Ледяная Вира бесплатное чтение

Глава 1: Грязь Ладоги

Ладога не встречала гостей хлебом-солью. Она встречала их запахом тухлой рыбы, сосновой смолы и старого, прокисшего моча. Город, словно жаба, раздулся на берегу Волхова, вбирая в себя все соки торговых путей – золото, меха, рабов и грязь. Много грязи.

Свенельд сидел на краю причала, свесив ноги над свинцовой водой. Сапоги, сшитые из хорошей бычьей кожи, были облеплены черной жижей по самые голенища. Он ковырял носком сапога подгнившее бревно, наблюдая, как щепки падают в воду и исчезают в мутной пене.

Рядом, привалившись спиной к стопке бревен, сидел Хельги. Сын местного посадника, одетый в дорогой кафтан с серебряными застежками, выглядел здесь как павлин в свинарнике. Он смачно грыз яблоко, сплевывая кожуру прямо себе под ноги.

– …И я ей говорю: «Дура, это не олово, это чистое серебро!» – вещал Хельги с набитым ртом. – А она мне: «Серебром ты будешь за лошадь платить, а мне за работу мехом плати». Представляешь? Шлюха портовая, а гонору, как у княжны Киевской.

– И что ты сделал? – без интереса спросил Свенельд, не отрывая взгляда от реки.

– Что сделал? Дал ей в глаз, конечно. Легонько так, чтоб товарный вид не портить. Потом, правда, всё равно мех отдал. Лисий воротник. Батя, если узнает, яйца мне оторвет.

Хельги хохотнул, но смех вышел жидким. Он вытер липкие от яблока пальцы о бархат кафтана.

– Скука, Свен. Смертная скука. Вчера в «Хромом Медведе» опять варяги дрались. Одному ухо откусили. Я даже досмотреть не успел, стража всех разогнала.

Свенельд поднял камень и с силой швырнул его в воду. «Бултых» получился глухим и тяжелым.

– Мне не до ушей, Хельги. Мне восемнадцать весен, а я все еще пахну воском и бобровой струей. Вчера в порт «морской конь» зашел, видел? Драккар из Швеции. Борта в щитах, морда драконья резная, шрамы на дереве от стрел… Вот это жизнь.

Хельги фыркнул, выбрасывая огрызок.

– Жизнь? Это смерть, дурак. Холод, вши, соленая вода в сапогах и стрела в заднице. Тебе оно надо? У твоего отца амбары ломятся. Сиди, пей мед, щипай девок за задницы. Что еще мужику надо?

– Славы надо, – тихо сказал Свенельд. Он повернулся к другу, и в его глазах блеснуло что-то злое. – Чтоб не просто «сыном Ратибора» звали. Чтобы когда я шел по улице, люди не кланялись кошельку, а дорогу уступали от страха.

– От страха они и перед пьяным медведем расступаются. Толку-то? Медведя потом на рогатину, а шкуру на стену.

– Ты не понимаешь, – Свенельд сплюнул в воду. – Я не хочу гнить тут среди бочек с селедкой. Я хочу в хирд. К Бьорну или хотя бы в дружину наместника. Меч хочу нормальный, не ту железку, что у меня под кроватью пылится.

Он замолчал, увидев, как по мосткам, тяжело ступая, идет крупная фигура.

Ратибор Купец шел широко, по-хозяйски. Его борода с проседью была аккуратно расчесана, но глаза смотрели колюче. За ним семенил приказчик Прохор с охапкой свитков бересты.

– Я так и знал, – прогремел голос Ратибора, от которого чайки взлетели с насиженных мест. – Два бездельника. Один ворон считает, другой сопли жует.

Свенельд и Хельги поспешно встали. Хельги поклонился, натянув глуповатую улыбку.

– Здравия желаю, дядька Ратибор.

– И тебе не хворать, сын посадника. Кафтан-то весь в пятнах. Опять по девкам шастал или в свинарнике валялся?

Хельги покраснел, прикрывая пятна рукавом.

– А ты, – Ратибор перевел взгляд на сына, и тон его стал тяжелее жерновов, – чего тут расселся? Третья ладья разгружается. Воск принимать кто будет? Святой Дух? Или Прохор, у которого грыжа и мозгов как у курицы?

– Я думал, ты сам… – начал Свенельд.

– Думал он. Индюк тоже думал, да в суп попал. У тебя немецкие купцы через три дня прибудут. Товар не разобран. Сорт не помечен. Если хоть одну меру гнилья пропустим – позору не оберешься.

Свенельд сжал кулаки. Грязь под ногами хлюпнула.

– Отец, я не хочу воском торговать. Я в дружину пойду. Хвит, начальник стражи, сказал, что у меня хватка хорошая. Купи мне кольчугу. И меч добрый. Я деньги верну… с добычи.

Ратибор замер. Прохор за его спиной втянул голову в плечи, ожидая бури. Но купец не заорал. Он подошел к сыну вплотную. От него пахло дорогим сукном и холодным расчетом.

– С добычи, говоришь? – тихо переспросил Ратибор.

– С добычи. Война кормит мужчину.

– Война, сынок, кормит только червей и ворон. А мужчину кормит ремесло.

Ратибор схватил Свенельда за плечо своей широкой, мозолистой ладонью и развернул его лицом к порту. Там, среди шума и гама, грузчики таскали тюки. Потный мужик торговался с бабой за корзину яиц. Какой-то варяг блевал за углом склада.

– Смотри туда. Видишь того вояку? Вон того, без зубов и с хромой ногой? Это слава, Свен. А видишь того, жирного, что на крыльце сидит и деньги считает? Это власть.

– Я хочу быть воином, отец, а не торгашом. Железо сейчас дороже золота.

Ратибор хмыкнул, отпуская плечо сына. Он поправил на себе пояс, на котором висел не меч, а тяжелый кошель и нож для резки бумаги.

– Дурак ты еще. Зеленый совсем. Запомни, Свен, и запомни крепко. Твой меч сейчас, сын – это весы. Пока не научишься ими махать так, чтобы ни одна монета мимо не проскочила, настоящего железа ты не получишь.

– Но отец…

– Цыц! – Ратибор ткнул пальцем в сторону складов. – Марш в амбар. Пересчитать шкуры соболя. Каждую лично проверить на моль. Если найду хоть одну плешивую в тюке первого сорта – будешь ими сортир в гарнизоне чистить до зимы. Понял?

Свенельд скрипнул зубами. Хельги за спиной отца сочувственно развел руками, мол, "попал ты, брат".

– Понял, – выдавил Свенельд.

– И чтоб к ужину закончил. Вечером Милава пирог с рыбой печет. Опоздаешь – собакам отдам.

Ратибор развернулся и пошел прочь, печатая шаги. Прохор побежал следом, на ходу что-то записывая.

Свенельд остался стоять в грязи. Злость кипела в нем, горячая и бесполезная.

– Мда, – протянул Хельги. – Жесткий он у тебя. Мой батя просто орет, а твой… давит.

– Пошел он, – буркнул Свенельд. – «Весы», «шкуры»… К черту. Я докажу ему. Я всем им докажу.

– Ага, – кивнул Хельги. – Только сначала соболей пересчитай. А то и правда сортир чистить заставят. Пошли, я помогу. Заодно расскажешь, как ту варяжскую дочку вчера клеил, врешь поди, что она тебе улыбнулась.

Свенельд еще раз посмотрел на реку. Туман начал сгущаться, скрывая другой берег. Где-то там, вдали, была жизнь, полная лязга стали и вкуса крови. А здесь была только грязь.

– Идем, – сплюнул он. – Считать дохлых зверей.

Они побрели к чернеющим пастям амбаров, не зная, что очень скоро "дохлых зверей" им придется считать не в тюках, а на полях сражений, и молить богов, чтобы этот счет закончился.

Глава 2: Хлеб и симпатия

В горнице пахло опарой, сушеным зверобоем и, совсем немного, скисшим молоком. Тяжелый, сытный дух дома, в котором всегда есть еда, но никогда нет лишнего богатства.

Милава с силой выжала мокрую тряпку в глиняную миску. Вода окрасилась в розовый цвет.

– Ай! – дёрнулся Свенельд, когда она приложила ткань к его скуле.

– Не дергайся, герой, – беззлобно, но твердо осадила его девушка. – Когда кулаки об чужие шлемы чесал, больно не было? А теперь, гляди-ка, нежный какой стал.

Свенельд сидел на лавке, обнаженный по пояс. Его грудь тяжело вздымалась, ребра уже начали расцветать фиолетовыми и желтыми пятнами. Но больше всего досталось лицу: левый глаз заплыл так, что едва открывался, а губа была разбита в мясо.

– Это был не шлем, – пробурчал он, сплевывая в сторону (Милава только закатила глаза, подставляя под плевок ведро с помоями). – Это Хвит. У него перчатки с клепками.

– Хвит? Начальник стражи? – Милава покачала головой, снова смачивая тряпку в отваре ромашки и коры дуба. – Свен, ты совсем дурной? Он же быка кулаком глушит. Зачем ты к нему полез?

– Он сказал, что у меня меч только для того, чтобы в зубах ковыряться.

– И ты решил доказать обратное, подставив ему челюсть? – она надавила на синяк, проверяя, цела ли кость.

– С-с-сука… больно же!

– Терпи. Кость цела. Но красавцем тебе неделю не быть. Как теперь торговать пойдешь? Немцы приедут, подумают, у нас тут чума или война.

Свенельд откинул голову назад, упираясь затылком в бревенчатую стену. Он прикрыл здоровый глаз.

– Плевать на немцев. Я ему все-таки врезал. В корпус. Он аж крякнул.

Милава смотрела на него сверху вниз. Смотрела на широкие плечи, на золотистый пушок на груди, на капельки пота, стекающие по шее. Пальцы у нее задрожали. Ей хотелось не вытирать кровь, а провести ладонью по этим мышцам, прижаться щекой к горячей, побитой груди.

Она знала каждую родинку на его спине. Знала, как он пахнет – снегом и железом, даже если мылся давно. Знала, что он дурак. Но это был её дурак. Любимый дурак.

– Крякнул он, – вздохнула она, отгоняя наваждение и возвращаясь к работе лекаря. – От смеха он крякнул, Свен.

– Ты ничего не понимаешь, – буркнул он, но сопротивляться перестал.

Милава взяла с полки горшочек с гусиным жиром, смешанным с живицей. Зачерпнула пальцами мазь.

– Конечно, куда уж мне. Я только булки печь умею да идиотам кровь останавливать.

Она начала втирать мазь в его ребра. Движения были сильными, уверенными. Свенельд зашипел сквозь зубы, но под её руками расслабился.

– Мягко, – вдруг сказал он. – Руки у тебя… горячие.

У Милавы перехватило дыхание. Он смотрел на нее своим единственным здоровым глазом.

– Правда? – тихо спросила она, замедляя движение руки, которая теперь почти гладила его бок.

– Ага. Тебе бы массаж делать лошадям после скачек, цены бы не было.

Она резко надавила на больное место.

– Ау! За что?!

– За сравнение, остолоп.

Милава вытерла руки о передник и отошла к печи. Ей нужно было отвернуться, чтобы он не увидел её покрасневшее лицо. Сравнил с конюхом. Снова.

Она открыла заслонку, и комнату наполнил жар. Достала деревянной лопатой горячий, румяный пирог с капустой и рыбой. Разломила его руками – пар ударил в потолок.

– На вот, поешь. Матери скажешь, что упал с лестницы в амбаре. Она не поверит, но хоть вид сделает.

Свенельд схватил кусок, перекидывая его из руки в руку.

– Угу. Горячо. Спасибо, Мил. Ты лучшая. Если б ты была парнем, я б тебя с собой в дружину взял.

Он жадно вгрызся в тесто. Жир потек по подбородку, смешиваясь с сукровицей на губе. Он ел так, будто не видел еды три дня. Грубо, жадно, по-мужски.

– Если б я была парнем, – пробормотала Милава себе под нос, наливая ему молока, – я б тебе морду набила раньше Хвита. Чтоб дома сидел.

В дверь стукнули, и она отворилась, впуская холодный воздух и крупную женщину в платке. Ждана, мать Милавы, вошла, неся корзину с бельем. Она окинула взглядом сцену: полуголый, побитый купеческий сынок жует пирог, а её дочь смотрит на него, как собака на мясную лавку.

– Здрасте, теть Ждана! – прошамкал Свенельд с набитым ртом.

– И тебе не сдохнуть, Свенельд, – сухо ответила женщина, ставя корзину на лавку. – Опять нашу мазь переводишь? Отец знает, что ты тут околачиваешься?

– Не. Он занят.

– Вот и ты бы занялся делом. Штаны надень. Срам-то какой. Девка в доме незамужняя, а он телесами светит.

Свенельд поспешно натянул рубаху. Поморщился от боли, когда ткань коснулась ссадин.

– Спасибо за пирог. Я пойду. Завтра на охоту, надо выспаться.

Он встал, хлопнул Милаву по плечу (как по-свойски, как брата!):

– Бывай. Еще раз спасибо, что залатала.

Дверь хлопнула. Шаги Свенельда затихли во дворе.

Милава стояла, глядя на пустую миску с крошками и грязную воду в тазу. Плечи её опустились.

Ждана подошла к столу, взяла тряпку и с остервенением начала вытирать и без того чистую столешницу.

– Ты ему еще ноги помой, – сказала мать, не глядя на дочь. – И воду эту выпей.

– Мама…

– Что "мама"? – Ждана швырнула тряпку. Она повернулась к дочери, и лицо её было злым, но глаза – грустными. – Я слепая, что ли? Думаешь, я не вижу, как ты течешь, стоит ему на порог ступить?

– Ничего я не теку! Мы друзья. С детства.

– Друзья, – передразнила Ждана. – Он купеческий сын, Милава! У его отца сундуки железом окованы, чтоб золото не выперло. А у нас? Мука да травы. Ты ему кто? Удобная девка. Портки зашить, рану обмыть, пузо набить.

– Он хороший! Он просто… еще не видит.

– Да все он видит! – рявкнула мать. – Мужики, они как коты. Если миска полная стоит и никто не гонит – они жрут и мурлычут. Но спать они идут туда, где перина мягче.

Ждана подошла к дочери и взяла её за подбородок, заглядывая в глаза.

– Слушай меня, дура. Он ястреб. Он в небо смотрит. А ты синица. Ты тут, на земле. Он полетает-полетает, крылья обломает или себе шею свернет. А если вернется с золотом – женится на такой же купеческой дочке, в шелках и жемчугах. А тебя в любовницы позовет. Постель греть, пока жена рожает. Ты этого хочешь? Быть подстилкой для "друга"?

Милава вырвалась из хватки матери. Глаза наполнились слезами.

– Он не такой! Он о подвигах мечтает!

– О подвигах… – Ждана устало села на лавку. – Все они о подвигах мечтают, пока стрела в кишках не провернется. Ты лучше о себе подумай. Кузнец Ерофей на тебя заглядывается. Дом свой, руки золотые.

– Он старый! Ему тридцать! И от него потом воняет! – крикнула Милава.

– Зато своим потом воняет, трудовым. И тебя он за королеву держать будет. А этот… – Ждана кивнула на дверь. – Этот тебя сожрет и косточки выплюнет. Не смотри на него. Не наливай ему молока. Пусть идет своей дорогой.

Милава не ответила. Она схватила ведро с грязной кровавой водой и выбежала на улицу.

На заднем дворе она выплеснула воду в лопухи. Холодный ветер ударил в лицо.

– Не отдам, – прошептала она в темноту. – Пусть ястреб. Я научусь летать. Или крылья ему подрежу, чтоб не улетел. Но он мой.

Она коснулась своего плеча там, где минуту назад лежала его рука. Тепло все еще было там. И это тепло было для неё дороже всего золота в амбарах его отца.

Глава 3: Тень Ингвара

Остров Готланд не знал королей в том смысле, как их понимали франки или ромеи. Здесь не было тронов из бархата. Здесь королем был тот, у кого было больше кораблей, серебра и, самое главное, кто умел заставить других слушать себя без топора у горла.

Длинный дом Ингвара Справедливого, конунга Севера острова, был не просто жилищем, а складом трофеев со всего известного мира. На стенах висели саксонские щиты, пол был устлан медвежьими шкурами из Биармии, а в кубках плескалось вино, привезенное с Рейна.

Ингвар сидел в своем кресле, вытянув больную ногу. Старый шрам, полученный еще в молодости, ныл на погоду. Ветер с Балтики гнал шторм.

– В этом году эль кислый, – проворчал Торстейн, старый хускарл и советник конунга, сидя у очага и ковыряя в зубах ножом. – Хмель, говорят, подмок. Или пивовары руки не помыли после того, как свиней чесали.

Ингвар поморщился, растирая колено.

– Тебе бы всё ворчать, старик. Нормальный эль. Это у тебя во рту горько, потому что печень скоро вывалится.

– Печень у меня как камень, – обиделся Торстейн. – А вот у Хьялмара, кузнеца, жена третьего дня родила. Двойню. Орут так, что на кузне молота не слышно. Хьялмар говорит, будет просить прибавки, а то ртов много стало.

– Двойню? – Ингвар задумался. – Это хорошо. Значит, через пятнадцать лет у меня будет два новых копейщика. Дай Хьялмару мешок зерна и отрез шерсти. Пусть баба пошьет детям рубахи.

– Разбалуешь ты их, конунг. Рабы должны работать за еду, а свободные за славу.

– Слава на хлеб не мажется, Торстейн. Люди верны, пока их дети сыты. Хальфдан этого не понимает. Он думает, что страх заменяет ужин. Глупец.

Снаружи раздался шум, лай собак и грубая ругань. Двери распахнулись, впуская сырой воздух и троих мужчин.

Впереди шел Сварт. Мелкий ярл с каменистого побережья, владевший тремя хуторами и двумя дюжинами головорезов. Сварт был молод, глуп и горяч. Он вошел в зал в полном вооружении, не сняв даже шлем, что было вызовом. Его плащ был грязным, а рука лежала на рукояти меча.

– Я пришел за правдой, Ингвар! – гаркнул он с порога.

Ингвар даже не шелохнулся. Он сделал глоток вина, посмотрел на пламя очага, потом медленно перевел взгляд на гостя.

– Правды у меня нет, Сварт. У меня есть жареная свинина и вино. Если хочешь – садись. Если хочешь орать – иди в хлев, там коровы оценят.

– Не заговаривай мне зубы! – Сварт ударил кулаком по дубовому столбу. – Твои люди пасут овец на пустоши у Кривого Камня. Это моя земля. Мой дед там волков гонял!

– Твой дед там волков кормил, когда пьяный в сугроб падал, – спокойно заметил Торстейн, не вставая с лавки.

– Заткнись, старая собака! – Сварт выхватил топор.

Хускарлы Ингвара, сидевшие в тени вдоль стен, зашевелились. Лязгнули ножны. В воздухе запахло резней.

– Тихо, – Ингвар поднял руку. Легкое, ленивое движение, но оно остановило всех. – Сварт, сядь. Ты натоптал мне на чистых шкурах.

– Я заберу эту землю, Ингвар. Или мы будем биться. Мои люди злы. У нас топоры острые.

– Знаю, – кивнул конунг. – Я видел твоих людей. Девятнадцать человек, если считать одноглазого Бьёрна. Щиты рассохлись, у половины кольчуги ржавые. Ты хочешь войны, Сварт? Хорошо. Давай посчитаем.

Ингвар поставил кубок и начал загибать пальцы, глядя на молодого ярла, как учитель на нерадивого ученика.

– Если мы начнем драку прямо сейчас, ты умрешь. Мои люди перережут тебя и твоих парней во дворе. Это раз. В драке ты, скорее всего, заберешь с собой двоих-троих моих хороших воинов. Похороны, вира их вдовам, обучение новичков… это примерно полфунта серебра убытка. Это два.

Сварт растерянно моргал. Он ожидал угроз, ярости, вызова на хольмганг. Но бухгалтерии он не ждал.

– Потом я пошлю отряд сжечь твои три хутора, – продолжал Ингвар скучным голосом. – Мы сожжем дома, угоним скот. Твою жену и дочерей мои парни, скорее всего, пустят по кругу, а потом продадут в рабство данам. Я этого не одобряю, но кровь горячит голову. Это значит, что я потеряю трех налогоплательщиков. Твои крестьяне приносили мне… скажем, десять шкурок и бочку меда в год. Потеря прибыли.

Ингвар тяжело вздохнул.

– Война с тобой, Сварт, стоит мне примерно фунт серебра и много шума. Ты стоишь фунт серебра?

Лицо Сварта пошло красными пятнами. Он сжимал рукоять топора так, что пальцы побелели.

– Ты смеешься надо мной? Я свободный ярл! Честь дороже серебра!

– Честь – это то, что пишут на могильных камнях. А тебе жить надо. Жрать надо. Зима близко. У тебя крыша на длинном доме течет, я слышал.

Ингвар пощелкал пальцами. Слуга вынес из-за ширмы небольшой ларец. Конунг открыл его. Блеск серебряных браслетов – витых, тяжелых – ударил Сварту в глаза.

– Здесь два фунта серебра, Сварт. Чистого, арабского.

Сварт сглотнул. Два фунта. На это можно починить дом, купить новых коров, хорошего железа, бочку вина и еще останется на подарок жене.

– Земля у Кривого Камня плохая, – сказал Ингвар вкрадчиво. – Там только вереск да камни. Овцы там ноги ломают. Отдай мне эту пустошь. Признай мою руку над собой. Плати налог – честный, десятую долю. И я дам тебе это серебро сейчас.

В зале повисла тишина. Только трещали дрова в очаге.

Сварт смотрел на серебро. Потом на своих парней, стоявших у дверей. У них были драные плащи и голодные глаза. Они не хотели умирать за камни. Они хотели мяса и пива.

– А… а что скажут люди? – хрипло спросил Сварт. – Что Ингвар купил меня, как шлюху?

Ингвар усмехнулся. В улыбке не было тепла, только холодный расчет хищника, который слишком сыт, чтобы гоняться за мышью.

