Чёрные вепри бесплатное чтение

Предисловие

Эта книга – не просто начало истории. Это дверь в целый мир, который живёт и который я хочу разделить с вами. Начнем мы с малого – с горстки наемников, чья единственная цель – выжить. Что ждет их за следующим поворотом, вон за тем тёмным лесом или за стенами этого мрачного города? Искренне – не знаю.

Я не всеведущий творец, рисующий судьбы по линейке. Я – ваш попутчик в этом путешествии. Мы будем открывать Белоземье вместе, шаг за шагом, страница за страницей. И да, герои могут пасть. Или выжить против всех шансов. Такова жизнь, даже вымышленная.

Этот мир не будет идеальным. Я не стремлюсь к безупречности, и не хочу быть «великим писателем». Мои персонажи иногда скажут неуклюжую фразу, бард споёт дурную песню, а в описании может затеряться не самое удачное слово. Почему? Потому что Белоземье – живой, дышащий, а значит, неотполированный до блеска мир. Такой же, как и мы с вами. Здесь есть шероховатости, ошибки и просто «неудачные дни».

Если вы готовы принять Белоземье таким, какой он есть – с его мраком, надеждой, нелепостями и грубой силой – то милости просим! Я расскажу вам все, что узнаю сам о его тайнах и приключениях. Если же эта грубая ткань повествования покажется вам невыносимой, если вы решите, что это плод неумехи… Что ж, я даже соглашусь отчасти. Это мой дебют, мой первый шаг в мир, о котором полгода назад я не смел и мечтать в таких масштабах. Простите, если потратили ваше время впустую.

Но если вы дадите мне шанс – я покажу вам, сколько дорог, героев (добрых, злых и просто живущих), рас и историй таит в себе Белоземье. Они ждут своей очереди.

И отдельно – низкий поклон моим первым и самым верным читателям. Тем, кто видел самые первые, корявые шаги этого мира. Знаю, как вам порой было тяжело. И оттого ваша поддержка для меня бесценна. Спасибо, что поверили в Белоземье тогда. Надеюсь, он вас не разочарует и теперь.

Глава 1: Рождение отряда

Таверна тонула в сизом дыму, сквозь который пробивался свет сальных свечей. Запах свежего пива и горячей похлёбки висел в воздухе. Обычно здесь было шумно, но сейчас все посетители столпились около группы мужчин и слушали одного человека. Альрик Сокол, вечно хмурый с длинными волосами, лезущими в глаза, и растрёпанной бородой, придававшей ему грозный вид, отхлебнул пиво, схватил свиное рёбрышко и, тыкая им в зевак, хвастливо заглядывал на каждого. На его запястье, поверх грязного обшлага рубахи, тускло поблескивал браслет – две крысы, вцепившиеся друг другу в глотки, их переплетенные тела образовывали жадный, бесконечный круг. Он намеренно упёрся в липкий пол обухом своего двуручного топора. В тусклом свете на лезвии зияла свежая, глубокая зарубина, а у самого основания чернело неотмытое пятно – немые, но кричащие свидетели недавнего сражения.

– Ну что, – мой голос пробил дымную завесу, – готовы услышать нашу историю? Может, кто-то из вас пойдет с нами?

Я выдержал паузу, окинув толпу оценивающим взглядом.

– Слушайте.

Мы только недавно стали наёмниками. И первое наше задание закончилось довольно скверно. Нам заказали убить шайку бандитов. Но удача отвернулась от нашего командира.

Бандиты оказались хитрее и поймали нас в ловушку. Нанявший нас Максимус, опытный вояка, имел зуб на главаря бандитов. Балард – оруженосец командира – сказал, что Хогарт, главарь банды, убил весь его бывший отряд.

И вот мы получили наводку. В заброшенной крепости обжились какие-то мутные личности, и главарь у них – рыжий хмырь. Максимус сразу понял, что это Хогарт. Мы ехали по следу.

Дорога вела к замку через лес Стражей. Там стояла мёртвая тишина. Стрекот тетивы её разорвал. Стрелы вонзились в лошадей. Предсмертное ржание раскатилось по лесу. Мы оказались в западне.

В замешательстве, не успев вооружиться, погибли наш командир и его оруженосец. Нас осталось трое – неопытных и не имевших пути назад бродяг. Мы были из одной деревни и нанялись в один день. Умирать мы точно не хотели.

Мой гамбезон из стеганой ткани, пропитанный потом и грязью, мгновенно стал тяжелым.

Двое лучников натягивали тетивы. За ними – здоровяк в рваной кольчуге с мечом. Рядом тощий копейщик, щерился, прикрываясь дощатым щитом.

Герхард уже взводил арбалет. Его каштановые волосы слиплись от пота, а большие, странно широко расставленные глаза сузились, выцеливая противника. Болт выскочил плевком. Ткнул бандита в грудь. Не пробил кольчугу – слышно было, как кольцо лопнуло с сухим чвяк, а соседние вмялись внутрь. Бандит охнул, больше от удара, чем от раны – как от хорошего пинка. Но когда он рванулся вперёд, из-под кольчуги проступила алая струйка – острое шило болта прорвало кожу.

Харберт, его лысая голова блестела на солнце, а квадратные зубы оскалились в боевой ухмылке. Он встал в оборону прямо перед Герхардом и вскинул свое копье – простое, ясеневое древко с железным листовидным наконечником, уже зазубренным по краям. Целился в черноволосого тощего копейщика.

Я оказался дальше всего от товарищей и ближе к врагам.

Пальцы предательски дрожали, а ноги ходили ходуном. Я попятился к Харберту. Конечно, их косоглазые лучники пытались сделать во мне пару дыр, но мне удалось увернуться. Как они смогли попасть из засады? Вот что значит фортуна отвернулась.

Я встал немного за Харбертом, чтобы его щит меня прикрывал. Двуручный топор тянул руки. Нам оставалось только ждать.

Бандиты ухмылялись и наступали. Снаряжение точно было лучше нашего.

Весь бой выиграл Харберт: Копейщик слишком открылся. Харберт не ломал копье о щит, а прижал древко к боку, острием на уровне живота копейщика, и рванулся вперед короткими шагами, как таран. Щит бандита был легким – доски, обтянутые кожей. Наконечник скользнул по нему, вонзился в живот ниже нагрудника. Харберт навалился всем весом, чувствуя, как лезвие рвет кожу, мышцы, упирается во что-то твердое внутри. С глухим чавкающим звуком копье вошло глубоко. Копейщик завизжал, выпустил свой дротик и ухватился за древко, пытаясь выдернуть его.

Я же саданул по здоровяку, пока он был отвлечён на крики товарища. Тот легко парировал. Клинья наши встретились с оглушительным звоном! Отдача больно ударила по пальцам, заставив их онеметь. Его меч был тяжел, удар как тупым молотом. Мой топор отскочил, и я едва удержал его. И тут я ее увидел – свежую, рваную зарубину на моем собственном лезвии. Видимо, в его голове было побольше опыта. Не ожидал такой прыти от этой здоровой туши. Но бандит так быстро со мной сблизился, что я чуть не сел на землю. Его меч кромсал. Короткий, тяжелый удар сбоку – и я едва успел подставить топорище. Его клинок вырвал щепу. Я отпрыгнул назад, спотыкаясь о корень. Здоровяк рычал, занося меч для следующего удара. Его кольчуга звякала, звенья с пробитой грудью темнели от крови. Харберт, выдернув копье из павшего, без раздумий вонзил острие ему под подбородок, где кольчуги не было. Здоровяк всхлипнул, как ребенок. Я отскочил. А Харберт не успел – меч в конвульсиях все же зацепил его по руке выше локтя. Не порезал – тупым ребром клинка. Но такого удара хватило – синяк вспух мгновенно, кровь проступила из-под кожи.

