Одиночка бесплатное чтение

Глава 1

Войдя в общую аудиторию, я осознаю, что большинство людей здесь практически мертвы – включая меня. Если верить информации, полученной из надежных источников, построждественский блюз – совершенно нормальное явление, и не стоит удивляться, если по окончании самого «счастливого» времени года мы чувствуем себя слегка опустошенными. Но мое нынешнее состояние ничуть не отличается от моего состояния в канун Рождества, в само Рождество – или в любой другой день рождественских каникул. Я вернулась в школу, начался еще один год. Ничего не изменится.

Я стою в дверях. Мы с Бекки смотрим друг на друга.

– Тори, – говорит Бекки, – у тебя такой вид, словно ты хочешь покончить с собой.

Вместе с остальными из Нашей компашки она сидит, развалившись, на вращающемся стуле возле компьютера в общей аудитории. Поскольку это первый день после каникул, все явно потрудились над прическами и макияжем, и я моментально чувствую себя белой вороной.

Падаю на стул и философски киваю:

– Забавно, потому что так и есть.

Бекки снова смотрит на меня, хотя на самом деле не смотрит, и мы смеемся над чем-то в действительности не смешным. Потом Бекки понимает, что я не в настроении, и оставляет меня в покое. А я опускаю голову на руки и начинаю дремать.

Меня зовут Виктория Спринг. Полагаю, вам следует знать, что я часто что-нибудь придумываю, а потом из-за этого расстраиваюсь. Я люблю спать и вести блог. И когда-нибудь я умру.

Ребекка Аллен – пожалуй, моя единственная настоящая подруга в данный момент. И скорее всего, ее можно назвать моей лучшей подругой. Я пока не уверена, связаны эти факты или нет. Так или иначе, у Бекки Аллен длинные фиолетовые волосы. Я недавно поняла, что, если у человека фиолетовые волосы, люди часто обращают на него внимание и в результате начинают узнавать, а это приводит к взрывному росту популярности в подростковом обществе: все утверждают, что знают этого человека, хотя вряд ли хоть раз с ним разговаривали. У Бекки много подписчиков в инстаграме[4].

Прямо сейчас она болтает с другой девчонкой из Нашей компашки, Эвелин Фоули. Эвелин считают «не такой, как все», потому что у нее растрепанные волосы и она носит клевые бусы.

– Главный вопрос в том, – говорит Эвелин, – #### ########### ########## ##### ##### # #######, ### ###.

Сомневаюсь, что Бекки искренне нравится Эвелин. Иногда мне кажется, люди только делают вид, что им кто-то симпатичен.

– Это же всего лишь фанфики, Эвелин, – отвечает Бекки. – Пожалуйста, пусть твои фантазии останутся между тобой и историей твоего браузера.

Эвелин смеется.

– Я просто хочу сказать, что Малфой в конце помог Гарри, так? Зачем же он тогда семь лет над ним издевался? ###### #######, ### ##### ######. – Каждое слово она подкрепляет хлопком в ладоши. Но это не делает ее точку зрения более убедительной. – Это же всем известный факт, что люди дразнят тех, кто им небезразличен. С психологией не поспоришь.

– Эвелин, – говорит Бекки. – Во-первых, меня возмущает, что фанатки видят в Драко Малфое прекрасную измученную душу, ищущую искупления и понимания. По сути, он ярый расист. Во-вторых, идея о том, что издевательства – проявление симпатии, лежит в основе оправдания домашнего насилия.

Кажется, она сильно задела Эвелин.

– Это всего лишь книга, а не реальная жизнь.

Бекки вздыхает и поворачивается ко мне. Эвелин следует ее примеру. Я прихожу к выводу, что они ждут, что я внесу свою лепту в дискуссию.

– Честно говоря, я думаю, что «Гарри Поттер» – дерьмовая книжка. Пора бы нам всем забыть о ней и двигаться дальше.

Бекки и Эвелин продолжают сверлить меня взглядами. Кажется, я испортила разговор, так что, пробормотав извинения, я встаю и спешу покинуть аудиторию. Иногда я ненавижу людей. И это, наверное, очень вредно для моего ментального здоровья.

* * *

В нашем городе две старшие школы: старшая школа Харви Грина для девочек, более известная как Хиггс, и старшая школа Труэма для мальчиков. Как бы то ни было, обе школы принимают в выпускные классы – то есть в двенадцатый и тринадцатый, которые чаще объединяют под названием «шестой», – учеников любого пола.

Я учусь в двенадцатом, а значит, недавно мне пришлось столкнуться с внезапным наплывом парней. В Хиггсе мальчишек считают полумифическими существами, а наличие настоящего бойфренда сразу помещает тебя на верхушку социальной иерархии. Но что до меня, от всех этих бесконечных мыслей и разговоров о парнях мне хочется выстрелить себе в лицо.

Даже если бы меня волновали подобные вещи, особо повыделываться не получится – спасибо нашей «потрясающей» школьной форме. Обычно ученикам выпускных классов разрешают формой пренебречь, но в Хиггсе нас заставляют ее носить, хотя она и преотвратная. Серый цвет идеально подходит этому унылому месту.

Подойдя к своему шкафчику, я обнаруживаю на дверце розовый стикер. На нем кто-то нарисовал стрелочку, которая указывает налево. Видимо, подразумевается, что я должна туда посмотреть.

Я раздраженно поворачиваю голову в нужную сторону. Через несколько шкафчиков слева от меня – еще один стикер. И еще один – на стене в конце коридора. Люди проходят мимо, не обращая на них никакого внимания. Они не слишком-то наблюдательны. Или им просто все равно. И тут я их понимаю.

Я снимаю стикер со своего шкафчика и иду к следующему.

* * *

Иногда мне нравится заполнять свои дни мелочами, до которых никому нет дела. Это заставляет думать, будто я занята чем-то важным, – в основном потому, что больше никто подобным не занимается.

И сейчас как раз такой случай.

Создается впечатление, что эти стикеры расклеены по всей школе.

Стрелка на предпоследнем указывает вверх – этот стикер налепили на дверь компьютерного класса С16 на втором этаже. Стекло на двери затянуто черной тканью. Этот класс в прошлом году закрыли на ремонт, но такое чувство, что никто даже не собирался приступать к работе. Честно говоря, от этого немного грустно, но я все равно толкаю дверь, захожу и закрываю ее за собой.

Через всю дальнюю стену тянется длинное окно, а компьютеры тут настоящая древность. Громоздкие кубы. Я как будто перенеслась в 1990-е.

Последний стикер я нахожу на дальней стене кабинета, на нем ссылка:

SOLITAIRE.CO.UK

«Солитер» – это пасьянс, карточная игра, в которую играешь сама с собой. Этим я занималась на уроках информатики, и, возможно, она повлияла на мой интеллект более благотворно, чем если бы я на самом деле слушала учителя.

В эту секунду кто-то открывает дверь.

– Боже милостивый, возраст этих компьютеров – настоящее уголовное преступление.

Я медленно поворачиваюсь.

Перед запертой дверью стоит парень.

– Я буквально слышу тоскливые завывания диалап-соединения, – говорит он, бегая глазами по классу, и несколько долгих мгновений спустя наконец замечает, что он тут не один.

Внешность у него довольно заурядная: он не урод, но и всесторонне привлекательным парнем его не назовешь. Самая примечательная его черта – большие квадратные очки в толстой оправе, наводящие на мысль о 3D-очках в кино. Он высокий, волосы уложены на косой пробор. В одной руке он держит кружку, в другой – листок бумаги и школьный планировщик.

Он вглядывается в мое лицо – и его глаза загораются. Клянусь, они вдвое увеличиваются. Он бросается ко мне, как лев к добыче, до того резко, что я испуганно отшатываюсь, боясь, как бы он в меня не врезался. А он наклоняется вперед, и его лицо замирает в нескольких сантиметрах от моего.

Сквозь собственное отражение в этих нелепых квадратных очках я замечаю, что один глаз у него голубой, а второй зеленый. Гетерохромия.

А он ухмыляется как помешанный.

– Виктория Спринг! – кричит он, вскидывая руки в воздух.

Я молчу и никак не реагирую. У меня болит голова.

– Ты Виктория Спринг, – повторяет он и подносит листок, который держал в руке, к моему лицу. Это фотография. Моя фотография. Под снимком – крохотная надпись: «Виктория Спринг, 11 А». Эта фотография висела на доске возле учительской: в одиннадцатом классе я была старостой, в основном потому, что больше никто не хотел этим заниматься и я вызвалась добровольцем. Всех старост фотографировали. Моя фотография вышла ужасной. Ее сделали до того, как я подстриглась, поэтому я похожа на девушку из «Звонка» – у меня как будто вовсе нет лица.

Я смотрю в голубой глаз:

– Ты что, сорвал ее прямо со стены?

Парень чуть отступает, прекращая вторгаться в мое личное пространство. На его лице снова играет безумная улыбка.

– Я обещал кое-кому помочь тебя найти. – Он стучит планировщиком по подбородку. – Светловолосый парень… в узких брюках… бродил тут с таким видом, словно не понимал, где находится.

Я не знаю никаких парней и уже точно не знаю светловолосых парней в узких брюках.

Поэтому я пожимаю плечами:

– Откуда ты узнал, что я здесь?

Он тоже пожимает плечами:

– Да я не знал. Просто зашел, потому что увидел стрелку на двери. Подумал, что это выглядит довольно загадочно. И обнаружил, что ты здесь! Какой забавный поворот судьбы!

Он отпивает из кружки.

– Мы раньше встречались, – говорит он, не переставая улыбаться.

Я ловлю себя на том, что, прищурившись, вглядываюсь в его лицо. Если бы мы прежде сталкивались в школьных коридорах, я бы точно запомнила эти ужасные очки.

– Сомневаюсь, что видела тебя раньше.

– Неудивительно, – говорит он. – Я в тринадцатом, так что мы вряд ли часто пересекались. К тому же я перешел в вашу школу только в сентябре. Двенадцатый класс я заканчивал в Труэме.

Это многое объясняет. Четырех месяцев недостаточно, чтобы я запомнила кого-то в лицо.

– Итак. – Он постукивает пальцами по чашке. – Что здесь происходит?

Я отхожу в сторону и без особого энтузиазма показываю на стикер на стене. Он подходит и отклеивает его.

– Solitaire.co.uk. Интересно. Я бы предложил включить один из этих компьютеров и проверить, что там за сайт, но боюсь, мы оба рассыплемся прахом прежде, чем загрузится Internet Explorer. Готов поспорить на любые деньги, что на них до сих пор стоит Windows 95.

Он садится на один из крутящихся стульев и смотрит в окно на пригородный пейзаж. Все залито светом, словно горит. Прямо за городом можно увидеть сельскую местность. Он замечает, что я тоже туда смотрю.

– Затягивает, да? – говорит он, а потом вздыхает про себя. – Утром по дороге в школу я видел старика. Он сидел на автобусной остановке в наушниках и похлопывал себя по коленям, глядя в небо. Как часто такое увидишь? Я про старика в наушниках. Интересно, что он слушал. На ум приходит классика, но он мог слушать что угодно. Возможно, это была грустная музыка. – Он закидывает ноги на стол и скрещивает. – Надеюсь, что нет.

– В грустной музыке нет ничего плохого, – говорю я. – Если в меру.

Он поворачивается на стуле ко мне и поправляет галстук.

– Ты ведь определенно Виктория Спринг. – Это должно было прозвучать как вопрос, но он произносит эти слова так, словно давно знает ответ.

– Тори, – говорю я нарочито бесцветным голосом. – Меня зовут Тори.

Он засовывает руки в карманы блейзера. Я – складываю на груди.

– Ты уже бывала здесь раньше?

– Нет.

Он кивает:

– Интересно.

Я широко раскрываю глаза и качаю головой:

– Что?

– О чем ты?

– Что интересно? – Не думаю, что я могла бы сказать это менее заинтересованно.

– Мы оба пришли сюда в поисках одного и того же.

– В поисках чего?