– Люди скажут, что Ярл Сварт – мудрый человек, который заключил выгодный союз с Конунгом Севера. Мы выпьем вместе, Сварт. Я дам тебе почетное место у очага. И никто не посмеет назвать тебя трусом.

Ингвар вынул из ларца самый тяжелый браслет и бросил его через стол. Серебро со звоном упало к ногам Сварта, угодив в грязь с его сапог.

Сварт смотрел на блестящий металл. Секунду. Две.

Потом он медленно наклонился, поднял браслет. Вытер его о плащ. Надел на руку.

– Земля твоя, Ингвар, – сказал он, пряча глаза. – Но я оставляю за собой право охотиться на лис в том лесу.

– Конечно. Лисы твои.

– Садись, – кивнул Ингвар на лавку. – Эй, налейте нашему другу вина. И принесите свинину, ту, что пожирнее.

Спустя час, когда пьяный и довольный Сварт ушел, шатаясь под тяжестью "подарка", Торстейн сплюнул в очаг.

– Ты переплатил, конунг. Я бы его за так прирезал. Он слабый. У него рука дрожала, когда он топор держал.

– Мертвый Сварт – это мертвец. А живой Сварт с моим серебром – это еще десять мечей, которые встанут в мой строй, если придут даны.

Ингвар помассировал больное колено. Лицо его осунулось.

– К тому же, Торстейн… Иногда проще купить собаку и кормить её, чем убивать и потом самому лаять на дверь.

– А Хальфдан бы его сжег, – заметил старик.

– Вот поэтому половина острова ненавидит Хальфдана, а меня терпят. Власть – это не когда ты режешь глотки. Власть – это когда ты держишь всех за яйца так нежно, что они боятся пошевелиться, чтобы не потерять их совсем.

Он допил вино и поморщился.

– И всё-таки эль кислый. Скажи пивовару, чтоб добавил меда.

За окном шумел ветер, пригибая деревья Готланда, острова торговцев и убийц, где золото весило больше крови.

Глава 4: Золотая клетка

Лес дышал влагой и прелой листвой. Где-то высоко в кронах старых сосен перекрикивались сойки, но внизу, в густом подлеске, стояла напряженная, звенящая тишина.

Астрид замерла, слившись с корой замшелой ели. Её дыхание стало редким, поверхностным – маленькие облачка пара, вырывающиеся изо рта, растворялись раньше, чем могли бы выдать её присутствие. В руках она сжимала лук – не девичью игрушку из ивы, а настоящий, тугой, тисовый, с костяными накладками, который она тайком выменяла у заезжего финна два года назад.

Чуть левее, в кустах орешника, затаилась Хельга. Рыжая, мелкая, но злая как хорек, она уже нервно покусывала губу. Ей не хватало терпения.

Астрид скосила глаза. Хельга чуть сдвинула ногу, ветка предательски хруснула.

В двадцати шагах от них благородный олень, до этого мирно щипавший пожухлую траву, вскинул голову. Его уши, похожие на мохнатые локаторы, развернулись в сторону звука. Ноздри раздулись, втягивая воздух.

«Ну же, Хельга, не дыши», – мысленно прорычала Астрид.

Олень напряг мышцы, готовясь к прыжку. Это была доля секунды.

Астрид не думала. Тело всё сделало само. Пальцы разжались. Тетива пела коротко и сухо, как удар хлыста.

Тс-с-сок!

Стрела вошла точно под лопатку, пробив легкое и задев сердце. Олень дернулся, подпрыгнул, ударив копытами воздух, и рухнул, ломая кусты.

– Ха! – завопила Хельга, выскакивая из своего укрытия. – Готов! Я думала, он уйдет!

Из-за деревьев появились остальные «волчицы» из маленькой свиты княжны. Брана, высокая и широкая в кости дева, которая могла перепить иного хускарла, и Тора, более тихая, с мягкими чертами лица, которая всегда таскала с собой бинты и целебные мази.

Брана подошла к дергающемуся в агонии зверю.

– Чисто сработала, княжна, – присвистнула она, глядя на оперение стрелы, торчащее из бока. – Прямо в "мешок". Сердце насквозь. Печень не задела, желчь мясо не попортит. Будет славный ужин.

Астрид подошла последней. Она достала нож, чтобы перерезать животному горло и спустить кровь – последний акт милосердия и кулинарной необходимости.

– Ты ногой шаркнула, Хельга, – холодно бросила она, вытирая лезвие о шкуру зверя. – В настоящем бою ты бы уже ловила кишками собственный желудок.

– Да ладно тебе, Астрид, – отмахнулась Хельга, вытаскивая стрелу. – Ноги затекли. Мы час тут сидели! У меня уже задница мхом поросла. И вообще, я есть хочу. Брана, у нас вяленое мясо осталось?

– Ты сожрала всё еще на привале у ручья, прорва, – хохотнула Брана, взваливая ноги оленя себе на плечо, чтобы помочь подвесить тушу. – Куда в тебя лезет? Сама как жердь, а жрешь за троих.

– Это от нервов, – огрызнулась Хельга. – И от воздержания.

Девушки рассмеялись, грубовато, по-мужски. В лесу, вдали от крепостных стен и внимательных глаз служанок отца, они сбрасывали маски благородных девиц и приживалок.

– Какого воздержания? – Брана подмигнула. – Я видела, как ты вчера у конюшни с Иваром крутилась. С тем, у которого уши торчат.

– Ивар? – фыркнула Хельга. – Пф-ф. У него не только уши торчат, у него в голове сквозняк свистит. Полез ко мне целоваться, так от него луком несет так, что глаза режет. Я ему сказала: «Иди рот в реке прополощи, герой, потом приходи».

– А он что?

– А он обиделся. Сказал, что я гордячка. И пошел к кухарке Магде.

– Ну и дура, – философски заметила Тора, помогая свежевать добычу. – Магда ему и нальет, и приголубит. А ты так и помрешь девственницей с луком в обнимку.

– Лучше с луком, чем с вонючим Иваром, – отрезала Хельга.

Астрид слушала их болтовню вполуха. Она любила эти моменты. Грязь на сапогах, запах крови и хвои, грубые шутки. Здесь она была собой. Не товаром, не дочерью конунга, а хищником. Вожаком.

– Тихо, – вдруг сказала Астрид, поднимая окровавленную руку.

Вдали послышался топот копыт и лай своры. Настоящей своры, не пары гончих, которых они брали с собой.

На поляну выехали всадники.

Впереди, на гнедом жеребце, возвышался Ингвар Справедливый. Его сопровождали пятеро дружинников и тот самый Ивар с оттопыренными ушами, который вел гончих на поводках.

Ингвар был в богатом плаще, подбитом куницей. Он посмотрел на тушу оленя, с которой Брана уже умело снимала шкуру, на забрызганных кровью девушек, и, наконец, на свою дочь. Астрид стояла прямо, сжимая в руке лук, и смотрела на отца без страха. Но внутри всё сжалось.

– Неплохая добыча, – протянул Ингвар. Его голос был ровным, в нем не было гордости. Скорее, усталость.

– Олень на семь отростков, отец, – сказала Астрид. – Один выстрел. Сердце.

– Вижу, – Ингвар спешился. Он подошел к ней, не обращая внимания на поклоны остальных девушек. – Ивар сказал, ты забрала лучший тисовый лук из оружейной.

Астрид покосилась на Ивара. Тот злорадно ухмыльнулся и тут же сделал вид, что занят собакой. «Язык бы тебе вырвать, крыса», – подумала она.

– Мне нужно тренироваться, отец. Если придут даны…

– Если придут даны, – перебил её Ингвар, – их встретят мужчины в кольчугах. Хускарлы. А не девки, бегающие по лесу в штанах.

Он протянул руку и властно выдернул лук из её пальцев. Осмотрел оружие, проверяя натяжение тетивы.

– Хорошая вещь. Слишком тугая для женских рук. Ты пальцы себе изуродуешь. Как ты будешь вышивать или наливать мужу вино с такими мозолями?

– Я не хочу наливать вино, – тихо, но твердо сказала Астрид. – Я хочу быть полезной роду.

Ингвар вздохнул. Он бросил лук Ивару.

– Убери это. И вы, – он обвел взглядом остальных девушек, – приведите себя в порядок. Вы выглядите как шлюхи из портового кабака после поножовщины. В крови, лохматые… Срам.

Он снова повернулся к дочери и взял её за подбородок. Его пальцы были жесткими.

– Хватит этих игр, Астрид. Ты выросла. Пора убрать игрушки в сундук. Завтра приедут послы с юга. Я хочу видеть тебя в платье. В том, синем, с вышивкой. И с чистыми руками. Ты меня поняла?

– Да, отец, – она опустила глаза, не желая показывать вспыхнувшую ярость.

– Вот и умница. Оленя заберите. Хоть на кухне от вас прок будет.

Ингвар вскочил в седло и, не оглядываясь, поскакал к замку. Дружина двинулась следом. Ивар, проезжая мимо Хельги, сделал непристойный жест бедрами, за что получил беззвучное обещание перерезать горло от лучницы.

Когда топот стих, Брана сплюнула.

– «Игрушки», – передразнила она басом. – Этот олень тяжелее его совести. Что за послы, Астрид? Кого черт несет?

– Не знаю, – Астрид смотрела на удаляющуюся спину отца. – Но мне это не нравится. Он был… слишком спокоен. Будто сделку уже заключил.

Они разделывали тушу молча. Радость охоты улетучилась, сменившись липкой тревогой.

Когда они уже шли обратно к замку, ведя в поводу своих лошадей, груженных мясом, Тора, которая шла последней, вдруг подала голос.

– Астрид… Я не хотела говорить при остальных. В прачечной болтали сегодня.

– О чем? – Астрид шла, сбивая палкой головки чертополоха.

– О Хальфдане. О Жестоком.

Все остановились. Имя Хальфдана на Готланде произносили либо шепотом, либо с проклятием. Соседний конунг, чьи земли граничили с их землями, славился не воинской доблестью, а тем, что любил слушать, как люди кричат.

– Что с ним? Сдох наконец? – спросила Хельга.

– Нет. Жена его померла. Берта.

– Земля пухом, – буркнула Брана. – Отмучилась бедолага. Говорят, она уже год как тенью ходила.

Тора оглянулась, словно деревья могли подслушивать.

– Прачки говорят… служанка оттуда сбежала, к нашей знахарке пришла за мазью. Говорит, не сама она померла. То есть сама, но… он ей «помогал».

– Бил? – спросила Астрид, чувствуя, как холод ползет по спине.

– Хуже. У них детей не было. Хальфдан бесился. Говорит, он приводил к ней в спальню старух с болот. Они её… лечили. Кипящим маслом с травами чрево промывали. Вливали внутрь ртуть с вином. Хальфдан стоял рядом и смотрел. Говорил: «Если не родишь, я из тебя все внутренности выжгу, чтоб пустое место зря хлеб не ело».

Брана побледнела, её круглое лицо перекосило от отвращения.

– Боги… Это ж как пытка.

– Это и была пытка, – прошептала Тора. – Она кричала три дня. Говорят, кровь черная шла. А когда затихла, он просто вышел и приказал тело собакам выкинуть в ров, мол, «бракованная сука». Только хускарлы побоялись проклятия и тайком сожгли её.

Астрид сжала древко ножа на поясе так, что пальцы побелели. Она вспомнила взгляд отца. «Послы с юга. Синее платье». Хальфдан жил на юге. У Хальфдана только что умерла жена. И ему нужна новая. Здоровая. Из хорошего рода.

Лес вокруг, еще час назад казавшийся домом, вдруг сомкнулся вокруг неё решеткой.

– Отец знает? – спросила Астрид, и голос её дрогнул.

– Все знают, – тихо ответила Тора. – Только говорят шепотом.

Астрид подняла голову к небу, серому и равнодушному.

– Убрать игрушки, – повторила она слова отца. – Конечно. Ведь скоро меня повезут как игрушку к нему.

Она резко повернулась к подругам. В её глазах больше не было девичьей обиды. Там зажегся огонь, холодный и злой.

– Хельга, проверь, сколько у нас стрел осталось в тайнике. Брана, сходи к порту, узнай, какие корабли стоят на ремонте. Тора, собери всё золото, что сможешь украсть или выпросить.

– Ты чего удумала, Астрид? – испуганно спросила Хельга.

– Я не разделю судьбу Берты, – Астрид полоснула по воздуху ножом. – Если отец продал меня мяснику, значит, у меня больше нет отца. Мы не пойдем на свадьбу, девочки. Мы пойдем на войну. Или на дно.

Они двинулись к замку, уже не как охотницы, а как заговорщицы, несущие на плечах не мясо оленя, а тяжесть своей будущей судьбы.

Глава 5: Мясник Хальфдан

Длинный дом конунга Хальфдана Свежевателя не походил на жилище правителя. Он напоминал логово зверя, заваленное костями, золотом и грязными шкурами. В отличие от дома Ингвара, где пахло воском и старым деревом, здесь воздух был густым и липким. Пахло прогорклым жиром, псами, немытыми телами дружинников и сладковатым запахом свернувшейся крови.

В главном зале горел огромный очаг, пожирая целые стволы деревьев. Дым уходил в дыру в потолке плохо, стелясь сизой пеленой под балками.

За столами сидела дружина Хальфдана – его "волки". Люди, собранные из отбросов всех побережий: убийцы, беглые каторжники, опозоренные хускарлы. Здесь не ценили род, здесь ценили умение отсечь руку с одного удара и отсутствие жалости.

– …И я ему говорю: «Твоя дочь стоит три гривны, не больше», – хрипло смеялся одноглазый верзила по кличке Глом, раздирая руками вареную курицу. Жир тек по его рыжей бороде. – А он уперся: «Пять! Она девственница!»

– И что? – лениво спросил его сосед, вытирая кинжал о штаны.

– Что-что. Проверил я. Прямо там, на сеновале. Оказалось – врал старик. Не девственница. Так я её вообще даром забрал, а дом спалил за обман. Не люблю, когда торгуются нечестно.

Дружинники загоготали. Смех был тяжелым, лающим.

Во главе стола, на высоком резном стуле, покрытом шкурой зубра, сидел Хальфдан.

Он не смеялся. Он вообще редко смеялся, если не видел, как враг корчится на кольях. Конунг был высок, жилист, с лицом, словно вытесанным из серого гранита. Через всю щеку шел старый шрам, стягивающий левый глаз в вечный прищур.

Перед Хальфданом стояло серебряное блюдо – добыча из последнего набега на саксов. Он медленно, с хирургической точностью срезал мясо с кабаньей ноги маленьким острым ножом. Отрезал – в рот. Прожевал. Глоток вина. Тишина вокруг него была плотной, осязаемой. Даже пьяные дружинники старались говорить тише, когда взгляд конунга падал в их сторону.

– Вина, – тихо сказал Хальфдан, не поднимая головы.

Из тени выступил молодой слуга – мальчишка лет четырнадцати, сын одного из рабов, захваченных на востоке. Его руки дрожали. Все знали, что служить Хальфдану за ужином – это как кормить с руки бешеного пса. Одно неверное движение – и останешься без пальцев.

Мальчик подошел с кувшином. Глиняный сосуд был тяжелым. Он наклонил горлышко над золотым кубком конунга.

Ручей темного вина, похожего на кровь, полился в чашу. Хальфдан жевал мясо, глядя прямо в глаза парнишке. Взгляд был пустым, рыбьим.

Мальчик сглотнул, попытался отвести глаза – и дрогнул.

Струя вина дернулась. Темные капли упали на стол. Одна – жирная, красная клякса – шлепнулась прямо на рукав дорогой шелковой рубахи конунга, привезенной из Миклигарда.

В зале повисла мертвая тишина. Глом перестал жевать. Собаки под столом перестали грызться. Казалось, даже огонь в очаге притих.

Мальчишка побледнел так, что стал похож на полотно. Он отшатнулся, прижимая кувшин к груди.

– Прости, господин… Я вытру… Я сейчас…

Он схватил край своей грязной туники, пытаясь стереть пятно, но сделал только хуже – вино въелось в шелк.

Хальфдан медленно положил нож на стол. Посмотрел на рукав. Потом на мальчика.

– Это шелк, – спокойным, почти ласковым голосом сказал он. – Один локоть стоит столько, сколько вся твоя деревня. А ты испортил его.

– Я не хотел… Рука дрогнула…

– Рука, – задумчиво повторил Хальфдан. – Руки даны человеку, чтобы держать. Меч, плуг, кувшин. Если рука не держит, значит, она слабая. Или… лишняя.

Он резким движением схватил мальчишку за запястье. Хватка была железной. Конунг дернул слугу к себе, заставляя его упасть коленями на грязные доски пола.

– Дай-ка сюда свою руку. Ту, что дрогнула.

– Господин, нет! Пощадите!

– Тихо, – Хальфдан взял со стола двузубую вилку для мяса. – Я не буду рубить. Я же не варвар, чтобы портить пол кровью. Я просто научу твою руку твердости.

Хальфдан положил ладонь мальчика на стол, ладонью вниз, раздвинул пальцы. Мальчишка вырывался, визжал, но конунг держал его левой рукой, как тисками.

Правой он взял нож – не тот, которым ел, а маленький, для разделки фруктов. Лезвие было тонким, как игла.

– Смотрите, волки, – громко сказал Хальфдан, обращаясь к залу. – Смотрите, как отделяют шкуру от мяса. Аккуратно. Без суеты.

Одним плавным, точным движением он вонзил нож под ноготь большого пальца мальчика и провел вверх, к запястью. Мальчик закричал так, что с балок посыпалась пыль. Крови было немного – лезвие шло ровно, подрезая кожу. Хальфдан действовал как опытный скорняк. Он медленно снимал кожу с большого пальца, полоску за полоской, обнажая розовое мясо и сухожилия.

– Дрожишь? – спросил Хальфдан, глядя на корчащегося в его хватке слугу с интересом ученого. – Дрожишь еще больше. Плохо. Значит, урок не усвоен.

– Хальфдан! – раздался тихий, но твердый женский голос.

У дверей, ведущих в хозяйственные помещения, стояла служанка. Не старая еще женщина, но сгорбленная, с лицом, серым от усталости. Это была Сигрид, нянька хозяйки. Рядом с ней, с подносом чистых полотенец, жалась молодая девчонка по имени Гунн, которую только вчера прислали с хутора в услужение. Гунн смотрела на окровавленную руку мальчика, и её тошнило от ужаса.

– Чего тебе, старая ворона? – Хальфдан отшвырнул руку мальчика. Тот упал, подвывая и баюкая изувеченную кисть. – Вон отсюда, падаль, – бросил он слуге. – Иди в псарню. Пусть собаки залижут.

– Госпожа Берта зовет, – сказала Сигрид, не опуская глаз. – Ей хуже.

Лицо Хальфдана мгновенно изменилось. Садистская усмешка исчезла, сменившись маской мрачной одержимости.

– Хуже? – он встал, опрокинув стул. – Опять? Я плачу лекарям столько золота, что им можно могилы выложить. А толку нет!

Он шагнул к дверям, проходя мимо молодой Гунн. Девчонка вжалась в стену, стараясь стать невидимой. Она слышала, как он пахнет – вином и сырым мясом. Ей казалось, что если он посмотрит на неё, кожа на её пальцах сама начнет слезать от страха.

Хальфдан толкнул дверь в покои жены ногой.

В комнате было душно. Окна были плотно закрыты шкурами, горели чадящие свечи. Пахло болезнью – той сладкой, гнилостной вонью, которая бывает, когда тело гниет заживо изнутри.

На широкой кровати, под ворохом мехов, лежала Берта.

Когда-то она была красива – дочь знатного ярла, статная, светловолосая. Теперь это был скелет, обтянутый желтой пергаментной кожей. Ее глаза ввалились, губы потрескались.

У изголовья сидела знахарка, мешая что-то в глиняной миске.

– Выйди, – бросил Хальфдан знахарке. Та шмыгнула за дверь, как крыса.

Хальфдан подошел к кровати. Он сел на край. Доски скрипнули под его тяжестью. Берта открыла глаза. В них не было любви. Только бесконечная, застывшая мука.

– Ты пришел, – прошептала она. Голос был похож на шуршание сухих листьев.

– Ты должна поесть, Берта. Я приказал сварить бульон из бычьих хвостов. Он дает силу.

– Силу… – она попыталась улыбнуться, но губы лишь дернулись. – Чтобы ты снова мог мучить меня?

– Я не мучаю тебя. Я лечу тебя, – в голосе Хальфдана зазвенела сталь. – Ты моя жена. Ты должна родить мне сына. Мой род не прервется из-за твоей слабости.

– Во мне нет места для жизни, Хальфдан, – она судорожно вздохнула. – Твои "лекари"… они выжгли мне чрево. Там только угли и боль.

Хальфдан сжал кулак так, что хрустнули костяшки. Он смотрел на нее не с жалостью, а с яростью человека, у которого сломался дорогой инструмент.

– Это все бабские выдумки. Ты просто не хочешь. Ты мне назло делаешь. Ингвар уже внуков нянчит, а я? Великий Хальфдан, Гроза Балтики – и никого? Кто понесет мой меч? Кто зажжет мой погребальный костер? Чужие люди?

Он наклонился к ней, нависая черной скалой.

– Ты поправишься, Берта. Завтра придет новый лекарь, араб. Говорят, они творят чудеса. Он сделает промывание с серебром.

Берта закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза, оставляя дорожку в грязи на лице (ее не мыли два дня, боясь потревожить).

– Убей меня, Хальфдан, – прошептала она. – Если в тебе осталась хоть капля той чести, о которой поют скальды… возьми нож. Точнее того, что ты сделал с мальчишкой. И прекрати это.

Хальфдан вскочил.

– Смерть – это легко, – рыкнул он. – Ты будешь жить. И ты родишь. Даже если мне придется привязать тебя к кровати и вливать в тебя жизнь силой.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что пламя свечей метнулось, почти погаснув.