– Чуть руку мне не оттяпал, – хрипло выругался Харберт, тряся онемевшей рукой.

Герхард перезарядил арбалет. Выстрел. Болт красуется у лучника прямо между глаз. Сделал он это как раз вовремя – гадёныш уже нацеливался на меня. Последний лучник хотел убежать, но я погнался за ним, а тот оказался совсем плохим бегуном, так что споткнулся. Я не ожидал этого. Топор с рывком скользнул. Лезвие пробило плоть, кости и вонзилось в землю. Бандит был пригвожден. Тёплая и липкая кровь брызнула мне на лицо. Я убил человека.

Мы стояли, тяжело дыша. В ушах ещё звенело от криков, в ноздрях щипало от запаха крови и развороченных кишок. Я вытер лицо рукавом, оставив кровавый размаз. Руки предательски дрожали, а во рту стоял медный привкус страха.

Никто не смотрел на того, кого я пригвоздил топором. Герхард методично взводил арбалет, глядя куда-то в сторону. Харберт пнул труп лучника.

– Ну… добыча? – нарушил молчание Харберт. Его голос прозвучал неестественно громко.

После битвы мы шарили по карманам, отстегивали пряжки. Герхард прихватил себе короткий меч – клинок добротной стали, хоть и с выщербленной кромкой, и шлем-шишак с кольчужной бармицей, закрывающей шею и плечи. Харберт нашел длинное шило – не кухонное, а сапожное, с деревянной рукоятью и пятном ржавчины – и сунул за голенище. Я рылся в поисках ценностей: медные монеты с нечитаемым профилем, серебряник со сколом, пуговица из олова в виде цветка, обрывок вощеной ткани. Все шло в кожаный мешок, добытый у одного из лучников – грубая выделка, но прочная.

Кольчуга здоровяка была дрянь – ржавые кольца, рваные швы. Но железо есть железо. Мы сняли ее – ремни под грудью были перерезаны, кольца слиплись от крови. Она пахла потом, ржавчиной и смертью.

Найдем кому продать, – хмыкнул я, сваливая тяжелую массу в кучу с другим железом – сломанными наконечниками стрел, кривыми ножами, пряжками от ремней. Обобрав бандитов, мы начали думать, что делать дальше.

Я закрыл глаза. Деревня… Сперва пришли «защитники» из городов, ободрали как липку. Потом – бандиты, хотя не отличить. От хаты деда осталось пепелище. Ну, а твари из лесов и болот добивали оставшихся. Максимус подобрал нас, выживших юнцов, за гроши – меньше, чем за свиную голову. Пара недель тренировок, и вот мы уже убили четверых. Возвращаться «домой» никому не хотелось. Там нас за так сожрёт какая-то мракобесина или же заберут на службу какому-то князю или лорду! Да лучше уж побыть хоть неделю, но свободным и опасным наёмником, а потом сдохнуть.

Поэтому, вспомнив, что Максимус обещал нам плату… Тела были еще теплыми. Кожаный доспех Максимуса пробит стрелами в двух местах, кольчужное плетение вокруг дыр рваное, с торчащими концами сломанных колец. Запах крови, пота и конского помета. В его походной сумке из грубой ткани мы нашли кошель с монетами, завернутый в промасленный пергамент. Там же – огниво, кусок смолы для ран, тусклое бритвенное лезвие в кожаном чехле. У Баларда сапоги были добротные, на толстой подошве, но стоптаны на одну сторону. За пазухой – мешочек с сушеными ягодами и медный амулет-колесо.

Взяли обещанные деньги. И по старой традиции наёмников, называемой «памятью павших», нужно было взять по одной вещи с товарища, а остальное оставить погибшим, похоронив.

Я взял ненужную безделушку, но уж очень приглянувшуюся – браслет в форме двух крыс, сцепившихся друг с другом. Её хорошо было перебирать в руках, это отвлекало от глаз мертвецов.

Харберт резким и грубым движением стянул сапоги Баларда, но, встретившись взглядом с мертвым хоть и недолго, но товарищем, немного поумерил пыл, даже губы сжал. Ботинки ему оказались как раз. Свои он выбросил резко и пошёл копать могилу, молча.

Герхард не хотел принимать в этом участие, но раз стал наёмником, традиции нужно соблюдать. Он сел на колени перед телом Максимуса, аккуратно срезал пуговицу с его кафтана, но руки заметно дрожали. Он вертел её между пальцев, а потом закинул к себе в карман. Осталось только их похоронить.

Земля комьями падала на их тела. Мы стояли молча, трое деревенских парней, внезапно оставшихся совсем одни, ставшие наёмниками, но слышавшие о них только от редких проходимцев в деревне.

Встал вопрос: кто будет нашим лидером? Мы вышли из леса и сделали привал в нескольких километрах от деревни, где брали контракт на этих бандитов.

Герхард перевязывал курящего трубку Харберта, а я варил кашу с сушёным мясом. Немного погодя снял с огня котелок. Разлил по деревянным мискам, воткнув в каждую по грубо выструганной ложке. Запах дыма и тёплой каши висел в воздухе.

Харберт выпустил дымное кольцо. Его круглое лицо на миг скрылось в сизой дымке. Новые ботинки жали, но он их не снимал. Пальцы перебирали медяк с дыркой – добыча с бандитов. Взгляд уперся в меня, сидевшего напротив, я чистил зарубину на топоре.

– Альрик, – хрипло бросил Харберт, отбрасывая пепел из трубки в костер. Искры вспыхнули, осветив его потное, перепачканное сажей и кровью лицо. – Тебе быть командиром.

Я удивился:

– Это почему?

– Ну, во-первых, ты умнее и умеешь общаться с людьми. Я, как мы сегодня поняли, больше по части их убивать, пока ты зубы им заговариваешь. Вон как твоя испуганная рожа отвлекла…

Мы рассмеялись. Это было странно, ведь совсем недавно мы даже не могли представить, что будем убивать кого-то за деньги, а потом смеяться так легко, как будто просто зарубили свинью.

Смех иссяк, и повисла тишина.

Герхард, копошившийся в мешке с болтами, лишь хмыкнул. Звякнуло железо. Он достал тугой арбалетный болт, проверил оперение, сунул обратно.

Горячая волна ударила в грудь. Черт, а ведь девки командиров любят. Я украдкой посмотрел на друзей. А если всех угроблю или сам помру? Холод браслета напомнил о Максимусе.

Харберт продолжил, потирая онемевшую руку:

– Во-вторых, чья идея была в наемники? Твоя. Кто уговорил? Ты. Без тебя, глядишь, драили бы полы у какого жиробаса да в ошейниках ходили. А тут… – Он махнул рукой вокруг: потухший костер, закопченный котелок, скудные торбы с провизией, трофеи, прислоненные к дереву. – Победители. Так что командуй.

Тишина повисла густо, нарушаемая только треском углей да дальним криком ночной птицы. Огонек костра прыгал в глазах. Я посмотрел на Харберта – тот уперся взглядом, жуя губу. На Герхарда – тот методично пересчитывал болты.

Я улыбнулся и ответил:

– Ладно, – выдохнул я. Холод браслета с крысами сжал запястье. – Раз уж командир… Назначаю вас старшинами. Чтобы смена была. Коли что.

Харберт скривил лицо в ухмылке:

– В таверне – точно смогу! Особенно когда ты ужрешься в сопли и под столом захрапишь!

Смех грянул неожиданно громко в ночной тишине. Короткий, нервный. Харберт закашлялся. Герхард ткнул его в бок обухом арбалета. На мгновение стало легче дышать. Костер догорал, языки пламени лизали темноту.