– Ответа.

Я вскидываю брови. Он глядит на меня через очки.

– Разве тайны – это не весело? – говорит он. – Тебя не мучает любопытство?

В эту секунду я понимаю, что – нет. Понимаю, что могла бы выйти отсюда и навсегда выбросить из головы стикер с адресом SOLITAIRE.CO.UK, а заодно и этого надоедливого громогласного парня.

Но поскольку мне хочется стереть с его лица это снисходительное выражение, я быстро достаю из кармана блейзера мобильный, вбиваю адрес в строку поиска и открываю страницу.

То, что я вижу на экране, почти заставляет меня прыснуть со смеху. Ссылка ведет в пустой блог. Полагаю, его завел какой-нибудь тролль.

До чего бессмысленный, совершенно бессмысленный сегодня день.

Тычу телефон парню в лицо:

– Тайна раскрыта, Шерлок.

Поначалу он продолжает ухмыляться, словно я шучу, но потом его взгляд фокусируется на экране моего мобильного, и на лице проступает выражение недоверчивого потрясения. Он забирает у меня телефон.

– Это… пустой блог… – говорит он не столько мне, сколько себе, и внезапно (не представляю, с чего бы) мне становится ужасно, до чертиков его жаль. Потому что он выглядит страшно огорченным. Качает головой и протягивает мне телефон. Я серьезно не знаю, что делать. У него в самом деле такой вид, будто кто-то только что умер.

– Ладно, эм… – Я переминаюсь с ноги на ногу. – Пойду в класс.

– Нет, нет, подожди! – Он подскакивает со стула и снова встает передо мной.

Повисает неловкая пауза.

Он, сощурившись, внимательно смотрит на меня, потом на фотографию, потом снова на меня – и снова на фотографию.

– Ты подстриглась!

Я прикусываю губу, сдерживая рвущийся наружу сарказм.

– Да, – честно отвечаю я. – Я подстриглась.

– У тебя были длинные волосы.

– Да, были.

– Зачем ты их отрезала?

В конце летних каникул я отправилась за покупками: мне нужна была хренова куча всего для школы, мама с папой были заняты, и я просто хотела со всем этим покончить. Только у меня вылетело из головы, что шопинг – это не мое. Старая школьная сумка истрепалась и покрылась пятнами, так что я потащилась в милые местечки вроде «Ривер Айленда», «Зары», «Урбан Аутфиттерс», «Манго» и «Аксессорайз». Увы, хорошие сумки там стоили фунтов по пятьдесят, так что не судьба. Тогда я заглянула в магазины попроще – «Нью Лук», «Праймарк», «H&M», – но не нашла ни одной, которая бы мне приглянулась. Я раз сто прошлась по магазинам, в которых продавали сумки, после чего у меня случилась небольшая истерика прямо на скамейке напротив «Коста Кофе» посреди торгового центра. Я подумала о начале двенадцатого класса, о тех вещах, которые мне нужно сделать, о новых людях, с которыми мне придется знакомиться, и о тех, с кем мне придется общаться, поймала свое отражение в витрине «Уотерстоуна» и поняла, что мое лицо почти целиком закрыто волосами, и кому, господи, захочется со мной разговаривать, пока я так выгляжу. Я внезапно почувствовала все эти волосы, льнущие ко лбу и к щекам, как они облепили мои плечи и спину. Возникло ощущение, будто они ползают по мне как червяки и вот-вот задушат меня до смерти. Я начала задыхаться, кинулась в ближайшую парикмахерскую и попросила срезать волосы до плеч и открыть лицо. Парикмахерша долго отнекивалась, но я настаивала. Все деньги, предназначенные для покупки школьной сумки, я потратила на стрижку.

– Просто захотелось покороче.

Он подходит ближе. Я отступаю.

– Ты ведь никогда не говоришь, что у тебя на уме, верно? – спрашивает он.

Я снова смеюсь. Звучит как жалкий выдох, но я классифицирую это как смех.

– Кто ты такой?

Он застывает, отклоняется назад и разводит руки так, словно он Второе пришествие Христа, а потом объявляет глубоким, отдающимся эхом голосом:

– Меня зовут Майкл Холден.

Майкл Холден.

– А кто ты, Виктория Спринг?

Не могу придумать, что сказать, потому что в этом-то и заключается мой ответ. В молчании. Я – вакуум. Пустота. Ничто.

«Всех учащихся выпускных классов просят пройти в общую аудиторию для короткого собрания».

Когда я оборачиваюсь, в кабинете пусто. Я словно приросла к ковру. Раскрываю ладонь и обнаруживаю в ней стикер со ссылкой SOLITAIRE.CO.UK. Понятия не имею, когда Майкл Холден умудрился мне его передать, но теперь стикер у меня.

Полагаю, тогда это и происходит.

Тогда все начинается.

Глава 2

Подавляющее большинство учеников Хиггса – бездушные идиоты-конформисты. Мне удалось успешно встроиться в небольшую группу девчонок, которых я считаю «хорошими людьми», но мне до сих пор иногда кажется, что я здесь единственный человек, наделенный сознанием, словно главный герой в видеоигре, а остальные – всего лишь сгенерированные компьютером персонажи, весь функционал которых сводится к паре простых действий, вроде «начать бессмысленный разговор» или «обнять».

Еще одна отличительная черта подростков в Хиггсе – а может, вообще всех подростков – склонность прикладывать минимум усилий в девяноста процентах случаев. Я не считаю, что это так уж плохо: в жизни после школы нам придется напрягаться куда больше, так зачем убиваться и понапрасну тратить энергию, которую можно пустить на куда более приятные вещи вроде сна, еды и незаконного скачивания музыки. Я тоже не слишком стараюсь. Как и многие другие. Войти в общую аудиторию и обнаружить там сотню подростков, развалившихся на стульях, партах и даже на полу, – дело вполне обыденное.

Кента пока не видно. Я направляюсь к Бекки и Нашей компашке в компьютерный уголок; кажется, они как раз обсуждают, привлекательный Майкл Сера или нет.

– Тори. Тори. Тори. – Бекки ритмично похлопывает меня по руке. – Тут ты меня поддержишь. Ты же смотрела «Джуно», да? И думаешь, что он милый? – Она прижимает ладони к щекам и закатывает глаза. – Неловкие мальчики – самые горячие, правда?

Я беру ее за плечи:

– Успокойся, Ребекка. Не все обожают Серу, как ты.

Она начинает болтать о фильме «Скотт Пилигрим против всех», но я ее толком не слушаю. Майкл Сера – не тот Майкл, который занимает мои мысли.

Я под каким-то предлогом устраняюсь из разговора и начинаю бродить по аудитории.

Да, все верно. Я ищу Майкла Холдена.

Я пока не знаю, почему я его ищу. Как я уже дала понять, меня мало что интересует, и люди – едва ли не в последнюю очередь. Но меня ужасно раздражает тот факт, что кто-то позволил себе начать разговор, а потом попросту исчез без предупреждения.

Вообще-то это грубо.

Я прохожу мимо всех группировок, собравшихся в общей комнате. От самого концепта «группировок» веет «Классным мюзиклом», но причина, по которой они стали клише, в том, что они действительно существуют. В школе, где учатся преимущественно одни девчонки, неизбежно можно выделить три основные категории.

1. Популярные, которые встречаются с крутыми парнями из школы для мальчиков и используют поддельные удостоверения личности, чтобы пробраться в клуб. К тебе они относятся либо очень приветливо, либо крайне враждебно, и, какой вариант они выберут, зависит от кучи факторов, на которые ты не можешь повлиять. Это угнетает.

2. Девчонки, которые вполне довольны тем, что все считают их занудными и ни капельки не клевыми, хотя отдельные личности воспринимают их как «чудил». Но я ими искренне восхищаюсь, потому что они на самом деле не парятся по поводу того, как к ним относятся окружающие, и просто наслаждаются своими редкими хобби и живут своей жизнью. Ну и молодцы.

3. Так называемые нормальные девчонки. То есть, пожалуй, все, кто застрял между двумя вышеперечисленными группами. Что, вероятно, означает, что они подавляют свои настоящие личности в попытке вписаться, и, как только школьные годы останутся позади, их ждет мощное пробуждение, после которого они превратятся в интересных людей. Школа – это ад.

Я не хочу сказать, что все так или иначе принадлежат к одной из упомянутых групп. Встречаются исключения, чему я очень рада, поскольку наличие этих групп меня бесит. В смысле, я не знаю, к какой себя отнести. Наверное, я бы попала в третью группу, потому что она определенно подходит для Нашей компашки. С другой стороны, ни с кем из Нашей компашки я особого сходства не чувствую. Как, впрочем, с кем-либо еще.

Обойдя аудиторию по кругу три или четыре раза, я наконец прихожу к выводу, что его здесь нет. Ну и ладно. Может, я просто выдумала этого Майкла Холдена. Не то чтобы меня это слишком заботило. Я возвращаюсь в уголок Нашей компашки, плюхаюсь на пол у ног Бекки и закрываю глаза.

* * *

Двери аудитории распахиваются, пропуская завуча, мистера Кента. Он врезается в толпу, сопровождаемый своей обычной свитой: мисс Штрассер, которая максимум лет на пять старше нас, и главной старостой Зельдой (я не шучу, у нее и в самом деле такое фантастическое имя). Кент как будто весь состоит из острых углов, и многим бросается в глаза его поразительное сходство с Аланом Рикманом. Возможно, он также единственный учитель в нашей школе, обладающий выдающимися умственными способностями. Еще он уже пять лет преподает у меня английскую литературу, так что, пожалуй, мы с ним успели неплохо узнать друг друга. Что, наверное, немного странно. В Хиггсе есть директриса, миссис Лемэр, про которую ходят слухи, что она является членом французского правительства. А как иначе объяснить тот факт, что она вечно отсутствует на рабочем месте?

– Попрошу минутку тишины, – говорит Кент, останавливаясь перед интерактивной доской, которая висит на стене как раз под девизом нашей школы: Confortamini in Domino et in potentia virtutis eius[5]. Море учеников в сером поворачивается к нему. Несколько секунд Кент молчит. Он часто прибегает к этому приему.

Мы с Бекки с улыбкой переглядываемся и начинаем отсчет. Это наша фишка. Не помню, когда мы это придумали, но всякий раз, когда в школе устраивают собрания или встречу со старшими классами, мы считаем, сколько продлится молчание Кента. Пока рекорд – семьдесят девять секунд. Я не шучу.

На этот раз мы успеваем досчитать только до двенадцати, когда Кент открывает рот…

И колонки в зале взрываются музыкой.

Играет тема Дарта Вейдера из «Звездных войн».

Старшеклассников мгновенно охватывает беспокойство. Ученики озадаченно крутят головами и перешептываются, недоумевая, зачем Кент включил музыку в колонках и почему выбрал тему из «Звездных войн». Может, собрался читать нам лекцию о том, как важно соблюдать прозрачность в общении, или об упорстве, сопереживании и понимании, или о навыках установления взаимосвязей, или чему еще посвящено большинство собраний в старших классах. Не исключено, конечно, что он пытается подчеркнуть важность лидерских качеств.

Только когда на экране за спиной Кента начинают появляться картинки, мы наконец понимаем, что происходит.

Сначала нам показывают магистра Йоду с прифотошопленным лицом нашего завуча. Потом Джаббу Хатта с его же лицом.

Джаббу сменяет Принцесса Кент в золотом бикини.

Аудитория взрывается неконтролируемым смехом.

Настоящий Кент с каменным лицом покидает зал, сохраняя хладнокровие. Когда вслед за ним исчезает Штрассер, люди начинают перебегать от группы к группе, вспоминая, какие у Кента сделались глаза, когда его лицо прифотошопили к Натали Портман, не забыв перекрасить в белый и сопроводить экстравагантной прической. Должна признать, это выглядело действительно забавно.

