктор. – Любой чужеродный ген тут же разрушится в организме?

–– Да ты что Витя!? – усмехнулся Браун. – Забыл, с кем ты вступил в контакт? Это же высокоразвитая инопланетная цивилизация! Они же знают, что делают! Это мы только наобум что-то производим, авось получится. Нет, брат, здесь подход научный!

–– Но тогда ведь любой может вступить в контакт с внеземной жизнью через эти цветы? – удивлялся Виктор, находясь в смятении. Сумбур противоречивых мыслей, словно рой гудящих пчёл, вертелся у него в голове, не давая сосредоточиться. Он растерянно смотрел на Брауна.

–– Совершенно верно, парень! – усмехнулся академик. – На это и рассчитывали инопланетяне. Люди бессознательно нюхают любые цветы, особенно женщины. Только вот упал метеорит в неудобном месте, в глухом углу Таганая.

–– А как же Симона? – недоумевал Виктор. – Ваша дочь? Она же не нюхала эти цветы?

–– Но родилась-то она от меня, молодой человек! Ладно, хоть твоя мать, дай ей Бог здоровья на долгие годы, выходила на первом году жизни мою дочурку Симону. Вы ж тогда жили в Златоусте, – это уж потом переехали в Челябинск. Я-то всё время в командировках, занят был делом, хотя, прямо тебе скажу, выхаживать Симону особо-то, и не пришлось. Она долго не говорила, я уж было забеспокоился, а в два года неожиданно заговорила, да сразу на нескольких языках. Мало того заявила, что в няньках не нуждается, и, что, мол, я могу без какой-либо опаски за неё ездить в свои командировки. Якобы она сама себя накормит, и бельё постирает, и за домом присмотрит. Я-то уж ничему не удивлялся. Хорошо, что матери твоей не было при этом разговоре, а то бы она умом тронулась. Ну, а потом я увёз дочь в Москву. Там она и училась, там и живёт. А я вот прикипел к Уралу, и меня, честно говоря, в Москву не тянет. Работать-то, Витя, хоть где можно, но здесь как-то спокойнее, да и друг у меня, твой дед, под боком. Между прочим, мы с ним в одной экспедиции вместе все лето провели. Догадайся где? На Камчатке! Заказ Министерства обороны нас объединил. Мы там обследовали огромный полигон для ракетных стрельб. Небось, ты в курсе о межконтинентальных пусках? Ну, так вот я оборонщикам сделал подробные топографические картоны, ну, а дед твой занимался какими-то своими вычислениями. А может, и ничего не делал, – просто отдыхал. Он ведь в отпуске ни разу не был. Все работа, да работа, ну вот и заработал грошовую пенсию. У меня, конечно, такая же мизерная пенсия, но я, по крайней мере, получаю гонорары из Европы за свои научные труды. Спасибо хоть им – не дадут помереть с голоду, образно, конечно, выражаясь. Свои-то, сам ведь знаешь, никогда не оценят….