Лавина бесплатное чтение

I

В распахнутые ворота лагеря, словно в зевластую пасть гигантского удава, медленно втягивалась длинная колонна изможденных людей, одетых в разномастное обмундирование. На одних из них были шинели немецких солдат времен первой мировой войны, на других – выгоревшие, рваные красноармейские гимнастерки и пилотки; на третьих – кителя мышиного цвета, с накладными карманами.

Пленных встречали эсэсовцы. Они стояли права и слева от колонны, у массивных железобетонных косяков, и с пристальным вниманием всматривались в костлявые лица своих подопечных. Каждый из них на ременном поводке с трудом удерживал овчарку, которая готова была в любую минуту броситься на пленных и рвать их в клочья.

– Шнелль! Темпо, темпо! – то и дело раздавались грозные окрики конвойных и лай овчарок.

Весь день палило солнце. Обливаясь потом, изнемогая от жары, люди с раннего утра до позднего вечера работали в каменоломнях и так устали, что при всем желании не могли двигаться быстрее. Они с большим трудом переставляли ноги и, казалось, не обращали никакого внимания ни на грозные окрики охранников, ни на рычание собак, ни на пулеметы, направленные на них с вышек.

В середине колонны шагал высокий человек, со шрамом на лице. Он был такой же худой и костлявый, как и другие, но держался бодрее, хотя эта «бодрость» давалась ему не легко. Шел он, не опуская головы. Шагал так, как ходил когда-то у себя на родине. При случае старался поддержать товарищей шуткой, добрым словом, а то и подставить им плечо, дать отдохнуть ослабевшим. Несмотря на это, люди к нему относились как-то настороженно, и Булатов это чувствовал, но никак не мог понять, что является источником такой настороженности, такого недоверия к нему. Конечно, за те коротких два месяца, в течение которых он находился в этом лагере, люди не могли узнать его как следует. И всё-таки, было как-то не по себе, когда товарищи по несчастью, при его приближении к ним, вдруг умолкали или переводили разговор на другую тему. Больше того, с некоторых пор он стал замечать, что порою за ним следят. Достаточно было ему подойти к какому-нибудь немцу или полицаю (по их же приказанию), как тут же это становилось известно всем обитателям десятого барака. Не раз он слышал за своей спиной шепот: «А этот «старик» сука. Видал, как он с фрицами якшается?..» Сперва Дмитрию казалось, что кличка «старик» относится к кому-то другому, а потом убедился, что именно его и прозвали «стариком». Булатову к этому времени не исполнилось и 33 лет, а вот, поди ж ты, кличка «старик» присохла к нему, словно короста.

Правда, не все так настороженно относились к нему. Были и такие, которые сами тянулись к нему. И даже намекали о том, нельзя ли организовать побег из лагеря. Булатов отмалчивался, но так, что всем было ясно: он за побег.

Шагая рядом с товарищами, Булатов еще издали начал всматриваться в приземистое двухэтажное кирпичное сооружение, которое, словно короной было увенчано сторожевой башней. В середину этого необычного строения, как в крепостную стену, были врублены массивные металлические ворота. Он знал, что на втором этаже этого здания размещались канцелярия, следственные комнаты и помещения охраны. От ворот в обе стороны, параллельно друг другу, тянулись три высоких забора из колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения.

Дмитрий Степанович ежедневно видел это конусообразное, ступенчатое строение и все-таки не мог без удивления смотреть на него. И само это здание, и высокие заборы, обнесенные неприступными рвами, были сделаны так крепко, так основательно и охватывали такую огромную территорию, будто фашисты намеревались согнать сюда население всего мира и заточить его здесь навечно.

Выйдя из ворот, колонна ступила на булыжную площадь, посреди которой, словно голго́фа, возвышалась дощатая площадка с огромной почерневшей от времени «Г»-образной виселицей. С её перекладины были опущены три пеньковых петли. Утром и вечером пленных проводили мимо этой своеобразной трибуны. Здесь же, на площади, при необходимости выстраивали четырехугольником всех заключенных лагеря. Выстраивали так, чтобы виселица оказалась в самом центре и словно божья кара нависала над ними. С дощатого помоста агитаторы Геббельса часто произносили речи, прославляющие «великую Германию» и «великого Фюрера». Отсюда же эсэсовцы зачитывали короткие приговоры и здесь же эти приговоры приводились в исполнение. Летом казненным полагалось висеть двенадцать часов, зимой – трое суток. По истечении этого времени, трупы снимали с виселицы и отправляли в печи крематория.

Оставив площадь позади, колонна, стуча деревянными колодками по булыжной мостовой, прошла по неширокой улице, пролегающей между двумя рядами приземистых бараков, и остановилась. Здесь охранники еще раз тщательно пересчитали людей и распустили. Булатов направился ко входу в помещение, но, заметив, что рядом нет товарища, повернул назад. Возле дощатой стены барака, прямо на земле, сидел молодой, но крайне изнуренный человек, со светлыми, давно не чесаными волосами и курносым мальчишеским носом. Это был лейтенант Сыроваткин.

– Ты что, Семен?

Тот с трудом поднял голову и затуманенными глазами посмотрел на Булатова.

– А черт его знает. Голова кружится что-то и ноги… совсем отказали, проклятые.

– Ничего, ничего. Ты только духом не падай, – беря его под мышки, ободряюще произнес Булатов. – А ну-ка поднимайся. Во-от та-ак. А теперь пошли…

Вместе с Сыроваткиным, Булатов дошел до входа в барак, по узкому полутемному коридору добрел до того места, которое они на нижних нарах, уложил его на соломенный матрац.

– Ну, вот и хорошо. Лежи, пока я схожу за баландой.

– Идите… – с трудом выдавил из себя лейтенант. – И я при случае выручу вас когда-нибудь.

– Ладно, помолчи лучше, а то наговоришь еще больше глупостей.

Булатов ушел, а Сыроваткин лежал с закрытыми глазами и думал, что ему, наверное, не выбраться живым из этого проклятого лагеря, не увидеть родной Пугачев и старенькую маму, которая осталась совсем одна. Отец погиб вначале сорок второго года, где-то под Калининым, а он, лейтенант Сыроваткин, оказался в плену у немцев…

Его размышления прервал Булатов. Он появился с двумя котелками мутной баланды, сваренной из кормовой свеклы и крохотным кусочком черного, как грязь, эрзацхлеба.

– Вставай, бездельник, – пошутил Булатов, подавая котелок Сыроваткину. – Подкрепись немного.

Баланда пахла отвратительно, но надо было есть. Другой пищи неоткуда было достать. Выпив несколько глотков мутной картофельно-свеколькной жидкости и откусив пару кусочков хлеба, Булатов отставил котелок в сторону. И, заметив, что сосед не ест, спросил:

– А ты? Почему не ешь? Ешь. Отбивных не будет.

Сыроваткин не прикоснулся к еде.

– Не могу.

– Ну, хорошо, отдохни немного, а потом поешь.

– Ладно… – задумчиво отозвался Семен. Он лежал здесь, на этом соломенном матраце, среди военнопленных, а мысли его витали где-то там, в далеком Заволжье, над родным городом, над рекой Большой Иргиз.

– О чем задумался, сосед? – спросил Булатов.

Семену не хотелось говорить, открывать свою душу перед другим человеком. Потом все-таки не выдержал, заговорил.

– О чем может думать человек в нашем положении… Вспомнил свою саратовщину, родной Пугачев и маму…

Чем больше говорил Семен, тем больше теплел его голос, тем светлее и радостнее делалось лицо. Он уже не мог рассказывать лежа. Повернувшись лицом к Дмитрию и подперев голову левой рукой, он стал расхваливать свой город.

– Вы знаете, в давние времена, еще когда на месте нынешнего города была слобода мечетная, в ней жил Емельян Пугачев. Кажется, это было в 1835 году. Потом слободу переименовали в город Николаевск, а после революции – в Пугачев, в честь Емельяна Пугачева. Но это не все. Шестьдесят лет назад в нашем городе родился Алексей Толстой. Да что Толстой. В Пугачеве Василий Иванович Чапаев начал создавать свою знаменитую дивизию. Потому в городе и организован Дом-музей Чапаева. Рядом с нашим городом протекает Большой Иргиз. Речка не очень широкая, но у нее такие зеленые берега, такая она вся светлая, чистая и игривая, что пугачевцы готовы дневать и ночевать на ее берегах. Весной она делалась многоводной, широкой и тогда мы ходили в далекие походы, устраивали на ней соревнования по гребле. Мы с моим другом, Анатолием Апраксиным, дважды выигрывали первые места, а потом… распалась наша «пара».

– Почему?

– Да так… – неопределенно ответил Сыроваткин и снова опустил голову на подушку.

Ему неприятно было вспоминать о тех днях. Как только он вспоминал о родных местах, о соревнованиях по гребле, так тут же перед глазами возникал образ Анатолия, а рядом – лицо Тамары Березкиной. Ей очень шла эта фамилия. Она была такая тоненькая, нежная и такая светлая, пышноволосая, что и впрямь была похожа на молодую березку. Ее так и называли во Второй средней школе – Березка. Семен был влюблен в нее еще с шестого класса. Да и Тамара отвечала ему взаимностью. Так, во всяком случае, ему казалось. Они с ней всегда были вместе – катались по Большому Иргизу на лодке, ходили в кино, на танцплощадку, которая находилась за рекой, в городском парке.

Вместе с ними, почти всегда, был и Анатолий. С Анатолием они учились в одном классе, готовили вместе уроки, участвовали в соревнованиях по гребле. Он очень уважал Анатолия. Делился с ним своими мыслями, всем самым сокровенным. Ему первому он сказал, что любит Березку, что хочет жениться на ней. Анатолий выслушал его со вниманием, даже, как показалось, радовался его счастью. Он так и сказал: «Счастливый ты, Сеня. Я рад за тебя». А через две недели после этого разговора Семен узнал, что Анатолий и Березка ходили вместе в кино. Потом их видели на Большом Иргизе. Они катались на лодке.

Семен никак не мог понять, почему Тамара или Анатолий не сказали ему о том, что они собираются пойти в кино или поехать на лодке по Иргизу. Они же всегда были вместе, всегда сообщали друг другу о своих планах, приглашали один одного на любое мероприятие. Чтобы как-то разобраться в этом, Семен пригласил Тамару поехать за город на велосипедах. Он надеялся на этой прогулке откровенно поговорить с ней. В назначенный час Семен подъехал к плотине и стал поджидать Березку. Он был уверен, что она придет одна. Но появились они вдвоем, на двух велосипедах. Пока ехали к роще, Семену не удалось поговорить с Тамарой, а на месте, когда расположились на полянке, он, улучив момент, спросил её:

– Почему ты мне не сказала, что собираешься поехать с Анатолием на лодке?

Она опустила голову и ничего не ответила. В эту минуту к ним подошел Толя и, догадавшись о чем шла речь между Сыроваткиным и Тамарой, ответил за неё:

– Ты не сердись, Сеня, но… так получилось, что мы с Березкой полюбили друг друга!

Семен отказывался верить словам Анатолия.

– Это неправда… – возразил Сыроваткин и чтобы окончательно убедиться в своей правоте, обернулся к Тамаре и в упор, глядя ей в глаза, спросил: – Это же неправда, Березка? Скажи, что Толя сказал неправду.

Опустив голову, Тамара долго хранила молчание, а потом, все так же, не поднимая головы, тихо произнесла:

– Это правда, Сеня…

Сыроваткин был потрясен. Люди, которых он беззаветно любил, которым верил и за которых готов был пойти на любые жертвы, отдать за них даже жизнь, предали его. Он больше не мог оставаться рядом с ними. Вскочив на велосипед, Семен умчался назад, в город. Возвратившись домой, забился в свою маленькую, угловую комнату и до следующего утра не выходил из нее. Отказался от обеда и ужина. Среди ночи к нему зашла мать, села на его неразобранную кровать и долго сидела, опустив голову. Она догадывалась, что над сыном нависла беда. Семен ей пока не говорил ничего, но мать сердцем почувствовала, что с сыном что-то не ладно. Она уже давно подмечала, что когда молодежь собиралась вместе, то Анатолий смотрел на Тамару влюбленными глазами да и та не спускала с него глаз. Подмечала это многозначительные взгляды и знала, что добром это не кончится. Посидев с полчаса в комнате сына, она, как умела, стала успокаивать его. А он, забившись в угол дивана и обняв, подтянутые к подбородку, колени, угрюмо смотрел в одну точку и отзывался на ее слова. Потом, уже перед рассветом, он с болью в сердце спросил:

– Как же так, мама?.. Как же так?.. Разве человек может предать друга или изменить тому, который любил его?

– Жизнь, сынок, сложная штука… – с горечью произнесла женщина.

– Но как же так? Как после этого можно верить людям?

– Надо верить, сынок, надо. Не все на свете такие, как твой Анатолий и твоя Тамара. Не все… Без веры в людей нельзя жить. Без веры пропадешь, Сеня.

Семен и сам знал, что не все люди такие, как Анатолий и Березка. Сотни, тысячи, а может быть и миллионы людей поступают не так, как Анатолий и Березка, что у них другие понятия о жизни, о любви и дружбе. И все-таки после этого рокового случая Семен все чаще и чаще стал задумываться над такими словами, как «верность», «добро» и «зло». И чем больше он думал над этими понятиями, тем больше менялось его отношение к людям. Он уже очень редко да и то не до конца открывал свою душу людям, не всему верил, что ему говорили. Все это привело в конце концов к тому, что он стал каким-то недоверчивым и не в меру подозрительным.

Особенно это черта его характера развилась здесь, в лагере, где некоторые пленные для того, чтобы получить лишний кусок хлеба, чтобы выжить, шли к немцам на службу и выполняли их гнусные задания. Сыроваткин теперь никому не верил. Не верил даже Дмитрию Булатову, с которым жил и работал бок о бок. Порой ему казалось, что Булатов порядочный командир. Он знал, что этот человек всегда старался помочь товарищу в трудную минуту. Если бы не Булатов, застрелили бы его сегодня эсэсовец. Убил бы за то, что он никак не мог поднять большой камень. Немец думал, что он, хевтлинг Сыроваткин, симулирует. И вот в эту критическую минуту Булатов выручил его. Подошел, и ни слова не говоря, поднял этот злосчастный камень и понес. После этого фашист отцепился от него. Семен мог бы привести еще немало примеров, доказывающих, что Булатов настоящий товарищ. Если ему удавалось достать где-нибудь лишнюю корку хлеба или щепотку махорки, он обязательно делился с ним. «И все-таки, что связывает Булатова с тем немцем?.. – нет, нет да и спрашивал себя Сыроваткин. – Почему он якшается с этим фашистом?»

Этот вопрос давно мучил Семена. Нет, в самом деле. В лагере – тысячи пленных, в том числе и русских. И вот ни с кем этот немец не сошелся, а с Дмитрием Булатовым сблизился так, будто знал его давно. А откуда они могли знать друг друга, когда Булатова совсем недавно перевели в этот лагерь? Уж не заигрывает ли полковник с фашистом, а тот, пользуясь его слабостью, выведывает у него обо всем, что делается в бараке.

Возможно, это была дикая мысль, но она пришла в голову Семена не сейчас и не случайно. Он уже больше месяц присматривался к Булатову. Присматривались к нему и другие. Присматривались потому, что Булатов с самого начала понравился им и вдруг… Это знакомство! Однажды Сыроваткин, не удержавшись, спросил Булатова, откуда он знает того немца? Булатов смутился. Так, во всяком случа, показалось Сыроваткину. Потом, когда Семен повторил свой вопрос, тот ответил как-то неопределенно. Нет, Семен, конечно, догадывался, что в лагере есть люди, которые связаны с немецким подпольем. Тем более, что западная «стена» лагеря примыкала к блоку, в котором содержались немецкие политзаключенные. И если бы Булатов был подпольщиком, то он не стал бы делиться с ним всем тем, что знал сам. Но Семен был уверен, что Булатов к подполью не имел никакого отношения. Не имел потому, что он прибыл в лагерь всего два месяца назад, и руководители подполья не присмотрелись к нему, как следует. Во всяком случае, он, Семен Сыроваткин, если бы руководил подпольной организацией, воздержался бы привлекать такого человека к работе, а тем более после того, как его уже несколько раз видели рядом с этим немцем.

Пока эти мысли проносились в голове Сыроваткина, Булатов сходил к умывальнику и вымыл котелок. Возвратившись назад, он тоже растянулся на своем ложе и как только закрыл глаза, так словно провалился в бездонную яму.

Дмитрий спал очень неспокойно – хмурил брови, скрипел зубами и выкрикивал во сне какие-то команды. Может быть, это были те распоряжения, которые он отдавал в том последнем, самом последнем бою? Может быть…

… После того, как в двадцатых числах сентября сорок первого года Булатов был тяжело ранен, его доставили в армейский госпиталь, где работала Марина. В те дни Дмитрий думал, что там, рядом с любимой женщиной, он будет находиться до тех пор, пока не зарубцуются его раны. Но на деле вышло совсем не так, как ему хотелось. Как только врачи признали его транспортабельным, тут же эвакуировали во Фронтовой госпиталь.

Перед отправкой Марина целую ночь просидела возле его постели. Она почти не говорила с ним. Держала на коленях его ослабевшую руку, поглаживала ее нежными пальцами и неотрывно, с грустью смотрела на него. Смотрела так, словно навеки прощалась с ним. Не отводил от нее глаз и Дмитрий. Он любил смотреть на ее пышные волосы, на густые брови, вороньими крыльями распростертые над большими голубыми глазами.

– Что с тобой происходит, Маринушка? – неожиданно для нее, спросил Дмитрий. – Откуда в твоем взгляде столько грусти?!

В ту минуту Марина уклонилась от прямого ответа. А перед рассветом она вдруг сказала:

– Почему мы такие несчастные, Дима?

– Несчастные?.. Что касается меня, то я очень даже счастлив. Пока мы вместе – я самый счастливый человек на свете.

– «Вместе…» мы бываем вместе только тогда, кода ты попадаешь в госпиталь. Нет, Дима, счастье обходит нас стороной так старательно, будто мы прокаженные.

После этих нерадостных слов она долго молчала. Потом заговорила снова.

– Ты знаешь, Дима, мне кажется, что эта наша последняя встреча, что мы никогда больше не увидимся…

– Ну, что ты говоришь? – возразил Дмитрий. – Как это не увидимся?

– Нет, ты не спорь со мной. Я знаю… сердцем чувствую, что вижу тебя в последний раз.

Булатов пытался разубедить ее, говорил, что если их, наконец, судьба свела вместе, если им удалось выбраться из такого пекла, которое было под Киевом и Лохницей, то теперь, когда немцы, наконец, остановлены и фронт более или менее стабилизировался, с ними ничего не может случиться. Марина молча слушала его, порой даже поддакивала. В конце концов ему показалось, что он сумел разубедить ее, смог развеять все страхи. Но в поезде она снова заговорила о том, что это их последняя встреча.

– Успокойся, пожалуйста. Работай и не думай больше ни о чем. Как только смогу, я сразу же напишу тебе.

– Не знаю, застанет ли меня твое письмо…

– А почему оно может тебя не застать? – встревожился Дмитрий.

– Я сегодня была у начальника и просила его отправить меня в какой-нибудь другой госпиталь, медсанбат или даже в санитарную роту. Я не могу оставаться здесь больше… Рядом с моим бывшим мужем, Михаилом. Не могу.

– Я понимаю тебя… Но зачем же доходить до крайности? Ты хороший хирург и тебя с радостью возьмут в другой госпиталь…

Больше они ничего не успели сказать друг другу. Паровоз дал гудок и состав, лязгнув буферами, тронулся. Марина быстро наклонилась и нему и стала порывиста, с каким-то исступлением осыпать его поцелуями.

– Иди, опоздаешь, иди… – торопил ее Булатов. – Иди, любимая…

– До свидания, милый… Выздоравливай скорей и чаще пиши.

– Иди, все будет хорошо, иди.

Поезд ускорил ход. Марина последний раз поцеловала его в губы, вытерла кулачком выкатившиеся из глаз слезы и ринулась к выходу. На ходу выскочила из вагона и стала махать ему платком, Дмитрий не мог этого видеть, но ему сказала об этом пожилая сестра, которая стояла возле открытого окна.

– Помашите ей, сестра, помашите… – попросил Дмитрий.

Та стала махать рукой в ответ Марине. Поезд отошел от станции уже далеко, а сестра все не отходила от окна.

– Стоит еще? – спросил Дмитрий.

– А то как же. Теперь будет махать до тех пор, пока не скроемся с глаз, – сказала она в ответ и, вздохнув, многозначительно добавила: – жен-щи-на…

Пока Булатов лечился, его дивизия пополнялась личным составом, техникой и готовилась к новым боям. Он возвратился из госпиталя в конце декабря, а в январе сорок второго года, дивизия уже была введена в бой в районе Славянска.

Здесь шли тяжелые бои. Первые две недели части, хоть и медленно, но продвигались вперед, а затем оказались отрезанными от соседей. Несколько дней дивизия билась в полном окружении, потом получила приказ пробиваться на Восток.

Из кольца немецкого окружения прорывались ночью, по заснеженному льду реки. Подразделения торопились туда, где полк Наливайко готов был в назначенное время внезапно атаковать гитлеровцев, прорвать кольцо окружения и тем проложить дорогу остальным частям.

Полковник Булатов шел с ядром дивизии и все время настороженно посматривал то влево, то вправо. Хотя и с одной и с другой стороны параллельно колонне, двигались боковые охранения, его ни на минуту не покидало беспокойство. Ему все время казалось, что гитлеровцы хорошо видят его людей и вот-вот ударят с флангов, отсекут ядро дивизии от передовых подразделений.

Успокоился он только тогда, когда повалил густой, лохматый снег и совсем скрыл его бойцов от постороннего глаза. «Теперь все пойдет хорошо. Только бы у Наливайко получилось, как надо…»

Впереди, примерно в километре от того места, где находился Булатов, вдруг одновременно застрочили пулеметы, стали взрываться гранаты.

Это пошли на прорыв головные батальоны. В ту же минуту слева и справа, словно испуганные кем-то голуби, высоко в ночное небо, взметнулись сотни ракет, осветили русло и берега реки холодным, бледно-кровавым светом. Вслед за этим сзади по всему внешнему обводу «кольца» хрипло и беспорядочно залаяли крупнокалиберные немецкие пулеметы.

Бойцы ускорили шаг. Не отставал от них и Булатов. До места прорыва оставалось уже каких-нибудь триста-четыреста метров, и тут с левого берега по колонне полоснул луч прожектора и из непроницаемого снежного вихря, словно из бурлящего океана, выхватил колонну советских бойцов. Вслед за этим в глубине немецкой обороны раздались орудийные выстрелы. С противным, все нарастающим визгом над головой проносились снаряды. Некоторые из них со страшным грохотом обрушивались на лед, разбрызгивали по сторонам осколки металла, куски льда и поднимали вверх целые водяные смерчи, которые тут же всей своей холодной, ледяной массой, с шумом обрушивались на людей.

Комдив в эти короткие минуты видел встревоженные лица бойцов, проходивших мимо него. Всё ниже пригибаясь к снежному покрову и ускоряя шаг, они то и дело оборачивались испуганными глазами смотрели в его сторону. В этих взглядах Дмитрий угадывал один и тот же вопрос: «Что делать, комдив? Как быть?.. Перебьют ведь. Всех до одного перебьют!!»

Вскоре Булатову донесли, что на флангах появилась немецкая пехота. Было ясно, что наседая с двух сторон, гитлеровцы пытались расколоть колонну на мелкие группы и уничтожить ее по частям.

– Ускорить движение! Огонь по противнику вести с ходу!! – распорядился Булатов.

Колонна двигалась словно в огненном мешке, с трех сторон наседали немцы на ощетинившиеся огнем подразделения советских войск. «Ничего, отобьемся… Теперь отобьемся!..» – думал Дмитрий. В это время невдалеке разорвался тяжелый снаряд. В то же мгновение на Булатова обрушился целый столб ледяной воды и сбросил его в полынью.

– Камарада полковник! Камарада!.. – не своим голосом закричал насмерть перепуганный Альфонсо.

– Здесь я… Что ты кричишь, как зарезанный?.. – ответил Булатов. Альфонсо подал ему руку, помог выбраться на лед.