Наконец «Имперский марш» в колонках над нашими головами достигает своего апогея, и на месте Дарта Мола с лицом Кента на интерактивной доске появляются слова:

SOLITAIRE.CO.UK

Бекки забивает адрес сайта в компьютер, и Наша компашка собирается вокруг нее, чтобы получше рассмотреть. В блоге тролля появился пост, загруженный две минуты назад, – фотография Кента, в бессильной ярости взирающего на доску.

Все разом начинают говорить. Вернее, все, кроме меня. Я просто сижу рядом.

– Видимо, кто-то решил, что это очень остроумно, – фыркает Бекки.

– Ну да, это действительно остроумно, – говорит Эвелин, и ее застарелый комплекс превосходства снова дает о себе знать. – Отплатить мужчинам их же монетой.

Я качаю головой, потому что ничего остроумного не заметила. Ну разве что то, как ловко лицо Кента переделали в лицо Йоды. Тот, кто это придумал, потрясающе владеет фотошопом.

Лорен широко улыбается. Лорен Ромилли – социальная курильщица и, кажется, обожает хаос.

– Уже вижу посты в инстаграме[6]. Лента твиттера, наверное, просто взорвется.

– Мне срочно нужно запостить это у себя, – подхватывает Эвелин. – Еще пара тысяч подписчиков мне не помешает.

– Отвали, Эвелин, – кривится Лорен. – Ты и так уже звезда интернета.

Я прыскаю со смеху.

– Эвелин, просто выложи еще одно фото своего пса, – тихо говорю я. – И он сразу наберет двенадцать тысяч лайков.

Меня слышит только Бекки. Она улыбается, и я улыбаюсь в ответ, что довольно приятно, потому что мне редко удается сказать что-нибудь забавное.

Вот, пожалуй, и все. Больше случившееся мы не обсуждаем.

Десять минут спустя никто уже ничего и не помнит.

По правде говоря, у меня от этого пранка остались смешанные впечатления. Дело в том, что в детстве я сходила с ума по «Звездным войнам». Последние несколько лет я их, кажется, не пересматривала, но «Имперский марш» что-то во мне всколыхнул. Не знаю что. Но в груди что-то шевельнулось.

Фу, я становлюсь сентиментальной.

Готова поспорить, те, кто это устроил, очень собой довольны.

И за это я их ненавижу.

* * *

Через пять минут я задремываю, уронив голову на компьютерный стол и отгородившись руками от любой формы социального взаимодействия. Вдруг кто-то дотрагивается до моего плеча.

Я подскакиваю и осоловело хлопаю глазами на того, кто это сделал. Бекки смотрит на меня как-то странно, фиолетовые пряди каскадом обрамляют лицо. Она моргает.

– Чего? – спрашиваю я.

Она тычет пальцем куда-то себе за спину.

Там стоит парень. Он явно взволнован. На лице – подобие улыбки. Я понимаю, что происходит, но мозг не в состоянии быстро это переварить, и я три раза открываю и закрываю рот, прежде чем выпалить:

– Господи боже.

А парень подходит ко мне:

– В-Виктория?

За исключением моего нового знакомого Майкла Холдена, только два человека в мире когда-либо называли меня Викторией. Один из них – Чарли. А второй…

– Лукас Райан, – говорю я.

Когда-то я знала мальчика по имени Лукас Райан. Он часто плакал, а еще любил мультфильм про покемонов так же сильно, как я, и, наверное, поэтому мы с ним подружились. Как-то раз он сказал, что мечтает, когда вырастет, жить в гигантском пузыре, чтобы облететь весь мир и всё посмотреть. А я ответила, что из гигантского пузыря выйдет ужасный дом – он же пустой внутри. На восьмой день рождения Лукас Райан подарил мне брелок с Бэтменом, на девятый – книгу «Как рисовать мангу», на десятый – набор карточек с покемонами, а на одиннадцатый – футболку с тигром.

Я не сразу узнаю Лукаса, потому что он очень сильно изменился. Он всегда был ниже меня, а теперь – минимум на голову выше, и голос у него, естественно, сломался. Я пытаюсь разглядеть в нем одиннадцатилетнего Лукаса Райана, но от того мальчишки остались лишь пепельные волосы, худые руки-ноги и смущенное выражение лица.

А еще до меня доходит, о каком «светловолосом парне в узких брюках» говорил Майкл Холден.

– Господи боже, – повторяю я. – Привет.

Лукас улыбается и смеется. Я помню его смех. Он как будто прячется в груди. Грудной смех.

– Привет! – Его улыбка становится шире. У него милая улыбка. Спокойная.

Я драматично вскакиваю на ноги и меряю его взглядом. Да, это и правда он.

– Это и правда ты! – Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не податься вперед и не положить руки ему на плечи. Просто чтобы убедиться, что он мне не привиделся.

Лукас смеется, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок.

– Это и правда я!

– Но что… Как?..

Он слегка краснеет. Помню, он и раньше так делал.

– Я ушел из Труэма в конце последнего семестра. Знал, что ты учишься в Хиггсе, поэтому… – Он неловко оттягивает воротник. Так он тоже раньше делал. – И… Я подумал, что надо бы тебя найти. У меня же тут нет друзей. Так что, вот, да. Привет.

Пожалуй, вам следует знать, что с друзьями у меня всегда была напряженка, и начальная школа исключением не стала. За семь унизительных лет социального отвержения я обзавелась только одним другом. И хотя я бы ни за что не хотела повторить этот опыт, кое-что помогало мне держаться. Моя тихая дружба с Лукасом Райаном.

– Ух ты, – влезает Бекки, которая нутром чует потенциальные сплетни. – Где вы познакомились?

Уж на что я социально неадаптированный человек, но Лукасу я и в подметки не гожусь. Он поворачивается к Бекки и заливается до того ярким румянцем, что мне почти становится за него стыдно.

– В начальной школе, – говорю я. – Мы были лучшими друзьями.

Подведенные брови Бекки стремительно взлетают вверх.

– Да ладно! – Она переводит взгляд с Лукаса на меня и обратно. – Получается, я пришла тебе на замену. Я Бекки. – Она обводит рукой аудиторию. – Добро пожаловать в Страну угнетения.

– А я Лукас, – почти пищит он в ответ и поворачивается ко мне: – Надо нам наверстать упущенное. Значит, вот на что похоже возрождение дружбы?

– Ага… – бормочу я. Потрясение истощило мой словарный запас. – Ага.

Люди вокруг потихоньку приходят к выводу, что собрания не будет: начинается первый урок, а никто из учителей к нам так и не вернулся.

Лукас кивает мне:

– Такое дело, я правда не хочу опаздывать на первый урок – день и без этого обещает быть непростым, – но мы ведь еще увидимся, да? Я найду тебя на фейсбуке[7].

Бекки провожает уходящего Лукаса взглядом, полным искреннего недоверия, и крепко хватает меня за плечо:

– Тори только что говорила с мальчиком. Нет… Тори только что добровольно поддерживала разговор с мальчиком. Кажется, я сейчас заплáчу.

– Ну тише, тише. – Я похлопываю ее по руке. – Соберись. Ты справишься.

– Я ужасно тобой горжусь. Чувствую себя гордой мамочкой.

Я фыркаю:

– Я способна поддерживать разговор. Чем, по-твоему, мы сейчас занимаемся?

– Я единственное исключение. С остальными ты общительна как картонная коробка.

– Может, я и есть картонная коробка.

Мы смеемся.

– Забавно… Потому что это правда, – говорю я и снова смеюсь. Во всяком случае, снаружи. Ха-ха-ха.

Глава 3

Вернувшись домой из школы, я первым делом падаю на кровать и включаю ноут. Так происходит каждый день. Если я не в школе, могу гарантировать, что ноутбук будет где-то в радиусе двух метров от моего сердца. Он – моя родственная душа.

За последние несколько месяцев я поняла, что я скорее блог, чем реальный человек. Не знаю, когда началась моя одержимость блогом, и не помню, когда или почему я зарегистрировалась на этом сайте, но я уже и забыла, чем занималась раньше, и даже не представляю, что со мной станет, если я его удалю. Я ужасно жалею о том, что начала вести блог, правда. Мне даже стыдно. Но это единственное место, где я могу найти людей, в каком-то смысле похожих на меня. В блогах люди говорят о себе так, как никогда не говорят в жизни.

Если я удалю свой блог, то, наверное, останусь совсем одна.

Но я веду его не для того, чтобы набрать побольше подписчиков, нет. Я же не Эвелин. Просто в обществе не принято признаваться вслух, что тебе грустно, потому что люди сразу начинают думать, будто ты пытаешься привлечь к себе внимание. Ненавижу. Я вот что хочу сказать: приятно, что есть место, где можно говорить что вздумается. Пусть даже только в интернете.

Прождав сто миллиардов лет, пока ноут подключится к сети, я с головой ныряю в блог. В директе – парочка мерзких анонимных сообщений: некоторые подписчики искренне возмущены жалкими размышлениями, которые я запостила. Потом проверяю фейсбук[8]. Два уведомления: Лукас и Майкл прислали запросы в друзья. Принимаю оба. Заглядываю в почту. Писем нет.

Потом снова проверяю блог «Солитер».

Там до сих пор висит фотография Кента, уморительного в своем бессилии, но кое-что изменилось. Теперь у блога появилось название.

Солитер: терпение убивает

Не знаю, какую цель преследует автор, но «Терпение убивает» – воистину глупейшее подражание какому-нибудь фильму про Джеймса Бонда. Напоминает название сайта для ставок.

Я достаю стикер с надписью SOLITAIRE.CO.UK из кармана и леплю его точно по центру пустой стены.

Потом вспоминаю о сегодняшней встрече с Лукасом Райаном, и на миг в груди разгорается что-то вроде надежды. Кажется. Может быть. Понятия не имею, почему я вообще об этом думаю. Я даже не знаю, зачем пошла по стрелкам на стикерах в компьютерный класс. Да бога ради, я не знаю, зачем вообще что-то делаю.

* * *

В конце концов я собираю волю в кулак, вытаскиваю себя из кровати и топаю вниз, чтобы попить. Мама сидит за компьютером на кухне. Если подумать, мы с ней очень похожи. Она влюблена в программу «Эксель» так же сильно, как я – в браузер «Гугл хром». Мама спрашивает, как прошел день, но я в ответ только пожимаю плечами и бросаю: «Нормально», – поскольку на сто процентов убеждена, что маме все равно.

Из-за того, что мы так похожи, мы с мамой почти перестали общаться. Когда мы разговариваем, то или мучительно пытаемся придумать, что сказать, или начинаем злиться. В итоге мы сошлись на том, чтобы больше не мучить друг друга. Не то чтобы я слишком из-за этого переживала. У меня есть довольно-таки болтливый папа, пусть даже всё, что он говорит, не имеет никакого отношения к моей жизни. А еще у меня есть Чарли.

Звонит домашний телефон.

– Подойдешь? – спрашивает мама.

Ненавижу телефоны. Худшее изобретение в истории человечества, потому что вынуждает людей разговаривать. Будешь молчать – ничего не произойдет. Нельзя просто слушать и кивать в нужных местах. Обязательно нужно произносить слова. Выбора нет.

Но я все равно беру трубку, потому что я не ужасная дочь.

– Алле?

– Тори? Это я, – слышу голос Бекки. – Почему ты подошла к телефону?

– Я решила пересмотреть свое отношение к жизни и стать совершенно другим человеком.

– Что, прости?

– А ты почему мне звонишь? Ты никогда не звонишь.

– Подруга, это слишком важная информация, чтобы передавать ее в эсэмэс.

В трубке повисает тишина. Я жду, что Бекки продолжит, а она, кажется, ждет, что заговорю я.

– Ладно…

– Это Джек.

А.

Бекки позвонила мне, чтобы обсудить своего почти-парня Джека.

Она часто так делает. Не в смысле звонит, а в смысле обсуждает со мной своих многочисленных почти-парней.