Герхард и Харберт заснули. Дежурство досталось новоиспечённому командиру.

Я думал, разглядывая топор. Отблески костра играли на металле, напоминая языки огня… огня, поглотившего крышу родной хаты, там погибло всё. Сжав кулак, почувствовал холод металла. Даже если я умру в следующем бою, защищу их.

Мои мысли прервал Герхард:

– Сокол, ложись спать, я пока арбалет посмотрю, может, чего смазать надо.

Я не стал отвечать, просто кивнул и упал на лежанку из листьев.

Утро встретило меня птичьим гамом, перекрываемым голосом Харберта. Он размахивал копьём.

– Представь! Стою я! Флаг так и реет! Врагов – направо-налево! А я кошу их как снопы! – Он рубал воздух.

Герхард сидел на корточках, протирая тряпкой, смоченной в масле, спусковой механизм арбалета. Поднял глаза. Без тени эмоции.

– Ага. Пока рубишь направо-налево, тебе сзади в гузно выстрелят и флаг твой туда же воткнут. – Он сунул тряпку в карман, взял арбалет. – Геройство – хорошо. Команда – выживание.

Я уже стоял над ними и слушал их разговор, и мне пришло на ум, что надо бы как-то назваться. Всё же легче представляться как вот такой лихой отряд, а не «это я, мой друг и еще один друг».

– Парни. Надо назваться.

Харберт тут же выпалил, тыча копьём в небо:

– «Убийственные Убийцы»! Громко! Ясно!

Герхард, не отрываясь от арбалета, бросил:

– «Наёмники».

Харберт замер, оружие опустил. Он оглядел Герхарда с ног до головы.

– «Наёмники»? Серьезно? Это все, что в твоей башке родилось? – Он засопел. – Плевать, что ли? Название – как лицо! А ты предложил – как дверь в сортир! Ни удали, ни страха!

Герхард щелкнул спусковым крючком арбалета. Сухо.

– Чтобы грозное прозвище получить, надо сначала что-то сделать. А не воздух рубить.

Харберт покраснел. Он швырнул копьё на землю, шагнул к Герхарду.

– А ты что сделал? Болты пересчитывал? «Наёмники»! Да ты не хочешь быть частью отряда!

Герхард встал. Ростом он уступал Харберту, но его странно широко расставленные глаза смотрели холодно и прямо. Пальцы сжали арбалет. Тишина натянулась, как тетива. Я вклинился между ними, толкнув каждого в грудь.

– Хватит! Дело пустяковое, а нервы после вчерашнего! Не дай бог, друг другу глотки перервёте! – Я оглядел их. Харберт тяжело дышал, сжимая кулаки. Герхард стоял неподвижно, как скала. – Кто что вспомнит? Байку? Легенду? Без дурацкого пуха!

Молчание повисло. Харберт пнул камень. Герхард отвернулся, проверяя прицел. Я поднял с земли потрепанный мешок, стал собирать разбросанные вещи.

– «Чёрные вепри», – вдруг хрипло сказал Харберт. Все повернулись. Он потупился, потер ладонью лысину. – Мой дед… как-то завалил здоровенного чёрного вепря. Приволок домой, улёгся спать. А я… мелкий был… на улице гулял. Захожу – а эта туша лежит посреди хаты! Темно… а у неё клыки… глаза стеклянные… – Он сглотнул. – Обмочился я. Ревел. Бабка знахарка потом страх выливала… У неё ещё внучка была, такая, что я к этой знахарке заглядывал еще долго – Он махнул рукой, снова нахмурившись. – Но зверь-то был! Грозный! Так и осталось в памяти. Чёрный вепрь.

Он умолк. Снова пнул камень. Я посмотрел на Герхарда. Тот пожал плечами, коротко кивнул.

– Ладно, – сказал я, затягивая мешок. – «Чёрные вепри». Хуже не будет. —Взвалил мешок на плечо. – Собираемся. В путь.

Мы собрали свои манатки. Свернули пропитанный потом и дождем брезент. Доели застывшую кашу. Заткнули за кожаные пояса деревянные миски и ложки, перетряхнули торбы с сушёной олениной, твердым как камень сыром и вонючим овечьим салом. Можно было отправляться в путь. Солнце светило уже не просто тройке крестьян, а наёмникам.

Спустя час по извилистой дороге наконец-то мы подходили к Тхалу – шахтёрской деревеньке, расположенной прямо у подножья горы и еле-еле выживавшей, ведь все драгоценности давно добыты, и сейчас там остался только уголь. Воздух пропитал едкий запах гари. Даже низкие, покосившиеся избы казались покрытыми вечной сажей.

Мы как раз застали угольную свадьбу. Невеста, даже замазанная углем, видно, была статна, но ее наряд – грубая шерстяная юбка, стеганая кофта, платок. Жених в потертой рубахе и кожаных штанах, заправленных в сапоги с подбитыми подметками. Они держались за руки, их лица, вымазанные густой чёрной жижей, казались безликими масками. Шахтёры вокруг молчали, лишь стучали кирками по валунам у входа. Их одежда, некогда серые стеганые куртки и штаны, была пропитана угольной пылью до черноты, как и их лица.

Старик у входа в штольню бормотал:

– Гномы видят, гномы запомнят… Имена не зовите…

Молодые, спотыкаясь на неровной земле, начали спуск в чрево горы. Ритуал был прост и суров: дойти до конца штрека и вернуться, не разомкнув рук – тогда брак будет крепким, благословлённым каменными недрами. Их шаги растворялись в черноте, унося с собой надежду и страх под мерный стук кирок.

Харберт зыркал на невесту:

– Хоть личико ей и замазали углём, но такой красоты не спрятать. Эх, я бы с ней покуралесил…

Он резко оборвал себя, почувствовав тяжелые взгляды шахтёров. Эти люди редко видели чужаков. Взгляд одного из парней со стороны невесты – молодого, с затаённой злобой – показался Харберту до боли знакомым. Он узнал в нём себя – того парня, что вместе с Альриком и Герхардом избил до полусмерти деревенских ублюдков, осмелившихся украсть его сестру. Позор смыть не удалось… Воспоминание кольнуло горечью.

Герхард пхнул в бок Харберта:

– Ты потише мечтай, а то вместо невесты шахтёры тебя затолкают в шахты. Они фанатики, так что будешь ты связанный в шахте лежать с куском угля во рту, а может, и не только во рту.

Харберт в этот раз даже не стал отшучиваться. Шмыгнул носом и отвернулся в сторону пастбищ с овцами.

Мы остановились у большого дома. Варих, староста, вышел на крыльцо – сухопарый старик в поношенном, но чистом кафтане. Лицо его было изрезано морщинами скупости, а глаза, маленькие и острые, как гвозди, скользнули по нам, заляпанным дорожной грязью и запекшейся кровью. Он встречал нас пивом Его не интересовало, почему нас трое вместо пятерых. – Наёмники… Ваша доля такая, – читалось в его взгляде, полном того же презрения, что и к шахтерам в замазанных лицах. Он ждал только одного: подтверждения смерти бандитов.

– Хогарта не было, – начал я, стараясь говорить ровно, но чувствуя, как грязь скрипит на зубах, а усталость давит на плечи. – Убили четверых. Шли сюда, в деревню. – Я соврал про направление, но правду про главаря. Глаза Вариха сузились, став еще острее. В них не было ни облегчения, ни благодарности – только холодный расчет и явное нежелание расставаться с серебром. Он уже искал лазейку.