В коридоре молодая служанка Гунн роняла полотенца, потому что её руки тряслись. Она видела лицо Хальфдана, когда он вышел. Это было лицо человека, который готов сжечь мир, лишь бы получить своё.

– Что с мальчиком? – спросила Гунн у Сигрид шепотом, глядя вслед удаляющемуся конунгу.

– Жить будет. Но кувшин держать уже не сможет, – мрачно ответила старая нянька. – Учись, девочка. И молись всем богам, чтобы этот взгляд, – она кивнула в сторону спины Хальфдана, – никогда не упал на тебя. Иначе позавидуешь Берте.

Хальфдан вернулся в пиршественный зал.

– Вина! – рявкнул он.

Дрожащий слуга (другой) подбежал с кубком. Хальфдан выпил залпом, не чувствуя вкуса. Он смотрел в огонь и видел там не угли, а лица детей, которых у него не было.

– Ингвар, – прошептал он в кубок. – У тебя есть дочь. Здоровая. Крепкая.

Он облизнул губы. План созревал в его голове, как ядовитый гриб. Жена умирала – это факт. Но политику никто не отменял. Нужна была новая кровь. И он знал, где её взять.

Глава 6: Крыса в норе

Ветер с Балтики выл в печной трубе, как умирающий пёс. Крепость «Железный Пик», резиденция конунга Торы, стояла на скале над шахтами. Она должна была внушать величие, но сейчас, в промозглый осенний вечер, больше напоминала сырую могилу.

Тора сидел за массивным столом, заваленным свитками и огрызками восковых свечей. Он был человеком неопределенного возраста: жидкие волосы, уже начавшие седеть, суетливые руки с тонкими, длинными пальцами, и вечно бегающие глаза. Глаза загнанного зверя.

– Дует, – проворчал он, кутаясь в меховую мантию, которая была ему велика в плечах. – Стурла! Ты заткнул щели мохом?

Молодой писец, сидевший на краю стола с пером в руке, вздрогнул.

– Заткнул, господин. Дважды.

– Плохо заткнул! Свеча дрожит. Посмотри, пламя пляшет! Это сквозняк. От сквозняка бывает прострел в шее, а мне нельзя болеть. Вокруг волки, Стурла. Волки и лисы. Если я слягу, они меня сожрут.

Тора почесал шею. Кожа у него была бледной, рыхлой.

– Пиши дальше. На чём мы остановились?

– «…Великому Ярлу Бьорну, щиту Севера, шлёт привет…»

– Заново, – нервно махнул рукой Тора. – «Щит Севера» звучит как лесть. Даны не любят явную лесть, они думают, что их хотят обмануть. Напиши: «Могучему союзнику и брату». Нет, «брату» тоже не надо, он обидится, я же не ярл Дании… Пиши просто: «Наместнику короля Горма».

Стурла соскреб ножом написанное. Пергамент был дорогим, но Тора портил уже третий лист.

– Давай так: «Я, Конунг Тора, хранитель Железных Врат, смиренно напоминаю о договоре дружбы».

Он встал и нервно прошелся по комнате. Шарканье его мягких сапог тонуло в вое ветра.

– Смиренно напоминаю… Господин, это звучит… – Стурла замялся.

– Как что?

– Как будто вы оправдываетесь.

– Я не оправдываюсь! – взвизгнул Тора. – Я прошу о том, за что заплатил! Десять бочек серебра в год! Десять! И что я получаю? Обещания?

Дверь отворилась. Вошёл капитан стражи, огромный варяг по имени Ульфрик. Он даже шлем не снял, лишь небрежно кивнул конунгу. От Ульфрика пахло дождем и перегаром.

– Ну? – Тора замер. – Что там? Дозорные кого-то видели?

– Видели козу на склоне, конунг, – лениво ответил капитан. – И рыбацкую лодку в двух милях от берега. Всё. Никакого флота Ингвара. Никаких убийц Хальфдана. Ты зря гоняешь парней на стены в такую погоду. Они злятся.

– Они злятся? – Тора подбежал к варягу, снизу вверх заглядывая ему в лицо. – Я им плачу, чтобы они мёрзли, а не спали у очага! Ингвар хитер, Ульфрик. Он не придёт с барабанами. Он придёт ночью. Или подкупит кого-то. Ты проверил замки на складе с оружием?

– Проверил.

– А воду в колодце? Вдруг отравили? Я вчера пил, вкус был странный. Металлический.

– Это железо, Тора. Мы живем на шахте. Тут вода всегда ржавчиной отдает.

Ульфрик подошел к столу, взял кувшин с вином и, не спрашивая разрешения, налил себе кубок. Выпил залпом, рыгнул и вытер усы.

– Парням скучно. Они хотят девок. В деревне одни старухи остались, молодых еще летом вывезли в горы, подальше от шахт. Может, пошлем отряд к соседям? Пошалим на границе Хальфдана?

– Ты спятил?! – Тора схватился за голову. – Хальфдан только вернулся из Гамбурга! Он сейчас зол как черт. Если мы тронем его границу, он придет сюда и снимет с меня кожу. С живого! Ты знаешь, что он с женой сделал? Нет, сидеть тихо! Тише воды!

Он повернулся к писцу.

– Пиши, Стурла! Быстрее!

«Великому Ярлу… Мы в кольце врагов. Ингвар копит силы, он подкупает моих людей. Хальфдан вернулся с войны, его драккары полны золота, и он ищет новую добычу. Моя шахта – это ваше железо, ярл! Если они возьмут крепость, король Горм потеряет лучший рудник на Балтике. Мне не нужны слова. Мне нужны мечи. Пришлите гарнизон. Пришлите двести… нет, триста хирдманов. Я оплачу их содержание. Я удвою поставки руды к весне. Только защитите нас. Спешите, пока ворота еще держатся».

Тора диктовал, и его голос срывался на фальцет.

Ульфрик слушал с кривой ухмылкой.

– Триста хирдманов? – хмыкнул он. – Тора, если сюда придут триста данов, ты перестанешь быть конунгом даже в собственной спальне. Они просто вышвырнут тебя с кровати.

– Пусть вышвыривают! – прошипел Тора. – Главное, чтобы не зарезали. Ты не понимаешь, Ульфрик. Я видел глаза Хальфдана на тинге в прошлом году. Он смотрел на меня как на еду.

Конунг подошел к окну. Сквозь мутное слюдяное окошко виднелись огни факелов во дворе и черная дыра шахты внизу, у подножия скалы.

– У меня есть то, чего нет у них. Железо. Но железо – это тяжесть, Ульфрик. Оно тянет на дно. Ингвар хочет объединить остров. Хальфдан хочет крови. А я? Я просто хочу жить. И есть вкусно. Разве это много?

Он обернулся к писцу.

– Ты записал про руду? Подчеркни. "Удвою поставки". Они любят халяву. И печать поставь. Красную. Самую большую, чтоб важно выглядело.

Стурла заканчивал письмо, макая перо в чернильницу.

– И отправь гонца сегодня же ночью. Пусть возьмет самую быструю ладью. Если попадет в шторм – плевать, другого пошлем. Письмо должно быть у Данов через три дня.

Ульфрик поставил пустой кубок на стол.

– Знаешь, Тора, – сказал он задумчиво. – Говорят, крыса, загнанная в угол, кидается на кошку.

– Крыса, загнанная в угол, – пробормотал Тора, глядя на дрожащий огонек свечи, – зовет другую, более крупную кошку, чтобы те подрались. А пока они дерутся, крыса убегает с куском сыра.

– Или её топчут обе кошки.

– Иди, Ульфрик. Проверь караулы. И скажи повару, что суп сегодня был недосолен. Я плачу ему не за помои.

Когда капитан вышел, Тора опустился в кресло. Руки его дрожали. Он налил себе вина, но пролил половину на халат.

– Стурла, – тихо позвал он писца, который капал воском на письмо.

– Да, господин?

– А правда… что Хальфдан делал с женой? Ты слышал?

– Разное болтают, господин. Говорят, она кричала так, что чайки замолкали.

Тора побледнел. Он представил себя на месте Берты. Представил эти холодные, мертвые глаза Хальфдана и блеск разделочного ножа.

– Отправляй письмо, – прохрипел он. – Сейчас же. И пусть Даны пришлют кого угодно. Хоть демонов. Лишь бы спасли мою шкуру.

Он сжался в ком, маленький человек в слишком большом кресле, в слишком большой каменной крепости, которая с каждой минутой всё больше напоминала мышеловку, куда он сам только что положил приманку для хищников.

Глава 7: Отъезд Ратибора

Рассвет над Ладогой был серым и промозглым. Туман лип к одежде, оседал росой на бородах и мешал смотреть. Порт, однако, не спал. Здесь орали грузчики, скрипели блоки, ржали кони, которых пытались завести на шаткие мостки ладей.

Ратибор стоял у сходней своей главной торговой ладьи «Счастливая Выдра». На купце был дорожный плащ из плотной шерсти, подбитый волчьим мехом, и крепкие сапоги, уже забрызганные портовой грязью.

– Куда ты прёшь, дубина стоеросовая?! – заорал Ратибор так, что чайки шарахнулись в стороны. – Я тебе сказал, бочки с солониной – на корму! Если они перевесят, мы будем черпать воду бортом раньше, чем дойдем до Невы!

Грузчик, потный детина с красным лицом, чуть не выронил бочонок.

– Так, хозяин, на корме же меха…

– Меха в трюме, идиот! Под брезентом! Если хоть одна шкурка подмокнет, я из твоей спины ремни нарежу! Прохор! Где этот недомерок?

Приказчик Прохор вынырнул из-за кучи мешков, прижимая к груди дощечку с записями. Нос у него был красный, глаза слезились от ветра.

– Туточки я, батюшка Ратибор.

– Списки проверил? Воск?

– Семьдесят мер.

– Мёд?

– Двенадцать бочонков липового, три гречишного.

– А оружие?

Прохор замялся, оглядываясь по сторонам.

– Всё погрузили, хозяин. Три связки франкских мечей на продажу, плюс кольчуги…

– Тише ты, – шикнул Ратибор. – Не ори. Княжеские мытари уши греют. Оружие – это "инструмент". Понял?

– Понял, понял. Инструмент.

Свенельд стоял чуть в стороне, опираясь о сруб колодца. Ему было зябко, но он старался не ежиться. На нем был новый кафтан – прощальный подарок отца. «Чтобы выглядел как хозяин, а не как конюх», – сказал Ратибор вчера вечером.

Свенельду было странно. Он ждал этого дня месяцами. Ждал свободы. Ждал момента, когда тяжелая рука отца исчезнет с его плеча, и он сможет дышать. Но сейчас, глядя на суету, на серую воду, на постаревшее лицо отца, он чувствовал предательский комок в горле.

Ратибор раздал последние пинки грузчикам и подошел к сыну. От купца пахло кожей, чесноком (от простуды) и железом.

– Ну, Свен. Вроде всё.

– Вроде, – кивнул Свенельд, пнув камешек.

– Не гунди. Я не на войну еду, а торговать. Любек, Гамбург… там сейчас ярмарки богатые. Если повезет, к зиме вернусь с таким наваром, что новый дом поставим. Каменный, как у варягов.

Ратибор похлопал себя по карманам, нахмурился.

– Черт, где он… А, вот.

Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток, замотанный в тряпицу. Развернул.

На широкой ладони лежал гребень. Не простой – резной, из моржовой кости. Тонкая работа: на спинке гребня переплетались две змеи. Вещь дорогая, явно не на ладожском торгу купленная.

– Это… тебе, – буркнул Ратибор, сунув гребень сыну. – Точнее, не тебе. Отдай Ждане.

Свенельд уставился на отца, потом на гребень.

– Матери Милавы? Тёте Ждане?

– Ну не конюху же Микуле! – огрызнулся Ратибор, отводя глаза. Он вдруг стал похож на нашкодившего мальчишку. – У неё… это… гребень сломался. В прошлом году еще. Жаловалась. А это… ну, кость добрая. Волос не дерет.

– Отец, – Свенельд едва сдержал улыбку. – Ты что, ухаживаешь за ней?

– Я тебе сейчас уши оборву, – беззлобно, но грозно рыкнул Ратибор. – Я вдовствующий мужчина в расцвете сил, а она вдова уважаемая. Мы просто… соседи добрые. Передай и скажи, мол, Ратибор нашел в старых запасах, без надобности валялось. Понял?

– Понял. "Валялось".

– И не лыбься.

Ратибор тяжело вздохнул. Шум порта вокруг них словно приглушился. Отец положил тяжелые руки на плечи сыну. Он сжал их крепко, почти до боли.

– Свен. Слушай меня. Ты остаешься за старшего. Это не игры. Дом, амбары, люди – всё на тебе. Прохор, конечно, хитрый жук, но он трус. За ним глаз да глаз. Если кто придет с долгами – посылай ко мне. Если придут варяги за "крышей" – плати, но не много. Торгуйся. Скажи, отец вернется – добавит. Не лезь на рожон.

– Я знаю, отец.

– Не знаешь ты ни хрена, – голос Ратибора дрогнул. – Ты горячий. Думаешь, жизнь – это сказка про драконов. А жизнь – это когда у тебя зубы выбиты, а тебе надо улыбаться, чтобы сделку не сорвать. Не дай себя убить, Свен. Ты – всё, что у меня есть. После смерти твоей матери…

Он не договорил. Резко притянул сына к себе, обнял медвежьей хваткой. Свенельд уткнулся лицом в жесткую, колючую шерсть плаща. Ему вдруг стало стыдно за свои мысли о свободе. Отец был скалой. Грубой, жесткой, иногда давящей, но скалой, которая закрывала его от ветра.

– Я справлюсь, отец, – глухо сказал Свенельд. – Я буду держать дом. Обещаю.

Ратибор отстранился. Глаза его подозрительно блестели, но он тут же нахмурился, возвращая привычную маску сурового хозяина.

– Гляди мне. Вернусь – проверю каждую монету. А если услышу, что ты опять в лесу с волхвом грибы жрал или с Хельги девок портил – выпорю. Вожжой.

– Отчаливаем! – заорали с ладьи. – Ветер, хозяин! Ветер добрый!

– Иду! – крикнул Ратибор.

Он хлопнул сына по щеке – не сильно, но увесисто.

– Бывай, сын. Береги себя.

Купец развернулся и быстро, не оглядываясь, пошел по шатким мосткам. Доски прогибались под его весом.

Свенельд стоял на берегу. Он сжимал в руке костяной гребень, чувствуя его гладкость.

– Отдать швартовы! – командный голос отца звучал уже с кормы.

Канаты полетели в воду. Парус, грязновато-белый с бурой полосой, хлопнул, ловя ветер, и надулся. «Счастливая Выдра» медленно, неохотно, словно тоже не желая уходить, двинулась от берега, рассекая серую воду.

К Свенельду подошел Прохор, который оставался на берегу (его замещал младший брат Ратибора в походе).

– Уехал, – шмыгнул носом приказчик. – Тишина-то какая теперь будет… А, Свенельд Ратиборович?

– Будет, – ответил Свенельд.

Он смотрел на удаляющуюся фигуру отца, которая становилась всё меньше. Ратибор стоял на корме, широко расставив ноги, и смотрел на город. В этот момент он казался не просто купцом, а настоящим ярлом своей маленькой торговой империи.

Внутри Свенельда что-то щелкнуло. Страх ушел. Осталась странная, звенящая пустота и… азарт.

«Ты уехал, отец. Ты вернешься богатым. Но я… я встречу тебя не тем мальчиком, которого ты оставил».

– Прохор, – сказал Свенельд, пряча гребень в карман.

– А?

– Ключи от оружейной комнаты. Где они?

– Т-так у батюшки… в смысле, он мне оставил, запасные. Но он велел…

– Мне плевать, что он велел. Он в Ладожском озере, а я здесь. Ключи. Живо.

Прохор побледнел, но увидев новый, холодный блеск в глазах молодого хозяина, суетливо полез за пазуху.

Ладья превратилась в точку на горизонте. Свенельд развернулся к городу. Начиналась его история. История, которая сотрет улыбку с лица Прохора и заставит забыть о гребнях и бочках с воском.

– И скажи Милаве, чтоб зашла вечером, – бросил он через плечо. – Мне надо… кое-что ей отдать.

Ветер сдул с головы Свенельда шапку, но он даже не наклонился. Он шел по грязи так, словно это был ковер в тронном зале.

Глава 8: Урок Дяди

Лес вокруг избушки волхва Яромира стоял густой, темный и неприветливый. Сюда не ходили по грибы. Местные бабы пугали этим местом детей, мол, зайдешь за Кривой ручей – тебя леший в мох закатает. Свенельд не боялся лешего, но запах, висевший вокруг жилья дяди, заставлял его каждый раз жалеть, что у него есть нос.

Изба стояла на вбитых в болотистую почву сваях, почерневших от влаги и времени. Под полом гнила прошлогодняя листва, и в этой куче копошилось что-то живое и многоногое.

Свенельд с размаху бросил мешок с мукой на крыльцо. Доски жалобно скрипнули.

– Эй! – крикнул он, колотя кулаком в дверь, оббитую шкурой кабана (шерсть на ней давно вылезла, осталась только жесткая щетина). – Дядя! Открывай! Я тебе еду принес, старый ты сыч!

За дверью послышалось шарканье, звон упавшей жестянки и отборная брань, от которой покраснели бы даже портовые грузчики.

Дверь приотворилась со скрипом, похожим на стон умирающего. В щель высунулась всклокоченная голова Яромира. Седая борода торчала клочьями, в ней застряли сухие веточки вереска. Один глаз у волхва был нормальным, серым и острым, а второй слегка косил, придавая ему вид безумный и опасный.

– Чего орешь? – прохрипел Яромир, щурясь от дневного света. – Весь лес перепугал. У меня от твоего крика отвар убежал.

– У тебя отвар убежал, потому что ты спишь у очага, дядя, – Свенельд пихнул дверь плечом, заходя внутрь. – На, держи. Отец муки прислал. Сказал, белая, пшеничная. Хлеба испечешь, если не забыл, как это делается.

– Не учи деда кашлять, – буркнул Яромир, затаскивая мешок внутрь. – И батю своего поблагодари. Хотя он, небось, это не от щедрости, а чтобы совесть очистить. Купеческая душа – она как дырявый карман: вроде и кладет что-то, а все мимо.

Внутри пахло так, будто здесь одновременно сушили аптеку и варили мертвеца. Пучки трав, свисающие с потолка, цепляли Свенельда за макушку. На полках стояли глиняные горшки, завязанные тряпицами, а в углу, на деревянном столе, лежала распятая на гвоздях тушка ласки, уже начавшая подсыхать.

– Гадость какая, – Свенельд сморщил нос, кивнув на ласку. – Зачем тебе эта падаль?

– Не падаль, а наука, – наставительно поднял палец Яромир. – Я сухожилия смотрю. Хочу понять, как они к кости крепятся. Тебе, дураку, полезно знать. Если врага резать будешь, надо знать, куда нож совать, чтобы рука отсохола, а не просто кровь пошла.

Яромир пнул ногой табурет.

– Садись. Отвар будешь? Из чаги и болотного мирта.

– Нет, спасибо. Я после твоего отвара в прошлый раз три дня дристал дальше, чем видел.

– Это потому что у тебя нутро гнилое было. Жрешь небось жирное, пьешь пиво дрянное. Вот организм и чистился. Чистка – это благо.

Волхв подошел к столу, смахнул кучу сухих жуков в миску и подвинул к Свенельду ступку с пестиком.

– Раз пришел, отрабатывай муку. Толки.

– Что это? – Свенельд заглянул в ступку. Там лежали сухие, скрюченные корни, похожие на пальцы мертвеца.

– Аконит. Борец-трава. Толки в пыль. Только не нюхай, а то сердце встанет, и буду я тебя тут закапывать, а Ратибор мне голову отрубит.

Свенельд вздохнул, взял тяжелый каменный пестик и начал работу. Тум. Тум. Тум. Монотонный звук успокаивал.

– Скучно тут у тебя, дядя, – сказал Свенельд спустя минуту. – В городе немцы приехали. Девки платья надели нарядные, ходят, хвостами крутят.

– Девки… – фыркнул Яромир, помешивая варево в котле над очагом. – Девка – она как этот вот корень. С виду красивая, цветочки синенькие. А копнешь поглубже – яд. Или дурман. Вчера лесник приходил, Вакула. Знаешь его?

– Это у которого ухо отморожено?

– Он. Притащился, воет, за член держится. Подцепил от какой-то вдовы французскую хворь, или нашу, болотную, кто их разберет. Все там распухло, красное, гноем течет. Тьфу.

Свенельд скривился.

– Ну и зачем ты мне это рассказываешь? Я ем, между прочим.

– Ты муху дохлую сглотнул, пока рот разевал, а не ешь. Я к тому, Свен, что жизнь – это грязь. Вы, молодые, всё о подвигах думаете. Мечом махать – это быстро. Вжух – и голова с плеч. Красиво. А вот когда ты этого лесника лечишь… когда берешь нож, вырезаешь гниль, прижигаешь каленым железом, а он орет и обсирается от боли – вот это жизнь. Настоящая.

Яромир подошел к столу, посмотрел, как Свенельд толчет корень.

– Мельче давай. Халтуришь.

– Да куда мельче-то? Это пыль уже! – вспылил Свенельд. – Я воин, дядя! Я хочу учиться драться, а не корешки тереть. На кой мне этот аконит сдался?

– На той, дубина, – Яромир неожиданно больно щелкнул племянника по лбу костяшкой пальца. – Что воин, который знает травы, живет дольше. Если стрелу из брюха вынешь и подорожник приложишь – сдохнешь от горячки через два дня. Кишки вздуются и лопнут. А если знаешь, какой мох кровь останавливает, а какой гниль вытягивает – выживешь. Твоя Милава, кстати, умнее тебя.

– При чем тут Милава?

– При том. Заходила на днях. Ромашку просила для тебя, синяки твои сводить. Смышленая девка. Руки у неё… видящие. Не то что у тебя, клешни крабовые.