Пока Бекки болтает, я изредка вставляю в нужных местах «м-м» и «ага». Ее голос чуть блекнет, когда я слегка отвлекаюсь и представляю себя на месте Бекки. Очаровательной, счастливой, веселой девушки, которая каждую неделю получает минимум два приглашения на вечеринку и может за две секунды завязать разговор. Представляю, как захожу на вечеринку. Долбят басы, у всех в руке по бутылке – и вокруг меня почему-то собирается толпа. Я смеюсь, я в центре внимания. Глаза слушателей сияют обожанием, когда я рассказываю очередную до истерики смешную историю о том, как опозорилась: напилась, или что-нибудь про бывшего парня, или о том, как мне удалось себя проявить. И все вокруг поражаются, как же ярко, беззаботно и головокружительно я проживаю свои подростковые годы. Все обнимают меня. Все хотят знать, чем я занималась в последнее время. Когда я танцую, люди танцуют; когда сажусь, готовая делиться секретами, спешат сесть рядом; когда ухожу с вечеринки, веселье стремительно увядает, как позабытый сон.

– …Ну ты понимаешь, о чем я, – говорит Бекки.

Нет, не понимаю.

– Пару недель назад – господи, надо было раньше тебе сказать! – у нас был секс.

Я обмираю – она застала меня врасплох. А потом понимаю, что всё давно к этому шло. В нашем возрасте почти все это делают. Ищут партнеров, целуются, занимаются сексом. Я к такому нормально отношусь, в смысле, я секс-позитивна, и Бекки не раз давала понять, что не против секса с Джеком. И я знаю, что поцелуи и секс не приз в гонке, и есть люди, у которых подобных желаний вообще не возникает. Но наверное, из-за всей этой ситуации мне начинает казаться, что Бекки смелее меня. Она проявляет себя в мире. Получает то, чего хочет. А я что делаю? Ничего. И понятия не имею, чего хочу.

– Ну… – Мне действительно нечего сказать. – Рада за тебя?

Бекки молчит. Потом:

– И все?

– Тебе… понравилось?

Она смеется:

– Для нас обоих это впервые, так что нет, не особенно. Впрочем, было забавно.

– А. Понятно.

– Осуждаешь меня?

– Что? Нет!

– А у меня такое чувство, что осуждаешь.

– Нет, честное слово. – Я пытаюсь добавить в голос жизнерадостности. – Я в самом деле за тебя рада.

Вроде бы удовлетворившись моими словами, Бекки начинает рассказывать, что у Джека есть друг, который «идеально» мне подойдет, а я сижу, терзаясь чувством вины, потому что я ужасная подруга и вообще ужасный человек, ведь я завидую своей лучшей подруге. Она – воплощение всего, чего у меня нет. Уверенная в себе. Открытая. Счастливая.

Когда я наконец кладу трубку, то какое-то время просто стою на кухне. Мама продолжает печатать на компьютере, и ко мне возвращается ощущение бессмысленности этого дня. Перед глазами возникает лицо Майкла Холдена, затем Лукаса Райана и следом – страничка с блогом «Солитер». Я решаю, что должна поговорить с братом. Наливаю себе диетического лимонада и ухожу с кухни.

* * *

Моему брату Чарльзу Спрингу пятнадцать лет, он учится в одиннадцатом классе школы Труэма. Как по мне, он самый милый человек в истории Вселенной, и да, я знаю, что слово «милый» довольно бессмысленное, но именно это и делает его настолько могущественным. Очень сложно быть просто «милым» человеком, слишком многое может пойти не так. В детстве мой брат наотрез отказывался расставаться со своими вещами, поскольку все они были для него особенными. Каждая книжка с картинками. Каждая футболка, из которой он давно вырос. Каждая бесполезная настольная игра. Он складировал их высоченными стопками в своей комнате, потому что всякая вещь имела для него значение. Когда я о чем-нибудь спрашивала Чарли, он охотно рассказывал, как нашел эту штуковину на пляже, или ему отдала ее бабушка, или он купил ее в Лондонском зоопарке в шесть лет.

Впрочем, с годами он избавился от многих вещей, и я не могу сказать, что он так же счастлив, как раньше. Последние несколько месяцев моему брату пришлось нелегко. У него расстройство пищевого поведения, и прошлым летом оно сильно обострилось. Кроме того, у него случилось несколько рецидивов самоповреждения, и пару месяцев Чарли провел в психиатрическом отделении. Звучит ужасно, но лечение действительно ему помогло. Сейчас Чарли в терапии и очень старается выздороветь. А еще он по-прежнему ребенок, в котором так много любви.

Чарли, ### #### ### ## и мой второй брат Оливер сидят в гостиной. Так сразу и не разберешь, чем они занимаются. По всей комнате расставлены картонные коробки – серьезно, их тут штук пятьдесят, не меньше. Семилетний Оливер, судя по всему, руководит операцией, а Ник и Чарли сооружают из коробок что-то наподобие скульптуры размером с гараж. Груды коробок подпирают потолок. Оливеру пришлось забраться на диван, чтобы окинуть взглядом сооружение.

Наконец Чарли выходит из-за картонной постройки и замечает, что я с круглыми глазами стою в дверях.

– Виктория!

Я моргаю:

– Мне стоит спрашивать, что вы тут делаете?

Он смотрит на меня так, словно я сама должна была догадаться.

– Строим трактор для Оливера.

Я киваю:

– Ну конечно. Что же еще. Я сразу поняла.

Из-за коробок появляется Ник. На первый взгляд Николас Нельсон – он, как и я, учится в двенадцатом классе – один из тех пугающих на вид парней, которые обычно кучкуются в задней части школьного автобуса, готовые забросать тебя сэндвичами. Но на самом деле Ник – щенок золотистого ретривера в человеческом обличье, а еще капитан команды по регби и просто хороший человек. Я не помню, ##### ###### ### # ##### ##### #####-#-### но Ник прошел с моим братом самые тяжелые эпизоды его болезни, так что в моей книге он точно положительный герой.

– Тори. – Ник кивает мне с преувеличенной серьезностью. – Хорошо, что ты пришла. Нам нужны свободные руки.

– Тори, можешь передать скотч? – просит Оливер, только вместо «скотч» он произносит «шкотч», потому что у него недавно выпал зуб.

Я даю Оливеру «шкотч», потом показываю на коробки и спрашиваю Чарли:

– Где ты их взял?

Чарли только пожимает плечами и уходит, бросив:

– Это коробки Оливера, не мои.

И вот уже я строю трактор из картонок в нашей гостиной.

Закончив, мы с Чарли и Ником забираемся внутрь, чтобы полюбоваться своей работой. Оливер крутится возле трактора с маркером, рисует колеса, пятна грязи и пулеметы «на случай, если коровы перейдут на темную сторону». Довольно умиротворяюще, если честно. На каждой коробке – жирная черная стрелка, указывающая вверх.

Чарли рассказывает, как прошел его день. Он это любит.

– Сондерс спрашивал о наших любимых музыкантах, я назвал группу Muse, и три человека спросили: «Это из-за “Сумерек”?» Три!

Я фыркаю:

– Откровенно говоря, я только их песни из «Сумерек» и знаю.

Ник кивает:

– И я. В детстве я много раз пересматривал первую часть.

Чарли вскидывает брови:

– ### ## ### ########, ### ######## ###### ########### ###### #### ####### ####.

### ####### # ######## ##### ## #####:

– #, ## ###########, ###### ### ######## ## ###### ##### ##### ####### ##########?

Чарли тоже смеется, затем ненадолго все замолкают, а я лежу и смотрю на картонный потолок.

Я начинаю рассказывать Нику с братом о сегодняшнем пранке. И мысли мои возвращаются к Лукасу и Майклу Холдену.

– Я сегодня встретила Лукаса Райана, – говорю я. Такими вещами я не против делиться с Ником и Чарли. – Он теперь ходит в нашу школу.

Ник с Чарли одновременно хлопают глазами.

– Лукас Райан… Тот самый Лукас Райан из начальной школы? – хмурится Чарли.

– Лукас Райан ушел из Труэма? – вслед за ним сдвигает брови Ник. – Вот черт. Он хотел помочь мне с подготовкой к пробному экзамену по психологии.

Я киваю в ответ на оба вопроса:

– Приятно было с ним повидаться. Ну знаете. Мы можем снова стать друзьями. Наверное. Он всегда ко мне хорошо относился.

Ник и Чарли понимающе кивают.

– А еще я встретила какого-то Майкла Холдена.

Ник, только что отхлебнувший чая из чашки, тут же закашливается. Чарли широко ухмыляется и начинает хихикать.

– Что? Вы его знаете?

Ник наконец переводит дух – он снова может говорить, хотя и кашляет после каждого второго слова:

– Хренов Майкл Холден. Дерьмо. Он войдет в историю Труэма.

Чарли опускает голову, но глаз с меня не сводит.

– Ты будь с ним поаккуратнее. Если честно, я его всегда слегка побаивался.

– Помнишь, как он подбивал всех поучаствовать во флешмобе для пранка в одиннадцатом классе? – вклинивается Ник. – А в результате сам станцевал на столах в столовой.

– А помнишь, как он распинался о злоупотреблении властью, когда выступал с речью старосты в двенадцатом? – подхватывает Чарли. – И все потому, что его оставили после уроков – он поругался с мистером Йетсом прямо во время пробного экзамена!

Все это только подтверждает мои опасения: Майкл Холден определенно не тот человек, с которым я могла бы подружиться.

Определенно.

Чарли смотрит на Ника:

– ## ######? # ######, ### ###.

Ник пожимает плечами:

– Может, просто слухи.

– ##, ########. – ##### ##### ########. – ## ## #####, #### ## ## ######## ##### ###.

Они замолкают и смотрят на меня.

– Послушай. – Ник искренне протягивает мне руку. – Лукас Райан классный парень. А с Майклом Холденом как будто что-то не так. Я не удивлюсь, если окажется, что этот пранк – его рук дело.

Проблема в том, что я не согласна с Ником. Я никак не могу обосновать свою точку зрения. Я даже сама не знаю, почему так думаю. Возможно, все дело в том, кáк Майкл Холден говорил – будто всей душой верил в сказанное. Или в том, как искренне огорчился, когда я показала ему пустой блог. Или же было что-то еще, что-то невразумительное, вроде цвета его глаз, нелепого пробора или того, как он умудрился сунуть мне в руку стикер, а я даже не заметила прикосновения к коже. Или все дело в том, что с ним все слишком не так.

Пока я сижу, погрузившись в свои мысли, Оливер заходит в трактор и забирается ко мне на колени. Я ласково глажу его по голове и делюсь остатками диетического лимонада, потому что мама не разрешает Оливеру его пить.

– Ну не знаю, – говорю я. – Готова поспорить, это просто какой-нибудь придурок с блогом.

Глава 4

Я опаздываю, потому что мама решила, что я сказала «в восемь». А я сказала «в семь тридцать». Как можно перепутать восемь и семь тридцать?

– Так у кого день рождения? – спрашивает она, когда мы садимся в машину.

– Ни у кого. Мы просто собираемся потусить.

– Тебе денег хватит? Могу подкинуть.

– У меня есть пятнадцать фунтов.

– А Бекки там будет?

– Да.

– И Лорен с Эвелин?

– Возможно.

Когда я говорю с родителями, то стараюсь не ворчать. Со стороны можно подумать, что я вполне жизнерадостна. Я хорошо научилась притворяться.

Сегодня вторник. Эвелин предложила отметить начало семестра в «Пицца-экспресс». Я не особо хочу идти, но мне кажется, я должна сделать над собой усилие. Социальные условности и все такое.

Поздоровавшись с людьми, которые заметили, что я пришла, я сажусь в конце стола. И у меня едва не случается инфаркт, когда я понимаю, что Лукас тоже здесь. Я заранее чувствую, что мне будет очень сложно с ним заговорить. По этой причине я старательно избегала его вчера и сегодня. А Эвелин, Лорен и Бекки, очевидно, решили воспользоваться случаем и сделать его «мальчиком» нашей группы. Мальчик в вашей социальной группе – все равно что дом с бассейном, дизайнерская рубашка с лого или «феррари». Добавляет статусности.