– М-да… – протянул он, оттопырив тонкую губу в брезгливой гримасе. Голос его был монотонным – Заказ-то был на главаря, а не на подручных. Без головы атамана – толку ноль. Но вы парни, видать, дельные. Так уж и быть, половину обговорённой суммы получите. – Он явно считал себя великодушным. Шаркая, подошёл к столу, с подсвечником и заваленному бумагами. Уселся, отхлебнул пива и начал отсчитывать монеты, бормоча себе под нос. Пальцы его, узловатые и грязные, двигались с жадной точностью.

Как и предупреждал Максимус, – подумал я. Старый скряга рад был бы, если б мы и бандиты перебили друг друга подчистую. Остались бы только его деньги. Хорошо, мы были готовы.

Харберт сделал самое тупое лицо, какое смог, выпятил вперед свои большие зубы и швырнул на стол тяжёлый, грубо сшитый холщовый мешок.

Мешок глухо шлёпнулся. Что-то со звоном упало со стола. Тёмное пятно проступило сквозь грубый холст. Запах – сладковатый, гнилостный – ударил в нос. Варих отшатнулся, задев кружку с пивом. Пена разлилась по чертежной бумаге с цифрами добычи. Он не взглянул в мешок, лишь кивнул, глядя куда-то мимо нас, в угол, где копошились тени.

– Держите, – выдавил он, швырнув кошель. В нём были потёртые серебряники, украшенные еле различимым всадником, медяки с дыркой – для шнурка, и золотая крона – тяжёлая, с чьим-то незнакомым профилем.

Теперь у заказчика не было вопросов – он сказал, что если выяснит, где точно находится Хогарт, то сразу пошлёт за нами.

Мы взяли деньги – мы точно их заслужили – и согласились подписать новый контракт. Сделали это не просто так: нужно отомстить за наших парней, да и деньги не будут лишними, тем более надо корчить из себя опытных вояк. Вариху было всё равно, ему надо убить бандитов, которые просили слишком много денег.

Мы вышли от старосты. Тяжелый кошель глухо звякнул о мою пряжку.

Началась свобода… Куда деться в этой дыре? – потягиваясь, сказал Харберт.

Именно, – кивнул я, оглядывая товарищей. Харберт – с перемотанной рукой, в заляпанной кровью и грязью одежде, но с его вечной идиотской ухмылкой – выглядел как заправский рубак. Герхард – внешне чище, но арбалет за спиной и закопчённое лицо после ночного костра красноречиво говорили о его ремесле. – Надо кого-то нанять. Но кто с нами пойдёт? – Я изложил план: таверна, рассказ, вербовка.

Харберт ткнул Герхарда в бок:

– Пахнет пивом и дешёвой похлёбкой. А где пиво и дрянная еда, всегда найдутся люди, которые хотят променять свою никчёмную жизнь на возможность увидеть, что находится за вон тем холмом. Подготовим почву?

Герхард сдержанно кивнул. Я махнул рукой. Пусть идут. Самому надо подумать.

Сизый дым и гул пьяных голосов ударили в лицо, когда я переступил порог «Засыпающего Гнома». Воздух гудел от разговоров, смеха, звонких ударов кружек о столешницы. Я пробился к центру, к столику, где Харберт и Герхард уже сидели, окидывая толпу оценивающими взглядами. Пришло время.

– Ну что, – гулко стукнул я обухом топора о липкий от пролитого сусла пол, заставляя ближайших замолчать и обернуться. Голос мой пробил дымную завесу. – Готовы услышать, как рождаются наёмники? Может, кто из вас захочет вступить в наши ряды!

Вот так мы и очутились здесь, в этой прокопчённой таверне.

1.2. Новобранцы

– Ну что, кто-то из вас хочет попробовать опасную, но такую привлекательную жизнь наёмника?

Оваций, конечно, не было. Герхард с Харбертом хорошо подготовили зевак, но вот что-то не хотели они менять кирку на меч. Но всё же тут были крепкие мужики, которым нечего терять. Так в нашем отряде появился Жиль. Мужик под два метра, плечистый, но живот уже отвисал над ремнем. Лицо красное, один глаз заплыл от свежего синяка. Одет в рубаху, прожженную в нескольких местах, и кожаные штаны, заправленные в сапоги с оторванными пряжками. На поясе – нож в деревянных ножнах, тусклый и зазубренный.

И с чего это тебе в наёмники захотелось? – спросил я, окидывая его оценивающим взглядом.

Он махнул рукой в сторону двери, будто отмахиваясь от назойливой мухи: – Жена запилила, хоть голову сложу, да не под бабьим каблуком.

Герхард, не пойми откуда, достал книжицу, вывел корявым почерком: «Жиль. Кличка – Жеребец». Потом сунул затупленный карандаш мужику под нос:

– Распишись, коли грамотен. Или крестик поставь.

На мой немой вопрос Герхард, поправив прядь и обнажив высокий лоб, заявил:

– Ну, не всё же тебе решать. Командиром быть – дело одно, а кошельковое дело – это дело скрупулёзное. Это как выцеливать врага из арбалета или пить на спор.

Его лицо выдавило максимум возможного интеллекта, но всё же отец-священник давал о себе знать.

Внимание переключилось на парнишку, робко жавшегося за спиной Жиля. Фольквин, как он представился – шахтер. Черноволосый, с приподнятым носом и длинными, неуклюжими руками, он выглядел совсем юнцом. Мечта о геройстве светилась в его глазах, смешиваясь со страхом.

Харберт фыркнул, окидывая его насмешливым взглядом с ног до головы:

– Мальчик, тебя как родители сюда отпустили? Или где-то тут под лавкой валяется твой отец? – Он даже пригнулся, заглядывая под ближайший стол с преувеличенным интересом.

Фольквин потупил взгляд. Помолчал, но, сжав кулаки, посмотрел на меня:

– Один я. Родители умерли, подхватили хворь, какую-то, горячка их сожгла. А вчера и бабушку схоронил. Что мне тут делать? Погибнуть под завалами, как дед? Нет уж. Так что возьмёте меня?

Я смотрел на него. Сирота. Потерявший все. Прямо как мы с Харбертом и Герхардом, когда Максимус подобрал нас у пепелища. Разница лишь в несколько лет да в том, что мы уже успели запачкать руки кровью.

Я кивнул – Берем, – сказал я просто.

Серьезность момента накрыла нас пятерых тяжелой волной. Мы были отрядом, но понятия не имели, что делать дальше.

Надо тратить деньги, – решил я про себя. Пусть видят, как готовимся к большому делу. Уедем на пару дней, вернемся – и к тому времени Хогарт наверняка даст о себе знать, досадив старосте. Тогда и запросим больше.

Харберт, оживившись, хлопнул себя по ляжке:

– В Викграде, слышал, при таверне «Кудлатый чёрт» бордель отличный! – Увидев мой взгляд, поспешил добавить: – Ага, и шушары там всякой – море! Кого-нибудь подходящего да сыщем. Город-то не чета этой дыре!

На вырученные деньги закупили болты для арбалета, кое-какие инструменты. Жиль выбрал добротный короткий меч, Фольквин – топор попроще. Новобранцы получили щиты и пестрые стеганые гамбезоны, отчего Харберт ржал, как конь, тыча пальцем:

– Гляньте, скоморохи при дворе! Фольквин надулся, Жилю же было все равно.

Мы покидали Тхал и двигались в Викград. Стояла прекрасная погода. По дорогам шли караваны и одинокие путешественники. Правда, мы решили сократить путь и полезли между гор – сестёр Деи и Греи, которые в незапамятные времена были вершинами Рассветных гор. Нас еще не было даже в мыслях, а эти горы начали сыпаться непонятно с чего. Находились люди, которые говорили, что это гномы воюют с человекоподобными кротами и крысами и их войны привели к этому.