Булатов попробовал переступить с ноги на ногу, но не смог. Страшно ломило в коленном суставе, видно при падении он сильно ушиб правую ногу.

– Фу ты, черт! И надо же такому случиться.

Булатов с помощью ординара медленно двигался вперед по глубокому снегу и чем дальше, тем больше чувствовал, как все его тело сковывалось льдом. Полы шинели, болтаясь в ногах, шуршали как листы железа.

А огонь все усиливался. Уже невозможно было определить, что делалось на флангах, спереди и сзади. Всюду шел бой.

– Надо торопиться, комарада полковник, а то отстанем, – с тревогой посматривая вперед, сказал Альфонсо.

– Ничего. Позади нас действует группа прикрытия.

– Группа? – удивленно спросил Альфонсо. – Какой группа? Вы посмотрите назад.

Оказывается, пока они с ординарцем возились возле этой злосчастной полыньи и медленно брели вперед, немцы почти вплотную подошли к ним сзади. «Но где же пулеметчики? Где вся группа прикрытия?..» – подумал Булатов и только тут увидел Старшинова. Он под прикрытием пулемета Проскурина отбежал метров на десять назад и, упав на снег, открыл огонь. После этого стал оттягиваться Проскурин со своим напарником. «Молодцы, ребята! Грамотно воюют», – невольно залюбовался ими Булатов. И тут он заметил, что Старшинов во время новой перебежки зашатался, выпустил из рук пулемет и лицом вниз упал на снег. «Где же его напарник?» – мысленно задал себе вопрос комдив. – «Надо остановить немцев. Обязательно остановить, а то они настигнут наших и может…»

– Альфонсо, к пулемету! – крикнул он ординарцу и сам, преодолевая боль в ноге, хромая, бросился туда, где лежал Старшинов. Подобрав пулемет, он короткими очередями стал стрелять по немцам.

За эти несколько минут, пока он вел огонь, Альфонсо снял со Старшинова вещевой мешок с запасными дисками и поднес его к пулемету. Теперь можно было стрелять, не опасаясь, что кончатся патроны.

Ведя огонь по немцам, Булатов то и дело оглядывался назад, и насколько это было возможно вслушивался в звуки удаляющегося боя. «Ну, значит, все. Проскочили наши», – с удовлетворением думал он о том, что его частям все же удалось вырваться из кольца окружения. «Теперь все будет в порядке».

– Карамада полковник, надо уходить! – прямо в ухо комдиву кричал Альфонсо.

– Нельзя! Если уйдем, гитлеровцы настигнут колонну и тогда все может сорваться!

В это время сквозь снежную пургу, словно привидение, вынырнул Проскурин. Ведя огонь по наседающим гитлеровцам, он на секунду обернулся и крикнул, стараясь пересилить завывание ветра:

– Альфонсо! Уводи комдива! Скорей!.. Нас обходят.

– Камарада полковник!..

– Гранаты есть у нас? – не отрываясь от пулемета, спросил Булатов.

– Есть.

– Бросай! Следи, чтобы нас не обошли сзади!!! – приказал комдив, продолжая стрелять.

Альфонсо выхватил из вещевого мешка гранаты и стал метать в гитлеровцев, пытавшихся зайти им в тыл. В это время слева, из снежного месива появились несколько гитлеровцев и сходу бросились на ординарца.

– Товарищ полковник!.. Това… – только и успел произнести Альфонсо. От сильного удара его голова закружилась, и он медленно стал оседать на снег.

Булатов обернулся и, увидев гитлеровцев, с пулеметом в руках вскочил на ноги. Полоснул по ним длинной, огненной очередью. Раз!.. Другой!.. И тут почувствовал, как сзади сразу несколько человек навалилось на него, пытаясь отобрать пулемет и сбить его с ног. Комдив резко развернул плечами и сбросил с себя немецких солдат. Но на него тут же набросились другие, стали заламывать ему руки.

– Проскурин, ко мне!.. – закричал Булатов, не ведая, что тот тоже врукопашную сошелся с врагами.

– Я здесь, товарищ полковник!.. Держитесь!.. Прокладывая путь к комдиву, кричал Проскурин. Стрелять было уже нельзя. Немцы и русские перемешались. В ход пошли ножевые штыки и приклады.

Отбиваясь от гитлеровцев, Булатов на какую-то долю секунды, как при вспышке молнии, увидел Проскурина. Тот сквозь разъяренную толпу гитлеровцев, словно через непроходимый бурелом, пробивался к нему.

"Ах, молодец парень!.. Какой же ты молодец!.. Славно воюешь, славно!..» – восхищался Булатов бойцом, но сам он уже заметно сдавал, не мог сопротивляться по-настоящему. В эту минуту он снова увидел Проскурина. В его руке был пулемет.

– Стреляй, Роман!.. По мне стреляй!.. – что было силы, крикнул комдив. – Стреляй, я тебе приказываю!!!

II

По ковровой дорожке длинного кремлевского коридора не спеша шагал невысокий человек в полувоенном защитном костюме. Седоусое, рябоватое лицо его было задумчивым и даже суровым. Это был Сталин. Дойдя до одной из дверей, он открыл ее и вошел в маленькую прихожую. Бросил мимолетный взгляд на вешалку и свою солдатскую шинель, которая сохранилась у него еще с гражданской войны, вошел в полуовальную столовую. Огляделся, приблизился к дивану. На нем в детстве спал его старший сын, Яков. Потом заглянул в одну комнату, другую, третью и никого не нашел в них. Младший сын был на службе, дочь жила на даче, а Яков…

Сталин возвратился в столовую, сел в кресло, которое стояло у большого изразцового камина, и долго сидел, задумчиво глядя на огонь. Потом поднялся на ноги и стал шагать по комнате. Порой он останавливался, делал из трубки глубокую затяжку. Затем, выдыхая и окутываясь густым, сероватым дымом, машинально делал шаг, второй, третий и… снова замедлял движение, снова углублялся в мысли, которые, как видно, не давали ему покоя, многоводной, бурливой рекой текли по извилистому руслу внутренних и международных событий, сталкивались между собой, а то вдруг, словно натолкнувшись на неприступную скалу, раздваивались, растекались в разные стороны, а через какое-то время снова сливались в одно русло.

На первый взгляд казалось, что у него не было оснований для тяжелых размышлений и недовольства. Новый, 1942 год для Красной Армии начался неплохо. Под Москвой была разгромлена самая сильная немецко-фашистская группировка, а ее остатки отброшены от советской столицы от стапятидесяти до трехсот километров. Поражение вражеских войск под Ростовом, Тихвином и высадка нашего десанта в Крыму укрепили стратегическое положение Советской Армии. К этому же времени удалось решить и главную задачу – завершить эвакуацию основных промышленных предприятий и рабочей силы из западных районов страны на восток. В Поволжье, Средней Азии, на Урале и в Сибири были созданы новые оборонные предприятия и отрасли промышленности. Армия стала получать больше оружия и боевой техники.

Эти победы имели огромное международное значение. Впервые во второй Мировой войне германская армия потерпела крупное поражение, советские войска вырвали из ее рук стратегическую инициативу, и она вынуждена была перейти к обороне. Вначале это обстоятельство привело Сталина к мысли, что к весне сорок второго года людские силы Германии иссякнут. Но когда Гитлер начал перебрасывать на советско-германский фронт новые пехотные, танковые и авиационные дивизии, он понял, что его прогнозы не оправдались. Действительность оказалась гораздо суровее его страстных желаний и надежд. Уже тогда, в начале марта, стало ясно, что с наступлением весны немецкие войска нанесут новый мощный удар по Красной Армии.

Надо было готовиться к отражению этого удара. После неоднократных обсуждений плана весенне-летней кампании, было решено одновременно с переходом к стратегической обороне подготовить и провести наступательные операции в районе Харькова, в Крыму и на северо-западе. Такой план действия, по его мнению, мог помочь Советскому Верховному Главнокомандованию удержать в своих руках стратегическую инициативу и сорвать новое наступление врага летом сорок второго года. Вместе с тем некоторые члены Ставки, в том числе и сам Сталин, понимали, что уязвимым местом этого плана являлось решение: одновременно обороняться и наступать. Но очень уж хотелось закрепить успехи зимней кампании, улучшить оперативное положение Красной Армии и поймать руку врага на замахе, не позволить ему первым нанести удар.

С февраля до конца апреля Крымский фронт с Керченского полуострова трижды пытался прорвать оборону противника и освободить от него весь Крым. Больше трех месяцев войска Крымского фронта при поддержке кораблей Черноморского флота вели жестокие бои с врагом. Сталин с часу на час ждал сообщений о прорыве позиций врага, о продвижении вперед советских войск, но дождался иного донесения. Ему доложили, что утром 8 мая немецко-фашистские войска нанесли мощный удар вдоль побережья Черного моря, прорвали оборону 44-й армии и продвинулись вперед до восьми километров.

В этот тревожный день Сталин не покидал своего кабинета. То и дело связывался с командованием Крымфронта, с Генеральным штабом, требовал от них принятия срочных мер по ликвидации вражеского прорыва и восстановления прежнего положения. К вечеру от представителя Ставки на Крымфронте Мехлиса поступила телеграмма: «Теперь не время жаловаться, но я должен доложить, чтобы Ставка знала командующего фронтом. 7 мая, то есть накануне наступления противника, Козлов созвал военный совет для обсуждения проекта будущей операции по овладению Кой-Асаном. Я порекомендовал отложить этот проект и немедленно дать указание армиям в связи с ожидаемым наступлением противника. В подписанном приказании комфронта в нескольких местах ориентировал, что наступление ожидается 10–15 мая, и предлагал проработать до 10 мая и изучить со всем начальством, командирами соединений и штабами план обороны армий. Это делалось тогда, когда вся обстановка истекшего дня показывала, что с утра противник будет наступать. По моему настоянию, ошибочная в сроках ориентировка была исправлена. Сопротивлялся также Козлов выдвижению дополнительных сил на участок 44-й армии».

Эта телеграмма разозлила Сталина. Он тут же вызвал Поскребышева и продиктовал ответ Мехлису: «Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы – не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта, и обязаны исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если «вся обстановка показывала, что с утра противник будет наступать», а Вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы еще не поняли, что Вы посланы на Крымфронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки.

Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов. Дела у Вас в Крыму несложные и Вы могли бы сами справиться с ними. Если бы Вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, противник не прорвал бы фронта, и танки не прошли бы. Не нужно быть Гинденбургом, чтобы понять эту простую вещь, сидя два месяца на Крымфронте…»

Проходили дни за днями, а положение, несмотря на принимаемые срочные меры, не улучшалось. Через шесть дней после начала наступления гитлеровцы прорвались к окраинам Керчи. Советские войска вынуждены были отойти на Таманский полуостров. Потеря Керчи поставила в тяжелое положение защитников Севастополя.

В самый разгар боев в Крыму войска Юго-Западного направления перешли в наступление на Харьков. Они прорвали оборону противника и за три дня продвинулись вперед до пятидесяти километров. Но вскоре 1-я танковая армия Клейста со стороны Славянска, а 6-я полевая от Балаклеи нанесли мощные ударе в тыл наступающих Советских войск и замкнули кольцо окружения. Эти неудачи привели к резкоцу ухудшению обстановки на Юге.

Не лучше обстояло дело и на Северо-западе. Длительное время войска Ленинградского и Волховского фронтов пытались пробиться навстречу друг другу и прорвать блокаду города Ленина, но также, как и на Юге, потерпели неудачу.

2-я ударная армия, вклинившись в глубину обороны противника на 60–70 километров, захватила большой лесисто-болотистый район, но до Любани – места встречи с ленинградцами, не дошла. Не пробились к этому пункту и войска 54-й армии, наступавшие со стороны Ленинграда. 2-я ударная армия, завязнув в лесах и болотах, оказалась в тяжелом положении. Ставка приказала генералу Козину срочно отвести войска 2-й ударной армии назад и тем обезопасить ее положение. Но фронт не смог своевременно выполнить это распоряжение. В малую Вишеру срочно были командированы генералы Мерецков и Василевский. 1-й в качестве командующего вновь восстановленного Волховского фронта, 2-й – представителя Ставки. Общими усилиями удалось пробить узкую брешь в немецком кольце и вывести из окружения часть войск этой армии. Но, несмотря на принятые меры, многие бойцы и командиры погибли.

Чудовищную роль в этой трагедии сыграл генерал Власов. В то время, когда его армия истекала кровью, он бездействовал, думал о том, как бы спасти свою шкуру. И, наконец, дождался удобного момента. Бросив свои войска на произвол судьбы, Власов переметнулся к врагу. И совершил он это преступление именно в тот момент, когда стало ясно, что он обанкротился, как командующий.

Партизаны нашли дневник убитого немецкого солдата, который участвовал в операции «Власов». Он писал, что в то время, как 2-я ударная армия русских, истекая кровью, пыталась пробиться к своим, Власов сидел в одной из хат в деревне Пятница и спокойно ждал появления немецких солдат, а когда они вошли в горницу, он закричал: «не стреляйте, я – генерал Власов».

Этот случай поразил Сталина словно громом. Советский генерал и вдруг перешел в лагерь врага. Такого еще не было. «Как это могло случиться?» – спрашивал себя Сталин. Кто был повинен в том, что такой как Власов, находился в рядах Советских Вооруженных Сил и даже командовал корпусами и армиями? Как же случилось, что он, Сталин, не раскусил гнилую душу этого человека? Ведь получается так, что Власов был совсем не тем человеком, каким выставлял себя. Все, что он делал до этого, он делал ради карьеры. Его «примерные» действия под Перемышлем в начале войны, под Киевом и Москвой были направлены на то, чтобы отличиться, показать свои «профессиональные» способности и поскорее выдвинуться? И его членство в коммунистической партии было ни чем иным, как дорогой к высоким постам и славе? Его интересовали не успехи Красной Армии и Родины, а совсем другое. К победам своего народа он, как теперь видно, был равнодушен.

«Да, но как же я допустил до этого? – снова и снова спрашивал себя Сталин. – Присваивал ему генеральские звания, назначал на высокие должности и даже награждал орденами». Как же он, стоящий у штурвала армии и целого Государства, допустил до этого? Ведь народ считал его человеком прозорливым и справедливым. Но куда же девались его прозорливость и справедливость? Власова он всячески поддерживал, а некоторых других, может бить более способных, а главное честных, снимал с ответственных постов и даже отдавал под суд. Не в этом ли кроется его главная ошибка? Очень возможно, что те, которые были в свое время отстранены им от командования, сейчас вели бы себя гораздо честнее и успешнее руководили бы военными операциями.

Чем больше Сталин думал об этом, тем больше приходил к мысли, что не во всем он был прав, что делал до войны. Особенно в вопросах, связанных с кадрами высшего командного состава. Конечно, были объективные причины. Ему много раз докладывали «достоверные» материалы и разведанные, которые порочили некоторых советских полководцев и партийных работников. В этом потоке «неопровержимых» доказательств порой трудно было определить, где правда, а где ложь. Тем более, что правда в отдельных случаях все-таки имела место. Но ведь он крупный государственный деятель. И не один год стоял у руля правления. Он обязан был предвидеть, что враги, чтобы лишить Красную Армию талантливых полководцев, обезглавить ее, могли дезинформировать его, клеветать на его генералов, И он должен был разгадать их коварные замыслы и не поддаваться на провокации…

Наконец, Сталин остановился и посмотрел на часы. Был пятый час утра. Положив трубку на большую пепельницу, он направился в спальню. Проходя мимо карты боевых действий, которая висела на стене, он все же не утерпел, остановился и посмотрел на нее. За день он ни один раз обращался к ней, знал положение на фронтах чуть не наизусть. И все-таки решил перед сном еще раз взглянуть на нее. Обстановка не радовала. 4-я танковая группа Гота, стучалась уже в ворота Воронежа, 1-я танковая армия Клейста захватила Ростов и подходила к Батайску, 6-я полевая армия Паулюса вышла к западному берегу Дона и готовилась форсировать его, сделать последний рывок и ворваться в Сталинград. Советские войска с большим трудом сдерживали страшный натиск гитлеровских полчищ.

Постояв в задумчивости несколько минут у карты, он попросил помощника связать его с первым секретарем Сталинградского обкома. Когда там, в Сталинграде, сняли трубку, он сказал:

– Здравствуйте, товарищ Чуянов…[1]

Секретарь обкома не успел ответить на приветствие, а Сталин уже задавал один вопрос за другим:

– Как у вас идут дела? Как вы готовы встретить врага, который рвется к городу и попытается взять его сходу? Что предпринимает областной комитет партии?

Чуянов ответил не сразу.

– Что же вы молчите? – торопил его Верховный, хотя в иное время он никогда не проявлял такой торопливости. Старался дать возможность человеку собраться с мыслями.

– Обстановка, товарищ Сталин, в городе тревожная, – начал докладывать Алексей Семенович. – Но промышленность работает с огромным напряжением, выполняя заказы фронта. В городе относительно, спокойно…

Сталин насторожился.

– Значит, "относительно"?

– Относительно в том смысле, что, несмотря на налеты немецкой авиации на город, рабочие заводов стойко держатся на своих местах. Население чувствует себя уверенно. Правда, многие из тех, которые прибыли к нам с запада, постепенно уходят из города на восток страны.

– Ну, а как дела на фронте? – спросил Сталин.

– Командование из отходящих частей формирует соединения, укрепляет ими оборону города. Резервов, особенно танковых, недостаточно…

– Значит, в общем, дела идут спокойно? Все хорошо?.. – Сталин начинал сердиться. – У вас под носом утекают трусы, паникеры… Ведь убежал же от вас военный округ в Астрахань со всеми своими службами. А вы, секретарь обкома, член ЦК, меня успокаиваете. Вы решили успокоить Сталина и нарисовать все в розовых красках?

– Переезд командования и аппарата военного округа, товарищ Сталин, начался по распоряжению генерала Щаденко…

– Передайте командующему округом: я требую немедленно вернуться и заняться обороной Города. А вам поручаю нещадно бороться с дезорганизаторами и паникерами!

Положив трубку, Сталин еще раз бросил хмурый взгляд на большую излучину Волги, которую с запада красными зубчатыми дугами охватывали три оборонительных полосы. На них с севера, запада и юга были нацелены синие стрелы немецких танковых, моторизованных и пехотных дивизий.

Наконец, Сталин отвел свой взгляд от карты и прошел в спальню. Не было смысла без конца пялить глаза на эти стрелы. Все, что было сделать для укрепления обороны Сталинграда и отражения немецких атак, было сделано. Остальное зависело от генералов и офицеров, от их умения управлять войсками и стойкости солдат.

Раздевшись, Верховный лег в постель. Хотелось на короткое время отключиться от дел, забыть о войне и отдохнуть немного. Но забыть о войне было невозможно. Он еще долго лежал с открытыми глазами и думал о том, как дальше развернутся события на фронтах…

Наконец, веки Сталина отяжелели, начали закрываться, закрываться и… он задремал. А через какое-то время снова открыл глаза. Но видел уже не поле битвы и лавины фашистских танков, изрыгающих огонь, не тучи самолетов, сбрасывающих бомбы на позиции советских войск, а зеленую долину, расцвеченную полевыми ромашками и дикими розами. Эту благоухающую долину, словно кривым мечом рассекала буйная Кура. Затем перед его глазами, словно в калейдоскопе, стали мелькать какие-то отрывочные и не всегда понятные, порой смещенные во времени эпизоды.

Вот, словно из тумана, выплыла старая крепость, стоявшая на высоком холме. Потом показались маленькие причудливые сакли и домики, разбросанные по склонам этой высотки. За крепостью виднелись горы, изъеденные многочисленными пещерами. А еще дальше, на самом горизонте, завиднелись белоголовые, снежные вершины главного Кавказского хребта. Он узнал эту крепость и эти сакли. Перед ним был Гори. Небольшой городок, где он родился и вырос.

А вот он уже видит другую картину. По неширокой улочке, со стороны крепости по неровной, бугристой мостовой, сломя голову, несется белозубый мальчишка, в темной, строгой форме питомца духовного училища. Он бежит к домику с кирпичными углами и тесовой крышей. В нем его родители снимали комнату, которая служила им одновременно спальней, столовой и сапожной мастерской. Не останавливаясь, мальчик врывается в дверь и, сверкая зрачками больших глаз, задыхающимся, прерывистым голосом, кричит отцу, который сидел за сапожным верстаком и шил кому-то чувяки.

– Что же ты сидишь, отец? Их уже!.. Уже повели!

Отец поднимает голову и пытливо смотрит на встревоженного сына.

– Ты что, Иосиф? Кого повели? Куда?

– На казнь! – с досадой произнес мальчик, удивляясь тому, что отец не сразу понял его. – Ну, тех крестьян, которых царь приказал повесить!

– Как приказал? Как можно вешать невинных людей? – с возмущением произнес Виссарион Джугашвили, поспешно отложил в сторону работу и поднялся на ноги.

Иосиф знал, что эти слова вырвались у отца невольно. Ему было хорошо известно, что речь шла о тех двух молодых крестьянах, которое работали вместе с другими голодающими на строительстве шоссе Сухуми-Новороссийск и, не выдержав жестокой эксплуатации, бежали в горы, совершали нападения на помещиков и помогали бедным. Вот за что царский суд и приговорил этих «разбойников» к смертной казни.

Когда Иосиф с отцом – Виссарионом Джугашвили – прибежали на площадь, приговоренные уже стояли на табуретках под виселицами с петлями на жилистых шеях. Толстый священник, с массивным красным лицом, поднял крест к устам «разбойников». Те по очереди поцеловали распятие Христа.

Черноволосый, смуглолицый парень, который первым поцеловал крест, низко поклонился толпе, собравшейся вокруг помоста, и назло палачам, сам спрыгнул с табуретки, повис на натянувшейся пеньковой веревке. Тут же по его телу пробежала дрожь, и он стал извиваться, словно червь на крючке. Толпа замерла, а потом по ней прокатился глухой гневный ропот.

Иосиф не мог больше смотреть на это жуткое зрелище.

– Пойдем отсюда, отец… – потянул он за руку родителя.

Мальчик был потрясен этой жестокостью. В его голове не укладывалось, как можно казнить ни в чем неповинных людей. Особенно возмутил его священник, который с безразличным, даже скучающим видом, подносил к лицам осужденных на смерть, распятие Христа. Такие, как он, в духовном училище все время вдалбливали в головы своих питомцев заповедь "не убий", а здесь сами хладнокровно, с именем всевышнего на устах, отправляли ни в чем не повинных людей на тот свет.

Это была первая горькая капля, которая упала на его неопытную, детскую душу и оставила в ней глубокий след.

– Неужели так будет всегда? – в задумчивости произнес Иосиф, когда они уже подходили к своему дому.

– Э-эх, сынок… Так было с покон веков, и так будет, – отозвался старый Виссарион. – Еще не родился тот человек, который поднял бы народ и повел его против палачей. Уж какими смельчаками были Степан Разин и Емельян Пугачев, да и те ничего не смогли сделать с царем.

– А Георгий Саакадзе? – возразил Иосиф.

Он много читал об этом полководце и политическом деятеле, который боролся с крупными феодалами за объединение Грузии, а затем против иранских завоевателей и освободил значительную часть Восточной Грузии. Мальчик восхищался им и хотел быть похожим на него. Быть верным интересам и чаяниям народа, драться до конца и победить в этой борьбе или… умереть.

– Он бы смог. Он порубал бы в капусту всю эту нечисть!

Отец смотрел на сына с удивлением. И было чему удивляться. Мальчик был так возбужден, и таким огнем горели его глаза, что казалось, вот сейчас он сам вскочит на быстрого коня, возьмет в руки острую саблю, кликнет клич, который разнесется по всей необъятной земле, соберет народ и вместе с ним бросится на своих недругов.