Ко мне подскакивает официант, я заказываю диетический лимонад и окидываю взглядом длинный стол. Все болтают, смеются и улыбаются, отчего меня охватывает легкая грусть, словно я смотрю на них через грязное окно.

– Да, но большинство девчонок переводятся в Труэм только ради того, чтобы оказаться среди парней. – Бекки, сидящая рядом со мной, обращается к Лукасу, который разместился напротив. – Как по мне, дурацкая причина.

– Честно говоря, – отвечает он, – девчонок в Труэме практически боготворят.

Он ловит мой взгляд и неловко улыбается. На нем потрясающая гавайская рубашка: облегающая, с поднятым воротником и слегка закатанными рукавами. Он не кажется смущенным, как вчера, – и выглядит, если честно, довольно стильно. Не думала, что он из таких парней. В смысле, тех, что носят гавайские рубашки.

– Только потому, что в школах для мальчиков не привыкли к девочкам, – восклицает Эвелин. Она сидит рядом с Лукасом и размахивает руками, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. – Я говорила раньше и скажу еще раз: раздельное обучение – ужасная идея.

– Это ведь не похоже на настоящую жизнь. – Лукас кивает со всей серьезностью. – В настоящей жизни представители всех полов тусят вместе.

– Но я завидую школьной форме Труэма, – вздыхает Лорен. – Мы в нашей похожи на двенадцатилеток.

Все кивают и переключаются на другую тему. А я продолжаю заниматься тем, что получается у меня лучше всего. Наблюдать.

Рядом с Лорен сидит парень, который болтает с девчонками на противоположном конце стола. Его зовут Бен Хоуп. Бен Хоуп – тот самый в Хиггсе. И под «тем самым» я подразумеваю, что он выпускник, в которого влюблена каждая девчонка. В любой школе есть такой. Высокий, хорошо сложенный. Носит обтягивающие джинсы и облегающие рубашки. Обычно он выпрямляет свои темные волосы, и, богом клянусь, они отрицают силу земного притяжения, потому что сами собой закручиваются в организованный вихрь, но, когда не выпрямляет, они рассыпаются кудряшками, и вид у него с ними такой очаровательный, что можно умереть от умиления. Он всегда выглядит безмятежным. И катается на скейтборде.

Нет, лично я по нему не сохну. Просто пытаюсь объяснить, почему он само совершенство.

Бен Хоуп замечает, что я на него пялюсь. Надо держать себя в руках.

Ко мне обращается Лукас. Кажется, он пытается вовлечь меня в разговор, что, конечно, мило, но совершенно необязательно и раздражает.

– Тори, а тебе нравится Бруно Марс?

– Что?

Лукас мнется, и вместо него вступает Бекки:

– Тори. Бруно Марс. Ты что. Он знаменит!

– Чего?

– Песня. Которая. Играет. Тебе. Она. Нравится?

До этой секунды я даже не обращала внимания на то, что в ресторане играет музыка. Это Grenade Бруно Марса.

Я быстро оцениваю текст.

– Думаю… вряд ли кто-нибудь захочет заслонить другого человека от гранаты[9]. Или прыгнуть ради него под поезд. Это контрпродуктивно. – И добавляю тихо, чтобы никто не услышал: – Если такое и сделаешь, то только ради себя самого.

Лорен хлопает ладонью по столу:

– О чем я и говорю!

А Бекки смеется над моими словами:

– Эта песня тебе не нравится только потому, что вошла в топ–40.

Слово берет Эвелин. Разнос всего мейнстримного – ее конек.

– В музыкальных чартах, – говорит она, – сплошной автотюн и ужасные танцевальные треки.

Если быть до конца честной, мне вообще не очень нравится музыка. Только отдельные песни. Иногда я натыкаюсь на песню, которая западает мне в душу. И я слушаю ее двадцать миллионов раз по кругу, пока не возненавижу и меня не начнет от нее тошнить. Сейчас это песня Message in a Bottle группы Police, и к воскресенью я буду мечтать о том, чтобы никогда больше ее не слышать. Какая же я идиотка.

– Но если песня – полный отстой, то почему она попала в чарты? – спрашивает Бекки.

Эвелин пробегает рукой по волосам:

– Потому что мы живем в капиталистическом мире, где каждый покупает музыку только потому, что ее купил кто-то еще.

Стоит ей замолчать, как я понимаю, что над нашим столом повисла тишина. Я оборачиваюсь – и переживаю небольшой сердечный приступ.

В ресторан только что вошел Майкл Холден.

Я сразу понимаю, что он притащился сюда ради меня. На лице его ухмылка, взгляд прикован к моему концу стола. Все оборачиваются в его сторону, когда он выдвигает стул и устраивается поудобнее между мной и Лукасом.

Поначалу все на него таращатся, потом начинают перешептываться, затем пожимают плечами и возвращаются к еде, придя к выводу, что его, наверное, кто-то пригласил. Все, кроме меня, Бекки, Лукаса, Лорен и Эвелин.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – объявляет он, сверкая глазами. – Мне обязательно нужно тебе кое-что рассказать.

– Ты ходишь в нашу школу! – обретает дар речи Лорен.

А Майкл – без шуток – протягивает ей ладонь для рукопожатия. Я искренне не понимаю, издевается он или нет.

– Майкл Холден, тринадцатый класс. Рад познакомиться с тобой…

– Лорен Ромилли, двенадцатый. – Слегка сбитая с толку, Лорен отвечает на его рукопожатие. – Эм… И мне приятно с тобой познакомиться.

– Без обид, но что ты здесь делаешь? – спрашивает Эвелин.

Майкл сверлит ее взглядом до тех пор, пока Эвелин не понимает, что неплохо было бы представиться.

– Я… Эвелин Фоули?..

Майкл пожимает плечами:

– Точно? Как-то неуверенно прозвучало.

Эвелин не любит, когда ее подначивают.

А Майкл подмигивает ей:

– Я пришел поговорить с Тори.

Повисает долгое неуютное молчание, которое нарушает Бекки:

– И… эм… откуда ты знаешь Тори?

– Мы случайно познакомились, пока пытались разгадать тайну Солитера.

Бекки наклоняет голову набок и смотрит на меня:

– Ты разгадывала тайну?

– Эм… нет, – отвечаю я.

– Тогда?..

– Я просто шла по стрелочкам на стикерах.

– Что?

– Шла по стрелкам на стикерах. Они привели меня к ссылке на блог.

– А… Ну круто…

Майкл вовсю угощается тем, что осталось от наших закусок. А свободной рукой неопределенно указывает на Бекки:

– Ты же Бекки Аллен?

Бекки медленно поворачивается к нему:

– А ты что, экстрасенс?

– Да нет, всего лишь не обделенный способностями сетевой сталкер. Тебе повезло, что я не серийный убийца. – Его полусогнутый палец перемещается в сторону Лукаса. – И Лукас Райан. С тобой мы уже знакомы. – Он улыбается так старательно, что выходит почти покровительственно. – Мне следует поблагодарить тебя. Ведь ты привел меня к этой девушке.

Лукас кивает.

– Мне нравится твоя рубашка. – Глаза Майкла чуть стеклянно блестят.

– Спасибо, – говорит Лукас, явно не слишком искренне.

Я задаюсь вопросом, знал ли он Майкла в прошлой школе. Если вспомнить реакцию Ника и Чарли на это имя, то должен был знать. Может, Лукас не хочет связываться с Майклом Холденом. При мысли об этом мне становится почти жаль Майкла. Уже во второй раз.

Он смотрит куда-то мимо Бекки:

– А как тебя зовут?

На секунду я теряюсь, не понимая, к кому он обращается. Потом замечаю Риту. Она выглядывает из-за плеча Бекки.

– Рита. Рита Сенгупта. – Она смеется, хотя я не знаю, над чем именно. Пожалуй, Рита – единственная девушка, кроме Бекки, Лорен и Эвелин, с кем я нормально общаюсь. Она тусит с Лорен, но обычно держится в тени. А еще Рита единственная из моих знакомых, кому идет стрижка пикси.

Майкл радуется так, будто наступило Рождество.

– Рита! Какое потрясающее имя. Милая Рита!

Пока до меня доходит, что он имеет в виду песню Beatles[10], тема разговора успевает смениться. Удивительно, что я сообразила, о чем речь. Ненавижу Beatles.

– То есть вы с Тори просто… встретились? И разговорились? – спрашивает Бекки. – Что-то слабо верится.

Забавно, потому что это правда.

– Согласен, – отвечает Майкл. – Но именно так все и случилось.

Он снова смотрит мне в лицо, ненавязчиво заслоняя остальных. Не могу выразить, насколько некомфортно я себя чувствую. Хуже, чем на выпускных экзаменах по драматургии.

– И все же, Тори, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Я хлопаю глазами и прячу руки под бедра.

Лорен, Бекки, Эвелин, Лукас и Рита все обращаются в слух. Майкл по очереди глядит на каждого через свои большие очки.

– Но… я забыл, что именно.

Лукас фыркает:

– Ты притащился за ней в пиццерию, потому что хотел что-то рассказать, а теперь даже не можешь вспомнить, что именно?

Майкла явно задевает тон Лукаса:

– Ну простите, что у меня такая дырявая память. Считаю, я заслуживаю похвалы хотя бы за то, что проделал весь этот путь.

– А почему нельзя было просто послать ей сообщение в фейсбуке[11]?

– Фейсбук* – для банальностей вроде того, чтó люди заказали на ужин или как классно погуляли накануне со своими «девчулями».

Лукас качает головой:

– Все равно не понимаю, как можно было приехать сюда – и забыть. Ты бы не забыл, будь это что-то важное.

– Наоборот, важные вещи вылетают из головы чаще всего.

– Так вы с Тори теперь друзья? – не выдерживает Бекки.

Майкл еще какое-то время сверлит взглядом Лукаса, прежде чем ответить ей.

– Отличный вопрос. – Он поворачивается ко мне: – Что думаешь? Мы теперь друзья?

Мне на ум ничего не приходит, потому что ответить «да» я точно не могу, как, впрочем, и сказать «нет».

– Разве мы можем быть друзьями, если ты ничего обо мне не знаешь? – спрашиваю я.

Майкл Холден задумчиво стучит пальцем по подбородку.

– Посмотрим. Я знаю, что тебя зовут Виктория Спринг. Ты учишься в двенадцатом классе. Если верить профилю на фейсбуке[12], ты родилась пятого апреля. Ты интроверт с комплексом пессимиста. Одета довольно непримечательно – джемпер, джинсы, – то есть тебе не по душе всякие украшательства и прочее. Ты не станешь наряжаться ради других. Заказала пиццу «Маргарита», то есть довольно избирательна в еде. Редко выкладываешь что-то на фейсбуке*, то есть не слишком активна в соцсетях. Но ты пошла по стрелкам на стикерах, совсем как я. Получается, ты любопытна. – Он подается вперед. – Ты держишься так, будто тебе ни до чего нет дела, и если продолжишь в том же духе, то сорвешься в пропасть, которую сама себе вообразила.

Майкл Холден замолкает. От улыбки на его лице остался только призрак.

– Господи, приятель, да ты настоящий сталкер! – Лорен пытается рассмеяться, но остальные не спешат к ней присоединиться.

– Нет, – говорит Майкл. – Я просто внимательный.

– Ты как будто в нее влюбился, – замечает Эвелин.

Майкл многозначительно улыбается:

– Полагаю, в этом есть доля правды.

– ## ## ## ###, ##? – #, # ### ###### ######. – ## ## #### # #######, ### ## ###.

– О, так ты обо мне слышала? – Майкл наклоняется к ней. – Интересно.

– Так это правда? – спрашивает Лукас, безуспешно делая вид, что ему все равно.

Майкл улыбается:

– #####, ##### #######, ### ######### ############## #### ## ####### #######. – ##### ## ###### ######### # ##### ####### # ######. – ### #####, #####, # ####### # ####.

Лукас мгновенно заливается краской.

– ## #### ## ##########? – спрашивает Бекки, и Майкл пожимает плечами, напуская таинственности.