Спокойно пройти не удалось. Сёстры даже сейчас выглядели сурово и показали, что могут обижаться на путников, устроив нам вьюгу. Снег лип на одежду, и двигаться становилось всё труднее. Всем в голову лезли рассказы о троллях, горных духах и гоблинах, живущих в расщелинах. Оставаться означало смерть. Нужно было двигаться дальше. На одном из склонов молодой Фольквин, то ли поскользнулся, то ли его сбило ветром, но секунда – и он уже висел на краю. Я кинулся ему помочь, но дорогу перекрыл Жиль.

– Сокол, его нельзя спасать, его выбрали духи гор! Спасём его – заберём жертву. Они обидчивые и не простят такого.

Видно было, что Жеребец напуган, но бросать парня из-за каких-то там духов? Ни за что! Оттолкнув Жиля, я побежал к Фольквину, мальчишка уже стонал, и еще бы секунда – и он сорвался, но я вцепился ему в руку, а Харберт, Герхард и даже суеверный Жиль тянули нас. Всё закончилось хорошо. Фольквин теперь буквально ходил вслед за мной, а на Жиля смотрел косо.

Метель отняла много времени. Мы спустились настолько, насколько хватало сил, и остановились на большом выступе, который прикрывала скала, будто козырёк торгаша. Правда, стена, к которой мы старались ютиться, была вся в расщелинах. Фольквин в некоторые даже мог протиснуться, но с трудом.

Лагерь встал спешно, но без суеты. Каждый знал своё дело. Харберт и Герхард молча расчищали снег до мерзлой земли, швыряя его черными комьями в сторону. Сухих веток – гнилых, колючих – натаскали в кучу. Усталость висела на всех тяжелым плащом, но руки двигались сами – страх заставлял.

Жиль, ворча сквозь сжатые зубы что-то про «проклятые сквозняки» и «каменное ложе», тем не менее возился со шкурой ловко, как заправский браконьер. Тент он натянул туго, углы придавил камнями, вывернутыми из промерзшей земли – знал толк, видать, не раз ночевал не в постели. Суеверный, да не дурак.

Фольквин, все еще бледный, как снег вокруг, с лицом, на котором застыл немой ужас пропасти, помогал с хворостом. Но держался ближе ко мне, тенью. В его глазах, когда они мельком встречались с моими, читалось не только «спасибо» – клятва, выжженная страхом и благодарностью. Вот он, груз командира.

Костер доверили Фолькину. Я присел рядом, спиной к скале, холод камня проникал сквозь гамбезон. Парнишка трясся мелкой дрожью, кремень выскальзывал из пальцев, но упрямо бил, высекая жалкие искры. Пока остальные возились с поклажей или просто сидели, обхватив колени, он наклонился ко мне, голос – шелест сухого листа на ветру:

– Спасибо… – выдохнул он так, будто слова выдирали клещами. – Не забуду. Никогда.

В этот миг что-то щелкнуло внутри. Не просто лидер. Отец. Я окинул взглядом свою невольную семью: Харберт, тупо уставившийся в снег, Герхард, копошащийся в мешке, Жиль, проверяющий крепления тента… Пламя вдруг рванулось вверх, прогнав ледяную хмарь, осветив усталые, закопченные лица. Пламя согрело.

Ужин варили в тягостном молчании. Только скрежет ложек по мискам да чавканье. Харберт вдруг хрипло бросил:

– Холодно, как в гробу. Хоть бы ветер стих.

– Стихнет, – процедил Жиль, косясь на чернеющие расщелины вокруг. – Когда духи насытятся.

Герхард не отозвался. Он сидел чуть в стороне, прислонившись к скале. На коленях – потрепанный, в пятнах воска и чего-то темного, кожаный фолиант. Достал из мешочка карандаш, маленький, почти полностью сточенный. Отец-священник научил писать, да и вообще много чего рассказывал; кажется, он много побродил по миру до того как осесть, что-то вспомнилось. Герхард заскрипел по пергаменту, выводя угловатые, четкие буквы. Лицо его в тусклом свете костра было непроницаемо, лишь губы чуть шевелились, будто беззвучно повторяя написанное:

«День третий. Перевал Сестер. Вьюга. Фольквин чуть не сорвался в пропасть. Спас Альрик. Жиль говорит, духи гор недовольны. Дескать, жертва не принята… Я думаю, что он суеверный дурак».

Шорох карандаша по пергаменту был громче чавканья. Жиль смотрел в сторону Герхарда и крикнул:

– Я вообще-то всё слышу! Сам дурак, вот когда духи гор направят на вас чудищ – посмотрим, кто был прав!

Герхард даже не поднял головы. Лишь уголок его губы дернулся в едва заметной, презрительной усмешке, и он продолжил выводить угловатые буквы.

Харберт, ковыряя затупившимся кинжалом что-то в зубах, исподлобья посмотрел на Жеребца:

– Да, духи гор точно нас накажут. За то, что взяли такого деревенского дурочка в отряд. Смотри: когда будем уходить, тушить костёр будешь землёй, которую надо притащить снизу. А то помочиться же на него нельзя будет, а то духи огня обидятся и… пшык-пшык… и нет кочерыжки.

Все жевали вяленое мясо, отрывая зубами волокна, запивая приятным шахтёрским пивом из общего бурдюка. Харберт достал луковицу, грыз её, как яблоко. У Фольквина, сидящего рядом, слезы текли по грязным щекам.

Когда все улеглись, забившись под шкуры, я остался у догорающего костра. Первая вахта. Тени плясали по скалам, превращая трещины в зияющие пасти. Воздух звенел от тишины. Слишком тихо. Даже ветер притих, как перед ударом. И тогда – шорох. Не ветра. Мелкий, настойчивый, как скребущаяся под полом крыса. От ближайшей расщелины отделилась серая, облезлая тень. Гоблин. Морда – вытянутая, покрытая липкой слизью. Длинный нос дёргался, принюхивалась тварь. Глаза – желтые щелочки, полные тупой злобы. Порванные и обгрызаные уши висели, но то левое, то правое поднималось, ловя каждый звук. Он был жалок в обмотках из грязной шерсти и кожи. Его доспех – нашитые на грудь жестяные пластинки и кости. В руке – кривой нож из грубого железа, больше похожий на скребок, и заостренная берцовая кость. За ним – еще. И еще. Выползали из тьмы, как личинки из гниющего мяса, шипя и поскуливая. Десять? Больше. Их кривые ножи и зазубренные скребки тускло блестели в огне.

Их вонь накрыла лагерь – смесь тухлятины, гнили и звериного пота. Но самое мерзкое появилось позади: выпрямившись во весь рост, из тени вышла Крыса. Ростом с низкорослого мужика. Шерсть – грязно-бурая, свалянная. На задних лапах – будто природа сделала пародию на человека. В передних, цепких – короткий кнут из сплетенных жил. На поясе – кошель из грубой кожи. Но главное – броня. Нагрудник из скрепленных проволокой пластин ржавого железа, на плечах – куски кольчуги, словно содранные с павших. На ней были следы старых ударов – вмятина от топора на нагруднике, рваный шрам на плече. Она щелкнула кнутом – звук, как ломаемая кость.

Я не выдержал:

– Вставайте! К оружию! – и тут же рванулся навстречу серой волне. Ближайший гоблин оскалился, его кривой нож мелькнул внизу. Я перешагнул удар, как через лужу, и топор со свистом опустился сверху. Лезвие снесло сопливый нос и с хрустом углубилось в ключицу. Тварь захрипела, рухнув, заливая снег черной жижей.