– О чем ты толкуешь, бичо? – спросил Виссарион. – Конечно, Саакадзе был большой человек, но… чтобы свалить царя и установить на земле справедливость, не такой человек нужен. Степан Разин и Емельян Пугачев замахнулись пошире, чем Георгий. Пугачев объявил себя даже императором Петром III, поднял крестьян всего Урала, Поволжья и пошел войной против самого русского царя, а что вышло?.. Нет, сынок, мало поднять народ. Надо еще, чтобы народу была указана правильная дорога…

Этот разговор произошел полвека назад, в далеком 1892 году. В тот февральский день старый Виссарион Джугашвили даже не подозревал, что в народе не погас дух свободы, что он с каждым годом разгорается все сильнее и сильнее, что есть уже и вождь, который сумеет "указать народу правильную дорогу". Этим вождем становился Владимир Ульянов. О нем еще не все знали, но придет время, когда его имя станет известно всему миру. И Иосиф Джугашвили, вместе с другими революционерами вскоре встанет под знамена этого вождя, пойдет его дорогой и до самой смерти будет верен его идеям…

Сон снова, словно невидимый медведь навалился на Сталина и он начал проваливаться в какую-то бездонную пропасть. От бесконечного падения у него замирало сердце. И опять перед ним стали мелькать отрывочные картины, какие-то куски его большой жизни!

Вот перед ним искаженное гневом, усатое лицо директора Тифлисской духовной семинарии, куда он поступил после Горийского училища и руководил подпольными марксистскими кружками. "В-о-он! Во-он из моей семинарии, – кричит он. – Тебе Джугашвили место не здесь, а в тюрьме! На виселице!!"

И вдруг сквозь это разгневанное лицо, словно через цветную пленку, проступила широкая улица. По ней полноводной, бурливой рекой движутся батумские рабочие, вышедшие на политическую демонстрацию. Впереди всех, с решительным видом шагал невысокий, худощавый молодой человек, с пышной черной шевелюрой и красно-белым клетчатым шарфом на шее… В этом человеке Сталин узнает себя. Таким он был в молодости.

Это видение постепенно пропадает, вместо него на Сталина наплывает краснорожая морда толстого жандарма. Он вместе с другими врывается в его комнату, делает обыск, поднимает все кверху дном и приказывает: "Арестовать!.."

И вот он уже в ссылке. Куда ни глянешь, кругом снега и снега. Воет ветер, метет безжалостная, суровая пурга, от которой нет никакого спасения. Сквозь эту снежную, непроницаемую бурю пробивается человек. Он промерз до костей и так выбился из сил, что, кажется, сейчас упадет и больше не поднимется. Но он все же призывает на помощь всю свою волю, напрягает последние, самые последние силы и делает шаг. Потом второй… третий… Ему бы лечь, как в таких случаях делают в этих краях, зарыться в снег и тем спастись от этой ужасающей бури, а он, наперекор стихии упорно продолжает свой путь. Наконец, человек добрался до жилья. Когда он переступил через порог, хозяева со страхом отшатнулись от него. Он обледенел так, что его приняли за приведение. А когда разобрались, невольно воскликнули: «Коба, друг, как же ты пробился сквозь такую лютую бурю, как нашел нас?..» И вдруг, какая-то неведомая сила выхватила его из этого теплого помещения, к которому он еле пробился сквозь лютую бурю, оторвало его от друзей и швырнуло в бушующее море. Он поплыл к берегу. Плыл очень долго. И вот когда, наконец, увидел берег, когда до него оставалось немного, из воды показалось какое-то огромное чудище, с лицом Гитлера. Оно впилось в него холодным ненавидящим взглядом и подплывало все ближе и ближе. Потом начало опутывать его длинными, змеевидными щупальцами и все сильнее сдавливало его тело в своих омерзительных объятиях. Сталин напрягал последние силы, отрывал от себя эти щупальцы, но никак не мог освободиться от них…

Верховный, наконец, проснулся, вытер холодный пот со лба и с возмущением произнес:

– Фу ты, черт… и приснится же такое…

Он опять долго лежал с открытыми глазами. После такого беспокойного сна, вставать не хотелось, но пересилил себя, поднялся. Спустив ноги на ковер, он машинально бросил взгляд на тумбочку, где рядом с настольной лампой, в рамке из карельской березы стояло фото матери, Екатерины Георгиевны. Рядом с ней – его старший, сын, Яков, очень похожий на него, когда он был таким же молодым. Сталин невольно задержал взгляд на худощавом, смуглом лице сына. Чем больше он вглядывался в родные черты, тем сильнее сжималось его сердце. Он чувствовал себя виноватым перед этим большеглазым юношей и его матерью – Екатериной Свалидзе, своей первой женой. Ему было хорошо с этой женщиной. Она любила его и была ему преданной женой, но сам он не смог ответить ей той же привязанностью и любовью, какую питала она к нему. Он не принес ей счастья. Супружество их длилось недолго и в самое неспокойное и бурное время – в разгар революционной борьбы в России, в которой он, Иосиф Сталин, принимал самое активное участие. Он почти не видел ее. Революционная работа бросала его в разные концы страны. Дома он появлялся очень редко и ненадолго, как дальний родственник, который порой заезжает в гости. Да и не мог он долго задерживаться на одном месте. Царская охранка зорко следила за его деятельностью. С 1902 по 1913 год его арестовывали 7 раз, 6 раз ссылали в ссылку, 5 раз он бежал и снова включался в активную революционную борьбу. Последний раз он видал жену в конце первого десятилетия XX века, после побега из Сольвычегодской ссылки. Видел уже мертвую. Он появился дома в тот момент, когда она лежала в гробу вся засыпанная цвета. Иосиф стоял у ее изголовья и думал о том, как рано ушла из жизни эта добрая, тихая женщина и осуждал себя за то, что мало уделял ей внимания, что не уберег её.

Якову было всего два года, когда умерла его мать. Он воспитывался у своей тети, которая жила в Тбилиси. Потом Сталин забрал его к себе в Москву. Здесь Яков учился в институте, несколько лет работал по специальности. Потом, по совету отца, в 1938 году поступил в артиллерийскую академию и закончил её в сорок первом году.

Война застала его на Западной границе. Вначале Яков писал регулярно, потом письма иссякли. Сталин не знал, что и думать. Конечно, летом сорок первого года обстановка на фронтах была такая, что было не до писем. И все-таки его не покидала тревога за судьбу сына. Наконец, в августе ему стало известно, что Яков попал в плен.

Это несчастье дополнительной болью отозвалось в его уже и основательно натруженном сердце. Вместе с тем его личное горе было настолько мизерным по сравнению с тем огромным бедствием, которое обрушилось на советский народ, что оно не могло придавить его к земле, выбить из колеи. И все-таки он нет-нет да и вспоминал о сыне, думал о его нелегкой судьбе. В такие минуты он долго всматривался в фотокарточку Якова, в черты его лица, встречался с его задумчивым, немного грустным взглядом, ему казалось, что сын смотрит на него с укором, обвиняет его в чем-то. Вот и теперь он никак не мог отвести глаз от лица старшего сына…

III

Булатов проснулся от тяжелого топота чьих-то ног. Подняв голову от соломенной подушки и напрягая слух, постарался определить, откуда доносится этот топот. Было такое впечатление, что за стеной барака, гнались за кем-то. Потом шум стал отдаляться, уходить в сторону, но не надолго. Вскоре он донесся с новой силой. Теперь уже из тамбура. Через минуту широко, со скрипом, распахнулась дверь, и в нее с руганью втолкнули какого-то человека.

Толчок был таким сильным, что незнакомец, пролетев несколько метров вперед, растянулся на цементном полу, между трехъярусных пар.

– Русише швайше! – потирая рукой ссадину на правой скуле, с негодованием произнес огромный эсэсовец, с большой, массивной челюстью.

Услышав ругань, незнакомец, опираясь на руки, с большим трудом приподнял окровавленную голову и, скрипя зубами, с ненавистью посмотрел на него:

– Мерзавец!.. – с еле заметным грузинским акцентом выдавил себя незнакомец.

– Очень жалко, что по дороге я не сумел задушить подлеца…

– Что ты сказал?! – направив на него парабеллум, заорал охранник и стал медленно приближаться.

Не успел он сделать и двух шагов, как Булатов, соскочив с нар, встал между ними. Эсэсовец смерил его с ног до головы свирепым взглядом.

– А тебе, что надо? – рявкнул он и хотел отбросить его в сторону, но Булатов не сдвинулся с места.

– Если вы сделаете еще хоть один шаг к этому человеку – живым не вырветесь отсюда, – бледнея тихо, но очень твердо произнес он на чистом немецком языке.

Эсэсовец опешил. Он никак не ожидал, что этот пленный так рьяно заступится за новичка. За всю войну он впервые столкнулся с человеком, который, не имея в руках даже палки, осмелился выступить против вооруженного охранника.

– На-за-ад! – истерически закричал эсэсовец и навел пистолет на Булатова. – Я застрелю тебя, как собаку!!

– Стреляйте, если у вас нет совести. Ну, чего не вы не стреляете?! – крикнул Булатов. – Ведь безоружного человека убить не трудно. Стреляйте.

Охранник, чувствуя, что со всех сторон на него с ненавистью смотрят другие пленные, не знал, как выйти из этого неловкого положения. Но тут ему пришел на помощь его напарник, который по-прежнему стоял на пороге и не принимал участия в столкновении.

– Оставь его, Конрад.

Эсэсовец – охранник Конрад Харфиш спрятал парабеллум в кобуру и, поворачиваясь к порогу, процедил сквозь зубы:

– Ничего, на этом наш разговор не окончился. Придет время – поговорим.

Разгневанный Булатов хотел ответить такой не резкостью, но сдержался. Хватало и того, что случилось. Было ясно, что этот фашист теперь не забудет этого и будет искать удобного случая, чтобы расправиться с ним.

Когда за эсэсовцами закрылась дверь, Булатов подошел к незнакомому человеку, с помощью другого пленного, поднял его и уложил рядом с собой на нижних нарах.

– Спасибо, дорогой, – запекшимися губами произнес черноволосый.

Булатов обернулся к соседу.

– Воды.

Тот бросился к баку, нацедил в котелок воды и возвратился к Булатову.

– Вот, возьми.

Приняв котелок, Дмитрий приподнял незнакомцу голову и стал поить его водой. Потом остатки вылил на свое полотенце и вытер с лица нового товарища кровь.

– Спасибо… – еще раз поблагодарил незнакомец Булатова и уже сам опустил голову на подушку.

– За что он вас? – спросил Семен Сыроваткин новичка.

– Э-эх, дорогой… Разве они бьют нас только тогда, когда есть за что? – неохотно отозвался черноволосый. – Характер мой не понравился ему, вот он и распустил руки.

– Судя по тому, как этот Конрад держался за свою челюсть, Вы тоже не проявляли особую кроткость, – сказал Семен.

– Ай, что ты говоришь! "Держался…" Если бы ни второй охранник, ему не за чего было бы держаться. Я бы ему, собаке, не челюсть, а всю голову оторвал.

– И очень глупо сделали бы… – не спеша произнес майор Толкунов. – Из-за какого-то поганого фашиста отдали бы жизнь. Зачем?

– А что мне оставалось делать? Неужели я должен был стоять и, как баран, спокойно смотреть, как он бьет меня?

– Я знаю только одно: у нас нет оружия, а у них оно есть. Против оружия не попрешь с голыми руками, – стоял на своем Толкунов.

– А-а-а… не то, совсем не то говоришь, майор. Мы не стадо баранов и не можем жить так, как учите вы, – горячо возразил с верхних нар старший лейтенант Ишимбаев. – По вашей теории и полковник Булатов не должен был вступиться за этого человека? Его ведь тоже могли убить. Но, что было бы, если бы он не вступился за этого нового парня?

– А что было бы? – спросил Толкунов. – Пошумел бы этот самый Конрад и еще немного и убрался бы восвояси.

– Нет, Толкунов, – возразил тот же Ишимбаев. – Было бы совсем другое. Булатов перестал бы уважать себя. А сейчас он имеет право не только на свое уважение, но и на наше с вами. Он не побоялся встать между новичком и вооруженным эсэсовцем, а мы побоялись. Я, вы, Сыроваткин. Все мы. Потому и не заслуживаем уважения. Ни своего, ни других.

– Спорить не буду, Ишимбаев, – ответил Толкунов. – Ты, конечно, прав. Но не надо судить о нас так строго. Может, и мы вступились бы за парня, но все случилось так молниеносно, что ни кто из нас не успел…

– "Не успели…" А вот полковник успел. Успел потому, что не думал в чьих руках оружие.

Споры постепенно улеглись. Только кое-где еще люди шепотом продолжали доказывать друг другу что-то. Но вскоре и они умолкли. Барак погрузился в тревожный сон. А Дмитрий никак не мог уснуть. Поворачиваясь с боку на бок, вспоминал то время, когда он был свободным человеком, когда вместе с товарищами по дивизии дрался против фашистов.

Среди ночи черноволосый сосед открыл глаза и как голодный человек, мечтающий о хлебе насущном, со вздохом произнес:

– Э-эх… теперь бы подержать в зубах сигарету. Хотя бы самую крохотную… Так хочется курить, что аж в глазах темно.

Булатов достал из-под подушки полуизмятую пачку и извлек из нее последнюю сигарету. С куревом в лагере было очень плохо, и потому каждая щепотка табака ценилась на вес золота. Эту сигарету Дмитрий хотел выкурить вечером, но удержался от соблазна, оставил на утро. Вложив конец сигареты в губы новичка, он чиркнул зажигалкой. Маленькое, колеблющееся пламя выхватило из полумрака худое, заросшее черной щетиной, лицо. При виде этих больших выразительных глаз, темных бровей, тонкого хрящеватого носа, какой бывает только у кавказцев, рука Булатова невольно дрогнула и отдернулась назад. Дмитрию показалось знакомым это лицо. Вернее не само лицо, а какие-то отдельные, может быть, еле заметные черточки, которые были похожи на черты лица другого человека. Но он попытался отбросить эту мысль.

Приблизив снова зажигалку к лицу новичка, он еще раз всмотрелся в его черты и только тогда дал ему прикурить. Тот несколько раз глубоко затянулся горьковатым дымом, надолго задержал его в легких, выпустил изо рта серые клубы и снова с наслаждением стал всасывать в себя соки эрзац-сигареты. Он курил с такой жадностью, так сочно причмокивал губами, что можно было подумать: в этой сигарете была заключена вся его жизнь.

Когда он накурился и немного пришел в себя, Булатов попробовал заговорить с ним, но, заметив, что тот отвечает неохотно, больше не тревожил его. Решил поговорить на следующий день. Но и тут его постигла неудача. В каменоломне они попали в разные бригады и не было возможности подойти друг к другу. Единственно, что ему удалось узнать так это то, что новичка зовут Яковом…

Перед рассветом Яков открыл глаза и, заложив руки за голову, лежал и думал о чем-то.

– Что, не спится на новом месте? – тихо спросил Булатов. Тот повернул голову, с усмешкой посмотрел на Дмитрия и снова уставился на верхние нары. И выражение его лица, и саркастическая усмешка говорили о том, что напрасно его пытаются успокоить и развеять грустные мысли. Он хорошо знает, куда попал и что ждет его впереди.

– Зря вы так… – рассудительно произнес Дмитрий, – В нашем положении нельзя замыкаться в себе, как улитка. В одиночку не выстоять. Надо, чтобы о тебе знали товарищи, и ты их знал. Тогда легче бороться с этой лагерной сволочью.

– Ай! – с презреньем произнес новичок и от возмущения брезгливо вскинул обе руки так, словно отбрасывал от себя что-то мерзкое. – Зачем такие громкие слова? «Бороться», "выстоять"… Их надо давить. Уничтожать, как ядовитых гадов!

– Верно, но делать это надо организованно, с умом… – возразил Дмитрий Степанович, – Вы все-таки представьтесь, скажите кто вы?

– Слушай, дорогой, зачем эти вопросы? – загорячился Яков. – Какая разница, кто я, кто ты? Военнопленный номер…

– Номер он и есть номер. А мы люди и должны знать друг о друге все. Тогда и дружба наша станет крепче и легче будет выстоять.

Яков еще некоторое время молчал, а затем, чтобы как-то разрядить неловкость, которая повисла между ними, произнес:

– Извини, дорогой. Я и раньше нелегко сходился с людьми, а теперь тем более. Наверно я слишком подозрителен.

– Почему «слишком». Просто обстановка не обычная для нас, вот мы порой не знаем, как вести себя, – возмутился Булатов и первым стал рассказывать о себе. Назвал свою фамилию, имя, отчество, поведал и о том, как попал в плен.

– Ну и что? – скептически спросил Яков, когда Булатов закончил свое повествование. – Все это время вы «действовали с умом?» Вели себя покорно?.. Даже не делали попытку избавиться от этой сволочи, не пытались бежать от них?

Это был удар ниже пояса. Может этот черноволосый парень не хотел его обидеть, может произнес эти слова со злости, но они отдались острой болью в ноющем сердце Булатова. С первого дня, как попал в плен, все его помыслы были направлены только на то, чтобы вырваться на свободу, добраться до Родины, снова взяться за орудие и уничтожать фашистов, гнать их со своей земли или похоронить их в ней – всех, до последнего солдата. Он дважды пытался бежать. Сначала из фронтового приемно-пересыльного лагеря, затем из Львовского офицерского. И оба раза его постигала неудача. После последней попытки, его сильно избили и отправили в глубь Германии, в лагерь, в котором он теперь и находился.

– Не делали?.. Нет, брат, делали. Но не так все прост, как кажется, – ответил Булатов. – Поживете здесь, сами увидите.

Яков уже и сам понял, что зря обидел человека. Он здесь был новичком и не знал обстановки, людей, а брался судить о них.

– Прости, дорогой, если я что-то не так сказал, – обращаясь к Булатову, тихо произнес он. – Просто нервы сдали.

– Ничего, бывает…

– А семья? – снова спросил Яков. – Где она у вас?

– Семья… – с болью выдохнул Дмитрий и тут же перед его глазами, словно наяву, появилось насмерть перепуганное, заплаканное лицо Андрейки, который в августе сорок первого года на бревне, каким-то чудом, переплыл Днепр и добрался до командного пункта его дивизии. Он и сообщил ему о той трагедии, которая разыгралась в его родной деревне.

Мальчик очень волновался и потому говорил несвязно. Но, несмотря на это, Булатов даже теперь, спустя столько времени, мог восстановить в памяти все то, что произошло в Сосенках в тот злощастный августовский день. Деревня окружена, женщины, дети, старики мечутся в поисках убежища. Вражеские солдаты вламываются в дома, сараи, погреба, выволакивают их на улицу, сгоняют на баржу, сбрасывают их в глубокий трюм. Потом выводят судно на середину реки и взрывают его. Поврежденная взрывом, пылающая огнем баржа вместе с своими пленниками медленно уходит под воду…

Эта страшная картина на всю жизнь запечатлелась в сознании Булатова, оставила в его сердце незаживающую рану. И эта рана нет, нет, да и давала о себе знать. Особенно трудно пришлось ему в первые дни. Чтобы он ни делал, куда бы ни шел, всюду перед глазами появлялся Павлик. Ни есть, ни спать он уже не мог. А если и удавалось забыться на короткое время, то и тогда не покидал его образ сына. То он сидел за столом и из разноцветного пластилина лепил солдатиков, то взбирался на его колени, слушал сказку и заразительно смеялся, а то вместе с другими мальчишками, оседлав хворостину и обнажив «саблю», мчался на его машину, окружал ее, брал в «плен», а потом, когда он, Булатов, выходил из машины и шутя поднимал руки вверх, а сын, узнав его, с криком: «Папка! Это мой папка!» бросался к нему, крепко обнимал за шею уже не хотел отпускать от себя…

– Семья погибла…

– Мир сошел с угла, честное слово! – возмущенно произнес Яков. – Только и слышишь: погибли, попали в плен, угнаны в Германию… Ужасно все это… – И помолчав немного, добавил. – Вы не думайте, что я скрываю свое имя. В начале хотел скрыть. Это, правда, не сейчас, а в самом начале, перед первым допросом. Но не повезло мне. Нашелся человек, который узнал меня и выдал мое имя…

– Наш человек и выдал? – спросил Булатов, хотя чувствовал, вопрос прозвучал довольно наивно. Он не мог не знать, что среди такой массы пленных могли оказаться слабые люди и просто предатели.

– Это был уже не человек… – произнес Яков и… замолчал.

– Знаете, с того часа, как вы появились здесь, меня гложет неотвязная мысль… мысль о том, что я вас знаю. Вернее не вас, а вашего отца. Вы очень похожи на товарища Сталина.

– Да. Я его старший сын, – ответил Яков.

Булатов догадывался, что перед ним сын Сталина. Эта догадка укреплялась в нем еще и тем, что он и до этой встречи не раз слышал, что сын Сталина попал в плен, даже видел листовку с портретом Якова, но не верил. Думал, что немцы провоцируют советских солдат, хотят, чтобы они добровольно сдавались им. А оказалось, что сын Верховного Главнокомандующего Советскими Вооруженными Силами действительно в плену. И все-таки Дмитрий был удивлен. Если бы Яков не лежал сейчас рядом с ним, он ни за что не поверил бы в это. Неужели для сына Сталина не нашлось места в каком-нибудь запасном полку, в академии, училище или, на худой конец, в тылу фронта? Неужели нельзя было избежать такой участи для сына такого человека, как Сталин?

Чем больше в голове Булатова возникало таких вопросов, тем больше он сомневался в том, что Сталин мог согласиться на то, чтобы для его сына были созданы какие-то особые условия. Да и сам Яков вряд ли согласился бы прятаться по тылам и искать где легче, где безопаснее.

IV

Все время пока в голове Булатова проносились эти мысли, Яков молча смотрел на необструганные, сучковатые доски верхних нар, а видел родную Грузию. Ее цветущие долины, горы и море, ласковое Черное море. Он видел её всю сразу, словно смотрел на землю с борта самолета. Потом воображаемый самолет стал подниматься все выше, и перед его глазами открылась не только Грузия, а вся огромная страна – от Тихого океана до Балтийского моря.

Он так размечтался, что, словно наяву, разгуливал по улицам Тбилиси, Ленинграда и Москвы. Вот они вместе с товарищами, после окончания третьего курса института, веселой гурьбой высыпали из подъезда учебного здания и пешком добрались до улицы Горького. Кто-то предложил зайти в ресторан. Сообща наскребли немного денег и завернули в «Арагви». С трудом нашли свободный столик в углу, сели. Но когда посмотрели в меню, тут же поднялись и покинули ресторан. Здесь цены были такие, что они не разгулялись бы на остатки своих стипендий.

Однако эта неудача не испортила их веселого настроения. Взявшись за руки, они, словно выпускники средней школы, гуляли по улицам столицы до поздней ночи. Потом кто-то из ребят запел. Песню подхватили и остальные. Пели дружно, слаженно. Некоторые останавливались и с одобрением смотрели на них, даже подхватывали. Все было бы хорошо, если бы на одном из перекрестков перед ними не появился милиционер. «Вы что, товарищи? Ночь ведь!» «Правильно, дорогой! – согласился Яков. – Но что поделаешь, если душа поет!» «Поменьше надо пить, «дорогой», – уколол сто старшина. – Тогда по ночам душа будет отдыхать, а не песни петь». Такое заявление обидело ребят. Кто-то заспорил со старшиной. А тот, не долго думая, привел их в ближайшее отделение милиции. Дежурный стал устанавливать личности задержанных. У каждого брал студенческий билет, сличал фото с оригиналом и записывал фамилии задержанных. Когда очередь дошла до Якова, лейтенант посмотрел на фото, потом на Якова и вдруг перевел взгляд на большой портрет, которой висел на противоположной стене, прямо перед дежурным и неуверенно спросил: "Джугашвили? Какой Джугашвили?" Яков больше всего боялся этого вопроса. Он был очень застенчивым человеком и чувствовал себя крайне неудобно, когда его имя связывали с именем отца. Зная об этом, один из товарищей пришел ему на помощь: «Напрасно сомневаешься, лейтенант. Это не тот Джугашвили, о котором вы подумали. В Грузии столько людей носит такую фамилию, что сам черт не может разобрать, кто есть кто.