Свенельд покраснел, с силой ударил пестиком в ступку.

– Не твое дело. Она просто… соседка.

– Ну да, ну да. Соседка. Смотри, прохлопаешь "соседку", она за кузнеца пойдет. Будет ему детей рожать, а ты будешь на старости лет свои шрамы кошке показывать.

Яромир отошел к двери, открыл ее нараспашку, впуская поток сырого воздуха. Он стоял на пороге, почесывая зад через грязные порты, и смотрел на лес.

Внезапно его поза изменилась. Расслабленная сутулость исчезла. Спина напряглась, голова чуть наклонилась вбок, словно он прислушивался к чему-то, чего не мог слышать Свенельд.

Свенельд перестал толочь корень. Тишина в избе стала давящей.

– Дядя? Ты чего?

Яромир не ответил. Он медленно поднял руку, призывая к молчанию.

Свенельд подошел к нему. Лес был прежним. Сосны, ели, бурелом. Серое небо.

– Что там? Медведь? – шепотом спросил Свенельд, рука потянулась к ножу на поясе.

– Хуже, – прокаркал волхв. – Слушай.

Свенельд прислушался. Ветер шумел в кронах. Где-то дятел стучал…

Стоп.

Дятел не стучал.

И ветер не шумел.

И птицы не пели. Даже вороны, вечные спутники дядиной свалки костей, заткнулись. Лес молчал. Это была не тишина покоя, а тишина, когда все живое затаило дыхание, чтобы не быть съеденным.

– Тихо, – прошептал Свенельд, и от звука собственного голоса у него побежали мурашки. – Почему так тихо?

Яромир втянул воздух ноздрями.

– Не пахнет, – сказал он. – Смолой пахнет. Тобой пахнет. Гнилью моей пахнет. А зверем – нет. Даже мыши под полом затихли.

– Это кикиморы? Леший балует?

Волхв медленно закрыл дверь и задвинул тяжелый дубовый засов. Он повернулся к племяннику, и Свенельд впервые увидел в глазах дяди не насмешку, а настоящий, холодный страх.

– Леший, Свен, – это хозяин. Он шумит, он ветки ломает, он пугает. А это… это пустота. Кто-то идет через лес. Кто-то, кто не принадлежит этому миру. Или кто-то, кто заставляет мир замолчать.

Яромир подошел к очагу и выплеснул в огонь остатки чая. Угли зашипели, поднялся клуб белого пара.

– Не ходи сегодня домой короткой дорогой, парень. Иди через тракт, где люди ездят.

– Но это крюк в пять верст! Я отцу обещал…

– Плевать, что ты обещал! – рявкнул Яромир, хватая со стола мешочек с солью. – Не ходи через Змеиную падь. Там сейчас… тень. Я чувствую. Оно голодное.

Он начал рассыпать соль у порога и окон, бормоча что-то на старом, гортанном языке, от которого у Свенельда заныли зубы.

– Собирайся. Вали в город. И если услышишь в лесу голос, который будет тебя звать – даже если это голос твоей матери или Милавы – не оборачивайся. Беги так, будто у тебя штаны горят.

Свенельд сглотнул. Шутки кончились. Скучные уроки травничества внезапно сменились уроком выживания.

– Дядя… а что это может быть? Разбойники?

– Разбойники грабят кошельки, Свен. А это, – Яромир кивнул на запертую дверь, за которой стояла неестественная тишина, – это грабит саму жизнь. Уходи.

Свенельд схватил свой плащ. Впервые за годы он чувствовал себя не бравым воином, а маленьким мальчиком, который очень хочет оказаться под одеялом. Он выскочил за дверь, в эту плотную, ватную тишину, и побежал к тракту, не оглядываясь, как велел старик.

За спиной, в избе, волхв достал свой старый нож, почерневший от крови жертвенных петухов, и сел лицом к двери, ожидая того, что заставило лес онеметь от ужаса.

Глава 9: Покупка Дьявола

Фактория данов, которую местные называли просто Колонией, стояла на высоком берегу реки, огороженная не гнилым частоколом, как местные поселения, а полноценным бревенчатым срубом с дозорными башнями. Над воротами лениво полоскался на ветру флаг с черным вороном Одина. Здесь пахло не лесом и хвоей, а деньгами, дегтем, соленой рыбой и имперской самоуверенностью.

Ярл Стурбьорн, наместник и смотритель торговых путей, сидел в своем кабинете. Перед ним стояла половина запеченного поросенка с яблоками, но ярл не ел. Он ковырял ножом хрустящую корочку, и лицо его выражало глубокую вселенскую скорбь.

– Пересушили, – сказал он с тяжелым вздохом, обращаясь к тощему писцу Олафу. – Опять пересушили. Кожа жесткая, как подметка сапога. Я кому велел поливать маслом каждые полчаса?

– Кухарке Хельге, господин, – Олаф не отрывался от свитков.

– Хельге… – Стурбьорн отрезал кусок, сунул в рот, прожевал с выражением мученика и запил вином. – Скажи Хельге, что если она еще раз испортит мне ужин, я продам её хазарам. Они любят толстых баб, будут использовать её вместо подушки.

– У Хельги трое детей, господин, – ровно заметил писец. – И муж в дружине. Неудобно получится.

– Неудобно – это когда у меня изжога. А это – саботаж. Ладно, что там с налогами от води? Прислали меха?

– Прислали. – Олаф почесал лысину кончиком пера. – Но мало. Говорят, зверь ушел. А еще говорят, что наши патрули забирают больше положенного, грабят хутора. Народ злится, уходит в леса.

– Пусть уходят, – фыркнул Стурбьорн, вытирая жирные пальцы о бороду. – Лес зимой холодный. Вернутся и приползут. Мы – цивилизация, Олаф. Без нас они дикари в шкурах.

В дверь гулко постучали. Вошел начальник караула, Торвальд.

– Ярл. Там пришли.

– Кто? Сборщики меда? Скажи, пусть сваливают к амбарам, я не буду лично пересчитывать каждый бочонок.

– Не сборщики. Какие-то оборванцы. Человек двадцать. Вонючие, как помойная яма. Главный у них кривой, без глаза. Говорят, у них к тебе дело. Дело на вес золота.

Стурбьорн отрыгнул и с интересом посмотрел на стражника.

– На вес золота? У этих вшей? Наверное, украли что-то. Повесить их?

– Я хотел, – кивнул Торвальд. – Но этот кривой показал мне вот это.

Он выложил на стол фибулу – застежку для плаща. Золотую, витую, с рубиновыми глазами змеи. Вещь явно не для смердов. Стурбьорн взял украшение, взвесил в руке. Тяжелое. Киевская работа, а может и византийская.

– Любопытно. Откуда у лесной крысы такие побрякушки? Зови.

Через минуту в кабинет ввалились двое. Первым шел Атаман – тот самый Кривой, про которого говорили. У него не хватало левого глаза, лицо пересекал уродливый шрам, а одежда представляла собой сборную солянку из краденого: штаны славянские, сапоги варяжские, а поверх драной кольчуги – женская шаль из дорогой шерсти, повязанная как кушак.

За ним семенил старик в балахоне, который когда-то был черным, а теперь стал серым от грязи и пепла. Старик горбился, бормотал что-то себе под нос и пах не просто потом, а сырой могильной землей.

Стурбьорн брезгливо прикрыл нос рукавом.

– Если вы пришли просить милостыню, то ошиблись дверью. Псарня во дворе, там остались кости.

– Мы не собаки, ярл, – голос Атамана был хриплым, прокуренным. Он улыбнулся, показав гнилые пеньки зубов. – Мы волки. Просто… пока голодные.

– Волки не носят бабские тряпки, – Стурбьорн кивнул на шаль. – Откуда золото, бродяга? Купца зарезали?

– Нашел, – ухмыльнулся Кривой. – Лес много чего теряет. А мы находим.

Он сделал шаг вперед, но стража у дверей положила руки на рукояти мечей. Атаман поднял ладони.

– Ярл, я слышал, у тебя проблемы. Местные не платят. Обозы пропадают. А мои люди… они знают лес. Знают тропы, по которым даже белка не пройдет. Мы можем стать твоими глазами. И твоими клыками.

– У меня есть солдаты.

– Твои солдаты топают как слоны. Их слышно за версту. А нас не видно. Мы можем забирать товар у тех, кто не хочет платить тебе налог. Мы можем… убирать тех, кто много болтает. И никто не подумает на благородных данов. Скажут – разбойники. Лихие люди.

Стурбьорн задумался. Предложение было заманчивым. Аутсорсинг грязи. Руки чистые, золото течет.

– Ты просишь еды и оружия? – спросил ярл.

– И защиты. Если твои патрули перестанут гонять нас, мы наполним твои склады так, что треснут балки.

– Это всё слова. Вы – сброд. При первой стычке с дружиной Новгорода вы разбежитесь. У вас нет силы.

Кривой хищно улыбнулся и отступил в сторону, указывая на сгорбленного старика.

– У нас есть сила, ярл. Старик. Покажи ему.

Стурбьорн расхохотался.

– Этот? Да он же сейчас сдохнет от старости! Эй, дед, ты хоть штаны сам подтянуть можешь?

Колдун поднял голову. Стурбьорн подавился смехом. Глаза старика были бельмами, но смотрели они не в пространство, а прямо в душу. В этих глазах было безумие такой глубины, что ярлу стало неуютно в собственном кресле.

– Дай мне… – прошамкал колдун. Голос звучал как трение двух камней друг о друга.

– Что дать? Хлеба? – спросил Стурбьорн, чувствуя, как по спине ползет холодок.

– Искру, – прошипел старик. – Дай мне то, что лежит у тебя в свинце. Оно зовет меня. Оно плачет…

Стурбьорн перестал жевать.

В углу кабинета, в железном сейфе, стоял небольшой ларец, обитый свинцовыми пластинами. Стурбьорн привез его из рейда на северных саамов два года назад. Шаман саамов кричал, умирая, что это «Сердце Спящего», и проклял всех, кто его коснется. Стурбьорн тогда убил шамана, забрал «камень», но открыть шкатулку так и не решился. От неё веяло такой стужей, что даже через свинец пробирало.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросил ярл.

– Я слышу его голод, – слюна капала с подбородка колдуна. – Оно хочет хозяина.

Стурбьорн встал. Это было рискованно. Глупо. Но жадность – великий двигатель. Если у этого безумного бомжа есть сила управлять проклятыми вещами… это может стоить дорого.

Ярл подошел к сейфу. Достал тяжелый ключ, отпер замок. Достал ларец.

Холод мгновенно наполнил теплую комнату. Писец Олаф, сидевший у камина, вдруг затрясся и выронил перо. Свечи мигнули и стали гореть тусклым, синеватым пламенем.

Стурбьорн поставил ларец на стол перед колдуном и отступил на два шага.

– Открывай. Если сдохнешь – я тебя в реку выкину.

Дрожащими, грязными руками с черными ногтями колдун откинул крышку.

Внутри, на черном бархате, лежал неграненый кристалл. Он был черен, как беззвездное небо, но внутри него пульсировали синие вены света. От кристалла шел пар.

Атаман Кривой попятился. Торвальд у двери перекрестился (он был крещен в походе на франков, но это не мешало ему носить молот Тора).

Колдун застонал от вожделения. Он протянул обе руки и схватил камень.

Стурбьорн ожидал, что старик вспыхнет или умрет в корчах.

Но случилось другое.

Колдун выпрямился. Его спина хрустнула, расправляясь. Вены на руках вздулись и почернели, словно по ним пустили чернила. Стон превратился в рык.

Комната погрузилась в сумерки. Тени от мебели отделились от пола. Они выросли, обрели когти и зубы. Тень от поросенка на столе превратилась в оскаленного кабана, тень от Олафа – в повешенного с высунутым языком.

Звук исчез. Стурбьорн открыл рот, чтобы закричать «Прекрати!», но не услышал собственного голоса. Абсолютная, ватная тишина давила на барабанные перепонки. Стало не просто холодно – стало мертво.

Ярл почувствовал, как его сердце замедляется. Тук… – долгая пауза… – Тук…

Страх, животный, первобытный, сжал сфинктеры. Ему захотелось упасть на колени, закрыть голову руками и скулить. Это была не магия ярмарочных фокусников. Это было дыхание Бездны.

А колдун стоял в центре этого вихря, сжимая Черное Сердце у груди, и смеялся без звука. Его лицо разгладилось, налилось страшной, чуждой силой.

Вдруг все прекратилось. Щелк – и тени вернулись на места. Звук ворвался в уши гулом крови. Свечи вспыхнули нормально.

Стурбьорн рухнул в кресло, тяжело дыша. Его рубаха на спине была мокрой. Олаф под столом тихо всхлипывал.

Колдун, снова сгорбившись, спрятал камень под свои лохмотья. Но теперь в его глазах не было безумия дряхлого старика. Там светился холодный, расчетливый разум демона.

– Ну как? – спросил Атаман, тоже бледный, но довольный произведенным эффектом. – Стоит такой товар твоей дружбы, ярл?

Стурбьорн вытер пот со лба дрожащей рукой. Он должен был приказать убить их прямо сейчас. Срубить голову старику, выкинуть камень в море, сжечь это место.

Но его взгляд упал на золотую фибулу. А потом на карту, где были отмечены деревни, отказывающиеся платить дань.

Невидимые убийцы. Страх, который заставит эстов и славян самих нести золото, лишь бы их не трогали тени. Власть.

Стурбьорн налил себе полный кубок вина, расплескав половину, и выпил залпом.

– Мы договоримся, – прохрипел он. – Но держите этого упыря подальше от крепости. Я дам вам старый острог в лесу, на Змеиной Пади. Никто туда не ходит. Живите там. И приносите мне добычу.

Атаман поклонился.

– Мудрое решение, ярл. Очень мудрое.

Они ушли. Колдун на пороге обернулся и подмигнул Стурбьорну. Ярлу показалось, что под веками у старика не глазные яблоки, а куски того самого черного льда.

Когда дверь закрылась, Олаф вылез из-под стола.

– Господин… что мы наделали? – прошептал он.

Стурбьорн посмотрел на недоеденного поросенка. Аппетит пропал начисто.

– Мы не наделали, Олаф, – мрачно сказал ярл. – Мы инвестировали. А теперь позови Хельгу. Пусть уберет здесь всё и проветрит. Воняет… могилой. И пусть вина принесет. Бочонок. Нет, два. Сегодня я буду спать со светом.

Глава 10: Пропавшие

В приёмной зале наместника, которую местные звали «гридницей», стоял гул, похожий на жужжание мух над протухшим мясом. В отличие от торговой суеты порта, здесь воздух был спёртым, пропитанным запахом пота просителей, пролитого пива и мокрой псины, исходящим от двух волкодавов Ульва, грызущих кости прямо у ног господина.

Свенельд привалился плечом к закопчённому столбу в тени. Он пришёл сюда якобы по поручению Прохора – узнать о новых пошлинах на вывоз воска, но на самом деле просто сбежал от нудных столбцов цифр. Здесь, в центре власти, ему казалось, что жизнь течёт быстрее.

Рядом с ним на лавке резались в кости двое дружинников из гарнизона. Один – старый, беззубый, по имени Торг, другой – молодой варяг с татуировкой дракона на шее.

– …И я ей говорю: «Ты же обещала девственницу!» – жаловался варяг, встряхивая кожаный стаканчик с костями. – А она мне подсовывает эту… кобылу. У неё там ведро пролетит, не задев стенок.

– И что? – хмыкнул Торг. – Главное, чтоб грела. Зимой все кошки серы. Твоя очередь, бросай.

– Не, ну обидно, – варяг швырнул кубики. Выпали две тройки. – Тьфу, проклятье! Я ей дал полгривны серебром! За эти деньги можно было купить свинью, которая хотя бы визжать будет по-человечески. А эта лежала как бревно. Я ей: «Ну пошевелись, дура», а она лузгает семечки и спрашивает, скоро ли я закончу, а то у неё гуси не кормлены.

– Гуси – это важно, – философски заметил Торг, сгребая мелочь со стола. – Гусь птица серьёзная. Если не покормить, он худеет. А баба… баба она такая, перетерпит. Ты мне лучше скажи, Сигурд новый меч купил или украл? Вчера хвастался, мол, дамасская сталь.

– Украл, конечно. У заезжего купца в бане. Пока тот парился, Сигурд у него и меч, и пояс увёл. Говорит, купец толстый был, ему меч ни к чему, он им только колбасу резать мог.

Свенельд слушал этот пустой трёп, глядя в зал. Всё как обычно. Мелкие кражи, шлюхи, долги. Скука, о которой он спорил с Хельги. Но было в сегодняшнем дне что-то тяжёлое. Какое-то напряжение, витавшее под потолком вместе с дымом.

В центре зала, перед возвышением, где сидел наместник Ульв, стояла женщина.

Она была не старой, но горе состарило её лицо. Обычная баба с посада, в сером платке, руки красные, мозолистые. Она не просила, она выла, но тихо, обречённо, как воет ветер в печной трубе.

Ульв, наместник князя, развалился в кресле, подложив под спину подушку. Он пил разбавленное вино и выглядел так, будто его сейчас стошнит от скуки. Рядом стоял Хвит, начальник стражи, скрестив могучие руки на груди и скучая не меньше господина.

– …Третий день, батюшка наместник, – всхлипывала женщина, теребя край фартука. – Третий день его нет. Ушёл ставить силки на зайца к Змеиной Пади и пропал.

– Ну и что? – лениво спросил Ульв, выуживая из кубка муху. – Мужик в лесу. Может, за зверем ушёл далеко. Может, ногу подвернул. Мне-то какое дело? Я что, пастух твоим мужьям?

– Он никогда не задерживался! Он знает лес как свои пять пальцев! – женщина упала на колени, ударившись о грязный дощатый пол. – Не пьёт он, батюшка. Дети у нас, трое, мал мала меньше. Он бы не бросил.

Ульв вздохнул, глядя на Хвита.

– Хвит, объясни бабе, как устроен мир.

Хвит шагнул вперёд, гремя кольчугой.

– Слышь, тетка. Твой мужик, Твердила, так? Я его знаю. Крепкий мужик. А у соседней деревни, в Бережках, вдова молодая живёт, Груня. У неё медовуха хмельная и сиськи как караваи.

Дружинники, игравшие в кости, загоготали. Свенельд поморщился.

– Не ходит он к Груне! – закричала женщина, и в её голосе была не ревность, а ужас. – Вы не понимаете! Другие тоже не вернулись! Брат Твердилы, Огнян, пошёл его искать вчера утром – и тоже сгинул! Двое здоровых мужиков! А до этого с хутора Кривого исчез пастух. Лес не такой, батюшка!

– Не такой? – Ульв поднял бровь. – Ёлки не той стороной растут?

– Тихий он! – Женщина подняла глаза на наместника, и Свенельд, стоявший в тени, вздрогнул. В этих глазах был такой первобытный страх, что шутки про вдову застряли в горле. – Птицы не поют. Зверь не ходит. Собака наша, Полкан, с ними побежала. Вернулась седая. Вся дрожит, под крыльцо забилась и не вылазит. А в глазах пустота, будто она чёрта видела.

Ульв поставил кубок со стуком.

– Хватит сказки рассказывать, дура. Собака седая… Может, бешенство у неё. А мужики твои, если не у Груни, то, значит, медведь-шатун проснулся раньше времени. Или разбойники заезжие.

– Так пошлите стражу! – взмолилась она. – Проверьте! Там, у Змеиной Пади, дым видели! Чёрный дым, а гарью не пахнет!

– Стражу? – Ульв наклонился вперёд, и его лицо стало жестким. – Ты знаешь, сколько стоит отправить десяток всадников в лес? Кормить коней, платить людям? Ради того, чтобы найти твоего мужа пьяным под кустом? Если я буду каждого алкаша с собаками искать, казна опустеет.

– Я заплачу! – женщина дрожащими руками развязала узелок на поясе. Высыпала на пол горсть медяков и одно погнутое серебряное кольцо. – Всё, что есть… Только найдите.

Медяки жалобно звякнули, рассыпавшись по грязному полу. Один прикатился к сапогу Хвита. Тот посмотрел на деньги, потом на Ульва.

Наместник откинулся назад. Ему было лень. Ему было всё равно.

– Собери своё добро, женщина, и иди домой, – устало сказал он. – Жди. Вернётся твой Твердила. Проспится, получит от тебя скалкой и будет дальше зайцев ловить. А про дым и "тишину" не болтай. Нечего людей пугать.

– Но…

– Вон! – рявкнул Хвит. – Сказано же! Следующий! Кто там с долгом по шерсти?

Стражник подхватил рыдающую женщину под локоть и потащил к выходу. Она не сопротивлялась, только оглядывалась назад, на власть имущих, с выражением человека, которого живьём закапывают в землю.

Свенельд смотрел ей вслед. Она прошла мимо него. От неё пахло нестираной одеждой и отчаянием.

– «Дым чёрный, а гарью не пахнет»… – прошептал Свенельд.

Варяг с татуировкой дракона сгрёб выигранные монеты.

– Видал? Истеричка, – хохотнул он. – Бабы всегда панику поднимают. Мой дед как-то на три года в Миклигард ушёл, бабка его уже похоронила, тризну справила, нового мужика нашла. А дед вернулся с мешком золота и новой наложницей. Вот скандал был!

Торг, старый дружинник, не смеялся. Он задумчиво вертел в пальцах игральную кость.

– Не скажи, Сигурд, – тихо промолвил он. – Я был в Змеиной Пади на прошлой неделе. Ехал с дозором. Кони там правда бесятся. И тихо там. Нехорошо тихо. Будто лес смотрит.

– Ой, да иди ты, старый, – отмахнулся Сигурд. – Ещё скажи, кикиморы шалят. Твоя очередь кидать.

Свенельд отлип от столба. Ему вдруг стало душно в этой прокуренной зале. Смех, стук костей, равнодушный голос Ульва – всё это казалось ненастоящим. А вот сгорбленная спина уходящей женщины и слова старого Торга про смотрящий лес – это было реальностью.