Бой был адом. Гоблины лезли толпой, тыкая короткими ножами. Я отступал, держа их на дистанции древком топора. Один прошмыгнул слишком близко –Я рванул топор на себя, обухом ткнул в лицо. Хряск, визг. Пока тот падал, топор пошел вниз, рубил наотмашь следующего.

Уроды лезли волнами, неистовые, не боящиеся смерти. Их клинки – тупые, но ядовитые от грязи – свистели, целясь в ноги, в животы.

Крыса-командир металась позади, щелкая кнутом, направляя атаки, ее верещание резало уши.

Фольквин, вскочив из-под шкур, мгновенно сгруппировался. Удар гоблина прошелестел над головой. он присел, будто подбирая монету, рванулся вбок и, оттолкнувшись от скалы, оказался за спиной ошалевшего уродца. Серая кожа твари блеснула в свете костра. Топор шахтёра со свистом и глухим чвяком вошел в основание черепа гоблина. Кость поддалась с хрустом сухой ветки. Кровь брызнула на лицо Фольквина. Его чёрные волосы слиплись от крови. Второй гоблин заверещал. Черноволосый выдернул топор и на развороте саданул твари по руке, которой та держала кривой клинок. Удар пришелся обухом – кости предплечья хрустнули. Лапа с ножом безжизненно упала. Клинок звякнул по камню. Шахтёр дрался, тяжело дыша, рубя серые тушки, в его голове мелькали мысли: я стою того, что меня спасли!

Жиль, прикрываясь щитом, свирепо, но неуклюже рубил клинком. Удары чаще звенели по камням, чем находили цель.

– Псовы дети! Духи проклятые! – бубнил он. Один гоблин прыгнул, целясь в лицо. Жиль инстинктивно рванул щит на себя, а потом ударил нападавшего. Тяжелый железный обод с глухим скрежетом врезался гоблину в челюсть. Та с хрустом съехала набок. Тварь с воем покатилась по снегу. Жиль подошёл к Фольквину. Они стали спина к спине. Шахтёр рубил топором, а Жиль, бледный, но злой, забивал серые тушки тяжелыми ударами щита, продолжая бормотать проклятия духам.

Харберт ловко орудовал копьём, изредка издавая звуки:

– Ых.

Ух.

На.

Отдай обратно.

Хватит трогать дырку руками – она не заростёт.

Ему нравилось сражаться. Остриё его копья влетало в гоблинские головы, животы. Он ткнул копьём, не размахивая – коротко и зло, как шилом. Наконечник скользнул по рёбрам, пройдя под мышку, и вышел со спины, зацепив за лопатку. Гоблин завизжал, насаженный на древко, которое дрожало в руках Харберта. Он упёр ногу в его живот и рванул на себя – лезвие вышло с чавканьем и куском синеватого лёгкого.

Герхард сосредоточенно делал одно и то же. Он приседал за щитом Харберта, упирал арбалет в землю, с рычанием взводил тугую тетиву воротом, ловил цель на мушке. Прицеливание. Выстрел. Перезарядка. Болты пробивали плоть, ломали кости и стабильно убивали по противнику, а так как он стрелял с близкого расстояния, то тварей от удара даже сносило.

Я рубил уродов. Лезвие воткнулось в плечо очередного гоблина. Хруст. Сломалась кость. Топор завяз в мясе и тряпье, дернулся на выходе, вырвав клок кожи. Каждый раз, когда разрубал тухлых ублюдков пополам, думал: может, легенды не врут, и под горами живут еще сотни тварей, но если они все такие, то я не понимаю, почему гномы всё еще не убили там всех.

К концу схватки руки не слушались, пот заливал глаза. Каждый вздох – как нож в боку. Я видел, как у Фольквина тряслись колени, как он слепо рубил топором. Один гоблин прорвался к нему – я едва успел перехватить удар, почувствовав, как клинок скользнул по гамбезону, точно распорол.

Мы выстояли. Гоблины, потеряв штук двенадцать сородичей, отползали обратно в свои щели. Крыса-командир кричал проклятия и стегал их кнутом, но сам остался. Увидев мое приближение, он взвизгнул так, что заложило уши. Его хвост змеей шлепнул по снегу, а кнут свистнул, целясь в лицо. Я рывком пригнулся, жильный конец шлепнулся о напульсник, но всё равно удар чувствовался. Используя инерцию уклонения, я рванулся вперед, вложив в удар весь вес. Топор взвыл, рассекая воздух, и с мокрым чавком разрубил уродца по диагонали от плеча к бедру. Он захрипел, упал в костер, коротко взвизгнул. Запахло паленой шкурой и… чем-то сладковато-противным.

Дымящийся труп уродца лежал у огня. Жиль подошел, тяжело дыша. Лицо его было каменным. Он пнул отрубленную голову гоблина, та бесславно покатилась в темноту.

– Видал? – хрипло спросил он, сплевывая кровавую слюну на снег. Он посмотрел на Фолькина, который стоял весь в крови и слизи, но не стал ничего говорить – они пережили первое сражение, и попрекать товарища теперь дело гиблое. – Погань. Крыса-погонщик. Старые шахтёры… гм… болтали о таких. Говорят, это те уроды, что выжили в подземельях, где гномы с ними дерутся. Выжили, да с приветом. Собирают рабов, сволочи… Хотя… – он мрачно крякнул, – может, и врут старики. А может, и знак это.

Фольквин слушал, потом вздохнул. Подошёл ко всем и, смотря в глаза Жилю, сказал:

– А знаешь, если бы я упал, то гоблины бы сегодня точно лакомились жеребятиной. Хорошо, я прикрыл твою здоровенную задницу… Хотя, по правде говоря, то как ты убивал гоблинов – надо было видеть! Ты там щит чуть не разбил об их тупые головы!

Я смотрел на Жиля и даже подготовился его останавливать. Но здоровяк хрипло засмеялся, потирая ушибленное плечо. Харберт усмехнулся, оглядывая их:

– Даа… Вы теперь не просто два сраных шахтёра из захудалой деревеньки. Вы теперь два сраных шахтёра, которые порубали гоблинов в капусту. Молодцы!

Бравада кончилась. Все устали. Жиль, бледный, отполз к скале, его трясло. Фольквин сидел, уставившись на свой окровавленный топор.

Тишина после боя стала гулкой, нарушалась только хриплым дыханием да потрескиванием костра, в который угодила часть крысы-погонщик. Вонь стояла невыносимая – смесь горелого меха, кишок и той сладковатой мерзости, что исходила от человека-крысы.

И тут Герхард, обычно молчаливый как рыба, сделал нечто неожиданное. Он подошел к еще дымящемуся трупу крысы, достал из-за пазухи свой дневник и карандаш. Присел на корточки, сморщив нос от вони, и принялся выводить на чистом листе корявыми, но точными штрихами. Не слова – рисунок. Неуклюжий, угловатый, но безошибочно узнаваемый: та самая крыса, в позе смерти, с зияющим рубцом от моего топора. Потом он тыкал карандашом в разные части эскиза, бормоча себе под нос сухо, словно зачитывая рапорт:

– Тут… удар топором. Рана глубокая, но она, сволочь, не сдохла сразу. Дрыгалась. Значит, бить надо либо сюда… – он черкал линию на шее крысы, – шейные позвонки. Либо вот сюда… – воткнул гриф в затылок. – Мозжечок. Наверняка. А вонь… трупная сладость плюс… грибная гниль. Хуже дохлой коровы в июле.

Харберт, драивший древко копья снегом, фыркнул:

– Ты что, анатомию крыс изучаешь, книжник? Или рецепт пирога из нее выдумываешь?