Лейтенант еще раз подозрительно посмотрел на «защитника», потом снова перевел взгляд на портрет Сталина, потом на лицо Якова и, поколебавшись, начал составлять акт. Раз постовой милиционер задержал на улице этих ребят, считая, что они вели себя непристойно в общественном месте, значит, он должен был довести дело до логического конца, хотя здесь в дежурке, они вели себя вполне нормально, и он не мог бы утверждать, что кто-нибудь был пьян. Яков понял, что ему и его товарищам не удастся так просто выбраться из того положения, в которое они попали. К тому же он очень боялся, что о его "ночных похождениях" узнает отец. Чтобы этого не случилось, он решил пойти на крайнюю меру – позвонить одному из помощников Сталина. Попросив у дежурного разрешения, он набрал нужный номер. Когда на том конце провода сняли трубку, он рассказал о случившемся и передал трубку лейтенанту. Тот поднес ее к уху, а когда понял, кто с ним говорит, вскочил с места и вытянулся в струнку…

А следующий вечер Яков уже встречал в Ленинграде. Несмотря на то, что он просил помощника не говорить отцу о случившемся, тот все-таки сказал и отец распорядился отправить его на какой-нибудь завод и влить в рабочий коллектив, чтобы у него не было времени, "без дела шататься по Москве". И он вынужден был уехать «в ссылку», даже не сумев попрощаться с родными…

– Вы в сорок первом попали в плен? – нарушил Булатов затянувшееся молчание.

– Да. В районе Витебска…

Коротко ответил Яков и замолчал. Трудно было пересказать все то, что произошло в те дни. Он уже не помнил ни то место, где вел бой, ни то каким был день и светило ли солнце. Перед его глазами четко вырисовывались только танки, много танков – больших, крестатых, изрыгающих огонь из жерл своих пушек. Когда танки были еще далеко, он отдавал команды с наблюдательного пункта, но когда они перевалили гряду и ринулись прямо на батарею, он бросился на огневые позиции. Два орудия уже были разбиты. Остальные били по танкам прямой наводкой. Три вражеских танка горело. Вскоре был подбит и четвертый, но другие упорно вдвигались на батарею, пытаясь подавить ее своим огнем. На позициях уже не осталось ни одного живого места. Все было перепахано их снарядами. Всюду дымились воронки, лежали убитые и раненые бойцы.

Через несколько минут было повреждено и третье орудие. У четвертого погиб наводчик. Яков сам встал к последнему орудию. Через панораму увидел танк, который стремительно несся на него. Он выстрелил. Танк, потеряв гусеницу, развернулся боком. Яков влепил в него еще один снаряд. Прицелился в следующий, дернул за шнур, но выстрела не последовало. Он обернулся, и еще не понимая в чем деда, крикнул:

– Заряжающий, снаряд!

Но не было уже ни заряжающих, ни подносчиков. Весь расчет, батарея была выведена из строя. Рядом, за стальным щитом командир первого орудия и протягивал ему бинт.

– Вот возьмите.

Комбат отбросил его руку и зло крикнул:

– Снаряды! Снаряды давай!

– Кончились снаряды. Разрешите, я перевяжу вас. Вы ранены.

Яков схватился левой рукой за правое плечо. Рукав был мокрый от крови. Но он тут же забыл об этом.

– Надо найти снаряды. Посмотри возле разбитых орудий. Может остались.

– Я уже бегал туда. Ни одного снаряда. Валяются одни гильзы.

В это время с другой стороны показались еще два танка.

– Товарищ старший лейтенант, нас обошли. Надо уходить. В рощу! Скорей!

Джугашвили хотел возмутиться. Сказать, что он не отойдет без приказа. Но промолчал. Глупо было говорить о приказе, когда уничтожена вся батарея и не осталось ни одного снаряда. Быстро сняли замок последнего орудия и бросились к опушке рощи.

– …Танки не стали преследовать нас. Свернули в сторону и ушли куда-то, – рассказывал Яков Иосифович. – Мы шли по роще и прислушивались, пытаясь услышать выстрелы других наших батарей. Но кругом было так тихо, будто весь фронт вымер. Мы не падали духом, не верили, что от нашего полка не осталось ни одной батареи, что погибла вся дивизия. Надеялись на то, что другие части продолжают драться. Добрались до штаба полка. Здесь мы хотели найти кого-нибудь из наших. Но увидели только разбитые орудия и обвалившиеся блиндажи. Решили пробиться к командному пункту дивизии. Не смогли. В одном селе нам сказали, что дивизия отошла. Мы оказались в немецком тылу. Бросились в одну сторону, в другую – бесполезно. Пробиться было невозможно. Сержант был ранен в спину осколком мины. Я нес его на себе. Он умолял бросить его, но как бросишь товарища?.. Продолжал двигаться вперед. Кустарник, хоть и не очень крупный, а все же скрывал нас от постороннего глаза. Но не надолго. Когда я пересекал одну из полян, на меня со всех сторон набросились гитлеровцы. Я выхватил пистолет, прицелился в офицера, который бежал нажал на спуск, но… выстрела не последовало. Я забыл, что в моем «ТТ» уже не было патронов.

– А потом? – спросил Дмитрий.

– Потом… на моих глазах убили товарища, которого я пытался вынести к своим. Его застрелили, а меня привели в какой-то наскоро организованный полевой лагерь. В нем не было ни одного строения.

Только голое поле, окруженное колючим забором. И охрана. Чего-чего, а охраны было достаточно. Пленные лежали и сидели на солнцепеке. Лагерь был организован, как мне сказали, неделю назад, и за это время людям не давали ни воды, ни хлеба, многие умирали. Их выносили за колючую проволоку, сбрасывали в ров и засыпали землей. Два дня, вместе со всеми, я жил в этом лагере.

Рядом со мною, прямо на земле, лежал очень худой, заросший рыжей щетиной, человек в изорванной красноармейской форме. Он, видимо, находился в этом аду с самого начала и истощал так, что был на привидение. Я заметил, что этот человек как-то странно смотрел на меня. Потом он исчез куда-то. Через полчаса после его исчезновения, за мной пришли. Назвали мое полное имя, отчество, фамилию и увели к коменданту. Когда мы выходили из лагеря, то я увидел, как из большого автобуса, в котором временно размещался штаб коменданта лагеря, вышел тот самый пленный, который эти два дня, так внимательно присматривался ко мне. В его руках был кусок черного хлеба, который он с нечеловеческой жадностью поедал. Проходя мимо меня, он уже не смотрел в мою сторону. Я понял, что именно он и выдал меня.

Из этого лагеря меня срочно доставили на ближайший аэродром, а оттуда на самолете в штаб 4-й полевой армии.

– Допрашивали?

– Да. Первый вопрос, который был мне задан это: не добровольно ли я сдался в плен? Их очень устроило бы, если бы я ответил положительно. Как же. Сын Сталина и вдруг добровольно сдался в плен. Это дало бы им возможность кричать на всех перекрестках. Раз даже такой человек сдался, значит, плохи дела у русских, он не верит в победу своей страны. Вслед за этим они спросили, как я отношусь к плену? Я ответил, что плен считаю позором и жалею, что не смог застрелиться…

Яков умолк. Булатов думал, что он уснул, больше не тревожил его вопросами. Но тот не спал. В его памяти снова и снова возрождалось выхоленное лицо немецкого майора. Он смотрел таким холодным взглядом, будто в его глазах плавали льдинки. Этот человек задавал так много вопросов, что Яков еле успевал отвечать.

– Неужели вы и в самом деле думаете, что Советская власть устраивает рабочих и крестьян России, чем та власть, которая была в старые времена?

– Если наши люди с оружием в руках отстаивают эту власть, значит, она их устраивает, – возразил Яков. – Но об этом лучше спросить их самих.

– Известно ли вам, что комиссары призывают советских граждан при отступлении уничтожать все запасы и обрекают тем самым русских людей на лишения и беды?

– Известно. В Отечественную войну 1812 хода наш народ действовал так же. Враг есть враг… а в борьбе с врагом все средства хороши.

Яков чувствовал, что он отвечал дерзко и вел себя не так, как в должен вести пленный, но ничего не мог поделать с собой. Да и не старался. Ничего хорошего он не ждал от фашистов. Он был уверен, что в конце концов они уничтожат его. Но если бы даже он был убежден в обратном, все равно не стал бы пресмыкаться перед ними.

Вдруг открылась дверь, и в комнату вошел фельдмаршал с большой лобастой головой и довольно значительными залысинами. Офицеры вскочили со своих мест и вытянулись перед ним. Кто-то сзади толкнул Якова в спину, заставляя его подняться. Он встал.

– Господин генерал-фельдмаршал… – щелкнув каблуками, начал докладывать майор на своем языке. Яков понял, что перед ним командующий 4-й полевой армией фон Клюге. Он уже не раз слышал это имя. Именно его войска, как говорили в лагере немецкие агитаторы, должны были первыми ворваться в Советскую столицу.

Слушая майора, фельдмаршал не сводил глаз с Якова. Судя по пристальному взгляду, он для того и пришел сюда, чтобы собственными глазами посмотреть на сына Сталина.

Когда майор закончил, наконец, свой доклад, фельдмаршал подошел к стене и отдернул темную штору, которая скрывала за собой большую карту Европейской части Советского Союза.

Уже по одному тому, что фон Клюге, не задав ни одного дополнительного вопроса, сразу обратился к карте и как бы продолжал тот разговор, который начал майор, можно было понять, что он где-то там, за стеной, может быть сидя в своем кабинете, с помощью скрытой трансляционной сети внимательно следил за ходом допроса.

Чем больше Яков вглядывался в карту, тем сильнее сжималось его сердце. Судя по той обстановке, которая была нанесена на эту карту, немецко-фашистские войска продвинулись довольно далеко вглубь Советской территории. Несмотря на то, что не прошло и месяца с начала войны, а они стояли уже на подступах к Ленинграду, Смоленску и Киеву.

– Взгляните сюда, – указывая на карту, решительным тоном предложил через переводчика Клюге. – Неужели вы надеетесь, что при таких неблагоприятных для вас обстоятельствах, ваши войска могут добиться поворота в этой войне?

Яков никак не мог понять, зачем Клюге спрашивал его об этом. Если фашисты настолько сильны, что легко могут справиться с Советскими Вооруженными Силами и одержать желанную для них победу, то к чему эти разговоры? Другое дело, если бы перед ними сидел какой-нибудь советский маршал, от которого что-то зависит. А он… Зачем расточать порох перед старшим лейтенантом, да еще и пленным? Не думают же они, что через него могут оказать хоть какое-то давление на Сталина?

– Отвечайте, когда вас спрашивает генерал-фельдмаршал, – торопил переводчик.

– У нас говорят: «Поживем – увидим», – ответил Яков.

– Увидите, – выслушав перевод его слов, сердито произнес Клюге. – От Смоленска до Москвы всего каких-то 300 километров. Мои танковые корпуса преодолеют это расстояние максимально за десять дней, войдут в Москву и обратят в бегство советское правительство главе с вашим отцом.

Картина, которую нарисовал фельдмаршал Клюге, была страшной картиной. Действительно, обстановка на фронтах складывалась не в пользу Красной Армии. Фашисты с каждым днем, каждым часом все ближе и ближе к Москве. Некоторые пленные считали, что русским уже не выбраться из этого катастрофического положения, что гитлеровцы подавят Красную Армию. Массой своих танков, бронетранспортеров и самолетов, что их уже не остановит никакая сила. А он, не смотря ни на что, верил, что немцы в конце концов будут остановлены и повернуты вспять. Что уже сейчас где-нибудь в тылу, на Кавказе, в Сибири, Дальнем Востоке, готовится сила, которая сокрушит врага. И чем больше он думал об этом, тем больше крепла в нем уверенность. Он не заметил, как на его лице появилась невольная улыбка.

– Во-первых, Москву надо еще взять, а во-вторых… Не следует забывать о судьбе Наполеона. А ведь он был великим полководцем…

Яков заметил, как посуровело лицо фельдмаршала и как холодно, даже с ненавистью, он посмотрел на него. Видимо упоминание о судьбе Наполеона, словно плетью хлестнуло по самолюбию Клюге.

На этом допрос был закончен. Не прошло после этого и часа, как он также, на самолете, был переправлен в вышестоящий штаб. На этот раз – в штаб группы армии «Центр», которым командовал фельдмаршал фон Бок.

Здесь было все иначе. В большой комнате, куда он вошел в сопровождении двух солдат, его встретил немецкий офицер и заговорил на чистом русском языке.

– Мы рады приветствовать в своем походном доме такого высокого гостя, как вы, господин Сталин, – стараясь подражать радушному хозяину, любезно произнес Штрик-Штрикфельд.

На лице Якова появилась ироническая улыбка.

– Вы путаете, капитан. Насколько мне известно Советский Верховный Главнокомандующий в настоящее время находится в Московском Кремле и руководит военными действиями против ваших армий. И вы это хорошо знаете. Перед вами не Сталин, а Яков Джугашвили. Ваш пленник, а не гость.

Ну, стоит ли уточнять. Раз вы оказались здесь, в расположении наших войск, я хочу принять вас, как солдат солдата, – в том же вежливом тоне сказал капитан и пригласил к накрытому для обеда столу. – Садитесь, пожалуйста, и подкрепитесь тем, как у вас говорят, чем бог послал.

Яков бросил взгляд на хорошо сервированный стол, на закуски, графин с водкой и у него засосало под ложечкой. Он был так голоден, что мог бы один выпить и съесть все, что было на столе.

– Прошу… – беря за локоть и подталкивая его к столу, еще раз пригласил капитан.

– Спасибо. Я сыт, – отказался Джугашвили.

– Вы меня обижаете, старший лейтенант. Я же знаю, что вы голодны, мне сообщили, что вы отказались от обеда в штабе нашей четвертой армии.

– Я сыт, – еще раз твердо сказал Яков. – Надеюсь, меня привели сюда не за тем, чтобы угощать водкой?

– Ершистый вы человек, – с затаенным сожалением произнес капитан и показал на стул, который стоял у письменного стола. – Ну, что ж… садитесь сюда.

Яков сел и стал ждать вопросов. Этот капитан разозлил его, не на шутку. Ему не понравилось, что тот стал величать его «высоким гостем», предлагать водку. «Неужели он думает, что меня можно поймать на эти приманки?»

– И все же вы зря отказались от угощения, – усаживаясь по другую сторону небольшого письменного стола, с сожалением произнес капитан. – Ладно, в конце концов, это дело поправимое. Обед не уйдет от нас. Давайте поговорим немного. Я очень хотел бы, чтобы мы с самого начала с доверием отнеслись бы друг к другу, и чтобы разговор получился теплый, душевный.

Яков хотел сказать, что он по душам может говорить только с другом, а не с врагом, но сдержался.

Капитан начал разговор с незначительных вопросов. Спросил какое у него образование, где жил в последнее время, есть ли жена, дети?

Яков ответил.

Заслушав его, капитан довольно лестно отозвался о народах Закавказья, особенно об их воинах, которые ни раз прославили себя в боях, в том числе и в войнах с русскими. Потом высоко отозвался о грузинской культуре. Назвал имена нескольких уважаемых писателей, композиторов и художников. Не забыл упомянуть и об известной поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Затем довольно распространенно стал говорить о немецкой культуре.

– Вы довольно образованный человек и не можете не понимать… – как бы размышляя вслух, продолжал капитан Штрик-Штрикфельд (это имя Яков услышал из уст другого офицера, который на минутку зашел в комнату и о чем-то спросил его), – что в духовно-рассовом отношении германская культура превосходит все европейские культуры и в том числе русскую.

Якову Иосифовичу стало ясно, куда клонит этот офицер. Он уже вначале разговора пытался вбить клин между русской и грузинской культурами и отгородить его самого от русских. Действовал по старому рецепту империалистов: "разделяй и властвуй".

– Не могу согласиться с вами, капитан, – возразил Джугашвили. – Россия породила таких великих ладей как Пушкин, Толстой, Глинка, Даргомыжский, Чайковский, Перов, Крамской, Репин, Суриков, Верещагин и многих других. Неужели эти имена вам не известны?

– Известны. Но я говорил не об отдельных, хотя и выдающихся людях, а в целом о превосходстве немецкой культуры над русской.

Яков посмотрел оценивающим взглядом на офицера и скептически произнес:

– Вы знаете, за эти дни, которые я нахожусь в плену, я внимательно присматривался к вам и, представьте, не обнаружил ничего такого, чтобы смотреть на вас снизу вверх.

– У вас было слишком мало времени, – примирительно ответил капитан. Видно в его планы никак не входило с самого начала ссориться со своим пленником. – Могу вас уверить, что у нас – немцев, не только самая высокая культура, но и самая сильная армия в мире. И эта армия одерживает победу за победой. Она несет свободу и цивилизацию народам России. Мы ведем священную войну.

– Вы все хотите перевернуть с ног на голову. Даже такое святое понятие, как "священная война". Неужели вам не известно, что священную войну ведет тот народ, которым отстаивает свой очаг, свое отечество от нашествия захватчиков?

– Не будем спорить. Я только хотел сказать, что мы ведем справедливую борьбу против большевиков. И в этой борьбе мы не одиноки. Вместе с нами сражаются итальянцы, венгры, румыны, народа Прибалтики и Скандинавии, представители народов Кавказа. Да что Кавказ. Лучшие сыны России перешли на нашу сторону.

Снова на лице Якова появилась скептическая улыбка.

– Небольшую кучку подлецов и трусов, которых вы набрали в ваших концлагерях, вы называете лучшими сынами России? А войну, которую ведете – священной?

– Хорошо, пусть они не лучшие сыны своей родины. Но… они же русские?

– Раз они перешли в стан врага моего народа, они уже не могут быть русскими или грузинами, армянами или азербайджанцами… Они – предатели!

– Ну, зачем же так строго? Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Так, кажется, говорят у вас на Родине? Эти люди хотят увидеть Россию иной, чем она есть сейчас. И они добьются своей цели. В Германии сейчас идет подготовка к организации русской освободительной армии, которая вместе с нами примет участие в разгроме большевизма в вашей стране и установлении в ней новой демократической власти.

Капитан желаемое выдавал за действительное. Никакой освободительной армии не существовало. Она была в воображениях таких людей как этот офицер. Они представляли гитлеровскому командованию различные фантастические проекты. Но проекты так и оставались проектами.

Под Оршей из советских военнопленных была создана «Пробная часть» – в советском обмундировании, с советским оружием, но со старыми погонами и национальной кокардой. Они считали, что часть вырастет в дивизию, а потом в Русскую национальную народную армию. Но желающих вступить в эту "народную армию" было крайне недостаточно. Вступали в нее только дезертиры и слабодушные люди. Поэтому "Пробная часть" была переодета в немецкую форму и отдельными ротами и батальонами влита в немецкие части.

У гитлеровцев не было веры к «этим русским», немцы считали, что если они не были верными солдатами в Красной Армии, если они предали ее, то нельзя быть уверенным, что они не предадут и немецкую армию.

После этой неудачной попытки такие, как Штрик-Штрикфельд, предложили создать русскую армию, со статусом близким к статусу царской армии, которая должна была бы носить немецкую форму, с нарукавной нашивкой: андреевское поле, с перекрещенными стволами орудий.

– Почему бы вам не присоединиться к этому патриотическому движению, этому святому делу?

С самого начала «допроса» этот офицер показался Якову странным. Нигде с ним не разговаривали так, как здесь. Вместо допроса этот офицер разглагольствовал черт знает о чем, а в конце докатился до прямой агитации. Зачем это ему? Ведь не может же этот человек серьезно думать, что он, Яков Джугашвили, попадется на его грязную удочку и сделается предателем? И не просто рядовым предателем, а возглавит эту "освободительную армию". Прямо об этом ему не было сказано, но по отдельным довольно прозрачным намекам Яков догадался, что именно этого ждут от него. Бред какой-то.

Яков не подозревал, что Вильфред Штрик-Штрикфельд родился в немецкой семье, которая с давних времен жила в Прибалтике. До революции служил в русской армии, потом эмигрировал в Германию и стал профессиональным разведчиком, занимался шпионажем против советской страны. Не знал он и о том, что капитан Вильфред Штрик-Штрикфельд в самом начале войны получил от своего непосредственного начальника – руководившего в германском Генштабе разведотделом "Иностранные армии Востока" – секретный приказ: «любыми способами выявить среди пленных советских военачальников склонного к измене человека и от его имени развернуть пропаганду в концлагерях военнопленных за переход на сторону оккупантов».

Джугашвили не относился, конечно, к числу военачальников, но он являлся сыном Сталина. И этого, для немецкого разведчика, больше чем достаточно. Если бы удалось этого упрямого грузина перетянуть на свою сторону, то с организацией русской освободительной армии дело пошло бы гораздо быстрее. Он стал бы знаменем, к которому потянулись бы тысячи русских. Боже мой, какая это была победа. Об этом узнал бы сам фюрер, и на Вильфреда благотворным дождем посыпались бы новые звания и награды. Заметив, что его собеседник как-то странно посматривает на него, капитан спросил:

– Почему вы молчите?

– Я внимательно слушаю вас.

– И что вы скажете?

– Скажу, что вы напрасно тратите порох, капитан. Неужели вы серьезно могли предположить, что я перейду на сторону своих злейших врагов и стану сражаться против моего народа? Вы говорили о том, что несете нам свободу и цивилизацию. Но разве эти слова совместимы со словом «бандит»? Вы напали да мою Родину, как самые настоящие бандиты, а разглагольствуете о свободе и цивилизации. Не будет у нас с вами такого разговора. Мы будем биться с вами не на живот, а на смерть. До тех пор будем биться, пока на нашей земле не останется ни одного фашиста. И мы своего добьемся. Наш народ, которому вы несете "свободу и цивилизацию", уничтожит вас…

– Ну, а что было дальше? – спросил Булатов.

– Все то же… – неохотно отозвался Яков. – Меняли только методы. После допроса в штабе группы армий «Центр», привезли меня в Берлин, в ведомство самого Гитлера. Когда и там не смогли уговорить, передали Геббельсу. Из казематов гестапо я попал в роскошный отель «Адлон». Шикарный номер из нескольких комнат, ванна, душ, собственный бар с лучшими винами. В моем распоряжении – молодая официантка, которая могла принести из ресторана все, что захотелось бы мне. Здесь не допрашивали. Каждое утро приходили «гости» и за рюмкой хорошего вина вели беседы. Начинали издалека – говорили о живописи, музыке, о прекрасных напевных песнях Грузии, но в конце концов их разговор сводился к тому, что я должен выступить чуть ли не в роли Христа-спасителя. Один агитатор мне сказал: «Вы жестокий человек». «В чем моя жестокость?» – спрашиваю его. «Вы знаете, что в концлагерях Германии тысячи русских пленных, многие из них умирают от недоедания и тяжелой работы. Вы видите все это и ничего не хотите сделать для облегчения их участи». «А что я для них могу сделать?» «Все. Вы можете, с нашей помощью, конечно, освободить их из лагерей. Организовать из них русские добровольческие части и вместе с нами повести их в бой против большевиков, освободить от них свою родину и создать новое демократическое государство». «С центром в Берлине?» – спросил я его. «Возможно. Без нашей помощи у вас ничего не получится». Это была последняя беседа в отеле. Через несколько дней я оказался уже под Гамбургом, в международном штрафном лагере «Любек», а затем очутился здесь.

– Какие мерзавцы… – с возмущением произнес Булатов.

– Саше страшное во всей этой истории то, что они хотят убить во мне человека, сделать из меня предателя…

V

Десятый барак был погружен в тяжелый, непробудный сон, словно в вязкую тину, из которой невозможно выбраться. Было так душно, что трудно было дышать. Казалось, в такой затхлой атмосфере человек не мог уснуть. И все же люди спали. Только слышались в разных концах помещения стоны ослабевших да бессвязное бормотание обессилевших людей, впавших в полуобморочное состояние.

Думалось, что никакая сила не способна была пробудить этих людей, поднять их на ноги. Но вот из репродуктора вырвались резкие, хрипловатые звуки прусского военного марша. Они словно бичом хлестнули по ушам сонных и не выспавшихся пленных. В бараке в одно мгновение все пришло в движение. Люди, хоть и с трудом, но просыпались, с ловкостью обезьян сползали с верхних нар и опережая друг друга, стуча деревянными колодками по полу, бежали в туалетную комнату, в страшной давке пробивались к умывальникам, плескали в лицо холодной водой, вытирались грязными полотенцами, потом наскоро заправляли свои матрацы на нарах и – мчались на улицу, становились в строй, на утреннюю проверку.

– Темпо! Темпо-о-о!! – торопил людей мордатый староста барака.