Он не пошел к Прохору. Он пошел к выходу. Ему нужно было проверить. Не потому что он герой. А потому что любопытство котенка всегда сильнее инстинкта самосохранения. И потому что дядя Яромир вчера говорил про то же самое. Про Тишину.

– Куда собрался, купец? – окликнул его Хвит, когда Свенельд проходил мимо.

– Отлить, – бросил Свенельд. – А то от ваших разговоров про вдовью сиську в туалет захотелось.

Хвит загоготал.

– Давай-давай. Смотри, чтобы тебя кикимора за член не укусила!

Свенельд вышел на воздух, но облегчения это не принесло. Ветер с реки пах дождем и бедой. И он знал, что сегодня вечером пойдёт не в амбар, а на ту самую тропу, с которой не вернулся муж плачущей женщины.

Глава 11: Тихий Марш

Свенельд проклинал тот момент, когда решил срезать путь через Змеиную Падь.

– "Иди трактом", – передразнил он вслух скрипучий голос дяди Яромира. – "Там люди ходят". Ага. Пять верст крюка по колено в грязи. Умный старик. Сидит себе у печки, нюхает свои дохлые ласки, а мне ноги топтать.

Он споткнулся о торчащий корень, едва не пропахав носом мох, и выругался витиевато, как учил боцман на отцовской ладье.

Лес стоял угрюмый, осенний. Ели нависали над узкой тропой, словно старые ведьмы в драных лохмотьях. Под ногами чавкала гнилая листва. Холодало. Свенельд поплотнее запахнул плащ и ускорил шаг. Ему вдруг очень захотелось оказаться дома, в тепле, где трещит огонь и пахнет жареным луком.

– Милава сейчас, небось, тесто ставит, – бормотал он себе под нос, чтобы заглушить шум леса. Голос успокаивал. – Или стирает. Руки у неё красные от воды… Интересно, она правда про кузнеца думает? Этот Ерофей, конечно, здоров как бык, но он же дурак. У него даже лошадь хромая. А она на меня смотрит. Я ж вижу. Вчера, когда мазь втирала, дышала так, будто марафон пробежала. Смешная. Сиськи у неё, правда, ничего такие стали…

Он хмыкнул, представляя, как расскажет об этом Хельги, и тот опять будет завидовать.

Вдруг мысль оборвалась.

Свенельд остановился. Он даже не сразу понял, почему. Нога застыла в воздухе перед шагом.

Звук. Куда делся звук?

Секунду назад лес жил: скрипели сосны, ухал филин вдалеке, шуршала мышь в траве. Ветер гудел в верхушках.

А теперь – вата.

Абсолютная, мертвая тишина.

Свенельд тряхнул головой. Может, уши заложило? Он щелкнул пальцами у виска. Щелчок прозвучал, но глухо, как под водой. Значит, не оглох.

Значит, замолк мир.

– Дядя говорил… – прошептал Свенельд, и шепот показался ему криком в этой пустоте. – "Зверь туда не ходит".

Впереди, за поворотом тропы, там, где деревья расступались к оврагу, показался свет.

Не теплый рыжий свет факела, каким светят путники. Это был мертвенно-бледный, голубоватый огонек, похожий на болотную гнилушку. Он плыл в воздухе, не мигая. За ним – еще один. И еще.

Свенельд, повинуясь инстинкту, о котором не подозревал (инстинкту зайца, увидевшего тень ястреба), метнулся с тропы в сторону. Он плюхнулся в густой папоротник за стволом огромного поваленного вяза, вжавшись лицом в мох.

Огни приближались.

Сначала показались двое. Рослые мужики в кожанках. В руках – обнаженные мечи, тускло поблескивающие в этом странном свете. Они шли так, словно не касались земли. Ноги ступали по веткам, по сухой листве, но ни звука хруста, ни шарканья не долетало до ушей Свенельда. Как в кошмарном сне, где ты кричишь, но рта нет.

А потом Свенельд увидел их.

Вереница.

Люди шли, связанные одной длинной цепью. Но цепь не звенела.

Первым шел высокий мужчина, эст, судя по вышитому вороту разорванной рубахи. Лицо его было разбито в кровь, один глаз заплыл, но второй смотрел вперед – пустым, стеклянным взглядом, в котором не было ничего человеческого.

За ним – женщина. Её платье было изодрано до пояса, обнажая грудь, покрытую синяками и ссадинами. По ногам текла темная струйка – кровь или грязь. Она шла, спотыкаясь, открывая рот в беззвучном рыдании. Её губы шевелились: "Мама… мама…", но лес не пропускал ни звука.

Свенельд сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Он узнал её. Это была дочь бондаря с Выселок. Веселая, румяная девка, которая на прошлой ярмарке плясала лучше всех. Теперь это была кукла со сломанным механизмом.

Шли мужчины – крепкие охотники, руки которых были связаны за спиной. Шли подростки. Всего человек тридцать. Грязные, избитые, униженные, но главное – послушные. Они не пытались бежать. Они шли в ногу, как солдаты.

– "Твердила…" – вспомнил Свенельд мужа плачущей женщины у наместника. – "И брат его".

Вот они. Оба здесь. Твердила шёл, низко опустив голову, будто спал на ходу.

А замыкал шествие Он.

Старик. Низенький, сгорбленный, закутанный в рваный балахон, который волочился по земле. Он опирался на суковатый посох.

Вокруг старика воздух дрожал, как над раскаленной печью, только дрожь эта была ледяной. На шее у него, на грязном шнурке, висел черный камень. Камень не отражал свет. Он его жрал. Из камня исходили те самые бледно-голубые щупальца света, которые опутывали идущих впереди людей, как невидимая паутина.

Колдун.

От него несло озоном – резким запахом грозы – и старой, сладковатой падалью.

Свенельд перестал дышать. Ему казалось, что стук его собственного сердца сейчас разнесется по лесу набатом. Он вжался в корни вяза, молясь всем богам: Перуну, Велесу, даже Христу, о котором говорили приезжие греки.

«Пройдите мимо. Просто пройдите мимо. Я ничего не видел. Я ничего не скажу. Пожалуйста».

Вереница двигалась. Беззвучная, страшная процессия призраков во плоти.

Разбойник-охранник прошел в двух шагах от вяза. Свенельд видел грязь на его сапоге. Видел, как тот почесал задницу и зевнул – обыденный, человеческий жест посреди этого ужаса.

И вот, когда колдун почти поравнялся с укрытием Свенельда, случилось это.

Сухая ветка под локтем парня треснула.

Звука не было. Тишина же. Но Свенельд почувствовал вибрацию деревом.

Старик остановился. Резко, как будто наткнулся на стену.

Цепочка рабов тут же замерла, словно единый организм. Разбойники тоже встали, лениво озираясь, не понимая причины задержки.

Колдун медленно, скрипуче повернул голову.

Его лицо было скрыто капюшоном, но Свенельд увидел его глаза. Белые. Без зрачков. Затянутые бельмом, как у вареной рыбы. Слепые глаза, которые видели.

Старик поднял нос, втягивая воздух. Он шумно принюхался – единственный звук, который прорвался сквозь барьер тишины, отвратительный, влажный хрип ноздрей.

– Тепло… – прошелестел голос. Голос звучал не снаружи. Он прозвучал прямо в голове Свенельда, царапая череп изнутри ржавым гвоздем. – …молодая кровь. Страх.

Свенельд хотел вскочить и побежать. Мышцы напряглись для рывка. Бежать, орать, звать на помощь!

Но тело не слушалось. Руки и ноги налились свинцом.

Колдун повернулся всем телом к поваленному вязу. Он не видел парня за стволом. Ему не надо было видеть.

Он поднял руку. Костлявую, с черными, длинными ногтями, похожую на лапу паука. И просто сжал кулак.

В голове Свенельда взорвалась сверхновая.

Не боль – хуже. Давление. Словно на голову надели железный обруч и начали закручивать винт. В ушах зазвенело – тонко, пронзительно, на грани слышимости.

– Спи…

Из носа Свенельда хлынула горячая кровь, заливая губы. Мир перед глазами качнулся. Сосны изогнулись дугой. Голубой свет поплыл, превращаясь в воронку.

Он попытался вдохнуть, но легкие окаменели. "Не хочу… я воин… я…"

Колдун опустил руку.

Свенельд почувствовал, как сознание утекает, словно вода в песок. Последнее, что он видел – грязный подол балахона, качнувшийся к нему, и черный камень на груди старика, который вдруг пульсировал, как сытое сердце.

Тьма накрыла его мягким, душным одеялом. Он провалился в небытие, не успев даже закрыть глаза.

Колдун хмыкнул, возвращая руку под плащ.

– Мясо, – каркнул он своим головорезам, махнув в сторону кустов. – Заберите. Молодой. Сгодится.

Один из разбойников, ухмыляясь, шагнул в папоротник, на ходу доставая веревку. Лес снова погрузился в беззвучную, мертвую ночь.

Глава 11.1: Свинцовый взгляд

– Теплый… – прошелестело в гаснущем сознании. – Пустой…

Звук вернулся резким щелчком, когда Свенельд уже рухнул лицом в мох.

– Глянь, Гора, кто тут у нас, – раздался гнусавый, скучающий голос над головой.

Свенельд еще слышал их, но пошевелить даже пальцем не мог. Паралич сковал мышцы. Он был заперт в собственном теле, как в гробу.

Чья-то тяжелая рука перевернула его на спину. Свенельд безвольно уставился в небо невидящими глазами. Кровь из носа текла по щеке, заливаясь в ухо.

Над ним склонились двое. Один – здоровый детина с рябым лицом, второй – щуплый, вертлявый, похожий на хорька.

– Пацан совсем, – сплюнул Рябой. – Ишь как его скрючило. Из ушей кровь, из носа. Дед его знатно приложил.

– Мертвый? – деловито спросил Хорь, пнув Свенельда носком сапога под ребра. Свенельд почувствовал боль, но даже веко не дрогнуло.

– А то. Глянь на глаза. Стеклянные. Сердце встало, небось. Дед, если уж зыркнет, то наповал. Вон, у прошлого бедолаги вообще мозги через нос вытекли.

Хорь присел на корточки и начал шарить по карманам Свенельда. Руки у него были липкие и ловкие.

– Пусто, – разочарованно протянул он. – Ни кошеля, ни ножа путнего. Штаны, правда, добрые, сукно богатое. Купчонок, поди. Снимем?

– Дурак ты, Шило, – проворчал Рябой. – Обоз идет. Атаман орет, спешим мы. Будешь штаны с трупа стягивать – сам без портков останешься. А труп еще и обгадился, поди, от страха. Возиться неохота.

– Ну так хоть что-то взять надо. Не пропадать же добру. О, гляди-ка. Пояс.

Хорь дернул за кожаный ремень, которым был подпоясан Свенельд.

– Кожа двойная, пряжка литая, медная. За такую на торгу две курицы дадут. А то и гуся, если сторгуешься.

– Режь, – махнул рукой Рябой.

Хорь достал нож и полоснул по ремню. Свенельд почувствовал, как сталь прошла в миллиметре от живота, разрезая кожу.

– И веревку, вон ту, которой плащ завязан, тоже бери. Веревка всегда пригодится. Того же раба связать, или повесить кого.

Хорь срезал и веревку.

– А с тушкой чего делать? – спросил он, пряча добычу за пазуху.

– Да кинь в овраг. Чтоб под ногами не валялась. Нечего тут следы оставлять. Пусть волки доедят.

Рябой наклонился, ухватил Свенельда за шиворот и за штанину, крякнул и поднял тело.

– Легкий… – пробурчал он. – Не жрал, видать, мамкину кашу.

Он раскачал тело раз, другой.

На третий раз мир для Свенельда окончательно погас. Он почувствовал мгновение полета, затем – удар спиной о ветки кустарника, боль в плече, удар о землю, качение по склону и, наконец, влажное, чавкающее приземление в ледяную жижу на дне оврага.

Сверху донесся удаляющийся голос:

– …А я ей говорю: «У меня чирей на жопе, не могу я сегодня». А она в слёзы…

Потом голоса стихли. Осталась только тишина и темнота.

Глава 11.2: Пробуждение в гнилом логе

Первым вернулся запах.

Запах мокрой, перепрелой листвы, тины и собственной, уже подсохшей крови.

Свенельд дернул пальцем. Он застрял в грязи.

Он открыл глаза и тут же зажмурился от дикой вспышки боли. Голова раскалывалась так, будто его использовали вместо церковного колокола. В ушах стоял тонкий, противный писк.

Он попробовал сесть. Получилось с третьей попытки. Его вырвало желчью прямо себе на колени.

– Ох… твою мать… – прохрипел он. Горло драло, язык распух и не слушался.

Свенельд ощупал себя. Кафтан был изорван ветками, весь в грязи. Руки дрожали так, что он едва попадал пальцами по лицу. Под носом запеклась корка.

– Живой… – прошептал он, и от звука собственного голоса стало чуть легче.

Он поднял глаза. Склон оврага, поросший колючим кустарником, нависал над ним крутой стеной. Наверху, сквозь ветки, проглядывало серое, равнодушное небо. Уже светало. Значит, он провалялся здесь несколько часов.

Он попытался встать, хватаясь за корни ивы, торчащие из склона. Ноги подкосились, и он снова шлепнулся задницей в лужу.

Рука скользнула к поясу.

Штаны сваливались. Пояса не было.

– Сняли… – понял Свенельд.

Память возвращалась кусками, как разбитая мозаика. Лес. Огни. Колдун с белыми глазами. Удар в голову.

– "За веревку… две курицы…"

Они думали, он мертв. Они просто скинули его, как падаль, пожалев время на снятие штанов, но забрав сраную веревку. Их цинизм ужаснул его больше, чем магия. Для этих людей его жизнь стоила меньше, чем кусок кожи.

Свенельд стиснул зубы. Злость – холодная, липкая злость – начала вытеснять страх.

– Я вам покажу "две курицы", – прошипел он, вытирая лицо грязным рукавом. – Я вам устрою… пир.

Он заставил себя подняться. Схватился за куст орешника, подтянулся. Земля осыпалась, забиваясь в рукава и за шиворот. Он полз вверх, сдирая ногти, хрипя и ругаясь. Каждый дюйм давался с боем. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные пятна.

Когда он перевалился через край оврага на ровную землю, он лежал минут пять, просто дыша.

Лес молчал. Следы на тропе были. Глубокие колеи, отпечатки сотен сапог.

– След есть, – прошептал Свенельд. – Значит, не приснилось. Значит, я не свихнулся.

Он с трудом встал на ноги, поддерживая спадающие штаны рукой. Ему нужно было идти. В город. К наместнику. К людям.

Но сначала надо было выбраться из этого проклятого места.

Свенельд сделал шаг. Лес казался враждебным. Каждая тень за кустом мерещилась ему сгорбленной фигурой в балахоне. Но страшнее всего было то, что он помнил ощущение чужой воли у себя в голове. Ощущение ледяных пальцев, сжимающих разум.

– Бежать… – сказал он себе.

И он побежал. Спотыкаясь, падая, раздирая лицо ветками, он бежал прочь от Тишины, прочь от Змеиной Пади. К шуму, к жизни, к грязи и вони Ладоги, которая теперь казалась ему самым безопасным и прекрасным местом на земле.

Он бежал, а в голове билась только одна мысль: "Я жив. Вы, твари, ошиблись. Я жив". И эта мысль грела его лучше, чем украденный пояс.

Глава 12: Неверие

Утро в гриднице наместника Ульва пахло не славой и подвигами, а кислым перегаром и холодным вчерашним жарким. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутные слюдяные окна, безжалостно освещали пыль, кружащую в воздухе, и жирные пятна на дубовых столах.

Ульв сидел, обхватив голову руками. В его висках стучали маленькие злобные гномы с молотками.

– Сваг! – простонал он, не открывая глаз.

Молодой слуга, рыжий веснушчатый парень, тут же возник рядом с кувшином.

– Рассолу, хозяин? Огуречного? С чесночком, как вы любите?

– Огуречного… – эхом отозвался Ульв. – Ты хочешь, чтобы меня наизнанку вывернуло? Капустного давай. И льда. Если нет льда, принеси мне холодный камень с реки и приложи к затылку, иначе я кого-нибудь казню просто ради тишины.

Хвит, начальник стражи, чувствовал себя лучше. Варяжская закалка позволяла ему пить вёдрами и утром быть свежим, как майская роза, разве что злее обычного. Он сидел на лавке и точил свой скрамасакс – короткий, тяжелый боевой нож. Вжик. Вжик. Этот звук ввинчивался в больной мозг наместника.

– Перестань скрести, – буркнул Ульв.

– Железо уход любит, ярл, – усмехнулся Хвит, пробуя лезвие на ногте. – Вчера один из парней меч уронил в грязь, так пятно пошло. Говорил я ему: «Смазывай салом». А он: «Это ж не баба, чтоб смазывать». Дурак. Теперь будет ржавчину песком оттирать, пока руки не сотрёт.

В дверях послышался шум. Грохот, крики стражи и чей-то отчаянный вопль: «Пустите! Мне к наместнику!».

– О, боги, – простонал Ульв, опуская лицо в ладони. – Кого там принесло? Опять та баба с мужем-охотником? Скажи ей, что мужа съел медведь, а медведя съел я. Пусть уходит.

Двери распахнулись. В гридницу ввалился не проситель, а пугало.

Это был Свенельд.

Но не тот лощёный купеческий сынок, что стоял здесь вчера. Это было существо, с ног до головы покрытое болотной тиной, мхом и грязью. Лицо его было серым, под носом запеклась чёрная корка крови, волосы торчали дыбом, а в глазах плескалось такое безумие, что даже Хвит перестал точить нож.

– Наместник! – прохрипел Свенельд, спотыкаясь на ровном месте.

Стражники у дверей схватили его за плечи, пытаясь удержать.

– А ну стоять, рвань!

– Пустите! Я должен сказать!

– Отпустите его, – лениво махнул рукой Ульв, морщась от громких звуков. – Это ж сын Ратибора. Свенельд, ты что, в выгребную яму упал? Или это новая мода у нашей «золотой молодёжи»?

Свенельд вырвался, подбежал к столу и ударил по нему кулаком.

– Вы должны поднять гарнизон! Сейчас же! Они там! Они в лесу!

Ульв медленно отнял руки от лица. Взял кувшин с рассолом, сделал долгий глоток.

– Кто «они», мальчик? Белки?

– Армия! – закричал Свенельд, брызгая слюной. – Разбойники! Их сотни! Они ведут рабов, целый караван! Там были те охотники, и баба с хутора, и ещё дети… Они все немые! Там колдун, Ульв! Он заглушил лес! Я видел!

В гриднице повисла тишина. Хвит громко хмыкнул и отложил нож.

– Колдун, значит, – протянул начальник стражи, подходя ближе и демонстративно принюхиваясь. – Фу-у-у. Пахнет тиной и… чем-то грибным. Ты у дядюшки Яромира вчера был?

– Был, и что?! – Свенельд дрожал. То ли от холода (одежда была насквозь мокрой), то ли от пережитого ужаса.

– А дядюшка, известно, любитель мухоморы сушить, – Хвит подмигнул остальным дружинникам. Те загоготали. – Ты часом не отведал отвара для «расширения сознания», купец? Говорят, от него и не такое увидишь. Тролли плясать будут.

– Я не пил грибов! – Свенельд сорвался на визг. – Я видел их! Синий огонь! Старик шёл, и вокруг него тишина! Он меня увидел… он ударил меня, только не рукой, а… головой. Внутри головы.

Он схватился за виски, словно там до сих пор звенело.

– Я вырубился. Очнулся на дне оврага, в кустах. Они меня бросили, думали, я сдох. Я полз три версты, чтобы предупредить вас!

Ульв посмотрел на парня с откровенной брезгливостью.

– Давай подумаем, Свен. Ты говоришь, что видел «сотню» разбойников. Сотню. Ты хоть представляешь, как шумит сотня мужиков в лесу? Лоси разбегаются за день пути. А наши патрули ничего не слышали.

– Потому что он глушит звук! Это магия!

– Магия, – передразнил Ульв. – Конечно. А ещё ты говоришь, что они тебя, свидетеля, просто «бросили в овраг». Разбойники. Которые, по твоим словам, ведут тайный караван. Да они бы тебе горло перерезали, просто чтобы не рисковать! Или взяли бы в рабство. Молодой, крепкий. За тебя, сучонка, отец бы выкуп дал такой, что можно пол-Дании купить.

– Я не знаю, почему не убили! – Свенельд был на грани истерики. Он видел, что ему не верят. Стена равнодушия была крепче каменной кладки. – Может, торопились! Может, этот колдун подумал, что мозг мне выжег! Пошлите людей! Пожалуйста! Они идут к реке!

Хвит обошел вокруг Свенельда, словно осматривая призовую лошадь.

– Послушай меня, герой. У нас вчера Сигурд напился и в лесу видел русалку, которая его за хер хватала. Оказалось, он в колючую проволоку запутался и в муравейник сел. В лесу ночью страшно, парень. Тени пляшут. Ветка хрустнет – кажется, великан идёт. Ты, видать, испугался, упал в овраг, башкой ударился, вот тебе и привиделось.

– У меня кровь носом шла! Вот! – Свенельд тыкнул пальцем в корку на лице.

– От давления, – зевнул Ульв. – Или от страха сосуд лопнул. Иди домой, Свен. Помойся. Проспись. И не позорь отца. Если Ратибор узнает, что ты тут истерики закатываешь из-за ночных кошмаров, он тебя ремнём вылечит.

– Мой отец, – тихо, со сталью в голосе сказал Свенельд, и эта сталь заставила Ульва приоткрыть один глаз, – платит в твою казну налог. Большой налог. Он платит за то, чтобы город был защищён. Если ты не пошлешь людей, а разбойники вырежут деревню или нападут на город, я всем расскажу, что Наместник был слишком пьян и труслив, чтобы поднять задницу.