Герхард даже бровью не повел, продолжая ковырять карандашом. Нарисовал рядом кривую рожицу гоблина. Беззвучно шевеля губами, вывел:

Данные. Для отчета. Какие бывают твари. На будущее. Надо знать, куда бить, чтоб не тратить силы. И чем пахнет, чтоб чуять заранее. Все ж лучше, чем в жопу тыкать пальцем. Он оторвался на миг, его странно широко расставленные глаза скользнули по нам.

– Гоблины. Ошейники железные. Серо-бурая шкура. Грудная клетка слабая. Запах: мокрая шерсть, плесень, фекалии.

Мы все переглянулись. Раньше Герхард ограничивался цифрами и списками. Зарисовки существ? Да еще и над теплым еще трупом? Это было… ново. И леденило душу.

– Ладно, знаток, – я подошел ближе, чуя, как вонь въедается в ноздри. – Отложи зарисовки. Помоги снять все, что хоть грош стоит. Эти твари – наша добыча. Хвосты, когти… Шкуру крысы, если цела.

Герхард кивнул, спрятал дневник, и мы взялись за дело. Я достал из ножен на поясе короткий, кривой нож с костяной ручкой – скорняжный, для шкур. Вонзил его под грубую кожу крысы, повел вниз со звуком рвущейся парусины. Внутри пахло еще хуже – кислой желчью и гнилыми грибами. Это было мерзко.

Жиль, бледный как снег, рухнул на колени, его вырвало желчью прямо на сапоги, пока он крестился дрожащей рукой. Фольквин, позеленев, уткнулся лицом в мерзлую землю, плечи дергались.

– Духи! Чистые духи! – захлебывался Жиль. – Наказание…

Харберт же, напротив, взялся за дело с мрачным азартом. Он ловко отсек длинный, лысый крысиный хвост.

– Эй, Фольки! – гаркнул он, осклабившись. – Лови подарочек! За то, что духов на нас накликал! – И швырнул скользкий хвост прямо в лицо приподнявшемуся парнишке.

Фольквин вскрикнул от омерзения, отмахиваясь. Харберт залился своим грубым смехом. Жиль лишь мрачнее сжал губы, вытирая рот рукавом.

Пока мы с Герхардом, стиснув зубы, разделывали крысу. Её шкура местами уцелела, хоть и была в ужасном состоянии, он тихо комментировал:

– Видишь, Старые раны… Вот – след от топора. Старый, глубокий. Зарубцевался. А это… похоже на колотую. Мечом? Копьем? Тоже затянулось. И ожог… странный. Не похож на костровый. Словно… кислотой. И все зажило. Тут… живучесть дьявольская. Как это называется? Ребенегация? Нет, но на них всё заживает как на собаке или как на Харберте.

Я видел. Шрамы были уродливыми, но старыми, как сама гора. На гоблинах – только свежие раны да грязь. У крысы же на поясе висел маленький, грубо сшитый из кожи кошель. Герхард распорол его ножом. Внутри – горсть сухого мха, пара странных черных грибов… и кусочек камня. Вернее, руна. Резной знак, вправленный в серебряную оправу, почерневшую от времени. Геометричный, угловатый узор.

– Гномы… – выдохнул я. Картины подземной войны всплыли перед глазами. Не просто слухи.

Разделывая вонючую тушу крысы, я ловил себя на мысли: Убивать этих тварей проще. Чем людей, хотя они были намного опасней. Эта мысль была удобной. Слишком удобной. Я резко провел ножом, отсекая лапу, будто отрезая и эту мысль.

Пока мы возились с крысой, Жиль и Фольквин отошли подальше, к скале. Харберт же, швырнув труп гоблина в сторону, вдруг замер. Под телом тощего раба тускло блеснуло что-то. Не кривое железо, а гладкая сталь. Харберт поддел труп носком сапога:

– Ну-ка, поглядим, что ты тут припрятал, солнышко.

Гоблинский нос шлёпнул по камню. Харберт выдернул из-под трупа короткий, но тяжеловатый клинок. Лезвие – темное, матовое, словно вороненое. Рукоять – из темного дерева, без украшений, но ложилась в ладонь как влитая. На каменной гарде – те же руны, что и на нашей находке.

– Черт возьми, гномья работа, – проворчал Харберт, испытывая баланс. – Тяжеловат, видимо у гномов руки сильнее, но сталь – песня. – Он чиркнул лезвием по валуну. Сталь звенела чистым тоном, не оставив царапины.

Герхард, вытер руки о снег, оставив кровавые разводы. Достал книжку. Прищурился, разглядывая клинок:

– На лезвии, у острия… выщерблина. Глубокая. И бурая субстанция. Не кровь. Не слизь. Неизвестно. Клинок… высокого качества. Гномий. Как попал к рабу? Трофей?

Гномья руна на клинке была не просто знаком. Она была историей, выкованной в стали – напоминанием о войнах под горами, о пламени кузниц и ярости павших кланов.

– Думаю, я заберу это себе, а то бывает, когда подходят близко, работать копьём становится неудобно, – немного смущаясь, сказал Харберт, но потом сунул находку за пояс и в шутливой манере продолжил. – Хоть что-то дороже гоблинского дерьма на палке. Возмещение за вонь и потраченные нервы.

Я кивнул. Спорить не было смысла – клинок действительно просился к нему. И вопросов добавлял больше, чем ответов. Еще одна ниточка к войне под землей.

Жиль косился на руны, как на чумную язву.

– Гномья проклятущая цацка. Не к добру. Зачарованное железо… не для смертных.

Сбросив трупы в пропасть, мы улеглись спать. До рассвета – считанные часы.

Наутро, под хмурым небом, я разложил трофеи на растоптанном снегу. Отряд обступил полукругом. Герхард достал новую, толстую тетрадь в кожаной обложке.

Харберт свистнул, пораженный:

– Да ё-моё, где ты это откопал?

Герхард, медленно подняв взгляд, чуть дрогнул уголком рта:

– Учёт – основа выживания. Я не проматываю всё на дешевое пойло. Счетоводство. Оружие против хаоса. Записал: Траты Харберта на девиц – минус 7 серебра.

Харберт поднял руки в мнимом страхе:

– Типун тебе! Вопросов нет!

Потом решил сгладить обстановку и сказал:

– Это как хорошая попойка в тёплой корчме. Чтоб знаешь похмелье утром, голову разбивало. Вот попойка – это учёт, а похмелье – это битвы!

Я начал:

– Шкура Крысы-погонщика. Рвань. Но большие куски целы. Продадим в городе. Серебряная оправа с руной – моя. – Я поднял камень. Странная теплота пульсировала в ладони, в такт сердцу. Он словно тянул руку… не к Викграду, а назад, к горам.

Харберт присвистнул:

– Горячий, а? Может, крыса им грелась?

Но шутка повисла в воздухе. Я судорожно сжал руну, Жиль отполз подальше, Фольквин замер. Камень был не просто теплым. Он жил. Яростно, чуждо. Я завернул его в толстую кожу, сунул на дно мешка. Тепло пробивало и кожу, и сукно.

– Крысиный хвост… – я протянул мерзкую веревку Харберту. – Твой трофей. Сохрани до борделя – баб пугать будешь.

Все хрипло заржали. Харберт принялся скакать вокруг костра, размахивая хвостом, как знаменем.

Герхард монотонно бубнил, записывая:

– Шкура крысы. Состояние: плохое. Оценочная стоимость: 20 серебряников. Руна в серебре. Продать трудно. Оценочная стоимость: 50 серебряников. Хвост крысы. Редкость. Оценочная стоимость: 5 серебряников. Железо гоблинское: 11 единиц. Вес: ~5 кг. Цена лома: 10 серебряников. Мелкие монеты: 7 серебряников. Медная блямба: 2 серебряника. Итого в общак: 19 серебра. Боевая добавка: 5 серебра на брата. Расход: 30 серебра. Остаток: 64 серебра.