Это был сравнительно невысокий, кряжистый человек, с сильными волосатыми руками и диковатым взглядом. Всем своим видом он напоминал закоренелого уголовника.

Барак уже опустел, а пленные, стоявшие в строю, поглядывали на дверь так, словно ждали еще кого-то. Все знали, чего ждет староста барака. Не знал этого только Яков Джугашвили.

– Чего ждут? – толкнув локтем Булатова, спросил он.

– Сейчас увидишь…

Несколько минут в дверях барака никто не появлялся. Яков уже думал, что над ним подшутили. Но в это время из темного тамбура показались большие, голые ступни человеческих ног. Не сами ноги, а именно ступни. Было такое впечатление, что из барака, ногами вперед, выносили мертвого человека. Так и оказалось. Четыре хевтлинга несли труп умершего. Мертвеца пронесли вдоль всей шеренги и опустили на землю в самом конце, рядом с невысоким, похожим на скелет, пленным. За первым трупом вынесли второй, потом третий… и так – тринадцать трупов.

Эти люди умерли в бараке за одну только ночь. И никто не знал еще вчера, что они доживали последние часы. Они ни кому не говорили о своем положении и не звали на помощь. Они, видимо, смирились со своей судьбой. Умерли тихо, без шума. Легли вечером на свое соломенное ложе и больше не поднялись.

– Ровня-я-яйсь!.. – послышалась протяжная команда. Она была подана таким обыденным и равнодушным голосом, словно ничего не произошло, будто тех тринадцати человек, которые лежали сейчас в конце шеренги, и не существовало вовсе, будто еще вчера они не стояли здесь в одном строю со всеми, будто память о них была навсегда зачеркнута в сердцах их родных, близких и знакомых.

Когда строй выровнялся, была подана команда "вольно, с места не сходить". Началась перекличка. Старший барака по списку фамилии, а в ответ из строя доносился голос: "Хевтлинг номер… здесь" и так продолжалось до тех пор пока не были перечислены все живые обитатели барака. Потом та же процедура повторилась с мертвыми. Разница состояла только в том, что после названной очередной фамилии, вместо умершего отвечал другой человек.

Закончив перекличку, староста барака приказал увезти трупы в крематорий.

Один из пленных, который вместе с другими укладывал трупы в тележку, что-то замешкался и тут же эсэсовец, наблюдавший за этой процедурой, нанес ему страшный удар по голове. Тот упал и уже не мог самостоятельно подняться. Его подняли на ноги и отнесли в барак. Вместо него из строя был вызван Булатов. Дмитрий вместе с другим заключенным уложил мертвецов на тележку и повез через площадь к крематорию.

До этого случая Булатов никогда не подходил к этому страшному месту так близко, как сейчас. Это – приземистое сооружение из красного кирпича. Большие чугунные дверцы печи были открыты настежь. В печь загружали трупы людей. Двое пленных брали доставленных умерших за ноги и руки, раскачивали их словно бревна и бросали в печь. Двое других стояли по бокам и длинными железными баграми проталкивали их дальше, так чтобы в камере поместилось трупов как можно больше. Когда она была заполнена, дверцы закрыли и истопник поджог дрова в топке, она была расположена ниже той камеры, в которую укладывали трупы. Вспыхнувший огонь сквозь колосники стал проникать в камеру и охватывать трупы жгучим дыханием. Чем жарче разгоралось пламя, тем сильнее разносился по лагерю запах горелого человеческого мяса.

Булатов постарался скорее убраться от этого места. Взявшись за дышло тележки, он потянул ее один, т. к. его напарника оставили помогать истопнику.

Вдруг кто-то догнал его и, взявшись за перекладину дышла, потянул тележку вместе с ним. Дмитрий думал, что это его напарник, но когда повернул голову, то увидел невысокого, худощавого человека, одетого в форму немецкого солдата. Это был Вернер. Первая их встреча состоялась около месяца назад, спустя две недели после того, как его перевели в этот лагерь. В то утро обитатели барака занимались ремонтом забора. Булатов натягивал колючую проволоку и закреплял ее на столбах, а Вернер следил, чтобы работа была выполнена на совесть. Он должен был смотреть за работой и других пленных, но дольше всех почему-то задерживался возле Булатова. Дмитрию и раньше нередко приходилось видеть этого – то возле ворот, то возле пищеблока, то около барака – и никак не мог понять, кто он такой. При каждой такой встрече Булатову казалось, что этот незнакомец как-то странно глядит на него. Смотрит так, будто желает сказать ему что-то, но не хочет делать этого при посторонних. Улучив момент, он все-таки приблизился к нему и негромко произнес:

– Guten morgen, Genosse Oberst…

– Guten morgen, Genosse… – также по-немецки ответил Булатов и поинтересовался кто он и откуда знает его?

Незнакомец улыбнулся и, зная видимо, что его собеседник говорит по-немецки, продолжал на своем родном языке:

– Неужели геноссе полковник не узнает меня?

Булатов до предела напрягал свою память, но так и не мог припомнить где он мог видеть этого человека.

– Нет, не узнаю.

– Помните ночь на 22 июня сорок первого года, когда к вам привели немецкого перебежчика?..

В памяти Булатова словно прожектором высветился кабинет с начальника Зареченского погранотряда, бледный перебежчик в мокрой одежде немецкого солдата и его взволнованные словах: "Война, камарадас! Морген… утром есть большой война!.."

– Макс? – поразился Булатов. – Макс Вернер? Но мне сказали, что вы погибли по дороге в Киев?

– Да, это правда… – согласился Вернер и рассказал Дмитрию, что на следующее утро, когда уже началась война, его в сопровождении одного из пограничников, посадили в поезд и отправили в Киев, к какому-то большому начальству. Но по дороге они попали под бомбежку. Паровоз был выведен из строя. Дальше пришлось идти пешком. Двигались вместе с русскими беженцами. Невдалеке от какого-то села снова попали под бомбежку немецких самолетов. Его ранило в живот, и он, наверное, умер бы, если бы не его конвоир. Когда самолеты улетели, он на себе принес его в ближайшее районное село, нашел откуда-то врача, который сделал ему операцию и по просьбе пограничника оставил у себя. Но вскоре село было занято немцами, в доме врача, стали спрашивать, как он оказался здесь. Он же сказал, что в первый день войны попал в плен на границе. Его отправили в немецкий госпиталь, а оттуда, после излечения – в тыл. Он же не военнообязанный. Полгода работал на одном из Берлинских заводов, потом каким-то образом власти узнали, что накануне войны он самовольно ушел из рабочей команды, которая на границе рыла окопы, стали подозревать, что он перебежал к русским. Но доказать не могли. И все же его отправили в лагерь, но использовали, как лагерную обслугу. И жил он не за колючей проволокой, а рядом с лагерем, в бараке, где находилась охрана и «специалисты» – кладовщики, электрики, железнодорожники. От главной железнодорожной магистрали к лагерю была проложена одноколейка. Ее обслуживали лагерные специалисты. Вернер был старшим среди них. Ему, когда ожидалась партия новых пленных или предполагалась их отправка в другие лагеря, приходилось ездить на станцию и узнавать, когда именно прибудет особый состав или договориться о подаче пустых вагонов. Раньше эти вопросы решались по телефону. Но после того, как два месяца назад, кто-то подключился к линии, подслушал разговор, а потом, уже после проверки, каким-то образом залез в пустой вагон и совершил побег, о таких вопросах больше по говорили по телефону.

– А как герр оберст попал в плен?

Булатов в нескольких словах рассказал свою историю.

– Плохо… – задумчиво произнес Вернер…

Булатов не ответил. Ему очень хотелось знать последнюю сводку с фронта. Он знал, что не время спрашивать об этом, но все-таки не утерпел, оглянувшись по сторонам, спросил:

– Скажите, геноссе Вернер, как на Восточном фронте?

– Плохо…

И тут, словно в подтверждение сказанному, из репродуктора, укрепленного на центральной вышке, послышался громкий гортанный голос немецкого диктора «Ахтунг! Ахтунг! Слушайте сообщение германского Верховного командования…»"

Булатов остановился, повернул голову в сторону репродуктора и с тревогой стал ждатъ, что последует за этими первыми словами. Он уже знал, что раз диктор начал свое сообщение бодрым и приподнятым голосом, значит на Восточном фронте гитлеровцы одерживают победы. «Вчера, 23 июля, немецкие дивизии прорвались в большую излучину Дона. К этому же времени 1-ая танковая армия Клейста ворвалась в Ростов и тем самым прорубила ворота на Кубань и Кавказ!.. Наступление наших войск продолжается!»

Не успел диктор закончить свое сообщение, как тут же грянула музыка. Над лагерем поплыли бравурные звуки прусского военного марша. Но Булатов уже не слышал этой музыки. Он стоял, словно пришибленный, и тупо смотрел себе под ноги. Снова, как и в сорок первом, гитлеровцы шли вперед, опять советская армия отступала, оставляя врагу города и села. Снова горели и рушились дома, опять в уши бил плачь женщин и детей, опять над Родиной стелился дым пожарищ. "До каких же пор это будет продолжаться? До каких пор Красная Армия будет отступать и оставлять врагу город за городом, село за селом? Неужели наша армия так и не сможет – остановиться, не сможет задержать натиск врага?" – с горечью подумал Дмитрий. И сразу же перед его внутренним взором развернулись сожженные города и села, опустошенные, заросшие бурьяном степи, и трупы людей, подбитые танки, орудия и пулеметы. Советские танки, орудия и пулеметы. И это свидетельствовало о том, что вражеский солдат и вражеское оружие снова одержали верх. И нигде не видно ни одного русского человека, не слышно русского голоса, не доносятся песни русских девушек. Только воют волки, да свистит в ушах ветер.

Только одну минуту Булатов стоял в таком оцепенении и с ужасом смотрел на эту, возникшую перед его глазами, картину. Потом быстро провел рукой по лицу, так словно смахнул с глаз эту невероятную картину, похожую на наваждение и мысленно произнес: «Да нет же, нет! Такого не может быть. Не может быть, чтобы вражья сила переборола нашу силу. В сорок первом положение было еще хуже. Враг вплотную подошел к Москве и Ленинграду. Захватил Тихвин и Ростов. Немцы в листовках писали, что Москва вот-вот падет, что Гитлер назначил парад своих войск на Красной площади. А вот не получилось же так, как они хотели. Красная Армия перешла в контрнаступление и отбросила их от Тихвина, Ростова и Москвы…»

Вернер не отходил от Булатова. Он, так же как и Дмитрий, смотрел себе под ноги и думал о том, что так долго продолжаться не может. Что когда-нибудь фашистам придется дорого заплатить за их злодеяния.

– Чем я могу помочь вам, гер оберст? – не поднимая головы, спросил Вернер.

Булатов с удивлением посмотрел на него:

– По-мочь?.. Кому помочь? Моему народу?

– Я очень хотел бы помочь вашей стране, но… – развел руками Вернер. – Это не в моих сил. Я говорю не о вашей стране, а овас.

– Эх, геноссе Вернер… Разве во мне сейчас дело? Главное, чтобы фашисты были остановлены и разбиты, а я… что обо мне говорить… Как все, так и я. Да и не один я в лагере. Нас здесь так много, что при всем желании…

– Я говорю не обо всех. Всем помочь невозможно. Но одному… Сейчас на Восток уходит много воинских эшелонов. У меня на железной дороге есть друзья. Они бы наверно могли помочь. Я точно не знаю, но попытаться можно… Я посоветуюсь с ними. Постараемся придумать что-нибудь…

– Есди вам удастся, что-нибудь сделать, то речь пойдет не обо мне.

– Ка-ак? Почему не о вас?

Вернеру было странно, что этот русский первым долгом подумал не о себе, а о ком-то другом.

– Два дня назад в лагерь привезли сына товарищ Сталина…

– О-о-о… Сталин, – по-русски произнес Вернер. – Сталин большой человек. Мы, немецкие рабочие, знаем его. Неужели сын человека мог оказаться на фронте и попасть в плен?

– Выходит, мог… Так вот, если представится такая возможность, я прошу вас прежде всего помочь этому человеку.

– Да, да, это правда. Сыну Сталина надо помочь, и мы сделаем все, что можно сделать…

VI

В Ставке Верховного Главнокомандования уже много дней и ночей люди не знали покоя. Тревога была вызвана тем, что, несмотря на упорное сопротивление Советских войск, положение на юге страны ухудшалось с каждым днем. В это трудное время члены Политбюро ЦК и Государственного Комитета Обороны не знали покоя. Во все концы страны неслись директивные указания, телефонограммы, телефонные звонки. От командующих военных округов, секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов, директоров военных заводов Москва требовала: отправить в срочном порядке на фронт новые войсковые соединения, танки, самолеты, орудия, боеприпасы, горючее, обмундирование и продовольствие.

Центром этой напряженной организаторской работы был Сталин. Двери его кабинета почти не закрывались. Здесь кипела работа днем и ночью. Проводились заседания Политбюро ЦК, совещания с наркомами, встречи с конструкторами, рассматривались чертежи новых самолетов, танков и артиллерийских систем, разрабатывались планы действий. Усилия этих людей благотворно сказались на ходе боевых действий Советских войск. Продвижение врага значительно замедлилось. Но он все-таки не был остановлен. На Кавказском направлении гитлеровцы захватили Краснодар, Ставрополь, Моздок, вышли к Клухарскому перевалу и на южные склоны Эльбруса. Со дня мог быть взят и Маруханский перевал, а это дало бы возможность немцам прорваться к Черному морю.

В то же время 6-я немецкая армия форсировала Дон, захватила на его левом берегу, в районе Песковатки, плацдарм шириной до 45 километров и, опираясь на него, готовилась нанести новый удар по Советским войскам и ринуться к Сталинграду.

Телеграммы с тревожными сообщениями одна за другой ложились на стол Сталина. Телефоны звонили чаще обычного. Несмотря на то, что на душе Верховного было очень тревожно, он одну за другой поднимал трубки, выслушивал доклады командующих фронтов, представителей Ставки и спокойным, уверенным голосом сообщал им, что на их участки направлены такие-то и такие-то резервные соединения. И добавлял, что Ставкой будут приняты дополнительные меры для ликвидации, нависшей над ними, угрозы. Затем ставил перед ними дополнительные задачи. Его уверенность передавалась другим. Те, кто только что с тревогой сообщали о крайне трудном положении на том или ином участке фронта, после этого разговора начинали действовать более уверенно. Раз Сталин спокоен, значит, дела на Советско-германском фронте не так уж плохи, думали они. Видимо, Верховный знает что-то такое, чего не известно им на местах, значит, скоро положение изменятся к лучшему.

Сталин тоже ожидал этого. Для уничтожения фашистских войск, переправившихся на левый берег Дона, было решено нанести по ним контрудар силами четырех стрелковых дивизий и одной танковой бригады.

Время тянулось очень медленно. Проходил час за часом, а из Сталинграда не поступало никаких сообщении о переходе советских соединений в наступление. Не выдержав напряженного ожидания, Сталин решил позвонить в Генштаб и узнать, как идут дела на Дону. Он еще не успел подойти к аппарату, как раздался резкий прерывистый звонок аппарата, связывающего его с фронтами. Верховный поднял трубку.

– Да, я слушаю…

– Здравствуйте, товарищ Сталин. Докладывает генерал Василевский.

Начальник Генерального штаба Василевский, как представитель Ставки, в это время находился на Сталинградском направлении.

– Здравствуйте, товарищ Василевский, – глухо произнес Сталин. – Как у вас дела?

Василевский ответил не сразу.

– Почему вы молчите? – торопил его Сталин.

– Плохие дела, товарищ Сталин, – наконец, произнес на том конце провода Александр Михайлович. – Провести контрудар по противнику, переправившемуся на левый берег Дона, не удалось. Гитлеровцы упредили нас. Сегодня в 5 часов утра силами пяти дивизий, при мощной поддержке авиации и артиллерийско-минометного огня, они перешли в наступление с плацдарма и стали наносить свой главный удар в направлении Вертячий, Бородин. Несмотря на ожесточенное сопротивление наших войск, врагу удалось прорвать фронт обороны 62-й армии и развить наступление в направлении разъезда 564-й километр. Осложнилась обстановка и южнее города. Здесь фашисты также вклинились в нашу оборону и вышли к станции Тингута.

– Какие приняты меры для ликвидации прорыва немецких войск? – спросил Сталин.

Василевский начал объяснять, что сделано для того, чтобы преградить путь противнику к Сталинграду, но Верховный уже не слышал его.

– Товарищ Василевский, продолжайте, я слушаю вас… Василевский!

Василевский не отвечал. Сталин нажал кнопку звонка. Вошел адъютант.

– Что там со связью? Почему Сталинград молчит?

– Связь со Сталинградом прервана, товарищ Сталин. Принимаются срочные меры…

– Какие же это меры, если в такой момент я лишен возможности разговаривать с фронтами? Передайте министру связи, что мне нужна связь. И немедленно.

– Слушаюсь, товарищ Сталин! – ответил адъютант и вышел из кабинета.

Сталин тут же хотел позвонить в Генштаб, но воздержался. Он знал, что там сейчас делают все, чтобы наладить прерванную связь. Отойдя от телефонного столика, он долго стоял у окна и смотрел на безлюдные улицы Москвы, затемненные окна домов, большие слоноподобные аэростаты воздушного заграждения, неуклюже плавающие в вечернем небе. В этот час столица показалась Сталину какой-то притихшей, настороженной, словно чувствовала надвигающуюся на страну смертельную опасность.

Опустив темную штору, Сталин включил свет, подошел к карте и стал всматриваться в населенные пункты Сталинградской области. Северо-западнее города отыскал разъезд 564-й километр, куда сейчас передовые соединения 6-й Полевой армии генерала Паулюся, южнее нашел станцию Тингута. Сюда, по словам Василевского, вышли части 4-й танковой армии Гота. Было ясно, что гитлеровское командование пыталось с севера и юга выйти к Волге, окружить советские войска, обороняющие Сталинград и уничтожить их здесь. Затем отрезать центральную Россию от кубанского хлеба и кавказской нефти, лишить Советский Союз южных путей сообщения с нашими союзниками по антигитлеровской коалиции. Если бы это случилось, Гитлер немедленно бросил бы освободившиеся на юге войска на Москву и Ленинград.

Начиная с первой половины июля Верховное Главнокомандование систематически усиливало войска Сталинградского направления за счет своих резервов. С 1 по 20 августа туда было направлено 15 стрелковых дивизий и 3 танковых корпуса. Большую помощь войскам этого направления оказывал и Сталинградский обком партии. Тысячи сталинградцев своими руками возводили оборонительные рубежи вокруг города, обеспечивали фронта продовольствием, обмундированием, стрелковым и артиллерийским орудием, а главное, давали новые танки и ремонтировали старые. Казалось, делалось все, чтобы остановить и отбросить врага от города, а он все еще упорно двигался вперед и создавал угрозу за угрозой войскам и городу…

В кабинет быстро вошел Поскребышев и взволнованным голосом сообщил:

– Товарищ Сталин… По радио сообщили, что Сталинград…

– Что "Сталинград"? – не без тревоги опросил Сталин.

– Сообщили, что Сталинград пал…

– Что-о? Что за чепуха? Кто мог передать такое провокационное сообщение?

Поскребышев подошел к приемнику, включил его и настроил на нужную волну. Комната наполнилась бравурными звуками старого прусского марша. Потом эти звуки оборвались. Вместо них послышался возбужденный голос немецкого диктора:

– Внимание, внимание. Передаем повторное сообщение Германского командования с Восточною фронта. Сегодня 23 августа, доблестные войска 6-й полевой и 4-й танковой немецких армий, после ожесточенных боев, захватили русскую крепость на Волге – город Сталинград. Окружена большая группировка Советских войск и взято в качестве трофеев много танков, самолетов, орудий и автомашин. Подробности будут переданы…

– Выключите эту геббельсовскую болтовню! – с раздражением приказал Сталин. Когда Поскребышев выполнил его приказание, он добавил: – Еще раз позвоните министру связи и в Генштаб. Узнайте, как там со связью.

Когда Поскребышев вышел из кабинета, Сталин подошел к креслу и тяжело опустился в него. Верховный не верил ни одному слову немецкого диктора. Полчаса назад он разговаривал с Василевским. Если бы город был на грани падения, он сообщил бы об этом. И все-таки на душе у него было неспокойно. А вдруг немцы окажутся правы, вдруг Сталинград действительно пал.

Сталин поднялся с кресла и снова стал ходить по комнате. Потом все-таки не вытерпел, подошел к телефонному аппарату и соединился с Генштабом. Когда на том конце провода подняли трубку, он коротко спросил:

– Как Сталинград?

– Товарищ Сталин, окольными путями по гражданской проводной линии через Камышин нам удалось связаться с одним из райцентров на левом берегу Волги и попросили позвонить в Сталинград, узнать, что тем случилось. Но Сталинград так же не отвечает на их звонки. Они говорят, что днем видели над городом сотни немецких самолетов и слышали бесконечные взрывы авиационных бомб. А сейчас видят только огонь. Город полыхает, как гигантский костер. Если разрешите, мы свяжемся со Сталинградским фронтом по радио и выясним…

Сталин и сам хотел связаться со Сталинградом по радио, но что-то удерживало его от этого шага.

– Если товарищи Василевский и Еременко до сих пор не связались с нами по радио, значит, у них есть для этого веские основания. Подождем, – сказал Сталин и положил трубку.

Уже была глубокая ночь, а Сталин не уходил из кабинета. Ему хотелось дождаться сообщения из Сталинграда. Время тянулось очень медленно. В эти часы Сталин не вынимал трубку изо рта. Выкурив одну, он подходил к пепельнице, выбивал в нее остатки выгоревшего табака, набивал новый… раскуривая ее, и, окутываясь дымом, шагал и шагал по ковровой дорожке, думал нелегкую думу.

Наконец, вошел адъютант и прямо с порога веселым голосом произнес:

– Товарищ Сталин, немцы наврали. Стоит наш Сталинград. Вот шифровка. Только что передали по радио.

Сталин принял из рук адъютанта шифровку и прочитал донесение Василевского, в котором говорилось, что вчера к 16 часам дня 14-й танковый корпус немцев прорвался к Волге севернее Сталинграда, в районе поселка Рынок, и отрезал оборонявшуюся в городе 62-ю армию от остальных сил фронта. В шифровке подчеркивалось также, что положение Сталинграда очень осложнилось, сообщалось и о том, что принимаются срочные меры по ликвидации этого прорыва.

Ранним утром, когда, наконец, была восстановлена проводная связь, Сталин позвонил на командный пункт Сталинградского фронта и потребовал от представителя Ставки Василевского и генерала Еременко: «У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника. Соберите авиацию обоих Фронтов и навалитесь на прорвавшегося противника. Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымами, чтобы запугать врага. Деритесь с противником не только днем, но и ночью. Используйте во всю артиллерийские и эросовские силы… Самое главное – не поддаваться панике, не бояться нахального врага и сохранить уверенность в нашем успехе…».

С тех пор прошло более десяти дней, а напряжение под Сталинградом не спадало. Пехотные и танковые части противника атаковали позиции советских войск беспрерывно. Сотни вражеских самолетов с утра и до ночи бомбили город и его защитников.

Прочитав последнее донесение Василевского, Сталин вызвал к себе Поскребышева. Тот тут же вошел в кабинет с раскрытым блокнотом и карандашом в руках.

– Записывайте, – приказал Сталин и начал диктовать телеграмму на имя Жукова, который недавно тоже был послан в район Сталинграда: "Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленную помощь. Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и придти на помощь к сталинградцам. Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду…»

В этот же день генерал Жуков позвонил Верховному и доложил, что он может приказать северной группе войск завтра же начать наступление, но нет боеприпасов. Их могут доставить на артиллерийские позиции не раньше вечера 4 сентября. Кроме того, командование не может раньше этого срока организовать взаимодействие частей с артиллерией, танками и авиацией.

– Думаете, что противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?.. – спросил Сталин. – Еременко утверждает, что немцы могут взять Сталинград при первом же нажиме, если вы немедленно не ударите с севера.

Жуков не разделял точку зрения Еременко и просил разрешения начать общее наступление 5 сентября. Что же касается авиации, то он сейчас же дает приказ бомбить противника всеми силами.