Ульв поперхнулся рассолом. Он медленно поставил кубок. Его лицо, красное от вина, потемнело.

– Ты мне угрожаешь, щенок?

– Я требую, – Свенельд стоял прямо, грязный, вонючий, но впервые похожий на мужа, а не на мальчика.

– Он требует, – протянул Хвит, и его рука легла на рукоять меча. – Дерзкий стал, как батя уехал. Ульв, дозволь мне его проучить. Пару зубов выбью, может, умнее станет.

– Нет, – Ульв коварно улыбнулся. – Бить не надо. Он же у нас свидетель. Герой. Так?

Наместник встал, пошатываясь, и подошел к Свенельду вплотную. Дыхнул перегаром.

– Хорошо. Ты хочешь стражу? Ты её получишь. Хвит!

– Да, ярл?

– Бери десяток. Самых быстрых. Бери лучших следопытов. И возьми с собой нашего юного "воина".

Хвит расплылся в широкой, недоброй улыбке.

– Будет исполнено.

– Езжайте в твою Змеиную Падь, – Ульв ткнул пальцем в грудь Свенельда. – Обшарьте там каждый куст. Найдите мне след. Хотя бы один след телеги, о которых ты орёшь. Или цепи. Или чего угодно, кроме заячьего говна.

– Найдем, – уверенно кивнул Свенельд.

– Но, – Ульв поднял палец, – у нас договор. Ты купец, ты понимаешь слово "цена". Цена ложной тревоги. Хвит поднимет людей, загонит коней. Это убыток.

– Какой убыток?

– Честь, Свен. Твоя честь. Если там ничего нет… Если Хвит вернется и скажет, что там чисто… Ты неделю будешь чистить гарнизонные конюшни. Лично. Лопатой. И выносить ночные горшки за всей дружиной. На глазах у всего города.

В зале загоготали стражники.

– А то Микула как раз жаловался, что у него спина болит навоз кидать! – крикнул кто-то.

– И за каждой лошадью хвост помоешь! – добавил Хвит. – Зубной щеткой, или чем вы там, богатеи, зубы чистите.

Свенельд смотрел на их смеющиеся, лоснящиеся рожи. Ему было страшно. А вдруг и правда… морок? Вдруг ничего нет? Вдруг следы исчезли, как те огни?

Но он вспомнил глаза женщины-пленницы. Её беззвучный крик "Мама".

– Идёт, – сказал он. – Но если мы найдем их… Ты признаешь, что я был прав. Перед всеми.

– Договорились, говночист, – Хвит хлопнул его по спине так, что Свенельд чуть не упал. – Собирайся. Эй, парни! Седлайте коней! Мы едем на охоту за призраками! Возьмите с собой памперсы для купца, вдруг он опять испугается куста!

Сквозь гогот дружины Свенельд вышел во двор. Дождь перестал, но небо висело низко, свинцовое и тяжелое, как и его предчувствие.

"Я не сошел с ума. Я знаю, что видел. Лишь бы они оставили следы. Лишь бы".

За его спиной Хвит проверял подпругу своего коня, напевая похабную песенку про девку и козла. Для него это была просто прогулка, чтобы макнуть богатого выскочку лицом в навоз. Он еще не знал, что эта прогулка станет для половины его отряда последней.

Глава 13: Пустая полоса

Копыта коней чавкали по раскисшей лесной подстилке. Отряд двигался медленно, продираясь сквозь густой подлесок. Ветки хлестали всадников по лицам, стряхивая холодную воду за шиворот.

Хвит, ехавший впереди на своем огромном гнедом жеребце, был в отвратительном настроении.

– Еще долго, Сусанин? – гаркнул он, не оборачиваясь. – У меня задница уже плоская, как блин на сковородке.

– Почти пришли, – пробормотал Свенельд. Он ехал чуть позади, и каждый его нерв был натянут, как тетива. Лес казался обычным. Слишком обычным. Никаких призрачных огней, никакого шепота в голове.

– Почти… – передразнил Хвит. – Слышь, Ивар! Что у нас сегодня на ужин в казарме?

Едущий следом дружинник, жуя травинку, лениво отозвался:

– Каша с салом, командир. И пиво вчерашнее, если Бьёрн всё не вылакал.

– Каша, – мечтательно протянул Хвит. – А мы тут грибы ищем с купеческим сыном. Знаешь, Свен, я вот думаю… когда ты будешь чистить стойло моего коня, начни с копыт. Он страсть как не любит, когда там навоз застревает. Может и лягнуть. Но ты парень ловкий, от колдунов уворачиваешься, авось и от копыта увернешься.

Дружинники загоготали. Смех их звучал грубо и чужеродно среди сосен.

– А я слышал, у него щётка специальная будет, – подхватил Ивар. – Из усов таракана. Чтоб блестело!

Свенельд молчал. Он вглядывался в каждое дерево, пытаясь найти тот самый вяз, за которым прятался ночью. Вот он. Поваленный ствол, покрытый мхом.

– Здесь! – крикнул он, осаживая коня. – Стойте! Здесь это было!

Отряд остановился. Хвит лениво сполз с седла, потянулся так, что хрустнули суставы, и смачно харкнул в куст папоротника.

– Ну? – он обвел поляну широким жестом. – И где?

Свенельд спешился. Он подбежал к тропе.

– Вот тут они шли! Цепь! И телега… колдун на телеге был!

Он смотрел под ноги и холодел. Мох был нетронут. Опавшая хвоя лежала ровным, мягким ковром. Ни единой вмятины. Ни следа колес. Ни отпечатка ноги. Даже веточки не сломаны.

Будто здесь не прошла армия, а пролетела стая бабочек.

– Я… я не понимаю, – прошептал Свенельд. Он упал на колени, разгребая листву руками. – Тут грязь должна быть! Они тяжелые были!

– Белочки, – хмыкнул Хвит. – Говорил же я тебе. Наверное, это были лесные эльфы, Свен. Они не оставляют следов, только пыльцу.

– Не может быть… – Свенельд поднял глаза. Он видел ухмылки стражников. Они смотрели на него как на дурачка. Как на разбалованного богача, который придумал сказку, чтобы привлечь внимание.

– Хвит, смотри, тут даже дерн не примят! – Свенельд ткнул пальцем в землю. – Но я видел их! Клянусь!

– Ты поклялся. И ты проиграл, – Хвит подошел к нему, нависая горой железа и кожи. – Вставай, «воин». Экскурсия окончена. Поехали домой, лопата ждет. Ивар, дай ему глоток воды, а то он бледный, как девка перед первой ночью. Сейчас в обморок шлепнется.

Пока дружинники разворачивали коней, перебрасываясь шуточками про "купеческие глюки", один человек не смеялся.

Оскари.

Маленький, жилистый карел, лучший следопыт наместника, слез со своей мохнатой лошадки и тихо отошел в сторону. Он не смотрел на тропу, где ползал Свенельд. Он смотрел в чащу.

Оскари присел на корточки, потрогал кору березы. Потом лизнул палец и поднял его вверх.

– Эй, чухонец! – окликнул его Хвит. – Ты чего там застрял? Мухоморы ищешь для друга?

Оскари не ответил. Он медленно встал и пошел к густому ельнику, метрах в двадцати от тропы. Он шел странно – боком, словно опасался удара.

– Хвит, – негромко сказал Оскари. Акцент у него был сильный, шипящий. – Иди сюда.

В голосе следопыта было что-то такое, что заставило начальника стражи перестать улыбаться. Хвит знал: если Оскари говорит дело, значит, дело дрянь.

– Что там? Лосиный помет нашел?

Хвит подошел к карелу, лениво держа руку на эфесе. Свенельд, отряхивая колени, поплелся следом, чувствуя, как внутри разгорается слабый уголек надежды.

Оскари указал на просвет между двумя елями. Обычный просвет. Трава, кусты, дальше лес.

– Что? – не понял Хвит. – Кусты как кусты.

– Смотри, – Оскари указал на большой муравейник у корней ели. – Муравьев нет. Спрятались.

– Осень, холодно.

– Вчера тепло было. Должны ползать. Смотри вверх. Паутина.

– Ну паутина. Оскари, не тяни кота за яйца.

– Паутина целая, – терпеливо объяснил следопыт. – Но мух в ней нет. И птиц не слышно. Совсем.

Хвит прислушался. Вокруг них, на поляне, скрипели седла, фыркали кони. А вот там, куда указывал палец карела, стояла та самая ватная, мертвая тишина, про которую говорил Свенельд. Словно мир обрезали ножом.

– Зверь сюда не ходит, – тихо сказал Оскари. – Конь туда морду воротит. Посмотри.

Следопыт подтянул поводья своей лошади. Кобылка уперлась, захрапела, выкатила глаз и попятилась, едва не наступив хозяину на ногу.

– Боится, – кивнул карел. – Запаха нет.

– Какого запаха? – нахмурился Хвит.

– Никакого. Лес пахнет. Хвоей пахнет, гнилью. А там – пусто. Как в сундуке. Пустая полоса.

Хвит подошел ближе. Он вытянул руку в сторону просвета.

Странное дело. Глаза видели деревья, видели траву. Но взгляд… взгляд соскальзывал. Трудно было сфокусироваться на том, что находится в пяти шагах. Голова начинала кружиться, как после долгой пьянки.

– Это что за херня? – пробормотал Хвит. – Туман?

– Морок, – ответил Оскари. – Шаманский отвод глаз. Сильный. Я такого не видел с тех пор, как старая Лоухи умерла на болотах.

– Значит, парень не врал? – Хвит обернулся к Свенельду. Взгляд начальника стражи изменился. Из насмешливого он стал хищным и настороженным.

– Не врал, – сказал Свенельд. Его трясло. – Это оно. Я чувствую. В ушах звенеть начинает.

– Ну, раз нашли, надо проверить, – Хвит сплюнул. – Ивар! Сигурд! Ко мне, живо! Луки на изготовку!

Дружинники подтянулись, перестав ухмыляться. Атмосфера сменилась мгновенно. Из прогулки это превратилось в боевой выход.

– Как пройти? – спросил Хвит у следопыта.

Оскари порылся в кисете на поясе, достал щепотку какой-то сухой дряни, сунул в рот, пожевал и смачно плюнул перед собой.

– Не верь глазам, верь ногам, – сказал он. – Просто иди. Но будет мутить.

Карел сделал шаг. Прямо в "пустоту".

На миг его фигура дернулась, как отражение в воде, в которую бросили камень. Он стал полупрозрачным, размытым… и исчез.

– Твою мать… – выдохнул Сигурд, натягивая тетиву. – Куда он делся?

– За ним! – рыкнул Хвит. – Свенельд, вперед. Ты тут знаток.

Свенельд сглотнул. Ноги были ватными, но он шагнул.

Ощущение было таким, словно он прошел сквозь ледяную пленку мыльного пузыря. Кожу закололо, к горлу подкатил ком тошноты. В ушах раздался громкий ЧПОК, как будто вынули пробки.

И мир взорвался звуками и запахами.

Тишина исчезла. В нос ударила вонь. Резкая, густая. Запах человеческого дерьма, застарелого пота, лошадиного навоза и кострового дыма.

Свенельд открыл глаза.

Он стоял посреди широкой, раздолбанной дороги, проложенной прямо через лес.

Вокруг не было нетронутого мха. Все было перепахано колесами тяжелых телег. Ветки кустов были поломаны, молодая поросль втоптана в грязь сапогами сотен людей.

Здесь прошла не просто банда. Здесь прошла армия.

Прямо перед ним, на ветке ели, болталась тряпка – обрывок портянки. Чуть дальше виднелось кострище, ещё теплое, с обглоданными костями.

Рядом, матюкаясь и отплевываясь, из "марева" вывалился Хвит.

– Блядь! – выдохнул начальник стражи, глядя на колею глубиной в полколена. – Ни хрена себе "белочки".

За ним появился Сигурд, и его лицо вытянулось.

– Командир… это ж сколько их тут было?

Оскари, уже сидевший на корточках у кострища, поднял голову. В его руке была поломанная стрела с чёрным оперением.

– Много, – сказал следопыт. – Пятьдесят. Может, больше. И груз тяжелый. Колеса глубоко ушли. Шли на восток, к фактории.

Хвит подошел к глубокой колее. Пнул ком грязи. Лицо его было багровым от ярости – не на Свенельда, а на ситуацию. У него под носом, в его лесу, кто-то водил целые караваны, а он, опытный вояка, ничего не видел из-за сраной магии.

Он медленно повернулся к Свенельду. Парень стоял, бледный, но в его глазах больше не было страха. Там было торжество.

– Ну что, говночист? – тихо спросил Хвит. В голосе больше не было издевки.

– Ты проспорил, – ответил Свенельд.

Хвит хмыкнул, обнажая меч. Сталь тихо лязгнула, выходя из ножен.

– Проспорил. Лопата отменяется.

Глава 13.1: Похмелье от магии

Мир за "невидимой чертой" встретил их не фанфарами, а приступом тошноты.

Едва Свенельд, спотыкаясь о собственные ноги, вывалился из зоны магического отчуждения на проселочную дорогу, его скрутило. Желудок подпрыгнул к горлу, и завтрак (пирог Милавы) попросился наружу.

Ивар, молодой дружинник, хлопнул товарища по спине.

– Дыши носом, Сиг. Дыши. Говорил же я тебе, не мешай пиво с брагой.

– Это не пиво… – простонал Сигурд, вытирая слезы. – Это магия сраная. У меня будто кишки узлом завязались. Если я сдохну, скажи Марте, что серебро спрятано в коровнике под настилом.

– Какое серебро? Ты ж мне гривну должен!

– Вот в коровнике и возьми…

– Заткнулись оба! – рявкнул шепотом Хвит.

Он повернулся к Свенельду. Парень все еще стоял на четвереньках, бледный, но в глазах у него уже горел злой огонек.

– Ну что, купец? – процедил Хвит. – Живой?

– Живой, – огрызнулся Свенельд, поднимаясь и стряхивая грязь с колен. – Я же говорил. Они здесь. Целая армия.

– Армия или шайка – сейчас поглядим. Оскари, веди. Только не по дороге. Если у них есть дозоры, мы словим стрелу в пузо раньше, чем скажем "здравствуй".

Они сошли с тракта в густой подлесок. Идти было трудно – малинник цеплялся за плащи, валежник хрустел под ногами. Двигались гуськом, стараясь наступать на мох.

Свенельд шел третьим. Сердце колотилось в горле. Страх смешивался с диким, пьянящим торжеством: «Я был прав. Я не сумасшедший». Но вместе с торжеством пришло понимание – они лезут в пасть к зверю, и на этот раз дядя-волхв не спасет.

Впереди, сквозь частокол деревьев, потянул сизый дым. Оскари поднял руку, призывая остановиться.

Глава 13.2: Разговор в кустах

Они залегли на гребне оврага, густо заросшего орешником. Позиция была идеальной: внизу, в естественной котловине, раскинулся лагерь.

Свенельд осторожно раздвинул ветки и тут же пожалел об этом. То, что он увидел, заставило его кожу покрыться мурашками.

Это был не временный лагерь. Это был настоящий острог.

Частокол из заостренных бревен окружал постройки. В центре стоял большой сруб – бывший охотничий дом, теперь штаб банды. Вокруг него лепились землянки, шалаши и навесы. Дымилась полевая кухня.

Но самым жутким был загон.

В грязи, огороженной жердями, сидели люди. Те самые "пропавшие". Женщины стирали какое-то тряпье в корыте, мужчины кололи дрова или просто сидели, уставившись в одну точку. Надсмотрщики с бичами ходили между ними, лениво покуривая трубки.

– Твою мать… – выдохнул Хвит еле слышно. – Да тут их сотня. Не меньше.

– Видишь? – шепнул Свенельд. – Там Твердила. И брат его. Живые.

Прямо под ними, шагах в десяти, у небольшого костра, разведенного возле недостроенной вышки, сидели двое бандитов. Ветер дул в сторону оврага, донося каждое слово.

Один был тощим, с перевязанной грязной тряпкой головой. Другой – толстый, похожий на борова, жарил на палочке крысу.

– …Ну и я ей говорю, – бубнил Толстый, поворачивая тушку над углями. – "Давай, раздвигай". А она в слёзы. Говорит: "У меня муж". Я ей: "Твой муж в яме сидит, а я тут, с мясом".

– И дала? – спросил Тощий, почесывая повязку. У него там явно что-то гноилось.

– А куда денется? Жрать-то охота. Только тощая она, костями гремит. Не люблю тощих. Люблю, чтоб было за что взяться.

Толстый откусил кусок от крысы, смачно чавкнул.

– Мясо жесткое. Соли не хватает. Слышь, Сивый, а правда, что Атаман завтра обоз отправляет?

Свенельд и Хвит переглянулись. Важная информация.

– Правда, – отозвался Тощий. – К Данам пойдем. К Стурбьорну. Я сам слышал, как Кривой с колдуном терли.

– С колдуном… – Толстый поежился и перекрестился (хоть и носил языческий оберег). – Жуткий старик. Я вчера мимо его хаты проходил, так у меня волосы на жопе дыбом встали. Оттуда холодом несет, как из могилы.

– Зато платит. Ярл Стурбьорн за рабов серебром отсыпает. И за пушнину. Атаман говорит, завтра ночью выйдем.

– Ночью? В такую слякоть?

– А колдуну плевать. Он туман наведет, и иди хоть по Красной Площади в Ладоге – никто не заметит. Главное – успеть до рассвета к фактории. Ярл сказал, ему нужны свежие люди. Для кораблей, гребцами. И девки для… утех.

– Ну, девки-то ладно. А мне с моей ногой тащиться… Ох, грехи наши тяжкие.

Толстый доел крысу, рыгнул и вытер жирные руки о штаны.

– Дай флягу. Горло промочить.

В кустах, где лежали разведчики, Ивар случайно задел ногой сухой сучок.

КРАК.

Звук был негромким, как выстрел в подушку, но в лесной тишине он прозвучал набатом.

Толстый и Тощий внизу мгновенно замолчали.

Глава 13.3: Тени уходят

– Слыхал? – Толстый схватил лежащую рядом дубину. – В кустах.

– Кабан, поди, – неуверенно сказал Тощий, но руку на рукоять ножа положил. – Или лось. Тут лоси дурные, прямо к костру выходят.

– Какой лось? Хрустнуло так, будто кто сапогом наступил.

Бандит встал и, переваливаясь, пошел к склону оврага.

Свенельд почувствовал, как сердце уходит в пятки. Он лежал нос к носу с землей, вдыхая запах гнилых листьев. Рядом Хвит беззвучно, дюйм за дюймом, доставал скрамасакс из ножен. Лицо начальника стражи превратилось в каменную маску убийцы.

Толстый подошел к подножию холма. До него было три метра. Свенельд видел грязь у него под ногтями.

Бандит расстегнул штаны.

– Если там кто и есть, сейчас я его полью, – загоготал он. – Выходи, ёжик, душ прими!

Струя мочи застучала по сухой листве. Вонь ударила в нос Свенельда. Ему хотелось чихнуть. Нестерпимо хотелось. Нос щекотало.

«Только не чихни. Только не чихни, урод», – мысленно орал он сам себе, зажимая нос пальцами до боли.

Толстый закончил свое дело, встряхнул инструментом и застегнул портки.

– Никого, – сказал он, разворачиваясь. – Пошли, Сивый. Надо проверить сбрую. А то завтра колесо отвалится, Атаман с нас шкуру спустит живьем.

– Пошли. А то и правда холодно стало. Будто кто-то смотрит в спину.

Разбойники ушли к центру лагеря.

Хвит выждал еще минуту. Потом толкнул Свенельда в плечо.

– Уходим, – прошептал он одними губами. – Назад. След в след. Быстро.

Они ползли назад, как ящерицы, стараясь не задевать ветки. Только когда лагерь скрылся за поворотом холма, Оскари позволил им встать на ноги.

Шли быстро, почти бежали. Снова переход через магический барьер – снова тошнота и головокружение, но теперь на них никто не обратил внимания.

Они вывалились к месту, где оставили коней под охраной пары бойцов.

Ивар тут же упал на траву, тяжело дыша.

– Чуть не обосрался, – честно признался он. – Я думал, этот жирный меня увидит. У него глаза как у свиньи, маленькие, но злобные.

Хвит подошел к своей лошади, проверил подпругу. Потом повернулся к Свенельду.

Впервые начальник стражи смотрел на купца не как на кошелек с ногами.

– Ну что, Свен Ратиборович, – сказал Хвит серьезно. – Ты не врал. Острог есть. Банда есть. И колдун, чтоб ему пусто было, тоже есть.

– Завтра ночью, – Свенельд еще дрожал от адреналина. – Они сказали – завтра ночью караван к данам. К Стурбьорну.

– Значит, у нас сутки, – Хвит вскочил в седло. – Стурбьорн, сука продажная… Ладно, с ним потом. Сейчас главное – перехватить этих ублюдков.

– Мы не можем атаковать их в лагере, – сказал Свенельд, вспоминая стены и количество людей. – Их слишком много. И там заложники.

– А вот это, парень, мы обсудим в гриднице. Ульв должен поднять гарнизон.

Хвит натянул поводья.

– А ты молодец, купец. Я думал, ты в обморок упадешь, когда тот жирный ссать начал. А ты выдержал. Навоз будешь чистить, но с уважением.

– Я не буду чистить навоз, – упрямо сказал Свенельд, садясь на свою лошадь. – Я принес вам добычу на блюдечке.

– Посмотрим, – усмехнулся Хвит. – До добычи еще дожить надо. В галоп! Нам нужно успеть до заката!

Отряд сорвался с места, поднимая брызги грязи. Свенельд ехал и думал о том, что игра в «войнушку» закончилась. Началась настоящая охота, и он сам загнал себя в роль загонщика.

Глава 14: План мальчика

В гриднице стоял густой, сизый дым от лучин и десятка курящих трубок. Наместник Ульв велел заколотить окна, чтобы «уши не грели» лишние люди, и теперь в помещении было душно, как в бане по-черному.