Он отсчитал каждому пять монет. Тяжелые, холодные кружочки смерти.

Фольквин взял их дрожащими пальцами, сжал в кулаке до хруста костяшек. Его глаза, вчера полные ужаса, горели новым, жестким огнем. Он выжил. Убивал. Получил плату кровью. Кивнул мне – коротко, по-солдатски. Долг «спасибо» был оплачен серебром. Теперь он был свой. Навсегда.

Жиль бормотал проклятия, крестясь, но сунул серебро в потайной карман. Пальцы дрожали от омерзения, но, когда металл звякнул о металл, в его взгляде мелькнула жадная искра. Он был жив. Рубился. Получил награду. Он больше не косился на Фольквина – теперь они были связаны кровавой монетой.

Харберт звякнул монетами, подбросил, поймал. Усмешка была жесткой, усталой. Он потрепал Фольквина по плечу:

– Ну что, шахтёр? Будешь знать, как духов на свою башку накликать!

Фольквин лишь мрачно хмыкнул, но не отшатнулся.

Герхард бесстрастно убрал свою долю. Пальцы на миг коснулись кармана с зарисовкой крысы. В обычно пустых глазах мелькнул азарт охотника. Он сунул книжку за пазуху, взялся за арбалет – следующий болт важнее философии.

Я перекатывал серебряк в ладони. Холодный. Тяжелый. Цена гоблинской слизи, крысиной вони, ночного кошмара. Цена командования. Они глядели смерти в глаза, получили первые шрамы и первые кровавые монеты. Теперь они были не сброд. Они были «Черными Вепрями». Вонючие, перепачканные, но свои.

Мы столкнули останки крысы в костер. Черный дым столбом врезался в серое небо – жертва духам? Очищение? Плюнул в пламя и про себя проговорил, что ни черта я в это не верю. Но тяжесть на душе была и не от дыма. Потом свернули лагерь молча, быстрее. Дорога вела в Викград. К пиву, рынку и, наверное, разгадке руны. Спуск с перевала давался легче, но груз за спиной – не только трофеи. Что-то тёмное было под горами.

1.3. Большое дело, большого города

Как только мы спустились на равнину и увидели Викград, Харберт плюнул на заиндевевшие сапоги:

– Чтоб тебя, город! Пива! Баня! И чтоб баба – теплая!

Его голос хрипел от мороза и усталости. В городе была одна большая корчма и по совместительству бордель – «Кудлатый чёрт и его жена». Хозяин, чье лицо напоминало смятый чернослив с парой угольков-глаз, лишь кивнул на наши заляпанные грязью и кровью рожи, махнув рукой вглубь заведения. Воздух внутри был сизым от дыма очага и трубок, густым от запаха пива, похлебки с луком и жареного мяса. Лавки – грубо сколоченные, липкие от пролитого сусла. На стенах – картины и зарубки от драк. То тут, то там скользили девушки.

Но после гор, гоблинов и ледяного ветра – это был бальзам для костей. Особенно баня. Клубящийся дубовый пар обжигал лицо, веники хлестали по спине, смывая черную корку пота и крови.

Нас приняли как родных. Копченые свиные ребра с хрустящей шкуркой, горшок тушеной говядины с кореньями и бочонок крепкого, ячменного пива исчезли с пугающей скоростью. Челюсти ныли от жевания. Воины, размякшие от тепла, пищи и хмеля, начали клевать носами. Я отпустил их спать, а сам, отяжелевший, с туманом в голове, но с зудящим беспокойством, побрел на рынок. Там всегда околачивались те, кому была нужна работа, в том числе и ратная.

Викград дышал. Мощеные улицы виляли меж домов с резными коньками на крышах. Рынок на центральной площади гудел, как улей. Воздух дрожал от криков торговцев, ржания коней, звона кузнечных молотов и десятков запахов: дымных колбас, свежего хлеба, воска, конского навоза и пряных трав. Герб города – волчья голова на золотом поле – поблескивал то на щите стражи, то на вывеске менялы, где золото было потерто до меди.

Вот она, жизнь наёмника. Площадь «воинов» встретила чавкающей грязью под ногами и запахом дешевого перегара. Одни калеки клянчили монету, другие – с горящими безумием глазами – сулили золотые горы.

Контрастом цвели ряды с булками, медовыми пряниками и глиняными кувшинами, наполненными полевыми цветами. Мимо, словно лебеди, скользили благородные девицы в узорчатых свитках, сопровождаемые тучными слугами. Некоторые бросали на меня долгие взгляды из-под ресниц, шептались. Мужественности, видимо, прибавилось – шрамы на лице, стальная секира за спиной, волчий взгляд после гор. Лесть была приятна, но бесполезна. Голова гудела от безнадеги поиска. Я плюнул в лужу, попав точно в отражение герба на вывеске менялы, и поплелся обратно в корчму, тяжело рухнув на продавленный диван в нашей нанятой горнице.

Герхард и Фольквин сидели на полу, бросая кости. Перед молодым шахтером росла жалкая горка медяков – его проигрыш. Арбалетчик, не отрываясь от игры, бросил через плечо:

– Ну что, готовить на кого бумагу?

Я раздражённо ответил:

– Конечно, целых две. Нет в этом городе настоящих мужчин, а какие есть – на них у нас денег нет.

Я схватил кружку пива и, отхлебнув, расстроился, что оно было тёплым. В этот момент дверь с треском распахнулась. Харберт, запыхавшийся, с глазами, горящими азартом лесного пожара, влетел в комнату.

– Нашел! – выпалил он, хватая меня за плечо. – Клянись, Альрик, возьмешь! Клянись бородой деда!

Как помните, в городе не было достойных мужчин. Так вот, зато была девушка – дочь мясника. По словам Харберта, воспитывал её один отец, мать сбежала, как только родила. Отец любил её больше всего на свете, сам был мясником и учил её тому же. Мало-помалу насобирали они на мясную лавку. Правда, старик скончался по неизвестным причинам, а лавку сожгли конкуренты.

Алекса узнала, кто это сделал, и так отмудохала их, что те ходить до сих пор не могут, да ещё и поговаривают, что она с мясницким энтузиазмом что-то им подрезала. Парни оказались обидчивые и наняли местных бандитов её убить.

Конечно, после услышанного я ожидал увидеть всякое, но Харберт буквально втолкнул в комнату девушку. Крепкая, как молодой дубок. Руки – в царапинах и мелких шрамах, волосы цвета спелой пшеницы заплетены в тугую косу, лицо – скуластое, решительное. Глаза – холодные, как озера в ноябре, но с искрой внутри. Пахла она дымом, свежей травой и чем-то пряным – можжевельником или тмином.

Она ткнула большим пальцем себе в грудь, её глаза горели холодным огнём:

– Я хочу к вам в отряд. Никогда не сражалась, но думаю смогу быстро научиться. Голос звучал ровно, но под этой уверенностью клокотал гнев – гнев на сожженную лавку, на убитого отца. Теперь она шла в мир, где правила писала сталь и кровь. – Мясо разделывать умею – чисто, быстро, до косточки. Кашу сварить, портки залатать – тоже. Я росла считай одна. Места не прошу. Скажешь «нет» – уйду. Скажешь «да» – докажу. В последних словах она дрогнула, как натянутая тетива.

Первая мысль была простой: Харберту пригляделась девчонка, одного дня им не хватило, и так как они были оба молодые и влюблённые, он предложил ей разделить с ним судьбу наёмника. Ну и, придумав легенду, пришли в отряд.

Но по виду Харберт