– Мне нужно в туалет, – говорю я, хотя это не так, и выхожу из-за стола, чтобы вскоре обнаружить себя стоящей перед зеркалом в туалете пиццерии, пока Пинк призывает меня «поднять бокал»[13]. Кажется, я стою тут слишком долго. Старушки, выходящие из кабинок, неодобрительно на меня косятся. Не знаю, что я делаю. Просто не могу выкинуть из головы слова Майкла. «Сорвешься в пропасть». Почему это так важно? Почему они меня так задели?

Господи боже, зачем я вообще сюда притащилась?

Я продолжаю таращиться на свое отражение и воображаю голос, которые напоминает мне, что нужно быть веселой, общительной и счастливой, как нормальные люди. Я прислушиваюсь к нему, и настроение потихоньку улучшается, хотя остатки радости по поводу новой встречи с Лукасом окончательно развеялись. Наверное, всему виной гавайская рубашка. Я возвращаюсь в зал.

Глава 5

– Что-то ты долго, – говорит Майкл, когда я сажусь на свое место. Он все еще здесь. В глубине души я надеялась, что он свалит.

– Звучит так, будто ты впечатлен.

– А я и впечатлен.

Бекки, Эвелин и Лорен болтают с нашими одногодками, сидящими напротив. Я этих девчонок не знаю. Лукас быстро мне улыбается. Рита смеется и тоже улыбается, но в основном Лорен.

– ### ## ## ######? – ######### #.

Майкл удивленно моргает:

– Ух ты. Смотрю, для вас, ребята, это действительно важно.

Совсем не важно. Мне так вообще наплевать.

Майкл вздыхает:

– Честно говоря, все по-своему привлекательны. У каждого есть своя изюминка. Например, у некоторых очень красивые руки. Не знаю. Мне кажется, # ####### ######### ## ####, кого я знаю.

– ## ####… ## #########?

### – ##, ## ## ## # ####### ##########. #### ############################.

Майкл улыбается и подается вперед:

– А тебе нравятся эти слова, да? ###, #########, ##########…

– Нет, – обрываю его я. – Не особо.

– Тогда зачем навешивать на людей ярлыки?

Я наклоняю голову набок:

– Потому что такова жизнь. Без организации мы погрузимся в хаос.

Майкл смотрит на меня с удивлением и откидывается обратно на спинку стула.

Поверить не могу, что я сказала «погрузимся».

– Что ж, если тебя так волнует этот вопрос, то к кому ты себя относишь?

– В смысле?

– ### ####### ### #### ##########?

– #… ######?

– И что это значит для тебя, Тори Спринг? В скольких парней ты уже успела влюбиться?

Откровенно говоря, ни в одного. Возможно, потому что я в принципе невысокого мнения о людях.

Я опускаю взгляд:

– Пожалуй, я буду придерживаться ######## «### до тех пор, пока не будет доказано обратное.

В глазах Майкла вспыхивает огонек, но он молчит.

– Так ты вспомнил, о чем хотел мне рассказать? – спрашиваю я.

Он приглаживает разделенные четким пробором волосы:

– Может быть. Может быть, я вспомню завтра. Посмотрим.

Вскоре после этого остальные объявляют, что уходят. Я случайно потратила шестнадцать фунтов, и Лукас настаивает на том, чтобы дать мне недостающий фунт, и это очень мило с его стороны. Стоит нам выйти из пиццерии, как у него завязывается разговор с Эвелин. Большинство ребят собираются домой к Лорен – на ночевку или что-то вроде того. Там они обязательно напьются и все такое, хотя еще только вторник. Бекки объясняет, что не пригласила меня, потому что знала, что я точно откажусь (и это забавно, потому что я бы точно отказалась), а Бен Хоуп слышит ее и бросает на меня полный жалости взгляд. Бекки улыбается ему, и они мгновенно объединяются в своем сочувствии ко мне. Я решаю, что доберусь до дома пешком. Майкл говорит, что пойдет со мной, и я не знаю, как от него отвязаться, поэтому просто смиряюсь с неизбежным.

Мы молча идем по центральной улице. Вокруг сплошной викторианский стиль и коричневый кирпич, а мощеная дорога выгибается так, словно мы на дне траншеи. Мимо нас спешит мужчина в костюме, он спрашивает кого-то по телефону:

– Ты уже что-то чувствуешь?

Я спрашиваю Майкла, зачем ему понадобилось идти со мной.

– Потому что я живу в той стороне. Мир не крутится вокруг тебя, Виктория Спринг. – В его голосе сквозит сарказм, но мне все равно неприятно.

– Виктория. – Я передергиваю плечами.

– А?

– Пожалуйста, не называй меня так.

– Почему?

– Я сразу вспоминаю королеву Викторию. Ту, которая всю жизнь носила траур, потому что ее муж умер. А «Виктория Спринг» и вовсе звучит как бренд бутилированной воды[14].

На улице поднимается ветер.

– Я от своего имени тоже не в восторге.

Я тут же начинаю мысленно перебирать всех людей по имени Майкл, которые мне неприятны. Майкл Бубле, Майкл Макинтайр, Майкл Джексон.

– Майкл переводится как «подобный Богу», – продолжает он, – и мне кажется, если бы Господь выбирал человека, на которого ему хотелось быть похожим…

Майкл Холден останавливается прямо посреди улицы и смотрит на меня, просто смотрит сквозь линзы своих несуразных очков, сквозь синюю и зеленую радужки, сквозь глубины и просторы, истекая миллиардом непостижимых мыслей.

– …вряд ли бы он выбрал меня.

И мы идем дальше.

Страшно представить, что родители бы дали мне какое-нибудь библейское имя, вроде Абигейл, или Черити, или, боже упаси, Ева. Меня нельзя назвать верующей в строгом смысле слова, и, возможно, это означает, что я попаду в ад, если он вообще существует – что, давайте начистоту, маловероятно. Впрочем, эта перспектива меня мало тревожит, поскольку, что бы ни ждало меня в аду, вряд ли там хуже, чем здесь.

Тут я понимаю, что замерзла. Я как-то подзабыла, что сейчас середина зимы и на улице льет дождь, а на мне только рубашка, джемпер и тонкие джинсы. Уже жалею, что не позвонила маме, но я терпеть не могу дергать ее лишний раз, потому что она вечно вздыхает, вся такая «нет-нет, все хорошо, ты меня ничуть не побеспокоила», но я же чувствую, что очень даже побеспокоила.

Молчание и тихий аромат индийской кухни навынос сопровождают нас до самого конца центральной улицы, пока мы не сворачиваем направо – на главную дорогу, вдоль которой стоят четырехэтажные дома. Я живу в одном из них.

Когда мы подходим к моему дому, я останавливаюсь. Тут темнее, чем на остальной улице, потому что ближайший фонарь не горит.

– Вот тут я живу, – говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Погоди, погоди, погоди, – спохватывается Майкл. Я разворачиваюсь. – Могу я тебя кое о чем спросить?

Я не в силах удержаться от саркастичного комментария:

– Уже спросил, но, так и быть, продолжай.

– Мы правда не можем быть друзьями?

Голос у него как у восьмилетней девочки, которая пытается вернуть расположение лучшей подруги после того, как случайно сказала гадость про ее новые туфли и в результате лишилась приглашения на день рождения.

Я замечаю, что на нем тоже только футболка и джинсы.

– Тебе разве не холодно?

– Пожалуйста, Тори. Почему ты не хочешь со мной дружить?

Можно подумать, что он в отчаянии.

– С чего тебе так приспичило стать моим другом? – Я качаю головой. – Мы не в одном классе. Мы вообще не похожи. Мне реально непонятно, почему тебе вообще есть дело до… – Я обрываю себя на полуслове, потому что собираюсь сказать «до меня» – и вдруг осознаю, как ужасно это прозвучит.

Майкл Холден утыкается взглядом в землю:

– Я и сам… не очень понимаю…

Я продолжаю стоять и смотреть на него:

– Ты #########, что ли?

Он трясет головой и смеется:

– Я, кстати, вспомнил, чтó собирался тебе рассказать.

– Да?

– Я и не забывал. Просто не хотел, чтобы слышали другие, потому что их это не касается.

– Тогда зачем было тащиться за мной в пиццерию, полную народу? Почему бы просто не встретиться в школе?

На миг он кажется искренне оскорбленным.

– Ты думаешь, я не пытался? – У него вырывается смешок. – Ты словно призрак!

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не развернуться и не уйти.

– Я просто хотел сказать, что видел тебя раньше.

Господи боже. Он это уже говорил.

– Ты уже сказал вчера…

– Я не про Хиггс. Я видел тебя, когда ты приходила на экскурсию в Труэм. В прошлом году. Я показывал тебе школу.

На меня снисходит озарение. Теперь и я вспомнила. Майкл Холден заботливо провел меня по всему Труэму, когда я раздумывала, переводиться туда в старших классах или нет. Он спрашивал меня, по каким предметам мне нужны баллы для поступления, нравится мне в Хиггсе или нет, чем я увлекаюсь, занимаюсь ли каким-нибудь спортом. По сути, все, что он тогда говорил, было совершенно непримечательным.

– Но… – Это невозможно. – Ты был таким… нормальным.

Он пожимает плечами и улыбается. Из-за капель дождя на лице может показаться, что он плачет.

– Есть время и место, чтобы быть нормальным. Большинство людей ведут себя нормально по умолчанию. Но некоторым, вроде нас с тобой, нужно прикладывать усилия, чтобы раскопать в себе нормальность. Она для нас словно костюм, который мы надеваем к званому ужину.

Что, настал черед глубокомысленных заявлений?

– Но зачем тебе понадобилось мне об этом рассказывать? И выслеживать меня до пиццерии? Почему это так важно?

Майкл Холден снова пожимает плечами:

– Не так уж это и важно. Но я хотел, чтобы ты знала. А если я чего-то хочу, то обычно добиваюсь своего.

Я смотрю на него не моргая. Ник и Чарли оказались правы. Он действительно самый странный человек из всех, кого мне доводилось встречать.

А Майкл Холден поднимает руку и слабо машет:

– До скорой встречи, Тори Спринг.

После чего уходит. А я стою под неработающим фонарем в своем черном джемпере. Сверху льет дождь, и я пытаюсь разобраться, чувствую я что-то или нет, и понимаю, что все это очень забавно, потому что очень похоже на правду.

Глава 6

Я захожу в дом и направляюсь в столовую, чтобы поздороваться с семьей. Они, как обычно, до сих пор ужинают. Все, кроме Оливера. Поскольку ужин в нашем доме растягивается на два-три часа, Оливера отпускают из-за стола после того, как он все съест, и я слышу, что он играет в «Марио Карт» в гостиной. Решаю к нему присоединиться. Если бы я могла на день поменяться с кем-нибудь телами, то без колебаний выбрала бы Оливера.

– Тори-и-и! – Стоит брату меня увидеть, как он перекатывается на футоне и тянет ко мне руки, словно зомби, восставший из могилы. Школьный свитер у Оливера весь выпачкан в йогурте, на лице – краска. – Не могу пройти «Радужную дорогу»! Помоги!

Вздохнув, я сажусь рядом с ним на футон и подбираю свободный джойстик:

– Это очень сложный уровень, бро.

– Нет! – хнычет он. – Все возможно. Думаю, игра жульничает.

– Игра не может жульничать.

– А вот и нет! Она подыгрывает моим соперникам.

– Это не так, Олли.

– У Чарли получается пройти этот уровень. А я игре просто не нравлюсь.

Я показательно ахаю и подскакиваю с футона.

– То есть ты утверждаешь, что Чарли играет в «Марио Карт» лучше, чем я? – Я выразительно качаю головой. – Ну уж нет. Нетушки. Я – императрица «Марио Карт».

Оливер смеется, и пушистые волосы колышутся у него на макушке. Я падаю обратно на футон, сгребаю брата в охапку и сажаю к себе на колени.

– Ладно, – говорю я. – Трепещи, «Радужная дорога»!