– Ну, хорошо, – согласился Сталин. – Но если противник начнет общее наступление на город, немедленно атакуйте его, не дожидаясь окончательной готовности войск…

Поздно вечером 5 сентября Сталин снова позвонил Жукову. Когда тот подошел к аппарату, он спросил:

– Как идут дела?

Георгии Константинович доложил, что весь день под Сталинградом шло очень тяжелое сражение. К северу от города противник вынужден был ввести в бой новые войска, переброшенные из района Гумрака.

– Это уже хорошо, – сказал Сталин, – Это отвлекает силы противника от Сталинграда.

– Наши части… – продолжал Жуков, – имеют незначительное продвижение, а в ряде случаев остались на исходных рубежах.

– А в чем дело?

– Из-за недостатка времени наши войска не успели хорошо подготовить наступление, провести артиллерийскую разведку, выявить систему огня противника и подавить его артиллерию. Когда же мы перешли в наступление, противник своим огнем и контратаками остановил нас. Кроме того, авиация противника господствовала в воздухе и бомбила наши части.

– Продолжайте атаки, – приказал Сталин. – Ваша главная задача – оттянуть от Сталинграда как южно больше частей противника.

Через неделю в кабинете Сталина состоялось совещание. Сюда были вызваны начальник Генштаба Василевский и заместитель Верховного Главнокомандующего Жуков.

Генерал Василевский доложил о подходе в район Сталинграда новых частей противника со стороны Котельникова, о ходе сражения в районе Новороссийска и о боях на гроздненском направлении.

– Как я уже докладывал, противник форсировал реку Терек, захватил небольшой плацдарм на его левом берегу и продвинулся на 10 километров южнее Моздока, но был остановлен.

– А как идут работы по усилению обороны Военно-Грузинской, Военно-Осетинской и Военно-Сухумской дорог?

Василевский доложил, что на этих направлениях сейчас работает в шесть раз больше инженерных и саперных батальонов, а также местное население.

– Враг имеет специально подготовленные горные части. Он будет использовать для проникновения в Закавказье каждую дорогу и тропу через Кавказский хребет. Глубоко ошибаются те командиры, которые думают, что Кавказский хребет сам по себе является непроходимой преградой для противника. А между тем непроходимым только тот рубеж, который умело подготовлен для обороны и упорно защищается войсками. Надо принять все меры, чтобы не допустить прорыва танковых и механизированных войск противника к Гроздненскому и Бакинскому нефтяным районам.

Когда было закончено обсуждение положения на Кавказском направлении, слово было предоставлено Жукову.

– Товарищ Сталин, я уже докладывал зам по «ВЧ» два дня назад, что теми силами, которыми располагает Сталинградский фронт, прорвать коридор и соединиться с войсками юго-восточного фронта в городе, нам не удастся. Оборона немецких войск значительно укрепилась за счет новых частей. Дальнейшие атаки теми же силами и той же группировке будут бесцельны, и войска неизбежно понесут большие потери. Нужны дополнительные войска и время на перегруппировку для того, чтобы собрать мощный кулак и обрушить его на врага.

Сталин спросил:

– Что нужно Сталинградскому фронту, чтобы ликвидировать коридор противника и соединиться с юго-восточным фронтом?

– Минимум еще одну полнокровную общевойсковую армию, танковый корпус, три танковые бригады и не менее 400 гаубиц. Кроме того, во время операции необходимо дополнительно сосредоточить здесь не менее одной воздушной армии.

Сталин прошелся к окну, вернулся назад и, подняв глаза на Василевского, спросил:

– Что думает об этом Генштаб?

Василевский поддержал предложение Жукова. Сталин достал свою карту с расположением резервов Ставки и пристально стал рассматривать ее, прикидывая в уме, какие соединения и откуда можно перебросить под Сталинград.

Жуков и Василевский, чтобы не мешать Верховному, отошли подальше от его стола и стали продолжать разговор о той обстановке, которая создалась в районе Сталинграда. Кто-то из них сказал, что для ликвидации немецкого прорыва севернее города, видимо, следует искать какое-то иное решение.

Вдруг Сталин поднял голову от карты и спросил:

– «Иное» решение? Какое?

Жуков с удивлением посмотрел на Василевского. Он никогда не думал, что у Сталина такой острый слух.

– Вот что, – продолжал Сталин. – Поезжайте в Генштаб и подумайте хорошенько, что надо предпринять, чтобы изменить положение в районе Сталинграда и Кавказа. Завтра в девять часов снова соберемся здесь.

VII

Гитлер стоял у стола и с грустью смотрел на оперативную карту Сталинградского направления. И чем больше он всматривался в нее, тем больше хмурились его брови, и мрачнело лицо. Город, который носил имя советского Верховного Главнокомандующего, с трех сторон был охвачен несколькими красными линиями. Гитлер знал, что это были оборонительные сооружения вокруг Сталинграда, который растянулся вдоль правого берега Волги на многие километры. Эти ощетинившиеся красные полудужья в нескольких местах были пронизаны синими стрелами немецких войск. Две больших стрелы с севера и юга своими остриями достигли берега Волги. Навстречу синим стрелам было нацелено множество красных стрел.

Уже три с лишним месяца немецкие войска непрерывно штурмовали этот приволжский город, пытались сломить сопротивление его защитников, а они, несмотря на губительный огонь германской артиллерии и бомбардировку с воздуха, непоколебимо стояли на своих рубежах и приковывали к себе огромные силы немцев. Приходилось оттягивать с других направлений и бросать на город все новые и новые силы. 4-я танковая армия с лета наступала на Кавказ, а теперь он вынужден был повернуть её на Сталинград. Это привело к тому, что уже в начале сентября германское наступление на кавказском направлении заглохло. Нефтяные вышки Грозного, о которых он не переставал мечтать, так и остались не захваченными.

Теперь все усилия, волей-неволей, приходилось направлять только на Сталинград. Остановив наступление на Кавказском направлении, он решил нанести удар страшной силы по этому городу и добиться, наконец, решающего успеха. После самой тщательной подготовки в третьей декаде августа 6-я армия возобновила наступление. Корпуса генерал-полковника Паулюса форсировали Дон и захватили на восточном берегу широкий плацдарм, а затем прорвались к Волге севернее Сталинграда. А в начале сентября 4-я танковая армия, после тяжелых боев, вышла к юго-западным окраинам города. 6-я армия с севера, а 4-я танковая с юго-запада все теснее и теснее сжимали кольцо окружения вокруг защитников Сталинграда.

Гитлеру казалось, что теперь-то Волжская «крепость» рухнет. Но сталинградцы, вопреки всем законам войны, не сдавались. Это приводило в бешенство Гитлера и его ближайших помощников.

В самый разгар этих боев, командующий 6-й армией Паулюс, с присущей ему лаконичностью сообщил: "Хотя большая часть города в немецких руках, тем не менее, если не дадут дополнительные силы, наступление обмелеет".

Гитлер был поражен. Сколько сил и средств было брошено на этот богом проклятый город, а он, несмотря ни на что, стоит. «Это коммунисты. Это они не позволяют советским войскам оставить город и отойти за Волгу», – решил Гитлер и отдал приказ: «По мере проникновения немецких войск в Сталинград необходимо уничтожать всех русских мужчин, ибо в Сталинграде его миллионное, сплошь коммунистическое, население представляет особую опасность».

Каждый день приносил вести одну хуже другой. Чтобы хоть как-то поднять дух немцев в тылу и на фронте, 3 сентября в Рейхе торжественно отпраздновали третью годовщину начала Второй Мировой войны. Все берлинские газеты напечатали карту, где Европа была окрашена в коричневый цвет. Это, по мнению гитлеровской верхушки, должно было означать: Европа стала немецкой. Стрелы фашистского наступления, словно щупальца гигантского спрута протянулись до Ленинграда, Москвы, Волги и Кавказа, Англии, Америки и Балкан.

Но, несмотря на это, тревога не покидала Ставку Гитлера. Каждый день приходило одно донесение за другим, в которых сообщалось о том, что в Сталинграде идут кровопролитные бои, что русские то и дело переходят в контратаки на немецкие войска и отбивают одну позицию за другой.

В этих тяжелых условиях Гитлер и его помощники решили отсюда, из Ставки, сами руководить уличной борьбой в Сталинграде. 2 сентября они пришли к выводу, что удары на сталинградскую «крепость» надо наносить последовательно: «На первом этапе овладеть северной частью Сталинграда, на втором этапе очистить западный берег Волги южнее Сталинграда и на третьем этапе следует вести наступление к северу, непосредственно вдоль Волги».

Но и «непосредственное» руководство фюрера сражением не принесло немцам успеха…

Отойдя от карты, Гитлер, заложив руки за спину, стал ходить вокруг большого Т-образного стола и думать о сложившемся, под этим проклятым русским городом, положении. С каждой минутой он все больше и больше ускорял шаг. Двигался так стремительно, что его черная челка то и дело сползала на глаза. Правой рукой он отбрасывал её назад, а она тут же снова сползала ему на глаза и мешала сосредоточиться. А сосредоточиться было крайне необходимо. Надо было разобраться, наконец, что происходит, почему судьба стала изменять ему? И когда это случилось впервые? Под Москвой, Ленинградом, на Кавказе?

Нет, думал Гитлер, все это началось с того момента, когда усилиями Первой и Второй танковых и полевых немецких армий, после тяжелых и кровопролитных боев, удалось, наконец, окружить главные силы советского юго-западного фронта. В те дни фельд-маршал Браухич и генерал-полковник Гальдер заявили, что основные силы Красной Армии уничтожены. Эти слова тут же подхватили газетчики и раструбили на весь мир. Да что там газетчики! В эту версию в те сентябрьские дни сорок первого года поверил и он сам. И вот эта «уничтоженная» Красная Армия остановила германские войска под Ленинградом, сорвала первое и второе генеральные наступления на Москву и вышибла в конце ноября 1941 года танковую армию Клейста из Ростова.

Обозреватели иностранных газет подняли его, фюрера Германии, на смех. "Ассошиэйтед пресс", «Дэйли-ньюс» и другие в один голос стали утверждать, что потеря Ростова и отступление немцев является самым тяжелым поражением, которое он, Гитлер, понес на каком-либо фронте за всю войну. Но больше всех разозлила его турецкая газета «Улус». Она напоминала своим читателям, что два месяца назад германское верховное командование заявило о том, что Красная Армия уничтожена. А после этого ехидно спрашивала: как же эта уничтоженная армия могла освободить Ростов?

Но если бы только этим кончилось дело. В начале декабря Красная Армия перешла в контрнаступление под Москвой и разгромила его войска, наступавшие до этого на советскую столицу. А теперь – новая беда. Его армии остановлены на Кавказе, и уперлись словно в бетонную стену на Волге.

И снова запестрели иностранные газеты кричащими заголовками «Крепость на Волге», «Русские богатыри», «Начало краха вермахта…»

Но если бы недоумевали и смеялись только газеты. Все радиостанции мира сейчас только тем к занимаются, что кричат о победе русских под Москвой, о провале наступления на Ленинград, о том, что наступательные возможности его армий, видимо, иссякли, делают чудовищные прогнозы, начинают сомневаться даже в окончательной победе германского оружия…

Во время этих размышлений Гитлера в комнату вошел генерал-полковник Франц Гальдер. Этот человек возглавлял Генеральный штаб сухопутных войск с августа тридцать восьмого года. Назначен он был на эту высокую должность не случайно. Гитлер знал, что Франц Гальдер вырос в потомственной милитаристской семье, которая на протяжении трехсот лет поставляла солдат для немецких князей, королей и Кайзеров.

После поражения кайзеровской Германии немецкие милитаристы в тайне вынашивали новые планы агрессии, ковали для нее оружие, собирали силы. И Гальдер принимал в этом деятельное участие. С приходом к власти фашистов в военной карьере Гальдера наступил крутой перелом – начальник штаба округа, командир дивизии, обер-квартирмейстер и, наконец, начальник Генерального штаба. Всей своей деятельностью на этом посту он доказал "готовность на все" ради осуществления преступных планов германского фашизма. В течение трех лет он был одним из главных организаторов грабительских походов против народов Европы. Дела его шли гладко, пока вермахт успешно воевал против капиталистических стран. Но как только гитлеровцы повернули оружие против СССР, счастье изменило им, а вместе с тем заколебалась почва под ногами Гальдера. Сорок первый год стал провалом тщательно разработанных планов «блицкрига» да и в сорок втором году что-то не очень получалось у гитлеровских военных стратегов.

Каждый день поступали донесения за донесениями с Восточного фронта и ложились на стол перед Гитлером, Йодлем и Гальдером. И чем больше их поступало, тем мрачнее и мрачнее делалось на душе у них. Каждому становилось ясно, что в Сталинграде идут кровопролитные и безуспешные бои.

– Мой фюрер, я готов доложить обстановку на Восточном фронте…

Гитлер, наконец, остановился, поднял голову и неприязненно посмотрел на начальника Генерального штаба. С того момента, как с Восточного фронта стали поступать сведения одно тревожнее другого, его отношения к Гальдеру стали меняться не в лучшую сторону.

– Что вы готовы доложить, Гальдер? Меня сейчас интересует в первую очередь Сталинград. Рухнула, наконец, эта проклятая Волжская «крепость» или?..

Гальдер медлил с ответом.

– Что? Почему вы молчите, Гальдер? – встревоженно опросил Гитлер. – Почему не отвечаете?!

– "Крепость" стоит, мой фюрер, – невесело ответил Гальдер.

– Как стоит? Мы же уже сообщили по радио, что Сталинград пал?

– Простите мою вольность, мой фюрер, но русские не хотят считаться с сообщениями господина Геббельса. Они не уходят из Сталинграда.

– А мне и не нужно, чтобы они уходили. Мне нужно, чтобы они остались в городе мертвыми.

– Мертвых много, мой фюрер. И у нас, и у русских. Вместо одного погибшего русского встает двое живых, и дерутся с нами до последнего. Русские отбили атаки 16-го танкового корпуса генерала Хубе и сами ворвались в немецкие позиции. Наши войска ежедневно и ежечасно штурмуют позиции русских, а они тут же переходят в контратаки, вклиниваются в расположение наших войск и не дают возможности взять «крепость» и оттеснить их за Волгу…

Это был жестокий удар по надеждам Гитлера. Он с часу на час ждал доклада о взятии Сталинграда, а ему говорят, что русские ежедневно переходят в контратаки и вклиниваются в расположение его войск.

Гальдер продолжал докладывать, а Гитлер, опустив голову, снова стал ходить вокруг стола. Было неизвестно, вслушивается он теперь в слова начальника Генштаба, понимает ли смысл сказанного или думает о чем-то другом.

– Обстановка на Кавказе и под Ржевом тоже, к сожалению, не радует нас…

И на этот раз Гитлер не отозвался. Он все также шагал вокруг стола и думал над тем положением, в котором оказались немецкие войска на советско-германском фронте. Он мысленно возвращался к истокам этой кампании, к тем дням и месяцам, когда только еще делались намеки о походе на Восток, когда разрабатывались различные варианты плана этой кампании. Гитлер был похож сейчас на того обескураженного конструктора, который вместе с другими создал машину, надеялся на то, что она легко пройдет по всем дорогам мира, пересечет самые высокие горы, проплывет через бурные моря, преодолеет любые препятствия, а та взяла да и остановилась на полпути, и вот теперь он пытался найти ту роковую ошибку, которая была допущена в самом начале.

«Так где же кроется эта ошибка, кто повинен во всех наших неудачах?..» – еще и еще раз спрашивал себя Адольф Гитлер…

Закончив свой доклад, Гальдер отступил к стене и стал следить за движением Гитлера, за тем, как все больше и больше мрачнело его лицо, как сползал на его глаза черный чуб и как он сердито отбрасывал его на верх.

Глядя на разгневанного Гитлера, Гальдер невольно подумал? "А правильно ли поступили руководители Рейхсвера, что вытащили из самых низов этого человека и сделали главой государства?" Гальдер хорошо знал биографию Гитлера. Родился он в 1889 году в Австрийском городе Браунау, в семье таможенного чиновника. Вначале пытался стать художником, но был выгнан из школы, как человек бесталанный. Пошел добровольцем в армию. В боях заслужил Железный крест и звание ефрейтора. Ярый антисемит, участник разгрома Баварской Советской республики. Он еле-еле спасся от справедливой кары в дни революции. 2 мая 1919 года он уже стоял у стенки, под дулами винтовок восставшего народа. Но… чья-то рука отвела от него смерть, пощадили двадцатилетнего парня. Хотя он в последствии не щадил своих врагов. Вместе с другими контрреволюционерами разыскивал участников революции и немедленно расстреливал их. На этом «благородном» поприще его заметили и сделали агентом разведки. И он с честью оправдал доверие своих хозяев. Бродил по кабакам и пивным, слушал разговоры и сообщал своим хозяевам, что делалось внутри различных мюнхенских партий. Как-то он попал на собрание малоизвестной и малочисленной "немецкой рабочей партии", идеи этой маленькой группы понравились Гитлеру: безусловное подчинение вождю, уважение к верховному командованию. Это заинтересовало Гитлера и его хозяев из Рейхсвера. Он становится членом "немецкой рабочей партии", а потом её главой. Когда партия окрепла, генерал Эпп дал Гитлеру деньги на покупку газеты «Фелькитер беобахтер», которая в последствии стада рупором национал-социалистической партии Германии.

Вот так началась политическая карьера Гитлера, который 30 января 1933 года сделался главой германского правительства.

Наконец, Гитлер остановился, холодно посмотрел на Гальдера и также холодно произнес:

– Вы не оправдали мое доверие, генерал Гальдер.

Начальник Генерального штаба ждал таких слов от Гитлера. Ему надо было найти козла отпущения, на которого можно было бы свалить вину за неудачи на советско-германском фронте.

– Мой фюрер, разве я не служил вам верой и правдой? – обиженно спросил Гальдер.

– Не об этом речь, Гальдер, – возразил Гитлер. – Вы неудачник. Полный банкрот. Вы же не станете отрицать, что план Барбаросса разрабатывался под вашим непосредственным руководством? На бумаге у вас все было хорошо, а на деле – поражение за поранением. Вы не способны даже на то, чтобы более или менее правильно анализировать обстановку. Вы помните, какой вывод сделали в начале июля 1941 года?

Гальдер счел разумным не отвечать на поставленный вопрос.

– Вы заявили, что "кампания против России выиграна в течение 14 дней". А сегодня? Сегодня 460-й день войны. А где победа? Где, я вас спрашиваю?!

– Мой фюрер, в том, что случилось в России, никто не виноват. Никто из нас не мог знать, что русские обладали такой мощью. Здесь, в России, поднялась против нас не только армия, поднялся весь народ и мы должны признать, что такую мощь нам не одолеть. Там, на фронте, гибнут тысячами бравые мушкетёры и лейтенанты, тысячами – но как бесполезны эти жертвы в безнадежной обстановке…

– Гальдер, прекратите демагогию! Один я могу знать насколько полезны или бесполезны жертвы, которые мы несем в этой войне.

– Мой фюрер, прекратите атаки на Сталинград… сколько бы мы не бросали на эту русскую «крепость» наших сил, она будет по-прежнему стоять.

– При таких ваших настроениях я не могу допустить, чтобы вы и дальше возглавляли Генеральный штаб Сухопутных войск, – резко произнес Гитлер.

– Я вас понял, мой фюрер. Кому прикажете сдать дела?

– Генерал-полковнику Цейтцлеру.

VIII

Сегодня Сталин ночевал на даче. Поднявшись с постели, он прошел в туалетную комнату. Налил в стакан горячей воды, взбил в чашечке мыльную пену и прежде чем поднести кисточку к бороде, посмотрел в зеркало и встретился с усталым, заспанным взглядом человека, которому перевалило уже за шестьдесят. Поднял руку и провел ею по седым волосам, разгладил пышные, но такие же седые усы и остался недоволен собой. Еще недавно в его густой, рыжеватой шевелюре с трудом можно было отыскать седые волосы, да и взгляд был не таким усталым и хмурым, как теперь…

После бритья Сталин вымыл лицо холодной водой, насухо вытерся мохнатым полотенцем, надел куртку с отложным воротником, с которой не расставался вот уже многие годы, накинул на плечи шинель и вышел в сад. Он любил перед «завтраком» походить по песчаным дорожкам и подумать на свежем воздухе. Верховный долго шагал вдоль высоких заборов и думал о том трудном положении, которое сложилось на фронтах.

На одном из поворотов к нему подошел офицер охраны и доложил, что к нему приехал Кипнадзе. Это был свояк Сталина. Тот уже давно просился к нему на прием, но он никак не мог выкроить время для этой встречи. Не до родственников и знакомых было ему теперь. Но когда вчера Поскребышев снова напомнил ему о просьбе Кипнадзе, он решил принять его здесь, на даче.

– Просите, – сказал Сталин и не спеша зашагал к воротам.

Из проходной вышел невысокий пожилой человек и не очень решительно двинулся навстречу Сталину. Иосиф Виссарионович знал его очень давно. До войны встречались довольно часто. Одно время у него, вернее у его жены, жил старший сын Сталина – Яков. Тогда существовала бригадная система обучения, студенты часто собирались у кого-нибудь из товарищей и готовились к занятиям. Яков ходил к друзьям, а к себе, в кремлевскую квартиру не мог пригласить их. Это создавало большие неудобства и угнетало Якова. Выход из положения нашла жена Николая Викторовича: "Пускай Яша переезжает к нам. У нас ему будет лучше. И он будет ходить к ребятам, и они к нему". Так и поступили. Яков, пока учился, жил в семье Кипнадзе, а по выходным дням приезжал домой, к отцу.

Сталин смотрел на Кипнадзе, а тот на Сталина. Он узнавал его и в тоже время не узнавал. Одет он был, как прежде, в ту же полувоенную форму, похожую на одежду рядового солдата. На нем была все та же наглухо застегнутая куртка и шаровары, заправленные в голенища мягких сапог, а на плечи накинута старая видавшая виды, длинная, серая шинель.

– Давно я тебя не видел, Николай Викторович. Живем в одном городе, а встречаемся так редко, словно между нами непроходимые годы, – протягивая гостю руку, заулыбался Сталин. – Как твое здоровье, как чувствует себя жена?

– Что нам сделается? Живем, трудимся. Ты лучше о себе расскажи. На твоих плечах потяжелее лежит груз.

– У всех сейчас плечи ломятся от тяжести войны, – ответил Иосиф Виссарионович и, взяв гостя под руку, повел его в беседку. Сентябрь сорок второго года стоял теплый, и потому он решил здесь, в беседке принять гостя. – Садись, рассказывай.

Сели за дощатый стол, где Сталин по утрам просматривал газеты, а порою и завтракал. Кипнадзе смотрел на осунувшееся, усталое лицо Сталина, на его виски, которые за время войны поседели еще больше, и думал о том, как тяжело приходится сейчас ему и его соратникам. Правда, Николай Викторович вряд ли смог бы припомнить такое время, когда тому было легче. Биография этого неуемного человека чуть ни с малых лет была связана с революционным движением, с непримиримой борьбой, опасностями, тюрьмами и ссылками. Николай Викторович знал Иосифа Джугашвили с юношеских лет, часто спорил с ним по многим вопросам, и потому ему было хорошо известно о том, что тот рано начал всматриваться в окружающий его мир и вскоре понял, что в нем не все устроено так, как хотелось бы. В начале ему казалось, что нет силы, которая могла бы изменить существующее положение. Но оказалось, что есть все-таки такая сила, такие люди, которые ставили перед собой именно такую задачу – перестроить мир, сделать его более справедливым. Этими смельчаками были русские марксисты. И он, пятнадцатилетний мальчик пошел к этим смельчакам, стал в ряда бойцов за новую жизнь. Ни что не сломило его – ни многочисленные аресты, ни тюрьмы, ни ссылки. Он всю жизнь, весь до краев, до последней клеточки, был переполнен борьбой – со всякими оппортунистами и контрреволюцией.