На большом столе, залитом пивом и исчерканном ножами, лежал кусок бересты. Оскари, следопыт, рисовал на нём угольком, то и дело смачивая черный грифель слюной.

– Вот тут овраг, – говорил карел, тыча черным пальцем. – Глубокий. Лошадь шею свернет. А тут они частокол поставили. Криво, косо, но бревна толстые. В палец толщиной щели, чтоб стрелять сподручнее.

Хвит стоял над картой, опираясь кулаками о стол. Его рыжие брови сошлись на переносице.

– Деревяшка, – проворчал он. – Пальнем огнем, и нет деревяшки.

– Ага, – Ульв лениво покачивал кубком. – А пока гореть будет, они в нас из этих щелей настреляют, как куропаток. Хвит, у меня гарнизон – полсотни рыл. Если я положу половину на штурме сарая с разбойниками, меня князь на конюшню переведет навоз кидать. Мне нужны потери… приемлемые.

– Приемлемые потери – это ноль, – буркнул Сигурд, варяг с драконом на шее, который точил кинжал в углу. – Но так не бывает, ярл. Бабы рожают в муках, мужики дохнут в грязи. Такова жизнь.

– Философ хренов, – огрызнулся Хвит. – Ты б лучше меч свой почистил, он у тебя салом воняет.

– Так я салом и мазал, от ржавчины.

– Надо медвежьим жиром, дубина, или гусиным. Свиное сало воду тянет. У тебя клинок сгниет до боя.

– Да ладно тебе, командир…

– Хватит базарить! – Хвит ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть кусок бересты. – Слушайте сюда. План простой, как удар в зубы. Берем всю дружину. Подходим ночью. Оскари снимает часовых. Мы вламываемся через ворота, орем, рубим всё, что движется. Они спросонья обосрутся и сдадутся. Кого не прирежем – повесим. Всё.

Свенельд сидел в углу, на том же сундуке, что и раньше. На нем была кольчуга отца – великоватая, тяжелая, она давила на плечи, напоминая о реальности происходящего. Он слушал Хвита и кусал губу.

В голове всё ещё звенело от воспоминаний о «тишине» в лесу.

– Не сработает, – громко сказал он.

В гриднице стало тихо. Все повернули головы к «купцу».

Хвит медленно выпрямился, хрустнув спиной.

– Что ты вякнул?

Свенельд встал. Ноги дрожали, но он заставил себя подойти к столу.

– Я сказал – не сработает. Это не просто банда алкашей, Хвит. Там колдун. Там морок. Если вы пойдете ночью, вы не увидите ни зги. Он вам глаза отведет, вы друг друга перережете в темноте. А пока вы будете биться лбом о стену, они сделают другое.

– И что же? – прищурился Ульв.

– Рабы, – Свенельд ткнул пальцем в каракули Оскари, изображающие загоны. – Их там много. Если начнется штурм, разбойники поймут, что дело дрянь. Они не будут сдаваться. Они прикроются рабами. Или просто перережут их, чтобы не оставлять свидетелей. Твердила, охотники… мы найдем гору трупов. Отец учил меня: если хочешь сохранить товар, не пугай вора, пока он в лавке. Дай ему выйти.

– И что ты предлагаешь, стратег? – съязвил Сигурд. – Попросить их выйти погулять?

– Они сами выйдут, – твердо сказал Свенельд. – Я слышал, о чем они говорили. Завтра на закате они погонят караван. Большой груз к Данам в колонию. Они поведут рабов.

Свенельд обвел взглядом присутствующих. Его голос окреп.

– Понимаете? Ворота откроются. Повозки выедут. В остроге останется только гарнизон, человек десять, охранять добро. А основные силы – Атаман, Колдун, лучшие бойцы – будут в лесу. На дороге.

Он схватил уголек и провел жирную линию поперек нарисованной тропы.

– Узкая Балка. Знаете это место?

Оскари кивнул.

– Знаю. Там склоны крутые, глинистые. Телеге не развернуться. И кусты густые.

– Вот там, – продолжил Свенельд. – Если мы ударим в лоб у крепости, они перебьют рабов и закроются внутри. Надо выманить крысу. Надо дать ей отойти от норы.

– Мы устраиваем засаду в Балке, – подхватил мысль Хвит, и в его глазах загорелся азартный огонек. Он начинал уважать парня, хоть и не признался бы в этом. – Бьем в голову и хвост колонны. Они зажаты.

– Именно, – кивнул Свенельд. – Но это не всё. Когда начнется бой, они запаникуют. Крыса побежит обратно в нору. Кривой попытается вернуться в острог, чтобы закрыть ворота и отсидеться за стенами.

– И тогда у нас будет осада, которую Ульв так не любит, – заметил Хвит.

– Нет. Не будет, – Свенельд улыбнулся, но улыбка вышла хищной. – Потому что в этот момент «нора» будет закрыта. Пока мы бьем их в лесу, малый отряд – диверсанты – должен подойти к крепости, снять охрану на стенах, захватить ворота и запереть их.

– Запереть? – переспросил Сигурд.

– Да. Представь, – Свенельд начал жестикулировать. – Бандиты бегут назад, спасая шкуры. Они думают, там спасение. Подбегают ко рву, орут «открывай», а со стены им в ответ стрела в рыло. И ворота на засове. Они окажутся между молотом – нашей дружиной на дороге, и наковальней – стенами их собственной крепости. И вот тут мы их раздавим.

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как Сигурд скребёт ногтем по столу.

Ульв почесал подбородок.

– Зажать между молотом и наковальней… Мне нравится. Красиво. И рисков меньше. Если караван разобьем, крепость уже никуда не денется.

Хвит хлопнул ладонью по столу так, что уголек подскочил.

– А пацан дело говорит. Я-то думал, ты только медяки считать умеешь. А у тебя котелок варит.

– Хорошо, – сказал наместник, вставая. – Решено. Хвит, бери основных людей, ополчение. Садись в засаду в Балке. Сигурд, возьмешь пятерых ловких парней, пойдешь к крепости. Ваша задача – сидеть тише воды ниже травы, пока караван не уйдет. Как только скроются – берите ворота. И молитесь, чтобы не нашумели.

– Я пойду с Хвитом, – сказал Свенельд.

Начальник стражи удивленно поднял брови.

– Ты? Куда? В засаду? Мальчик, там не кости кидать придется. Там кровь, кишки и дерьмо. Тебя стошнит от первого же трупа. Сиди в городе, охраняй… что там у тебя… лавку?

– Я иду с вами, – упрямо повторил Свенельд. – Это мой план. И я единственный, кто чувствует магию этого Колдуна. Если он снова начнет наводить морок, вы ослепнете. А я… я, кажется, уже иммунитет имею. Или просто знаю, чего ждать.

– Иммунитет, – усмехнулся Хвит, проверяя лезвие ножа. – Как у собаки к блохам.

– Я не могу отсиживаться, Хвит! Я видел глаза тех людей в цепях. Я должен быть там.

Хвит смотрел на него долго, оценивающе. Он видел дрожащие руки парня, видел испарину на лбу. Свенельд боялся до усрачки. Но он не отступал.

– Ладно, – сплюнул Хвит. – Пойдешь с основным отрядом. Со мной. Будешь держать моё копье запасное. И если увидишь, что на тебя бежит мужик с топором – не геройствуй. Просто тычь острым концом вперед и ори как резаный. Может, мы успеем тебя спасти.

– А мне что делать? – спросил Оскари.

– А ты, леший, веди нас. Чтобы мы сами в ту «пустую полосу» не наступили раньше времени.

– Еду-то брать? – вдруг спросил молодой дружинник у дверей. – Или на голодный желудок воевать?

– Возьми сухарей, – бросил Хвит. – Срать меньше будешь.

Ульв махнул рукой:

– Все вон. Готовьтесь. Выступаем затемно. И Свенельд…

Наместник посмотрел на юношу, уже взявшегося за дверную скобу.

– Если ты ошибешься, и мы попадем в засаду вместо них… Отец вернется и найдет тебя на дне реки. Понял?

– Я не ошибусь, – сказал Свенельд, выходя в коридор.

На самом деле он не был так уверен. Но назад пути уже не было. Он поставил свою жизнь на кон, как монету на ребро.

В это время в лесу, в десятке верст от города, Атаман Кривой проверял колеса телеги, пиная их ногой, а Колдун шептал что-то черному камню, не зная, что мышеловка для него уже построена.

Глава 15: Сватовство (Готланд)

Длинный дом Ингвара гудел, как потревоженный улей, но в этот раз мёдом тут и не пахло. Пахло напряжением, жареной кабанятиной и чужими деньгами.

За столом сидели послы Хальфдана. Пятеро крепких мужиков, чьи лица напоминали топографию каменистых пустошей: шрамы, оспины, поломанные носы. Во главе посольства сидел Скегги – варяг с такой густой бородой, что казалось, будто он ест прямо сквозь шерсть.

Ингвар Справедливый сидел напротив. Он не ел. Он крутил в руках кубок, разглядывая мутное вино.

– …И вот, представляешь, конунг, – вещал Скегги, рыгая и вытирая жирные пальцы о свою же косу. – Баба эта, значит, орет: «Не дам!». А у самой платье задрано так, что трусы видно. Ну, Ульф, вон тот рыжий, – он ткнул пальцем в соседа, который грыз мосол с громким чавканьем, – он ей говорит: «Я тебе, дура, гривну даю! Это ж состояние!». А она: «Мой муж – кузнец!». Ульф посмеялся и говорит: «Ну так я не молот твой ковать пришел, а в ножны меч вложить».

Послы загоготали. Смех был грубый, сальный.

Торстейн, советник Ингвара, сидевший рядом с хозяином, брезгливо поморщился, делая вид, что выбирает кость из рыбы.

– Занимательная история, Скегги, – сухо сказал Ингвар. – Я так понимаю, муж-кузнец вам потом мечи чинить отказался?

– А мы ему хату спалили, – простодушно ответил Скегги. – Чтоб не горд был. С бабой, кстати, ничего так вышло. Мягкая. Правда, выла потом. Ну да бабы – они любят поныть, на то им и рот, кроме остального.

Ингвар поставил кубок на стол. Звук вышел глухой.

– Мы здесь не чтобы твои подвиги в койках обсуждать, Скегги. Хальфдан прислал тебя с делом. Я слушаю.

Скегги мгновенно подобрался. Шутливая маска спала, обнажив взгляд убийцы.

– Верно, конунг. Хальфдан шлет тебе привет. И подарок.

Он кивнул Рыжему Ульфу. Тот, отложив кость, полез под лавку и вытащил тяжелый ларец. Грохнул им об стол так, что подпрыгнули миски.

Скегги откинул крышку.

Золото. Не монеты, а церковная утварь: кресты, чаши, помятые, расплющенные молотками, чтобы влезло больше. Среди золота лежали драгоценные камни, вырванные из окладов.

– Рейн, – коротко сказал посол. – Хороший был поход. Жирный. Хальфдан щедр к друзьям.

– Хальфдан не бывает щедрым без причины, – заметил Торстейн. – Обычно после его даров приходится руки мыть с песком, чтобы кровь оттереть.

– А ты, старик, не каркай, – огрызнулся Скегги. – Кровь – это смазка для истории. Слушай, Ингвар. Мой господин овдовел. Печаль его велика.

– Настолько велика, что он служанкам уши режет от горя? – не удержался Ингвар.

– Сплетни, – отмахнулся посол. – Берта была слаба. Болезнь её съела. Женская хворь. Она не могла дать ему то, что нужно мужчине.

– Сына.

– Именно. Наследника. Хальфдану нужна новая жена. Крепкая. Здоровая. Из хорошего рода. Такая, чтоб бедра широкие были, чтоб родила волка, а не щенка скулящего. И он смотрит на север. На твой дом.

Ингвар сжал подлокотники кресла.

– Астрид.

– Она, – кивнул Скегги, отрывая кусок хлеба и макая его в соус. – Красивая девка. Дерзкая. Говорят, стреляет хорошо. Хальфдан любит характер. Он её усмирит, конечно. Бабу надо иногда вожжой учить, чтоб знала своё место, но зато скучно не будет.

– Моей дочери шестнадцать весен. Она воспитана свободной, – глухо сказал Ингвар.

– Вот и станет королевой. Господин предлагает союз. Кровный союз. Если ты отдашь Астрид, он перестанет жечь твои торговые корабли. Он закроет глаза на то, что ты купил землю ярла Сварта. Он станет твоим зятем, Ингвар. Твоя кровь сядет на его трон после него.

Ингвар молчал. Он смотрел на золото в ларце. Оно блестело тускло, как глаза мертвеца. Он знал, что говорят о Хальфдане. Знал про крики Берты. Отдать единственную дочь этому зверю?

– Я богат, Скегги, – медленно произнес он. – Мои склады полны. Мне не нужно золото Хальфдана, чтобы продавать своего ребенка на мясо.

Посол перестал жевать. Он медленно проглотил кусок и вытер рот рукавом.

– Ты богат, Ингвар. Но ты не Король. Пока нет.

Скегги наклонился вперед, понизив голос. Теперь это был не пьяный варяг, а дьявол-искуситель.

– Остров расколот. Ты сидишь на севере, Хальфдан на юге. А посередине сидит этот червь, Тора. Конунг Железной Горы. И сосет кровь из нас обоих. У него шахта. Лучшее железо на Балтике. Твоим кузнецам приходится покупать руду у шведов втридорога, потому что Тора продает все Данам. Даны его крышуют.

Ингвар прищурился. Это было больное место. Шахта. Мечта любого правителя. Железо – это оружие. Оружие – это власть.

– Продолжай.

– Хальфдан предлагает тебе шахту. Точнее, он предлагает взять её вместе.

– Даны пришлют флот.

– Даны заняты, – ухмыльнулся Скегги. – Король Горм воюет с франками на юге, ему не до крысиных разборок. Хальфдан уже все просчитал. Мы знаем тайные тропы. Мы возьмем Тору в клещи. Ты ударишь с моря, заблокируешь порт. Мы придем с суши, через перевал. Мы вырежем его гарнизон, пока они будут штаны натягивать. Шахта отойдет тебе. Земли вокруг – нам.

Ингвар почувствовал, как сердце забилось быстрее. Не от страха, от алчности. Весь остров. Весь Готланд под их пятой. Шахта сделает его самым богатым ярлом Севера.

– Астрид за Шахту, – тихо сказал Торстейн, который всегда читал мысли хозяина. – Дорого берете.

– За корону Острова, старик. Это цена величия, – Скегги откинулся назад, ковыряя в зубе ногтем. – Подумай, Ингвар. Девка всё равно уйдет из дома. Выйдет за какого-нибудь сопляка, родит ему детей и будет счастлива в своём болоте. А тут она станет матерью королей. Хальфдан обеспечит её всем. Шелка, слуги, золото.

– И раскалённая кочерга в спальне, – пробормотал Ингвар.

– Что? – не расслышал посол.

– Ничего.

Ингвар встал. Он прошелся к очагу, поворошил угли кочергой. Огонь взвился.

Он любил Астрид. Она была его гордостью. Но он любил власть больше. Власть была верной. Власть не убегала к другому мужу, власть не умирала от лихорадки. Шахта давала вечность. А дочь? Дочь – это ресурс. Дорогой, любимый, но ресурс.

Конунг повернулся к послам. Лицо его закаменело.

– Я хочу половину дохода с южного порта Хальфдана в течение пяти лет. В качестве виры за… неудобства невесты.

Скегги широко, хищно улыбнулся. Он понял: рыба клюнула.

– Три года. И мы поможем твоим людям вставить зубы Торе, когда будем брать крепость.

– И чтобы Хальфдан при ней никого не пытал. Публично. Пусть свои забавы держит в подвале.

– Договорились. Конунг будет нежен как голубь. Пока она рожает, конечно.

Ингвар вернулся к столу. Он налил себе полный кубок вина и залпом выпил, стараясь смыть привкус предательства, который вдруг возник на губах.

– Свадьба в первое полнолуние после вашего возвращения с набега.

– Отлично! – Скегги хлопнул ладонью по столу. – Хальфдан идет на немцев через неделю. Вернется с богатой добычей для невесты. И мы сразу ударим по Торе. За здоровье молодых!

Послы подняли кубки. Вино пролилось на столешницу красной лужей.

Ингвар смотрел на эту лужу и почему-то думал о том, что она очень похожа на кровь, которая скоро прольется на брачном ложе его дочери. Но потом он вспомнил блеск железа, тяжесть руды в трюмах и звон монет.

"Она поймет, – сказал он себе. – Женщины любят силу. Хальфдан жесток, но он король. Она будет королевой. Это лучше, чем жена бондаря".

– Эй, хозяйка! – заорал Рыжий Ульф служанке, проходящей мимо с подносом. – А ну иди сюда! Посиди на коленях у дяди Ульфа, проверю, какой у вас на севере товар на ощупь!

Служанка испуганно пискнула.

– Не трогай девок, – устало сказал Ингвар. – Сегодня. Ешьте. Пейте. Сделка заключена.

Где-то наверху, за тонкими досками перекрытий, Астрид прижалась ухом к щели в полу. Она не плакала. Её глаза были сухими, как пепел остывшего костра. Она услышала то, что должна была. Отец продал её за кусок скалы.

Глава 16: Подслушанный приговор

Пыль в узкой нише между балками перекрытия была вековой, серой и пушистой, как зимний мех зайца. Астрид лежала на животе, чувствуя, как шершавое дерево давит на ребра. Её нос забился этой пылью, хотелось чихнуть, но она зажала рот рукавом так сильно, что на губах остался отпечаток грубой шерсти.

Внизу, в пиршественном зале, гуляли "гости".

Щель в полу была узкой, но обзор давала отличный. Акустика в доме была построена так, что голос хозяина, сидящего во главе стола, поднимался вверх, к крыше.

– …Наливай! – ревел Скегги внизу. – Эй, девка! Что ты жмешься, как монашка? У нас на юге девки сами на колени прыгают, если видят золото!

Послышался визг служанки, шлепок по мягкому месту и пьяный хохот.

– Оставь её, – голос Ингвара звучал глухо, словно он говорил из бочки. – Она конопатая. Приносит несчастье.

– Конопатая – значит, солнце поцеловало, – заржал Рыжий Ульф. – А где солнце, там тепло. А там, где тепло, там влажно… Ну, ты понял, Ингвар!

Снова хохот. Звук падающей на пол кости. Собачий рык.

Астрид сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Ей было тошно. Не от шуток – она росла среди хускарлов и слышала вещи похуже. Тошно было от того, с кем пил её отец.

Она прижалась ухом к щели. Пьяные вопли послов немного стихли – видимо, принесли новое блюдо.

– А теперь о деле, – голос Скегги стал масленым, вкрадчивым. – Девка-то… Астрид. Она здоровая? У Берты, покойницы, таз был узкий. Конунг намучался.

– Астрид широка в кости, – сухо ответил Ингвар. – Она выросла в седле и на охоте.

– В седле… – протянул Скегги. – Это плохо. Бабы, что скачут, нагуливают мышцы там, где должен быть жирок. Жестковато будет. Но Хальфдан любит объезжать кобылиц. Он говорит: чем больше брыкается сначала, тем слаще, когда ломается.

– Я сказал: без публичных порок, – напомнил отец.

– Да, да. Договор есть договор. Главное – наследник. Если родит в первый год – будет ходить в шелках. Если нет… ну, ты знаешь методы Хальфдана. Знахарки, корни, промывания… Он очень настойчив в желании продолжить род.

Астрид почувствовала, как кровь отливает от лица. Холод, идущий от досок пола, проник в живот.

"Он знает, – пронеслось в голове. – Отец знает про Берту. Про пытки. И он все равно обсуждает цену".

– Шахта, – напомнил Ингвар. – Мне нужны гарантии по шахте.

– Будет тебе шахта, старый скряга! Как только сыграем свадьбу и объединим дружины, Тора и пикнуть не успеет. Мы возьмем его в клещи. Его руда – твоя. Твоя дочь – наша. Честный обмен. Кровь за железо.

– Хорошо, – звон кубка о стол. – Пусть будет так. Свадьба в день Тора, через две недели после вашего возвращения с немцев.

Астрид закрыла глаза. В темноте ниши поплыли круги.

«Честный обмен».

Ее не просто выдавали замуж. Её меняли на дыру в земле, полную ржавой руды. Отец, который учил её держать лук, который сажал её, маленькую, перед собой в седло, теперь торговался за неё, как за мешок ячменя. Нет, хуже. Мешок ячменя не мучают, если он не прорастает.

– За сделку! – рявкнул Скегги внизу. – Эй, музыканты! Дудите в свои дудки! Пусть весь Висбю знает, что Север и Юг теперь спят в одной постели!

Заиграла музыка – визгливая, пьяная мелодия волынок.

Астрид медленно, стараясь не скрипеть балками, поползла назад, к лазу на чердак.

В её груди что-то оборвалось. Тонкая нить, связывающая её с детством, с домом, с верой в «Ингвара Справедливого». Щелк. И ничего не осталось. Только пустота и холодная ясность.

Она спустилась по приставной лестнице в задний коридор. Здесь пахло сквозняком и сушеными травами. Проскользнула мимо кухни, где повара орали друг на друга, пытаясь успеть с подачей.

В свою комнату она вошла тенью.

Внутри горела одна сальная свеча. Хельга сидела на сундуке и пыталась выковырять занозу из пятки ножом. Тора штопала рубаху. Брана лежала на кровати, закинув руки за голову, и плевала в потолок жеванной соломинкой.

– …И я ему говорю: «Твой амулет – дерьмо, он не от сглаза, а от денег», – рассказывала Хельга, ковыряясь в ноге. – Ой, сука, глубоко зашла! Девки, есть у кого игла?

– У Торы спроси, она вечно шьет, – лениво отозвался Брана. – А где Астрид? Пошла папочку целовать перед сном?

Дверь за Астрид закрылась без звука. Она прислонилась к ней спиной, глядя на подруг. На стене плясали тени от свечи.