За игрой я теряю счет времени, и, судя по всему, его проходит немало, потому что, когда в гостиную заглядывает мама, вид у нее крайне раздраженный. Такое нечасто бывает – как правило, мама скупа на проявление эмоций.

– Тори, Оливер уже час как должен быть в кровати.

Мой брат, кажется, ее не слышит. Я отвлекаюсь от игры:

– Ну это же не я должна его укладывать.

Мама смотрит на меня безо всякого выражения.

– Оливер, пора спать, – говорит она, не сводя с меня взгляда.

Оливер выходит из игры и отправляется в свою комнату, не забыв на прощание дать мне «пять». Вот он ушел – а мама все продолжает на меня смотреть.

– Ты хочешь что-то сказать? – спрашиваю я.

Видимо, нет. Мама разворачивается и тоже уходит. А я нарезаю пару кругов по «Трассе Луиджи», прежде чем уйти к себе. Кажется, я не очень нравлюсь собственной матери. Но ничего страшного – я от нее тоже не в восторге.

* * *

Включаю радио и сижу в блоге до поздней ночи. По радио передают какой-то дабстеп-шлак, но я выкрутила звук на минимум, так что мне все равно. Из кровати вылезаю только ради того, чтобы пять раз спуститься на кухню за диетическим лимонадом. Заглядываю в блог «Солитер», но там ничего нового. Так что я целую вечность скроллю любимые блоги и репощу вырванные из контекста скриншоты из «Донни Дарко», «Субмарины» и «Симпсонов». Пишу пару плаксивых постов сама не знаю о чем и почти меняю фотографию в профиле, но не могу найти ни одной, на которой бы я себе нравилась. Так что вместо этого я ковыряюсь в HTML-коде страницы, пытаясь выяснить, можно ли убрать промежутки между постами. Залезаю на страничку Майкла в фейсбуке[15], но он пользуется им даже реже, чем я. Смотрю пару серий «КьюАй. Весьма интересно», но шоу больше не кажется мне ни смешным, ни интересным, так что я включаю «Маленькую мисс Счастье», которую не успела досмотреть вчера. У меня никогда не получается досмотреть фильм в тот же день, когда я начала: мне невыносима мысль о том, что он закончится.

Наконец я откладываю ноутбук в сторону и ложусь. Думаю о всех, кто пришел сегодня в пиццерию: должно быть, они уже успели надраться и теперь тискаются на диванах у Лорен дома. Я засыпаю, но продолжаю слышать скрип и шелест, доносящиеся снаружи. Мой мозг решает, что по улице точно бродит какой-нибудь великан и/или демон, поэтому я встаю и закрываю окно, чтобы он не смог забраться внутрь.

Когда я возвращаюсь под одеяло, на меня разом обрушиваются все мысли о прошедшем дне, и в голове разворачивается настоящая буря, с громом и молниями. Я думаю о блоге «Солитер», потом о Майкле Холдене и о его словах, что мы должны стать друзьями, и том, каким человеком он был, когда учился в Труэме. Потом я вспоминаю Лукаса, каким смущенным он выглядел, и невольно задаюсь вопросом, почему он так старался меня найти. В памяти всплывает его гавайская рубашка, вызывая острый приступ раздражения: меня тошнит от мысли, что он стал похож на парня из инди-группы. Я открываю глаза и брожу по интернету, чтобы как-то отвлечься. Когда мне наконец удается успокоиться, я засыпаю под согревающие отблески домашней страницы моего блога и гудение ноутбука, которое убаюкивает лучше сверчков у костра.

Глава 7

Мы не ждали, что Солитер выкинет что-то еще. Думали, все ограничится одним пранком.

Мы его определенно недооценили.

В среду все часы в школе таинственным образом исчезли, а на их месте появились бумажки с надписью Tempus Fugit – «Время бежит». Поначалу это показалось забавным, но через пару часов выяснилось, что, когда сидишь на уроке и не можешь посмотреть в телефоне, сколько осталось до конца, возникает желание выцарапать себе глаза.

В тот же день на школьном собрании разразился скандал: стоило Кенту подняться на сцену, как из колонок загремела песня Джастина Тимберлейка SexyBack – настоящий хит дискотеки Хиггса-Труэма в восьмом классе, а на экране для проектора проступило слово «СВЭГ».

В четверг мы обнаружили, что кто-то запустил в школу двух кошек. Сотрудникам удалось изловить одну, а вот вторая – худая рыжая зверюга с огромными глазами – весь день успешно избегала поимки, бегая по коридорам и врываясь на уроки. Я довольно тепло отношусь к кошкам, и когда я впервые увидела ее на обеде в столовой, то даже почувствовала, что мы сможем подружиться. Она как ни в чем не бывало запрыгнула на стул рядом с Нашей компашкой, словно хотела присоединиться к разговору и высказать свое мнение о ссорах знаменитостей в твиттере и текущей политической обстановке. Про себя я отметила, что мне, пожалуй, следует начать коллекционировать кошек: велика вероятность, что лет через десять они будут моими единственными собеседниками.

– Я точно когда-нибудь заведу кошку, – сказала Бекки.

Лорен кивнула:

– Коты – национальное животное Британии.

– У моего парня есть кот по кличке Стив, – добавила Эвелин. – Ну разве не чудесное имя для котика – Стив?

Бекки закатила глаза:

– Эвелин. Подруга. Когда ты собираешься рассказать нам о своем парне?

Но Эвелин только улыбнулась и сделала вид, что смущена.

Я уставилась в темные глаза рыжей кошки. Она ответила мне задумчивым взглядом.

– А помните, кто-то заснял, как женщина выбросила кошку в мусорное ведро? Об этом трубили во всех новостях.

Каждая проделка неизвестного шутника запечатлевалась на фото, которое выкладывали в блоге «Солитер».

Ну и ладно.

Сегодня пятница. Людям уже не так смешно, что в колонках все утро по кругу играет Material Girl Мадонны. Я когда-то была слегка одержима этой песней и теперь опасно близка к тому, чтобы выброситься в окно, хотя на часах всего 10:45. До сих пор не могу взять в толк, как Солитеру удается это проворачивать: после фиаско с часами в среду Зельда со старостами исправно патрулируют школу.

У нас «окно», я сижу за партой и играю в шахматы на телефоне. В наушниках какая-то песня Radiohead, чтобы заглушить Мадонну, от которой меня скоро стошнит. В общей аудитории почти никого, только выпускники готовятся к январским пересдачам. Мисс Штрассер следит за порядком, потому что во время уроков эту аудиторию отводят для подготовки к экзаменам и все обязаны соблюдать тишину. Вот почему мне здесь нравится. Но только не сегодня. Штрассер набросила на колонку бесхозный школьный джемпер, но это не особо помогло. В углу устроились Бекки с Беном. Они ничего не делают, только улыбаются. Бекки то и дело заправляет волосы за уши. Бен берет Бекки за руку и начинает на ней рисовать.

Я отворачиваюсь. Прощай, Джек.

Кто-то хлопает меня по плечу – до того неожиданно, что внутри все испуганно сжимается. Я выдергиваю наушники и оборачиваюсь.

Передо мной стоит Лукас. Когда мы сталкивались в коридорах на этой неделе, он всякий раз быстро и как-то скомканно мне улыбался. А сейчас перебросил свой большущий рюкзак через плечо и держит в руках стопку книг – их там штук семь, не меньше.

– Привет, – говорит он чуть ли не шепотом.

– Привет. – Повисает короткая пауза, потом я предлагаю: – Хочешь сесть рядом?

Лукас заливается краской, но быстро отвечает:

– Да, спасибо.

Выдвигает стул, бросает рюкзак и книги на стол и садится. Я все еще держу в руке телефон и продолжаю пялиться на Лукаса.

Он же залезает в рюкзак и достает оттуда банку «Спрайта». Затем ставит ее передо мной, как кот – недогрызенную мышь перед хозяином.

– Я сбегал в магазин на перемене, – говорит он, избегая встречаться со мной взглядом. – Ты до сих пор любишь лимонад?

– Ну… – Я смотрю на банку, не зная, что и думать. Не хочу тыкать Лукаса носом в то, что «Спрайт» и не лимонад, и не диетический. – Да, конечно. Спасибо, это очень мило с твоей стороны.

Лукас кивает и отворачивается. Я открываю банку, делаю глоток, втыкаю наушники и возвращаюсь к игре. Но всего лишь три хода спустя меня вынуждают выдернуть наушники.

– Играешь в шахматы? – спрашивает Лукас. Ненавижу вопросы, которые незачем задавать.

– Ну да.

– А помнишь шахматный клуб?

В начальной школе мы с Лукасом состояли в шахматном клубе. Вечно играли друг против друга, и мне ни разу не удалось взять над ним верх. После каждого поражения я закатывала истерику.

Боже, какой же я была засранкой.

– Нет, – вру без всякой на то причины. – Не помню.

Лукас молчит, и на миг мне кажется, что он видит меня насквозь, но слишком смущен, чтобы сказать об этом.

– Какая куча книг. – Я киваю на стопку. Как будто он не в курсе.

Лукас кивает и неловко улыбается:

– Я люблю читать. Только что ходил в библиотеку.

Все названия мне знакомы, но разумеется, я ничего из этого не читала. «Бесплодная земля» Томаса Элиота, «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» Томаса Гарди, «Старик и море» Хемингуэя, «Великий Гэтсби» Френсиса Скотта Фицджеральда, «Сыновья и любовники» Лоуренса, «Коллекционер» Джона Фаулза и «Эмма» Джейн Остен.

– А что ты сейчас читаешь? – Книги хотя бы обеспечили нас темой для разговора.

– «Великого Гэтсби» Фицджеральда.

– И о чем она?

– Это книга о… – Лукас на секунду задумывается. – О человеке, влюбленном в мечту.

Я киваю так, словно понимаю, о чем речь. Но я не понимаю. Я совершенно не разбираюсь в литературе, умею только хорошие оценки по ней получать. Достаю из стопки «Эмму».

– Значит ли это, что тебе нравится Джейн Остен?

На уроках литературы мы до сих пор проходим «Гордость и предубеждение». Это душераздирающая книга, в самом плохом смысле слова. Не читайте ее.

Лукас наклоняет голову так, словно тщательно обдумывает ответ:

– Тебя это как будто удивляет.

– Так и есть. «Гордость и предубеждение» просто кошмарный роман. Я едва смогла продраться через первую главу.

– Почему?

– Это же литературный эквивалент ромкома с отвратительно подобранными актерами.

Кто-то встает и пытается пройти мимо нас, так что мы оба вынуждены подвинуться ближе к столу.

Лукас смотрит на меня очень внимательно, и мне это не нравится.

– Ты изменилась, – замечает он, качает головой и щурится.

– Ага, подросла на пару сантиметров с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.

– Нет, я не… – Он обрывает себя на полуслове.

Я откладываю телефон:

– Что? Что такое?

– Ты стала более серьезной.

Я уже не помню, когда не была серьезной. Насколько я знаю, я пришла в этот мир, источая цинизм и вопрошая, скоро ли пойдет дождь.

Не уверена, как реагировать на его замечание.

– Ну да, комиком меня не назовешь.

– Конечно, но ты всегда придумывала всякие игры. Например, наши «Битвы покемонов». А помнишь тайную базу, в которую ты превратила отгороженный угол детской площадки?

– Так ты хочешь сразиться со мной в «Битвах покемонов»? – Я складываю руки на груди. – Или у меня для этого недостаточно воображения?

– Нет. – Лукас закапывает себя все глубже и глубже, и наблюдать за этим довольно забавно. – Я… Ой, я не знаю.

Я вскидываю брови:

– Спасайся, пока у тебя есть такая возможность. Я теперь скучная. Моя песенка спета.

Почему я не могу просто заткнуться? Что у меня за манера такая – говорить о себе в самоуничижительном ключе и ставить людей в неловкое положение, особенно когда сказанное мной – правда? Я начинаю жалеть о том, что предложила Лукасу сесть рядом. А он спешит вернуться к заданию, которое выудил из рюкзака.