Кипнадзе знал, что Сталин считал себя учеником Ленина. Он, также, как Владимир Ильич, много читал, имел энциклопедические познания. В важнейших вопросах старался докопаться до самого существа, до корня, до их истоков. Людей поверхностных, недостаточно хорошо знающих свое дело, терпеть не мог. Кипнадзе не отрывал глаз от лица Сталина. Он никогда не мог точно сказать какое у Сталина лицо. Иногда ему казалось, что в лице Иосифа Виссарионовича есть что-то львиное, такое, что заставляло его собеседника быть настороже, держаться от него подальше. Порой же в его полуазиатских прищуренных глазах, взгляде, в чертах лица появлялось еле заметное крестьянское лукавство и еще что-то такое, отчего думалось, что он вот-вот рассмеется. Смеялся он нередко и от чистого сердца. Но это, как теперь думал Николай Викторович, было раньше. Сейчас лицо Сталина стало более суровым, в глазах появилась озабоченность и даже грусть.

В беседку принесли завтрак и сухого вина. Когда выпили по бокалу «Цинандали» и закусили, Кипнадзе спросил:

– А как дела на фронте, Иосиф Виссарионович?

– Ты что радио не слушаешь, газет не читаешь?

– И слушаю, и читаю. Но в сводках обо всем не скажешь.

– У нас нет от народа секретов. Сообщаем то, что знаем сами, – недовольным тоном произнес Верховный Главнокомандующий, достал из кармана трубку и закурил.

– Не обижайся, Коба, – как в былые года обратился к нему Кипнадзе. – Видит бог, что я не хотел обидеть тебя. Душа болит… Потому и пришел к тебе, потому и спрашиваю.

– Душа у него болит… – буркнул в усы Сталин и поднялся из-за стола. Заметив, что гость тоже пытается встать, положил руку на его плечо и придержал его, – Сиди, сиди. Наливай и пей. На меня не обращай внимания.

Николай Викторович сел, но к бокалу не притронулся больше, следил за движением Сталина, за тем, как часто он попыхивал трубкой. Сталин так был занят своими мыслями, что Кипнадзе не надеялся на то, что ему ответят на вопрос.

– Ты спрашиваешь: как на фронте?.. – неожиданно заговорил Верховный. – К сожалению, пока ни чем не могу тебя порадовать. Да и чему можно радоваться, когда уже три года в мире бушует война. Фашисты захватили огромную территорию – от Ла-Манша до Волги и от Баренцева моря до главного Кавказского хребта. Почти два миллиона квадратных километров нашей земля находится под сапогом противника. Несмотря на то, что на многих участках наступление немцев нам удалось остановить, положение все же остается напряженным. Под ударом врага оказалась важнейшая водная артерия страны – Волга, последняя коммуникация, связывающая центральные районы с Закавказьем. И на Дальнем Востоке не все ладно. Японцы по-прежнему выжидают удобного момента для удара нам в спину. Поэтому мы вынуждены держать против них значительные силы. Так что, куда ни кинь, везде клин, как говорят в народе. На Дальнем Востоке худо, но и здесь, в центре, не лучше. Войска Гитлера стоят в ста пятидесяти-двухстах километрах от Москвы. Он блокировал Ленинград, подступил к Сталинграду, Новороссийску, Туапсе и Орджоникидзе.

Николай Викторович со всё нарастающей тревогой слушал Сталина, ловил каждое его слово, каждое движение. Ему на минуту подумалось, что даже Сталин заколебался, что он уже не уверен в победе, что гитлеровцы могут взять Ленинград, форсировать Волгу, прорваться к Грозному, Баку, даже захватить Москву и тогда…

– Слушай, Коба, дорогой… – как-то очень тихо, как будто слова застревали у него в горле, с тревогой выдавил из себя Кипнадзе, – Неужели действительно все обстоит так плохо? Неужели даже в этом году немцы не оставили мысль о захвате Москвы?

Сталин сделал вид, что не заметил волнения гостя.

– Москва – их главная цель. Некоторые думают, что основная цель немцев в этом году состоит в том, чтобы занять нефтяные районы Грозного и Баку. Но факты опровергают такое предположение. Факты говорят, что продвижение немцев в сторону нефтяных районов СССР является не главной, а вспомогательной целью. Главная задача Гитлера и его генералов состоит в том, чтобы обойти Москву с востока, отрезать ее от волжского и уральского тыла и потом ударить на Москву. Продвигаясь уже в сторону нефтяных районов, немцы пытались и еще сейчас пытаются отвлечь наши главные резервы на юг и тем ослабить Московское направление, чтобы в удобный момент обойти столицу с фланга, ворваться в нее и тем закончить войну на Востоке.

– А может, ты ошибаешься, Коба?

Сталин остановился и долго, задумчиво смотрел в сад, потом обернулся к гостю и сказал:

– Может и ошибаюсь… Война – сложная штука. Никогда с полной уверенностью нельзя сказать, как именно поступит противник в тот или и иной момент. Очень может быть, что в этом году Гитлер и его генералы ограничатся наступлением на Сталинград и Кавказ. Может быть, они строят свои расчеты на том, что с потерей Донбасса и Кавказской нефти они ослабят Советский Союз и обеспечат себе возможность успешно продолжать войну. Не исключено и то, что Гитлер надеется после прорыва его войск в Закавказье, нарушить нашу связь с зарубежными странами и втянуть Турцию в войну против нас. Но… прежде чем гитлеровские стратеги преодолеют наши горные хребты и доберутся до Закавказья – много воды утечет. А Москва, вот она, близко. Москва политический, организационный и промышленный центр страны. Вот этот центр и мечтает захватить Гитлер.

Слова Верховного Главнокомандующего тяжелым молотом обрушивались на сознание гостя, и он под этими сокрушающими ударами опускал голову все ниже и ниже. Ему казалось, что из такого положения уже нет выхода, что это конец, что немецко-фашистские войска в конце концов добьются своего, одержат такую же победу, как они одержали на Западе…

Кипнадзе не понимал Сталина. Сообщая о крайне трудном положении, сложившемся на фронтах, он ничего не говорил о том, как Советское верховное командование собирается выходить из такого положения. Это было непонятно. Сталин не такой человек, чтобы ограничиваться только оценкой обстановки. Неужели он в душе уже смирился с таким положением, потерял веру в победу советского оружия? Но ведь у Кобы железная воля и твердая рука. Он человек действия и не новичок в борьбе с врагами. В Гражданскую войну были моменты ничуть не легче, чем теперь. Он помнит то трудное время, когда в Москве вспыхнуло левоэсеровское восстание, на востоке изменил Муравьев, на Урале англо-французские империалисты организовали мятеж чехословацкого корпуса, в Поволжье вспыхнули левоэсеровские мятежи, в Мурманске высадился английский десант. Республика оказалась отрезанной от Украинского и Сибирского хлеба. Оставался только один район, откуда можно было добывать хлеб – юго-восток, Поволжье и Северный Кавказ, дорога от которых пролегла по Волге через Царицын. Если бы враги взяли этот город, то Республика оказалась бы отрезанной от последних хлебных районов и от Бакинской нефти. Белые объединили бы донскую контрреволюцию с Колчаком, взбунтовавшимся Чехословацким корпусом и общим фронтом двинулись бы на Москву. И в этот критический момент Центральный комитет партии направил в Царицын в качестве общего руководителя на юге России Сталина.

Однажды, на юге, Кипнадзе был приглашен к Сталину. Гости уже собрались в саду, а хозяин задержался в доме с какими-то иностранцами. Разговор шел о революции, о Ленине, потом перебросился на Гражданскую войну, на положение в Царицыне в те годы.

Из рассказа Ворошилова он понял, что с появлением Сталина в Царицыне, до предела расстроенные, постоянно пробуксовывающие хозяйственные и военные аппараты начали работать все лучше и лучше. Город был очищен от белогвардейских заговорщиков, эшелоны с зерном потянулись в голодающие столицы Республики, революционные войска стали лучше снабжаться продовольствием и боеприпасами, лучше пошли дела и на фронте. Железная воля и прозорливость этого неуемного человека отстояли Царицын и не дали белым прорваться на Москву.

«В эти годы Сталин был в самой гуще событий, – рассказывал Ворошилов. – Ленин посылал его на самые трудные и, казалось бы, безнадежные фронты. За два года Сталин вместе с другими товарищами побывал: на Царицынском, Пермском, Петроградском (при первом наступлении Юденича), на западном (Смоленском), Южном против Деникина, опять на Польском (Житомирском), опять на Южном – против Врангеля.

Там, где в силу ряда причин создавалась смертельная опасность для Красной Армии, где продвижение армий контрреволюции и интервенции грозило самому существованию Советской власти, туда посылали Сталина, и всюду он действовал энергично, решительно. Он не знал, что такое покой, отдых, он весь был в кипучей работе, брал в свои твердые руки руководство. Он ломал все устаревшее, мешающее революции, был беспощаден к врагам, маловерам и паникерам и – создавал перелом, оздоровлял обстановку и в конце концов добивался победы». А что же случилось теперь? Неужели у него иссякла прежняя энергия, притупился ум и он опустил руки?..

– Так что же нам делать, Коба?.. – после долгого молчания, произнес потрясенный Кипнадзе. – Ведь если Гитлер победит, если страну заполонят фашисты, то это… это же конец.

Сталин в это время стоял у барьера беседки и смотрел в сад. Услышав эти слова, он резко обернулся и, сощурившись, посмотрел на Николая Викторовича такими глазами, что тот внутренне вздрогнул, ему показалось, что именно сейчас Сталин был похож на разъяренного льва. Выхватив изо рта трубку и словно дуло пистолета, направив чубук прямо в грудь гостя, он, мягко ступая по дощатому полу беседки, грозно надвигался на него.

– Ко-не-ец?! – каким-то не знакомым, даже шипящим голосом спросил Сталин. – Если ты при мне еще раз повторишь это слово, я тебя… Я задушу тебя своими руками.

Кипнадзе отказывался понимать своего старого товарища. Он только что нарисовал довольно мрачную картину, а когда ему сказали, что это может плохо кончиться, рассвирепел так, что готов убить человека.

– Ну, хорошо, Коба. Пускай я не прав, может, я сказал глупость. Но ты же сам утверждаешь, что положение действительно плохое? Ведь надо же что-то делать.

– А кто говорит, что надо сидеть, сложа руки? – уже спокойнее ответил Сталин и, прищурившись, с еле заметной лукавинкой добавил: – Делаем кое-что.

Эго мало утешило Николая Викторовича. Но большего Сталин не мог сказать ему. Две недели назад Ставка, оценив создавшуюся обстановку, приняла решение провести в зиму сорок второго – сорок третьего годов целую систему наступательных операций на огромном фронте от Ладожского озера до предгорий Главного Кавказского хребта, в том числе – контрнаступление против Сталинградской группировки врага. На фронтах шла напряженная работа. Все больше выпускалось новых самолетов и танков, орудий и реактивных минометов. По ночам к фронту подтягивались резервы, готовились к новым решающим боям. Но разве обо всем этом можно было говорить с таким человеком, как Кипнадзе?

– Скучный ты человек, Николай, – вдруг, улыбаясь, произнес Сталин и подсел к столу. – Сколько времени не виделись с тобой, а ты вместо того, чтобы произносить хорошие тосты, за душу меня трясешь. Ты стал каким-то нетерпеливым и нервным. Ничего не хочешь признавать. Тебе вынь да положь победу. А победа, что жар-птица. Сразу не дается в руки. Много воды утечет, пока человек поймает её.

– Что ты говоришь, Коба? Что ты говоришь?! Разве я против? Я готов и потерпеть. Но очень хочется, чтобы тот человек, о котором ты только что говорил, поймал, наконец, эту самую жар-птицу.

– Если человек очень захочет – обязательно поймает – уклончиво ответил Сталин и как бы спохватился. – Слушай, Николай, оказывается, я стал плохим хозяином. Занимаю тебя разговорами, даже кричу на тебя, а про угощение совсем забыл. Или старею, или жадность начинает меня одолевать. Бери бокал, и давай выпьем.

– Давай. Выпьем за то, чтобы наш «охотник», как можно скорее настиг свою жар-птицу.

Сталин молча пригубил свой бокал и снова взялся за трубку.

– Коба… Я давно хотел спросить тебя… – снова начал Кипнадзе. – Что тебе известно о Якове? Я слышал, что он в начале войны попал в плен. Не удалось тебе узнать что-нибудь новое? Может есть какая-нибудь возможность выручить его?

– Нет, Николай… Такой возможности у меня нет… – угрюмо ответил Иосиф Виссарионович и поднялся на ноги, снова зашагал по дощатому полу беседки. – Хорошо бы, конечно, выручить его, но не это главное.

– Ка-ак? – поразился гость. – Как ты можешь говорить такое? Яков же твой сын!

– Ты не понял меня. Если бы у меня была возможность. Я бы вырвал его из рук Гитлера. И не только его. Тысячи наших сыновей и дочерей томятся сейчас в фашистской неволе. И всем им нужна наша помощь… Но я говорю о другом. О том, чтобы наши сыновья и братья не пали духом в фашистской неволе, чтобы они, если придется, приняли любую казнь и даже пошли на смерть, но не склонили бы головы перед врагом, не предали свою Родину.

– Как ты можешь сомневаться в своем родном сыне?

– Я не сомневаюсь, я только молю бога, чтобы у него хватило сил пройти сквозь все муки и остаться человеком. Живым или мертвым, но человеком.

IX

После завтрака пленные начали готовиться к выходу на работу. Но в этот день их почему-то не вывели из лагеря. Всем было приказано заняться уборкой. Мыли полы и окна, чистили посуду, подметали территорию, заправляли матрацы на нарах. Убирали лагерь так тщательно, будто готовились к большому празднику. Никто не знал в чем дело, почему объявлен такой аврал.

Булатов с Яковом Джугашвили работали возле забора с колючей проволокой. Им велено было заново взрыхлить контрольно-следовую полосу, которая словно на государственной границе тянулась вдоль всего ограждения.

– Слушай, Дмитрий Степанович, ты больше не видел этого немца? – спросил Яков.

– Какого немца? – переспросил Булатов. – Вернера?

– Да.

– Видел.

– Есть какие-нибудь новости?

– Есть… – оглянувшись по сторонам, ответил Булатов.

– Плохие? – настороженно спросил Джугашвили.

– Хорошие.

– Хоро-ши-е? Так что же ты молчал до сих пор? – возбужденно спросил Яков. – Говори скорей… Говори, пожалуйста.

– Молчал потому, что сам узнал об этом десять минут назад.

– Ну, ну… что узнал? Не томи душу. Рассказывай скорей.

– Немецкое наступление на Кавказе и под Сталинградом остановлено.

– Это правда? – обрадовался Яков.

– Правда, Яша, правда.

– Это же замечательно, это… – возбужденно произнес Яков и вдруг бросился к Булатову, – Слушай, дай я тебя расцелую за такую радостную весть.

Дмитрий оттолкнул его от себя.

– Ты что, с ума сошел? Кругом же немцы.

– Ну и черт с ними, что они мне сделают? Посадят в карцер? Убьют? Ну и что? Что моя жизнь по сравнению с тем, что случилось?

– И все-таки… не следует привлекать внимание фашистов. Они и без этого злые, как черти.

Несколько минут работали молча. Каждый переживал эту радостную весть по-своему.

– Эх, черт, наши там бьются не на живот, а насмерть, а мы…

– Да, мы… – задумчиво произнес Булатов. – Ты знаешь, меня с детства убеждали в том, что самое страшное – это смерть… – задумчиво произнес Булатов. – Это когда у человека останавливается сердце и наступает небытие. И вот только теперь я понял, что это не верно. Самое страшное – плен, бесчестие, это когда солдат таким образом дезертирует с поля боя. Пусть даже не по своей воле, пусть вынужденно. Конечно, это можно расценивать по-разному. Можно убедить себя в том, что ты песчинка в общей массе. И если ветер унесет эту песчинку или даже сотни таких песчинок – ничего ужасного не произойдет. Песчаная гора не убавится. И с армией ничего не случится, если несколько тысяч бойцов попадут в плен или погибнут в бою. Как дралась с врагом, так и будет драться. Но можно подойти к этому и иначе. Солдат – не песчинка. За его спиной – семья, город, район, страна. И она, посылая его в бой, надеется на него, уверена, что он защитит их. А он?! Он не оправдал их доверия, не устоял перед натиском врага, дал ему перехитрить себя, сломить его сопротивление и выбить из седла. И совсем не важно убит тот солдат или пленен. Важно, что он выпал из боевых рядов своей армии и тем ослабил их на одного бойца. А если твоя армия оказалась слабее на одного воина, то противник стал сильнее, хотя бы даже на одну боевую единицу. Значит, у него появилось больше шансов на победу.

– Слушай, Дмитрий Степанович, не терзай душу, и так ей приходится несладко.

Булатов некоторое время молча двигал граблями по вскопанной полоске земли, а потом угрюмо произнес.

– Не знаю, может, мои слова покажутся тебе очень наивными. Но… Хотим мы того или нет, именно в них, в этих «наивных» словах кроется жестокая правда нашей жизни.

В то время, когда здесь шел этот разговор за воротами лагеря был выстроен почетный караул. Комендант, одетый в парадную эсэсовскую форму, со стальной каской на голове, заметно нервничал. Он то с беспокойством посматривал на выстроившихся подчиненных, то переводил взгляд на сероватую ленту дороги. По его нервозному поведению и беспокойному взгляду было видно, что он ждал высоких гостей. Наконец, вдали появились какие-то машины. Комендант, словно на шарнирах повернулся лицом к выстроившимся солдатам и резким повелительным голосом подал команду:

– Ахтунг! – и снова крутнулся на каблуках, весь подтянулся, впился глазами в приближающиеся машины и замер в стойке "смирно".

Чем ближе подходили автомобили, тем больше вытягивался вверх комендант, тем строже делалось его лицо, и напряженнее смотрели глаза.

К воротам лагеря на большой скорости, одна за другой, подкатили несколько закамуфлированных под местность автомобилей. Дежурный офицер, который до этого стоял рядом с комендантом лагеря, ринулся к задней дверце первого автомобиля и открыл ее. Из машины вышел Гитлер, в длинном кожаном пальто и фуражке, черный лакированный козырек, которой был надвинут почти на самые глаза. Хорошо была видна только нижняя часть лица с черными английскими усиками на его верхней губе.

Из других машин высыпали сопровождающие его генералы и приблизились к Гитлеру. Из самой последней машины вышел высокий, сутулый человек, в больших роговых очках. Он был в коричневой шинели, с красными генеральскими отворотами, но без погон и других знаков различия. Вряд ли какая-нибудь армия в мире носила такую странную форму. Сделав несколько шагов вперед, он остановился на довольно почтительном расстоянии от группы немецких генералов. Потому, как он держался и как нерешительно вел себя, его можно было принять за большую нашкодившую собаку, которую ждет наказание. Этой шкодливой «собакой» был Андрей Андреевич Власов. Обычно ему не позволяли приближаться к свите Гитлера. Но сегодня был особый случай. Он с утра находился в соседнем лагере, где работали его агитаторы. Час назад его вызвали к дежурному и предупредили, что в этот лагерь направляется Адольф Гитлер. Очень возможно, что он, Власов, понадобится ему. Получив это распоряжение, Власов в назначенное время выехал на указанный ему перекресток дорог, пропустил мимо себя кавалькаду машин гитлеровской верхушки и только после этого несмело тронулся вслед за мотоциклистами, которые прикрывали колонну автомобилей сзади.

Не успел Гитлер сделать нескольких шагов от машины, как к нему, печатая шаг, подошел комендант и доложил, что во вверенном ему лагере столько-то тысяч военнопленных. Из них: русских…, англичан…, французов…, поляков…

Выслушав рапорт, фюрер вяло пожал коменданту руку, потом коротко бросил:

– Я хочу посмотреть на них, – и не ожидая ответа, двинулся к проходной.

Пока за воротами происходила эта встреча, в лагере шло построение пленных.

Войдя в зону, Гитлер прежде всего обратил внимание на виселицу. С перекладины свисали три человека, которые были казнены прошлой ночью, за попытку к бегству. Это понравилось Гитлеру. Виселица напоминала заключенным, что каждого из них ждет такая же кара, если он осмелится нарушить, установленный здесь порядок. «Железная дисциплина и кара, жестокая кара». Только этим можно вывести Германию из того положения, в котором она оказалась к началу октября сорок второго года, – мысленно произнес Гитлер и двинулся по живому коридору, образованному из пленных, выстроившихся в две длинные колонны и повернутые лицом к нему.

В последнее время Гитлер был очень озабочен. Во время летнего наступления на советско-германском фронте немецкие войска значительно продвинулись на север, восток и юг. Но чем дальше, тем сильнее сопротивлялись русские и в конце концов его армии были остановлены на всех направлениях.

Вот почему он так нервничал. Когда недавно начальник Генерального штаба сухопутных сил Гальдер при докладе обстановки заявил, что под Сталинградом тысячами гибнут бравые мушкетеры и лейтенанты, тысячами и что эти жертвы бесполезны в безнадежной обстановке, Гитлер снял его с должности и вместо него назначил генерала Цейтцлера. Он отказывался верить, что не сможет одержать победу в этой войне. Чтобы немного успокоиться и привести расшатанные нервы в порядок, он на неделю оставил свою Ставку, приехал в Берлин и в тот же день выступил перед столичной знатью. Под восторженные крики берлинцев Гитлер поднялся на трибуну «Спортпаласа» и усталыми глазами посмотрел на переполненный и бурно реагирующий на его появление, зал. Он поднял руку, и шум постепенно стал затухать. Гитлер заметил, что настроение людей начало меняться. Если несколько минут назад на него смотрели восторженно, бурно приветствовали, то теперь в напряженных и выжидающих взглядах людей можно было прочитать вопрос. Каждый из них хотел услышать самое важное: скоро ли будет одержана победа над русскими и когда кончится война?

Но Гитлер молчал. Со стороны могло показаться, что он забыл, что находится на трибуне, и что на него смотрят тысячи людей, ждут его выступления. Наконец, он собрался с мыслями и начал говорить:

– Летняя и осенняя кампании этого года в основном завершены. Нами достигнуты крупные результаты. Противник отброшен на Кавказ и Волгу, а центральная часть России отрезана от районов Кавказа и Дальнего Востока, имеющих жизненно важное значение для дальнейшего ведения войны…

Чем больше говорил Гитлер, тем больше возбуждался. В его глазах уже не чувствовалось усталости, они наполнялись блеском, взгляд становился уверенным и даже дерзким.

– Никто не может вырвать у нас победу! – продолжал фюрер. – То, что нас кто-нибудь победит – невозможно, исключено! Мы завершим эту войну величайшей победой!

Зал взорвался тысячеголосым ревом фанатиков.

– Сталинград, этот важнейший стратегический пункт, носящий имя Сталина, вот-вот падет!.. – выкрикнул он и только после этого, с запозданием вспомнил о том, что Геббельс еще 23 августа объявил по радио, что "Сталинград пал".

– Хайль Гитлер! Зиг хайль!! Зиг хайль!!! – ревела толпа.

– …и вы можете быть уверены, что ни один человек не в состоянии столкнуть нас с этого места! Когда мы займем этот город, нашему опаснейшему врагу будет нанесен такой удар, от которого он больше никогда не оправится. Сталинград необходимо выломать, чтобы лишить коммунизм его святыни!..

В тот же вечер он созвал к себе руководителей военной промышленности. Потребовал от них увеличить выпуск новых танков, самолетов и орудий. А на следующее утро выехал на военные заводы. То, что он увидел на танковых и авиационных заводах, подняло его настроение. Здесь один за другим безостановочно выкатывались из сборочных цехов новейшие танки и самолеты. Танковым и авиационным объединениям он придавал огромное значение. Опираясь на их ударную мощь, он надеялся сломить сопротивление советских войск и одержать, наконец, долгожданную победу на Востоке.

Дело пошло бы успешнее, если бы он воевал на одном фронте. Но беда была в том, что ему приходилось раздваивать свои силы – сражаться на Востоке и Западе, а резервов было недостаточно.

Чтобы как-то облегчить положение, фронтовое командование предлагало ему шире использовать военнопленных. Гитлер знал, что кое-где с разрешения армейского руководства из военнопленных были созданы несколько частей, которые в составе немецких соединении сражались на Восточном фронте. Но они были так малочисленны и так неохотно дрались со своими соотечественниками, что почти не имели никакого практического значения. Другое дело, если бы был авторитетный руководитель. Тогда может быть за ним пошло бы больше русских пленных. Но такого человека, к сожалению, не было. Власов не в счет. За ним идут только те, которым нельзя возвращаться на Родину, то есть одни трусы и предатели своего народа.