Девушки замолчали. Слишком странным было лицо их вожака. Оно было белым, как мел, а глаза – черными дырами.

– Ты чего? – Брана села, спустив ноги на пол. – Привидение увидела? Или Ивар опять свои подштанники в коридоре вывесил?

– Он продал меня, – тихо сказала Астрид.

Хельга перестала ковырять пятку. Тора уронила шитье.

– Кто? Ингвар? – переспросила Брана, нахмурившись.

– Продал. За железную шахту. Хальфдану Свежевателю.

Тишина в комнате стала плотной, как вода.

– Свадьба через месяц, – продолжила Астрид ровным, безжизненным голосом. – Посол сказал: «Она широка в кости, выдержит». А отец… отец сказал: «Без пыток на публике». На публике, понимаете? А что будет в спальне – ему плевать. Лишь бы я родила. А если не рожу – меня ждет судьба Берты. Кипящее масло и ножи знахарок.

Тора всхлипнула, прижав руку ко рту.

– Боги… Астрид… Он не мог. Он же любит тебя.

– Любил, – Астрид отлипла от двери и подошла к столу. Она взяла кувшин с водой и выпила прямо из горлышка, проливая воду на подбородок. Вода была теплой и невкусной. – Он любил свою «маленькую дочку». А я теперь товар. Активы, как он говорит.

Хельга воткнула нож в деревянную лавку.

– Старый козел. Чтоб его чайки заклевали. И что делать будешь? Плакать? Молить?

– Он не услышит, – сказала Астрид. – У него в ушах звон золота и грохот руды. Нет. Я не буду плакать. Я ухожу.

– Куда? – спросила Брана. – За стены? В лес?

– С острова, – Астрид посмотрела на них. – Дальше. Туда, где Хальфдан меня не достанет.

– В Швецию?

– В Швеции его друзья. В Дании король, который тоже нас продаст. Нет. На восток. В Гардарику. В землю городов и рек. Говорят, там варяги нужны. Там платят серебром за меч, а не за "широкую кость".

Тора побледнела ещё сильнее.

– Гардарика? Астрид, это же край света! Там демоны живут, и зима девять месяцев в году!

– Лучше зима снаружи, чем огонь внутри, Тора! – Астрид впервые повысила голос. Она схватила подругу за плечи. – Ты слышала, что они делали с Бертой? Ты хочешь меня навещать на могиле? Или, может, хочешь, чтобы тебя тоже отдали какому-нибудь пьяному хускарлу Хальфдана в качестве приданого?

Тора замотала головой, слезы брызнули из глаз.

– Я ухожу завтра ночью, – отчеканила Астрид, отпуская её. – Я угоню корабль.

– Корабль? – присвистнула Хельга. – Сама? Мы ж не догребем. Нас четверо.

– Не догребем. Поэтому нам нужны люди. И штурман. Я слышала, в «Утопленнике» пропивает последние штаны старый Орм. Тот, что водил драккары к Миклигарду. Он слепой на один глаз, но море чует носом.

– Орм? – фыркнула Брана. – Он же пьянь. Он мать родную за бочонок эля продаст.

– Вот и отлично. У меня есть браслеты матери. Золотые. Мы купим его с потрохами. И наберем команду. Напоим портовых бродяг, наобещаем золотых гор, затащим на борт, а там… там море разберется.

Астрид обвела взглядом свою маленькую стаю.

– Я не заставляю вас. Если хотите – оставайтесь. Будете вышивать знамена для свадьбы. Будете слушать, как Ингвар торгует вашими жизнями. Но если пойдете со мной… я не обещаю, что мы выживем. Но я обещаю, что мы будем свободны. И что никто, никогда больше не скажет нам «раздвинь ноги», если мы сами не захотим.

Брана медленно встала. Она была на голову выше Астрид, но сейчас смотрела на нее с уважением.

– Скучно тут, – буркнула она, поправляя пояс. – Эль кислый, мужики тупые. Я иду. Давно хотела русским мехам цену узнать.

– Я с вами, – Хельга сплюнула. – Надоело занозы ловить. Хочу кого-нибудь пристрелить.

Тора вытерла слезы рукавом. Она дрожала, но встала рядом.

– Куда ты, туда и я, княжна. Только чур, я буду отвечать за еду. Вы ж нас травой накормите.

Астрид выдохнула. Внутри, под коркой льда, кольнуло теплом.

– Спасибо.

Она подошла к сундуку и достала мешок.

– Собирайтесь. Берите только оружие, теплую одежду и все драгоценности, что сможете найти. Завтра, когда Хальфдан уедет в порт готовиться к набегу на немцев, а отец нажрется, празднуя сделку… мы пойдем в таверну.

Она достала из ножен свой охотничий нож. Тот самый, которым свежевала оленя.

– Папочка сказал убрать игрушки, – кривая усмешка исказила её лицо. – Я убрала. Теперь будем играть по-взрослому. И ставки в этой игре – наши головы.

Глава 17: Вербовка в таверне

Таверна «Утопленник» в нижнем порту Висбю полностью оправдывала свое название. Здесь всегда было сыро, пол, посыпанный опилками, хлюпал под ногами, как губка, а воздух можно было резать ножом – смесь застарелого табачного дыма, прогорклого жира и немытых тел.

Астрид натянула капюшон грубого шерстяного плаща поглубже на глаза. За ней, стараясь не звенеть оружием, скрытым под одеждой, протиснулись Брана, Хельга и Тора.

Внутри стоял гул. Сотня глоток орала, спорила и пела.

– …А я говорю, треска нынче мелкая пошла! – ревел какой-то щербатый рыбак, брызгая слюной в лицо соседу. – Всё потому, что бабы на берегу голыми жопами светят! Рыба стыда не любит, она на дно уходит!

– Дурак ты, Олав! Рыба уходит, потому что вода теплеет. Ей, как и мне, прохлада нужна, – меланхолично отвечал сосед, опрокидывая в себя кружку чего-то бурого.

Астрид поморщилась. Они выбрали самых «перспективных» – команду с только что разгрузившегося купеческого кнорра. Моряки, истосковавшиеся по берегу, уже были пьяны в дым, но деньги у них ещё звенели в кошелях.

– Брана, Хельга, – тихо скомандовала Астрид. – Работаем. Улыбайтесь. Но если кто-то полезет под юбку раньше времени – ломайте пальцы, но тихо.

Она кивнула на стол в углу, где гуляла компания из пяти здоровенных детин. Во главе сидел рыжий детина по кличке Свен (тезка её возлюбленного друга детства, какая ирония).

Девушки подошли к столу.

– Скучаете, мальчики? – Брана поставила на стол кувшин с медовухой.

– О-па! – Рыжий Свен поднял мутный взгляд. – Валькирии снизошли! Или портовые шлюхи подорожали? Выглядите богато.

– Мы ищем компанию, – Астрид присела на край лавки. – Ищем тех, у кого руки крепкие, а головы не болят о завтрашнем дне.

– Руки у нас что надо, – Свен сжал кулак размером с пивную кружку. – Могу бочонок поднять, могу шею свернуть. А могу и тебя приголубить так, что забудешь, как маму звали.

Матросы загоготали.

– Приголубишь потом, – Астрид достала из-за пазухи небольшой кожаный мешочек и звякнула им. Звук золота мгновенно отрезвил компанию. – Нам нужно уйти в море. Сегодня ночью. "Морская Ящерица" стоит у третьего причала. Нужны гребцы.

– Угнать корабль у Ингвара? – присвистнул Свен. – Девка, ты беленой объелась? Нас же на ремни пустят.

– В Гардарике вас никто не найдет. А золота хватит, чтобы там жить королями.

Она разлила медовуху. В напитке уже был растворен сонный корень – не чтобы усыпить, а чтобы сделать их сговорчивыми и вялыми, когда они окажутся на борту.

Пока девушки «обрабатывали» мясо, Астрид скользнула в самый темный угол таверны.

Там, за отдельным столиком, сидел старик. Его лицо было испещрено морщинами, как старая карта, а глаза затянуты бельмами. Орм Слепой. Лучший штурман на Балтике, пропивший свой драккар десять лет назад.

Он сидел перед пустой кружкой и водил пальцем по столу, рисуя узоры в пролитом пиве.

Астрид села напротив.

– Слышу запах дорогой кожи и страха, – проскрипел старик, не поднимая головы. – Женщина. Молодая. Пахнет лесом. Заблудилась, дочка? Бордель «Веселый тюлень» через улицу.

– Мне не нужен бордель, Орм. Мне нужен путь на восток.

Орм поднял голову. Его мертвые глаза смотрели сквозь неё.

– На восток? В Гардарику? Там сейчас шторма, девка. И волхвы злые. Туда идут за серебром или за смертью.

– Я иду за жизнью. Мне нужен штурман.

Орм рассмеялся. Смех был похож на кашель чахоточного.

– Штурман? Тебе? Посмотри на свои руки. Ты меч-то держала, или только иглу? Драккар – это не лодка для прогулок по озеру. Море – оно как мужик, его чувствовать надо. Натянешь парус сильно – порвется, отпустишь – обвиснет. Там волны ломают хребты. Тебе нужны мышцы, девка. Десять пар крепких рук на веслах. Где ты их возьмешь? Сама грести будешь?

Астрид кивнула в сторону стола, где Брана уже обнималась с Рыжим Свеном, подливая ему зелье.

– Мышцы я куплю за пиво, Орм. И за золото. А твои глаза я куплю за это.

Она положила на стол тяжелый, витой золотой браслет с сапфирами. Украшение матери. Орм нащупал его грязными пальцами. Провел ногтем по камню. Попробовал золото на зуб.

– Чистое, – пробормотал он. – Тяжелое.

– Оно твоё. Доведешь нас до Невы – получишь второй такой же. Откажешься – я скажу портовой страже, что ты украл его у меня. Тебе отрубят руку. Выбирай, какой конец достойнее викинга: сдохнуть тут в луже мочи или умереть в море, богатым.

Старик надел браслет на тощее запястье. Оно сразу стало выглядеть комично дорогим на фоне рваного рукава.

– В море лучше, – согласился он. – Только, чур, мне бочонок эля на борт. Трезвым я звезды не слышу.

– Будет тебе эль. Жди у третьего причала через час.

Астрид встала. Её сердце колотилось, но лицо было каменным.

За соседним столом пьяный матрос уронил голову в салат.

– Хорошее… пиво… – пробормотал он.

– Поднимайте их, – скомандовала Астрид своим волчицам. – Скажите им, что идем в баню к девкам. Тащите их на борт. Ночь будет долгой.

Глава 18: Немецкий капкан

Гамбург не был похож на Ладогу или Висбю. Это был город камня, звона колоколов и запаха угля. Здесь пахло деньгами – не теми, что позвякивают в кармане разбойника, а теми, что хранятся в подвалах гильдий и на которые строятся соборы.

Ратибор стоял на торговой площади, потирая руки. День удался. Воск, тот самый, ладожский, "золотой", ушел влёт. Монахи из местного аббатства скупили всё, даже не торгуясь – им нужны были свечи к празднику святого Михаила.

– Ну, батюшка, – приказчик Прохор семенил рядом, сияя, как начищенный медный таз. – Это ж сколько мы наварили? Процентов двести?

– Триста, дурья твоя башка, – усмехнулся Ратибор, похлопывая по тугому кошелю на поясе. – Немцы воск любят. А мёд наш? Немцы, конечно, своё пиво варят, но от нашей липы у них слюни текут.

Вдруг воздух над площадью взорвался звуком.

Это был не колокольный звон. Это был низкий, утробный рёв бычьего рога. Звук, от которого холодеет внутри.

На крепостной стене закричали:

– Alarm! Die Wikinger kommen! Норманны!

Площадь замерла. Торговка рыбой уронила корзину.

– Норманны? – переспросил Прохор, побледнев. – Здесь? Батюшка, бежим! В церковь!

– Дурак! – Ратибор схватил его за шкирку. – У нас товар на пристани! Шкуры не погружены! Если они прорвутся, они сожгут склады первыми!

– К чёрту шкуры! Жизнь дороже!

– Моя жизнь – в этом товаре! – рявкнул Ратибор.

Звук рогов стал громче. Сразу с нескольких сторон. А потом послышался глухой удар – это таран ударил в ворота. И свист стрел.

Город превратился в муравейник, в который ткнули палкой. Ополченцы бежали к стенам, натягивая на ходу кольчуги. Женщины визжали.

Ратибор увидел, как городской стражник выронил алебарду от страха.

– Инструмент! – крикнул купец своим охранникам (их было пятеро, ветеранов, что ходили с ним в охране каравана). – Доставайте мечи! Мы не в церковь идем. Мы идем к стене. Поможем немцам.

– Зачем?! – взвизгнул Прохор.

– Затем, что если они возьмут город, они нас всех перережут как свиней! Держать ворота – наш единственный шанс!

Ратибор выхватил тяжелый топор из-за пояса. Серебряный сокол под рубахой жег грудь, словно предупреждая о беде.

– За мной! – ревел русский купец, врезаясь в толпу паникующих немцев, двигаясь навстречу смерти, которая уже карабкалась по лестницам на стены Гамбурга.

Глава 19: Штурм стены

Мир сузился до куска серого камня, забрызганного красным.

На стене Гамбурга творился ад. Немцы, неповоротливые в своих латах, пытались сбрасывать штурмовые лестницы баграми. Снизу, изо рва, летели стрелы и копья. Норманны лезли вверх, как муравьи, – злые, быстрые, не боящиеся ни бога, ни черта.

– Руби! Руби лестницу! – орал Ратибор, отпихивая плечом какого-то ополченца.

Он размахнулся топором и перерубил крючья лестницы, вцепившиеся в зубец стены. Лестница с треском отвалилась, увлекая вниз гроздь орущих викингов.

– Получайте, суки! – выдохнул Ратибор, утирая пот со лба.

Но слева раздался крик. Там прорвали оборону.

На стену запрыгнул гигант. Без шлема. Волосы стянуты в хвост, лицо залито чужой кровью так, что видны только белые зубы в оскале и безумные, ледяные глаза.

Хальфдан Жестокий.

Он вращал датской секирой как перышком. Первый немец, попавший под удар, просто развалился пополам – от ключицы до пояса. Хальфдан расхохотался и пнул труп в толпу защитников.

– Дорогу! – ревел Конунг. – Сегодня Один пирует в Гамбурге!

За ним лезли его "волки".

Охрана Ратибора попыталась остановить прорыв. Его десятник, Сдислав, бросился на Хальфдана. Но Хальфдан был быстрее. Он поднырнул под удар меча, и обух его топора врезался Сдиславу в лицо, превращая голову в кровавое месиво.

Ратибор увидел это. Увидел смерть верного человека. В его глазах потемнело. Он забыл, что он купец. Он стал медведем, защищающим берлогу.

– Ах ты тварь! – заревел Ратибор и кинулся на Конунга.

Хальфдан удивился. На него бежал не рыцарь, а богатый толстяк в соболях, махающий топором как дровосек.

– О, мясо пришло само! – осклабился Хальфдан.

Ратибор ударил. Сильно, сверху вниз.

Хальфдан не стал блокировать. Он сделал полшага в сторону, изящно, как танцор. Топор Ратибора высек искры из камня.

Хальфдан перехватил рукоять топора Ратибора, дернул на себя и с размаху ударил купца лбом в переносицу.

Хруст.

Мир перед глазами Ратибора взорвался искрами. Боль ослепила его. Он выронил оружие и рухнул на колени, хватая ртом воздух.

– Тяжелый, – хмыкнул Хальфдан, нависая над ним. – Жирный. Ты наверное хорошо ел, пока мои волки голодали в море.

Конунг поставил тяжелый сапог на грудь Ратибора, придавливая его к зубцам стены.

Ратибор хрипел, кровь заливала рот. Он смотрел снизу вверх на это чудовище. Хальфдан поднял топор для добивающего удара.

– Подожди, – вдруг сказал викинг.

Его взгляд упал на разрез разорванного кафтана Ратибора. Там, на груди, блестел серебряный медальон. Сокол, терзающий змею. Старое, темное серебро.

– Красивая вещь, – сказал Хальфдан. – Древняя работа. Тебе она уже не нужна, мертвец. А я подарю её своей новой жене. Как знак. Сокол убивает змею. Хальфдан убивает трусов.

Конунг наклонился. Он не стал искать застежку. Он просунул грязные, в крови, пальцы под массивную цепь.

Ратибор попытался схватить его за руку:

– Нет… сыну…

– Был твой – стал мой, – улыбнулся Хальфдан.

Он уперся коленом в грудь Ратибора и резко рванул вверх.

Цепь была прочной. Она не порвалась сразу. Серебро врезалось в шею купца, раздирая кожу, мышцы, впиваясь глубоко в живое мясо.

Ратибор закричал – булькающим, страшным криком.

Рывок! Цепь лопнула.

Из рваной раны на шее Ратибора хлынула кровь, заливая камни. Хальфдан выпрямился, держа окровавленный медальон в руке. Он поднял его к небу, любуясь трофеем.

– Ха! С первой кровью, моя прелесть!

– Сэр рыцарь! Сюда! – раздались крики. – Они прорвались!

Подоспел отряд тяжелых немецких латников. Хальфдан оценил обстановку. Их было слишком много.

– Уходим! – крикнул он своим. – Золото мы взяли! Пусть этот город горит!

Хальфдан плюнул на хрипящего у его ног Ратибора и спрыгнул со стены в ров, унося с собой жизнь и подарок для Свенельда.

Ратибор лежал на спине. Он чувствовал, как жизнь толчками уходит из шеи. Он пытался зажать рану руками, но кровь просачивалась сквозь пальцы. Небо над ним было серым, дымным.

"Свен… – думал он, проваливаясь в черноту. – Прости… Я не привез тебе сувенир…"

В последнем проблеске сознания он запомнил только одно: лицо Хальфдана со шрамом и серебряный сокол, который теперь был проклят его кровью.

Глава 20: Сорванный амулет

Мир превратился в узкую, вибрирующую трубу, в конце которой горел грязно-серый свет. Звуки битвы – звон стали, вопли умирающих, треск ломаемого дерева – долетали словно сквозь толстый слой войлока.

Ратибор лежал на спине, глядя в небо Гамбурга, затянутое дымом горящих посадов. Он не чувствовал тела. Была только странная, пугающая легкость и влажное тепло, растекающееся по шее и плечу.

«Вот так, значит, умирают», – вяло подумал он. Мысль была тягучей, как мед. – «А я опись товаров не закончил… И Свену… Свену я обещал новый меч…»

Тяжелый сапог немецкого кнехта с размаху опустился рядом с его ухом, выбив крошку из камня.

– Raus! Werfen sie alle runter! – рявкнул кто-то над головой. – Сбрасывайте всех вниз! Стена должна быть чистой!

Чьи-то руки схватили Ратибора за ноги и потащили. Голова купца мотнулась, и резкая боль в шее пронзила туман сознания раскаленной спицей. Он попытался застонать, но изо рта вырвался лишь кровавый пузырь.

– Halt! Halt! Стойте, ироды! Это мой хозяин!

Над Ратибором возникло лицо. Круглое, заплаканное, перемазанное сажей. Прохор. Трус Прохор, который должен был сидеть в подвале церкви.

Приказчик вцепился в рукав кнехта, тащившего Ратибора к краю стены (чтобы скинуть в ров вместе с трупами викингов).

– Weg! – немец отпихнул Прохора. – Er ist tot! Он мертв, свинья!

– Живой он! Живой! – визжал Прохор, тыча пальцем в грудь купца, которая судорожно вздымалась. – Смотри! Дышит! Я заплачу! Herr, ich habe Geld!

Прохор, трясущимися руками, сорвал с пояса свой личный кошель и сунул его немцу под нос.

Кнехт остановился. Взвесил кошель. Потом пнул Ратибора носком сапога по бедру. Купец дернул ногой – рефлекс боли сработал.

– Scheiße, – сплюнул немец. – Живучий, как крыса. Забирай. Но если сдохнет тут – сам потащишь.

Немец ушел добивать раненого норманна, лежавшего у зубца. Прохор упал на колени рядом с хозяином.

– Батюшка Ратибор! Не помирай! Как же мы без тебя? Как же опись? – он сдирал с себя рубаху, пытаясь соорудить кляп для страшной раны на шее. – Давись ты этой описью… Держись, слышишь?

Ратибор хотел сказать: «Дурак», но вместо этого закрыл глаза.

***

Его тащили на плаще, как на санях, ударяя спиной о каждую ступеньку каменной лестницы. Потом была тряска телеги. Запахи гари сменились запахом карболки, уксуса и гноя.

Полевой лазарет в здании ратуши.

Ратибора швырнули на длинный стол, залитый кровью предыдущего пациента.

– Следующий! – рявкнул лекарь, тощий старик в фартуке, который когда-то был белым, а теперь стал бурым и жестким от засохшей сукровицы. В руке он держал кривую иглу, в которую вдевал кетгут.

– Сюда, сюда, доктор! – суетился Прохор. – Шея! Ему горло порвали!

Лекарь подошел, брезгливо откинул пропитанную кровью тряпку, которую Прохор прижимал к шее Ратибора. Присвистнул.

– Oho. Красиво.

Он ткнул пальцем прямо в рану. Ратибор выгнулся дугой на столе, его пятки забарабанили по дереву.

– Тихо! Держите его! – скомандовал лекарь двум помощникам-монахам. Те навалились на купца, прижимая руки и ноги.

– В яремную не попало, – деловито сказал лекарь, обращаясь не к пациенту, а к помощнику. – Чудо. Сантиметр влево – и он бы вытек за минуту. А так – мясо вырвано, кожа лопнула, вена цела. Ганс, дай уксуса.

– Он выживет? – спросил Прохор, заламывая руки.

– Если не сдохнет от заражения, – равнодушно ответил лекарь, поливая рану уксусом. Ратибор завыл сквозь сжатые зубы, слезы брызнули из глаз. – Жжет? Это хорошо. Значит, еще живой. Ганс, нитку. Толстую.