Два с половиной месяца назад Власов писал ему:

"Большинство советского населения и армии приветствовали бы свержение коммунистического режима, если бы Германия признала новую Россию равноправной". Это письмо возмутило его. Он не поверил ни одному слову этого человека. Если бы дело обстояло в России так, как писал Власов, то советские люди не сопротивлялись бы так яростно, не отстаивали бы каждый клочок своей земли с таким отчаянием. И потом… о каком равноправии идет речь? Русские нужны Германии только, как рабочая сила. И не более того. Отвергнув это предложение, Гитлер приказал Власова использовать только для пропаганды националистических идей, силы и мощи немецко-фашистского государства.

Да, но резервы… Вот его ахиллесова пята. Где добыть резервы? Фронтовое командование все настойчивее требовало, чтобы из военнопленных больше было сформировано частей, которые можно было бы использовать на второстепенных направлениях, а также рабочих батальонов для восстановления разрушенных партизанами мостов и дорог.

Вот почему Гитлер, проходя вдоль шеренги, с таким вниманием вглядывался в лица пленных. И чем больше он всматривался в эти лица, тем больше приходил к мысли, что вряд ли эти люди будут воевать против своих соотечественников. Дело другое – рабочие батальоны. Для этого, пожалуй, они подойдут. Не все, конечно. Но какую-то часть из них можно использовать на оборонительных и дорожных работах.

Шаг за шагом Гитлер приближался к тому месту, где стояли Яков и Дмитрий. Когда он поравнялся с ними, Гимлер, указывая на Джугашвили, по-немецки сказал Гитлеру, что перед ним – сын Сталина. Раньше Гитлер не встречался с этим человеком. Знал, что этот парень в плену, но видеть не видел. Не до него было. И вот, наконец, он встретился с сыном своего злейшего врага.

Гитлер остановился и долгим, немигающим взглядом уставился на Якова. Он неплохо знал историю этого парня. Ему о нем докладывали фельдмаршалы Клюге, Бок, потом Гимлер и Гебельс, когда они пытались переманить его на свою сторону. Но, к сожалению, все их усилия пропали даром. Этот человек не поддался ни на какие уговоры и не испугался угроз.

И Яков не отводил своего взгляда от пристального взора Гитлера. А тот… чем внимательнее всматривался в эти большие упрямые глаза, тем больше убеждался в том, что этого человека ни что не может сломить. Ему мерещилось, что перед ним стоит не сын Советского Верховного Главнокомандующего, а сам Сталин, и так же, как этот парень, смотрит на него с ненавистью и даже с каким-то сарказмом: "ну, что взял Сталинград?" – казалось, спрашивал его Сталин этим взглядом. И Гитлер первым отвел глаза и зашагал дальше. Шагал и чувствовал на своей спине, затылке ненавидящий взгляд этого парня. Он словно огнем жег его затылок. Хотелось обернуться, как-то закрыться от этого взгляда. Но… не мог…Это было не в его силах. Свита двигалась за ним. Последним шел Власов.

– Видите, до чего вы довели себя? – остановившись перед Яковом, спросил Власов. – Они же ни один раз предлагали вам не упрямиться и начать другую жизнь, а вы… Не послушались. Чего вы добились своим упрямством?

Яков с ненавистью посмотрел на Власова и словно острым клинком наотмашь рубанул:

– Я не стал предателем.

Власов хотел как-то ответить, чтобы смягчить удар, но не найдя подходящих слов, двинулся вслед за своими хозяевами. Пройдя несколько шагов, он вдруг обернулся и, заметив Булатова, подошел к нему:

– Здравствуйте, полковник Булатов. Узнаете меня?

– Нет, не узнаю, – сухо ответил Дмитрий, хотя прекрасно знал его.

– А я вас сразу узнал. По шраму на вашем лице. Булатов пожал плечами так, будто хотел сказать: мало ли людей со шрамами на лицах.

– Я видел вас у себя в дивизии, когда вы с группой командиров штаба округа приезжали инспектировать мои части. В январе сорок первого.

– Не помню, – также сухо произнес Булатов.

– Ну, ничего… вспомните. После построения вас вызовут ко мне. Там и поговорим, – сказал Власов и быстро зашагал вслед за немецкими генералами.

– Гимлер, я не доволен вами, – набросился Гитлер на шефа Гестапо, когда они после смотра вошли в кабинет коменданта лагеря. – У нас острая нужда во вспомогательных частях и в рабочей силе, а вы держите в концлагерях десятки тысяч таких же дармоедов, как эти, – и он показал рукой в окно на пленных, которые расходились с площади по своим баракам. – Почему до сих пор вы не нашли им дело?

Шеф Гестапо уже жалел, что сам предложил Гитлеру заехать в лагерь и посмотреть на пленных.

– Мой фюрер, вам известно, что на всех ваших заводах, рудниках, шахтах, в сельском хозяйстве и даже на оборонительных работах мы используем пленных. Я вам уже докладывал сколько в каждой отрасли работает военнопленных различных национальностей, особенно русских…

– Да, докладывали. Но этого недостаточно, – сказал Гитлер и обернулся к начальнику лагеря: – Чем заняты у вас пленные?

– Часть из них работает на подземном заводе и лесозаготовках…

– А остальные?

– В каменоломнях, мой фюрер.

– Куда отправляете заготовленный камень?

– Раньше отправляли на строительство дотов, а теперь…

– Что теперь?

– Заставляем пленных добывать камень и переносить его с одного места на другое, а потом – обратно.

– Для чего?

– Чтобы занять людей делом. Когда они заняты с утра до вечера и сильно устают, то им не до побегов.

– Может быть вы и правы. Но работа в холостую – это большая роскошь для нас. Особенно теперь. Сейчас наступило такое время, когда каждый немец, стар и млад, должен взяться за оружие. Тотальная мобилизация сил, тотальная война. Вот как стоит сейчас вопрос. В это трудное для Германии время неукоснительно должен выполняться только один лозунг: "Всех немцев – на фронт, всех пленных – в промышленность и на оборонительные работы". Всюду, где можно немца заменить пленным, надо заменять. Специалистов – в промышленность и на восстановление мостов и дорог. Очень возможно, что в скором времени нам придется строить "Восточный вал", чтобы обезопасить себя от случайностей. Если дело дойдет до этого, то нам придется воздвигнуть неприступную крепость и пересечь ею всю Европейскую часть России – от Финского залива и до Черного моря. И эту работу должны выполнить местное население и пленные. Разговоры о том, что для этого потребуется слишком много охраны – не состоятельны. Для охраны можно использовать полицаев.

– Осмелюсь заметить, мой фюрер… – осторожно подал голос начальник лагеря. – От истощения каждые сутки в лагере умирает от восьмидесяти до ста пленных. Поэтому на оборонительных работах можно использовать далеко не всех.

– Смерть пленных не должна тревожить нас. Человек не вечен. Если он слаб – должен умереть. А тех, кто покрепче, мы пошлем на оборонительные работы, – как бы ставя точку этому вопросу, ответил Гитлер.

– Но в тех лагерях, которые находятся в России, не наберется достаточного количества здоровых хевтлингов для посылки на строительство "Восточного вала" и дорог, – заметил Гиммлер.

– Пошлем из других лагерей. Отдайте распоряжение начальникам всех лагерей, где бы они не находились, отобрать наиболее крепких пленных из числа специалистов и отправлять их в Россию, в распоряжение организации Тодта и командования, которое осуществляет это строительство.

– Я вас понял, мой фюрер, – ответил Гиммлер.

– Теперь об этом человеке… о сыне Сталина, – он до сих пор не мог забыть, как дерзко смотрел на него Яков Джугашвили. – Почему вы держите его в общем лагере? Этого упрямца надо содержать в строгой изоляции, – и жестко добавил: – Слышите? В самой строгой! Ему надо создать такие условия, чтобы он понял, что такое лагерь. Наш, германский лагерь!

В знак полного согласия с ним Гиммлер и начальник лагеря склонили головы.

Гитлер обратился к шефу Гестапо.

– Где эта не коронованная свинья?

Гиммлер обернулся к начальнику лагеря. Он хорошо знал о ком идет речь.

– Позовите Власова.

Через минуту генерал Власов уже стоял на вытяжку перед Гитлером. Видно перед совещанием ему приказали, чтобы он сидел в приемной и ждал вызова. С того момента, как только Власов переступил порог, Гитлер не спускал с него колючего взгляда. Даже он, которой ни один раз за свою жизнь предавал своих друзей и на этом предательстве строил свою карьеру, и то неприязненно и даже с брезгливостью смотрел на Власова. Он с большой настороженностью относился к заговорщикам и предателям. Кто предал своих соотечественников, тот в любую минуту, если ему представится возможность, с такой же легкостью предаст и его.

– Власов, вы помните о чем писали мне из Винницкого лагеря в июле? – в упор глядя на Андрея Андреевича, спросил Гитлер.

– Помню, мой фюрер.

– Повторите.

– Я докладывал вам, что "большинство советского населения приветствовали бы победу Германской армии…"

– И что же? Где то население и та армия, которые приветствовали бы нас? Где, я вас спрашиваю?

– Но вы отвергли мое предложение, не желали, чтобы я возглавил русское освободительное движение…

Власов умолк. Он понял, что сказал не то, что должен был сказать. Вопрос, поставленный Гитлером, никак не вязался с его желанием возглавить русское освободительное движение.

– Для освободительного движения прежде всего необходим народ, а чтобы вести его в нужном направлении надо иметь авторитетного вождя. Вы с самого начала должны были знать, что народ не пойдет за вами.

Власов стоял словно оплеванный. На Родине он был равноправным человеком, дослужился до генерал-лейтенанта. Там никто не посмел бы говорить с ним в такой тоне и оскорблять так, как оскорблял сейчас его Гитлер. Но делать было нечего. Надо было покорно стоять и принимать это неслыханное унижение. Да если бы только от Гитлера, а то каждый из приближенных Адольфа считал своим долго поиздеваться над ним. Гиммлер, например, за глаза иначе и не называл его, как "русская свинья". Он знал об этом и молчал.

– Вы грозились из пленных ваших соотечественников создать русскую освободительную армию. Где же она, эта армия?

– Мы делаем все, что в наших силах, мой фюрер. Но прошло еще слишком мало времени. Наши агитаторы работают всюду, где есть русские пленные… вербуют добровольцев…

Гитлер холодно смотрел на Власова. Он не верил ни одному его слову. Если бы дело в России обстояло так, как говорил этот человек, то советские люди не сопротивлялись бы так яростно, не отстаивали бы каждый клочок своей земли с таким отчаянием, не поставили бы германские вооруженные силы в такое критическое положение, в котором они находятся сейчас.

– И много нашлось таких "добровольцев"?

– Пока немного. Я вынужден признать, что мои надежды не оправдались. Пленные неохотно идут к нам.

– Почему?

Власов медлил с ответом. Ему нечего было сказать.

– Почему они не желают вступать в вашу так называемую "Освободительную армию"?

– Не желают воевать против своих. Боятся, что после войны…

– Что-о?! – заорал Гитлер и без всякой связи с реальным положением дел и теми словами, которые он произносил до этого, отрезал: – После воины будет только победа. Наша, немецкая победа. Или мы победим или погибнем, другого исхода де будет. Победим мы. Вы поняли меня, Власов?

– Да, мой фюрер. Я понял вас и сделаю все, чтобы приблизить эту желанную всеми нами победу.

После ухода Власова, Гитлер вдруг сказал:

– И все же… Неужели этот человек так непреклонен? Я говорю о сыне Сталина. Вот кто мог бы возглавить освободительное движение. За ним пошел бы народ. Сын Советского Верховного Главнокомандующего выступил против отца. Вы только вдумайтесь! Может быть это звучит не убедительно, но представьте себе, что нам удалось уговорить его. Не может быть, чтобы он устоял против соблазнов. Человек слаб, и если за него взяться, как следует, он сдастся. Разве в истории не было таких примеров? Были. Сын Петра Первого, Алексей, выступил же против отца. Известны и другие примеры. Это не единичный случай. Причем раньше семья была крепче. Эта крепость семьи цементировалась на вере в бога, а сейчас русские не верят в бога. Тем более в семье Сталина. И отец, и сын – коммунисты. Так что… Надо попробовать еще раз… Предложите ему Верховную власть в России, не скупитесь на посулы. Важно, чтобы он согласился и пошел против отца. Это вызовет огромный политический эффект в мире. А после победы мы его отбросим в сторону, как выжатый лимон.

X

Булатов еще во сне почувствовал, что кто-то подошел к нарам. Он открыл глаза и заспанными глазами посмотрел на подошедшего человека. Это был Яков.

– Приснилось что-нибудь страшное? – с улыбкой спросил Джугашвили.

– Почему вы спросили об этом? – удивился Булатов.

– Вы кричали во сне и грозили кому-то, – присаживаясь на край нар, сказал Яков.

После всего увиденного во сне, Булатов не сразу пришел в себя. Хотя он говорил с Яковом, его мысли его были прикованы к той ночи, когда его дивизия прорывалась по льду реки, как он остался один и как попал в плен.

– Приснилось… – наконец, ответил Дмитрий. – Снова видел во сне, как моя дивизия в лютую пургу прорывалась из окружения по льду реки, и как я оказался с группой прикрытия, как попал в плен.

– Да, мне знакомо такое состояние. Мне тоже часто снится последний бой, самый последний.

– Да, каждый из нас, наверное, не скоро забудет свой последний бой… – задумчиво произнес Булатов и, помолчав, спросил: – Тебя куда-нибудь вызывали?

– Да. В канцелярию.

– Кто вызывал?

– Гитлер.

– Сам?

– Удостоился такой «чести». Раньше приглашали к Гиммлеру, Геббельсу и всякой фашистской сволочи, а нынче сам фюрер решил поговорить с хевтлингом Джугашвили.

– Ну и что?

На них уже стали обращать внимание другие пленные, прислушиваться к их разговору.

– Пойдемте на воздух, там удобнее будет…

Вышли из барака, остановились у угла помещения и закурили.

– И о чем же он говорил с вами?

Яков снова улыбнулся. Потом потушил на лице улыбку и устремил взор туда, где была канцелярия лагеря, мысленно перенесся в кабинет коменданта, где несколько минут назад принимал его Гитлер.

Когда Яков вошел в дверь, Гитлер, заложив руки за спину, стоял у окна и смотрел на лагерь. Отсюда хорошо были видны виселица и высокая четырехгранная труба крематория, откуда валом валил густой черный дым и заволакивал небо над этой огромной фабрикой смерти.

Почувствовав, что на него смотрят, Гитлер обернулся от окна, бросил суровый взгляд на Джугашвили и что-то сказал резким, неприятным голосом.

– Садитесь, господин Сталин, – повторил по-русски переводчик. Это был щупленький молодой человек, с большим, как у кабы ртом и прямым носом.

– Моя фамилия – Джугашвили, – продолжая стоять, ответил Яков.

Когда перевели эти слова, Гитлер злыми глазами посмотрел на Якова, но не возразил. Он сел, положил руки на край стола и еще раз, но уже более миролюбиво предложил ему сесть.

– Спасибо, – вежливо ответил Яков и послушно опустился на стул. Ему было даже интересно, о чем еще будут говорить с ним. Кажется, все уже было обговорено и все-таки его не оставляли в покое.

– Сколько вам лет? – через переводчика спросил Гитлер.

– Тридцать четыре.

На яйце Гитлера появилась такая улыбка, которая должна была показать собеседнику, что, к сожалению, он, Гитлер, гораздо старше.

– Я удивляюсь вам. В ваши годы надо быть активным, надо наслаждаться жизнью, а вы… отрезаны от всего мира, от удовольствий, влачите полуголодную жизнь. Зачем это вам?

Яков поднял голову и долгим, удивленным взглядом, посмотрел на Гитлера. Тот, видимо понял, что означал этот выразительный взгляд.

– Я знаю, что вы коммунист и понимаю, что вами движет определенная идея. Я уважаю людей, которые готовы погибнуть за идею. Но какую? Если речь идет о защите своей земли – это одно. А если вы хотите сохранить в России коммунистический режим – это другое. Жизнь показала, что коммунистический режим не имеет под собой твердой почвы. И он не нужен русскому народу. Именно потому многие переходят на нашу сторону. Например, генерал-лейтенант Власов…

– Очень плохой пример, – возразил Яков. – Власов – предатель. Насколько я знаю, предателей презираете и вы, «национал-социалисты». И потом, таких как Власов, единицы. Если бы это было не так, ваши лагеря не были бы переполнены советскими людьми.

Гитлер слушал переводчика, и его брови сдвигались к переносице, все больше и больше выступали скулы на его лице. Видно было, что он вот-вот взорвется своим необузданным гневом, прикажет вывести его из кабинета и повесить. И все-таки Гитлер сдержался. Видно он еще надеялся на лучший исход этой встречи.

– Вы знаете не все. Из русских организовано много боевых частей и соединений. Сейчас, когда мы разговариваем с вами, они бьются с большевиками на Восточном фронте. Но оставим это. Вы хотите отстоять свою землю, свою Родину, Так?

– Да, так.

– И прекрасно. Нам не нужна ваша земля, ваша родина. Когда будет уничтожен большевизм на вашей земле, мы уйдем из России.

Яков Иосифович удивлялся Гитлеру. Или он своего собеседника считал полным идиотом, или не понимал, что логика его рассуждении была до глупости наивной. Всему миру было известно, что Гитлер и его партия уже давно ведут борьбу за расширение своих территорий, за мировое господство. А "коммунистический режим", «большевизм» и "угроза с Востока" – это только слова, только предлог для обоснования своих заветных целей.

– Сейчас в Германии и странах наших союзников широко развернуто русское освободительное движение. К нему примыкают все честные люди, по тем или иным причинам, оказавшиеся за пределами России. Почему бы вам не возглавить это патриотическое движение? Мы дадим вам все что необходимо – продовольствие, орудие, военную технику, свои войска, поможем одержать победу и взять в свои руки верховную власть в России…

– Ну и что вы ответили? – спросил Булатов, когда Яков закончил свой рассказ.

– Молчал. И этим дал понять, что верховная власть – это не так уж плохо. Пусть думают, что наконец-то они меня допекли. Что я заколебался… – ответил Яков и погрузился в свои мысли. Потом заговорил снова. – Я удивляюсь глупости этих людей. Или они напрочь лишены чести, совести и других меряют на свой поганый аршин, или делают это потому, что зашли в тупик и не знают, как выйти из него.

– Да, видно, плохи дела у фашистского фюрера, если он стал хвататься за эту соломинку, – согласился с ним Дмитрий.

Докурив свои самокрутки, они решили пройтись по лагерю. Сегодня, в связи с приездом Гитлера, весь день был свободен и они могли побыть вместе. В начале прогулки они еще продолжали начатый разговор, а когда он иссяк, Яков Иосифович тяжело вздохнул и снова углубился в свои мысли. Булатов пробовал опять втянуть его в разговор, но тот делал вид, что не слышит его. А может и в самом деле не слышал. Кто знает, где были сейчас его мысли. Может быть он в эту минуту играл со своей крохотной, большеглазой Гулей или перед ним возник образ его красавицы-жены, Юлии, которую он очень любил. А может он сейчас думал о том, что ему не суждено дожить до победы, вернуться на родину, увидеть родных и близких. Кто знает.

Занятый своими мыслями, Яков нахмурившись, шагал не разбирая дороги. Потом, не поднимая головы и не глядя на Булатова, произнес:

– Дмитрий Степанович… меня тут долго держать не будут. Думаю, что я по ошибке попал в ваш лагерь. Обычно меня запихивают в такую дару, чтобы я не мог общаться с другими. Уверен, что меня отправят в другой лагерь или переведут в режимную зону. Особенно после сегодняшней встречи с Гитлером. Так вот… Я хочу попросить вас… если вам удастся вырваться из плена и вы доберетесь до Москвы, то обязательно повидайте мою жену… Отца вы, конечно, не сможете увидеть, а жену… Я вам дам ее адрес. Её зовут Юля. Пойдите к ней и расскажите обо мне все, что знаете. Надо, чтобы она твердо знала: я буду держаться до конца. Чтобы со мной не делали. Я не потеряю веру в нашу победу, не стану предателем. Я хочу, чтобы она и отец знали это. Знали и верили мне. Тогда мне будет легче переносить все эти муки, а если придется – и умереть с достоинством. И еще я прошу поцелуйте мою дочурку. За меня поцелуйте. Её зовут Галочка. Правда, в семье мы её звали Гулей. И еще у меня есть сын – от другой женщины. Если сможете, повидайте и его. Я дам вам и его адрес…

– "Если удастся вырваться…" – с горечью повторил Булатов. – В этом все дело. Если удастся вырваться отсюда, то конечно выполню вашу просьбу. Но мало вероятного, чтобы это случилось. Впрочем…

– Какое в нашем положении может быть "впрочем?.."

– Ваша правда. Но сегодня я снова встретил одного человека. Это немецкий рабочий. По всему видно, что он как-то связан с немецким подпольем. Так вот. Этот человек перед войной был в рабочем военизированном отряде, который в Польше, вблизи Западного Бута, рыл окопы или делал вид, что роет. В ночь с 21 на 22 июня сорок первого года он перебежал к нам и сообщил, что утром гитлеровцы нападут на нас. Я присутствовал при этом допросе.

– Да, но как же он снова попал в Германию? Булатов рассказал, как это случилось.

– Так вот. У него есть друзья на железной дороге. Говорит, что они, если представится возможность, могут помочь одному из нас бежать. Я ему сказал о вас и просил сделать все, чтобы вырвать вас из лагеря. Он обещал подготовить почву для вашего побега.

В глазах Якова на какую-то короткую минуту засветилась радость, а потом этот свет погас так быстро, будто на него накинули черное покрывало.

– Нет, Дмитрии Степанович, я не могу принять от вас такую жертву, – решительно произнес Джугашвили.

– Какая жертва? – возразил Булатов. – Если один человек хочет помочь другому. Это называется жертвой?

Яков Иосифович потеплевшими, умными глазами посмотрел на Булатова снизу вверх и улыбнулся.

– Вы хотите не просто помочь, а ценою своей жизни спасти мою.

– Глупости. Может вслед за вами и я сумею вырваться отсюда.

– Из немецких лагерей редко кто вырывается. Гитлеровцы знают свое дело. Вы это дважды испытали на своем опыте. И потом не надо меня жалеть. Я – солдат и по-солдатски вместе со всеми буду нести свой крест.

– Я вас не жалею, я только хочу помочь. И если говорить откровенно, хочу сделать это не столько ради вас, сколько ради вашего отца.

Джугашвили удивленно посмотрел на Булатова. Он не понимал, куда клонит тот.

– Не удивляйтесь. Товарищу Сталину приходится очень трудно.

– Трудно не только ему. Трудно всему нашему народу.

– Конечно. Но товарищ Сталин стоит у руля нашего государств и ему… А тут еще вы в плену. Вы думаете, он не тревожится о вашей судьбе? О том живы вы или?..

– Каждый родитель тревожится о своих детях, – возразил Яков.

– Конечно. Но мы солдаты, а товарищ Сталин – наш Верховный Главнокомандующий. И наша обязанность сделать все, чтобы облегчить его положение. Сделать так, чтобы он больше ни о чем не тревожился, чтобы его мысли были направлены только на одно – разгром врага, изгнание его с нашей земли.

– Не знаю, может быть вы и правы. Но я все равно не приму от вас такой жертва. Не один я в плену и не один мой отец сокрушается обо мне. Десятки тысяч наших товарищей находятся в плену и у каждого из них есть отец и мать. Они тоже изболелись душой, тоже беспокоятся о их судьбе, тоже ждут их из плена…

XI

Среди ночи заключенных неожиданно подняли с нар, снова вывели на общелагерную площадь и опять, как это было утром, во время приезда Гитлера, построили четырехугольником вокруг виселицы. Никто не знал в чем дело. Одни говорили, что перед ними хочет выступить сам Адольф, другие доказывали, что тот уже давно уехал из лагеря и что ему теперь не до выступлений. Третьи утверждали, что утром, во время посещения лагеря высоким начальством, когда вся охрана была привлечена к этому мероприятию, из соседней зоны бежало два заключенных, но неудачно, их поймали невдалеке от железной дороги.