В колонках снова и снова играет Material Girl. Администрация пытается с этим разобраться, но кажется, на данный момент единственное решение – отключить электричество во всей школе, что, по словам Кента, приравнивается к капитуляции. Старый добрый мистер Кент вообразил, что у нас тут Вторая мировая. Я бросаю взгляд в окно за компьютерами. Знаю, сейчас полагается заниматься домашкой, но мне больше нравится играть в шахматы и наблюдать ветреную серость. Вот в чем заключается моя главная проблема со школой: я делаю только то, что мне хочется. А бóльшую часть времени мне ничего не хочется делать.

– У тебя выдалась неплохая первая неделя, – говорю я, не сводя глаз с неба.

– Лучшая в моей жизни, – отвечает Лукас. Звучит как преувеличение, но каждому свое.

Лукас – поразительно невинный парень. Безобидный и неловкий. На самом деле он до того неловок, что иногда кажется, будто он притворяется. Знаю, что, скорее всего, я ошибаюсь, но выглядит это именно так. Неловкость сейчас в моде. И это бесит. На мою долю выпало немало неловких ситуаций, и могу сказать, что ничего милого в этом нет. Неловкость не делает тебя более привлекательной, и она уж точно не должна быть модной. Неловкость заставляет тебя выглядеть как идиот.

– Почему мы перестали дружить? – спрашивает Лукас, не глядя на меня.

Я не сразу нахожусь с ответом:

– Люди вырастают и двигаются дальше. Такова жизнь.

Я сожалею о своих словах, пусть это и правда. Грусть на миг затуманивает его глаза – и так же быстро исчезает.

– Ну, – Лукас поворачивается ко мне, – мы еще не выросли.

Он достает телефон и начинает что-то читать. Я наблюдаю, как на его лице проступает непонятное выражение. Звонок, возвещающий об окончании перемены, умудряется пробиться сквозь Мадонну, Лукас откладывает мобильный и начинает собирать вещи.

– У тебя урок? – спрашиваю я и тут же понимаю, что задала один из тех бессмысленных вопросов, которые сама терпеть не могу.

– История. Еще увидимся.

Отойдя на несколько шагов, он оборачивается, словно хочет сказать что-то еще. Но вместо этого просто стоит. Я сдержанно улыбаюсь ему, он улыбается в ответ и наконец уходит. В дверях Лукас сталкивается с парнем с длинной челкой, и, разговорившись о чем-то, они покидают общий зал.

Наконец-то меня оставили в покое. Я возвращаю наушники на место. Интересно, где сейчас Майкл Холден? Я со вторника его не видела. У меня нет ни его номера, ни других контактов. А если бы и были, я бы вряд ли стала ему писать. Я никому не пишу.

Весь следующий час я откровенно бездельничаю. Сказать по правде, я даже не знаю, есть у меня какие-то уроки в расписании или нет, но чего у меня точно нет – так это желания двигаться. Я лениво размышляю о том, кто скрывается за ником Солитер, и в тысячный раз прихожу к выводу, что мне все равно. Ставлю будильник на телефоне, чтобы не забыть сегодня отвезти Чарли к психологу – Ник занят. А потом просто сижу и дремлю, подперев щеку рукой.

Я просыпаюсь за секунду до того, как снова звенит звонок. Богом клянусь, я ненормальная. Без шуток. Однажды я забуду проснуться.

Глава 8

Понедельник, на часах 8:21, я сижу, распластавшись по компьютерному столу в общей аудитории, а Бекки соловьем разливается о том, каким милым был Бен Хоуп на вечеринке у Лорен (ради бога, шесть дней уже прошло!), когда у двери кто-то громогласно вопрошает:

– КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ ТОРИ СПРИНГ?!

Приходится восстать из мертвых.

– Господи Иисусе.

Бекки на весь зал сообщает о моем местоположении, и, прежде чем я успеваю спрятаться под парту, передо мной вырастает главная староста Зельда Окоро. Я приглаживаю волосы в надежде, что это сделает меня невидимой. Зельда – великолепная староста, да и в целом очень милая, веселая девушка, но я вечно отказываюсь принимать участие в ее затеях, поскольку для этого требуется куча усилий и энтузиазма, а у меня хронический недостаток того и другого.

– Тори. Назначаю тебя участницей операции «Незаметный».

У меня уходит несколько секунд, чтобы переварить полученную информацию.

– Нет, не назначаешь. Нет. Нет.

– Назначаю. У тебя нет права отказаться. Старосты проголосовали, кого они хотят видеть от двенадцатого класса.

– Что? – Я снова расплываюсь по столу. – Зачем я им понадобилась?

Зельда упирает руки в бедра и наклоняет голову.

– Мы столкнулись с кризисом, Тори. – Она говорит очень быстро и короткими предложениями. Мне это не нравится. – Хиггс столкнулся с кризисом. Восьми старост недостаточно, чтобы с ним справиться. Мы увеличиваем группу наблюдателей до пятнадцати человек. Операция «Незаметный» начинается. Завтра. В 07:00.

– Прости, чтó ты только что сказала?

– Мы пришли к выводу, что бóльшая часть диверсий происходит рано утром. Вот почему мы приступим к наблюдению завтра утром. В 07:00. И лучше тебе прийти.

– Ненавижу тебя, – говорю я.

– Не меня вини, – отвечает Зельда. – Вини Солитера.

Она уходит, и меня тут же окружают Бекки, Эвелин, Лорен и Рита. Лукас тоже с ними. Полагаю, теперь он часть Нашей компашки.

– Что ж, ты несомненно в числе учительских любимчиков, – замечает Бекки. – Глазом не успеешь моргнуть, как тебя сделают старостой!

Я бросаю на нее взгляд, полный глубочайшей скорби.

– Да, но, если станешь старостой, сможешь в столовой брать еду вне очереди, – говорит Лорен. – Фастфуд! И будешь оставлять семиклассников после уроков, если они покажутся тебе слишком жизнерадостными.

– Как ты умудрилась понравиться учителям? – интересуется Бекки. – Ты же особо ничего не делаешь.

Я пожимаю плечами. Бекки права. Я особо ничего не делаю.

Позже в коридоре я встречаю Майкла. Это я так говорю: «встречаю», но на самом деле при виде меня он орет: «Тори!», да так громко, что я роняю на пол папку с английской литературой. Майкл оглушительно хохочет, щуря глаза за линзами очков, и застывает посреди коридора, вынуждая трех восьмиклассников врезаться в него на полном ходу. Я смотрю на Майкла, подбираю папку и быстро проскальзываю мимо него.

Сейчас у нас урок литературы. Мы читаем «Гордость и предубеждение». Я добралась до шестой главы и могу со всей искренностью объявить, что ненавижу эту книгу всей душой. Она скучная, битком набита клише, и меня так и подмывает поднести к ней горящую спичку. Женщины думают только о мужчинах, а мужчинам вообще ни до чего нет дела. Ну разве что кроме Дарси. Он не так плох. Лукас, пожалуй, единственный, кто подходит к чтению серьезно, но даже он периодически заглядывает в телефон. Я украдкой скроллю под партой несколько блогов, но там ничего интересного.

Бекки рядом со мной болтает с Беном Хоупом. К моему великому сожалению, я не могу от них отсесть, или выйти из класса, или умереть. Они играют в «палочки-точки» в школьном планировщике Бена. Бекки неизменно проигрывает.

– Ты жульничаешь! – восклицает она и пытается отнять у Бена ручку. Бен очаровательно смеется. Они шутливо борются за ручку. Я тем временем стараюсь сдержать рвотный позыв и не провалиться под землю от переизбытка кринжа.

На большой перемене в общей аудитории Бекки рассказывает Эвелин все о Бене. В какой-то момент я встреваю с вопросом:

– А что случилось с Джеком?

Ответом мне становится пристальный взгляд.

– Значит, теперь тебе вдруг стало интересно?

Я озадаченно моргаю:

– Ну… да?

– Просто когда я звонила тебе в прошлый раз, мне так не показалось. Я даже подумала, что утомила тебя своими разговорами.

Повисает пауза. Я понятия не имею, что тут можно сказать. Она меня ничуть не утомила, просто ненароком напомнила, как сильно я себя ненавижу. Но мне многое об этом напоминает.

Наверное, это я ее утомляю и раздражаю. Потому что веду себя так, будто мне все равно.

– У нас ничего не получилось. Мы расстались через несколько дней, – с каменным лицом сообщает Бекки и поворачивается к Эвелин.

Глава 9

На следующий день папа привозит меня в школу к 6:55. Я пребываю в трансе. В машине он говорит:

– Может, если поймаешь шутников на месте преступления, получишь общественную награду.

Не знаю, что такое общественная награда, но подозреваю, что из всех людей в мире у меня меньше всего шансов ее получить.

Зельда, старосты, назначенные помощники и даже старина Кент ждут в вестибюле. Оказывается, я единственная, кто додумался прийти в школьной форме. На улице еще темно. Отопление в школе пока не включили. Я мысленно хвалю себя за то, что надела две пары колготок.

Зельда – в легинсах, кроссовках и оверсайз-худи от Superdry – берет слово.

– Итак, оперативная команда! Сегодня мы их поймаем. Каждому отводится свой участок школы. Патрулируйте его и, если что-то заметите, немедленно звоните мне. С пятницы в школе все тихо, поэтому велика вероятность, что сегодня они не появятся. Но мы будем исполнять свой долг, пока не обеспечим безопасность школы, независимо от того, поймаем мы кого-нибудь или нет. Встречаемся на этом месте через час.

И зачем я только сюда притащилась?

Старосты начинают переговариваться, а Зельда лично инструктирует каждого члена «оперативной команды», прежде чем отправить его бродить по темным закоулкам неотапливаемой школы.

Наконец очередь доходит до меня, и Зельда вручает мне бумажку:

– Тори, ты патрулируешь кабинеты информатики. Вот номер моего мобильного.

Я киваю и разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Э, Тори?

– Что?

– Ты выглядишь немного… – Она не заканчивает предложение.

Сейчас семь утра. Зельда может пойти в жопу.

Бумажка с телефоном отправляется в ближайшую урну, которая попадается мне на пути. Я замедляю шаг перед Кентом, который грозно высится у входа в вестибюль, и спрашиваю:

– Почему я?

Но он только вскидывает брови и улыбается, так что я закатываю глаза и скрываюсь в коридоре.

Бродить по школе вот так довольно необычно. Вокруг царят тишина и спокойствие. Воздух неподвижен. Я словно оказалась в стоп-кадре.

Кабинеты информатики расположены в блоке С на втором этаже. Всего их шесть: С11, С12, С13, С14, С15 и С16. Привычного гула вентиляторов не слышно – компьютеры выключены. Я открываю кабинет С11, включаю свет, повторяю эти же действия с кабинетами С12, С13 и С14, потом сдаюсь и сажусь на крутящийся стул в С14. С чего Кенту вообще пришло в голову втягивать меня во все это? Неужели он думает, что я буду всерьез заниматься «патрулированием»? Я отталкиваюсь от пола и кручусь. Мир вокруг сворачивается в торнадо.

Не знаю, как долго я этим занимаюсь, но, когда останавливаюсь, чтобы посмотреть на часы, циферблат у меня перед глазами плывет. Наконец он успокаивается, и я вижу, что время – 7:16. И я, кажется, уже в шестнадцатый раз спрашиваю себя, чтó я здесь делаю.

Как вдруг неподалеку раздается знакомый джингл загрузки Windows.

Я встаю со стула и выглядываю из кабинета. Смотрю в одну сторону, в другую. Коридор теряется в темноте, но из открытой двери С13 льется призрачный голубоватый свет. Я крадусь по коридору и захожу внутрь.

Интерактивная доска включена, проектор радостно жужжит, показывая заставку Windows. Я останавливаюсь перед доской и молча на нее таращусь. На заставке – зеленые луга под синим небом. Чем дольше я смотрю, тем сильнее она расползается, захватывая окружающее пространство, пока поддельный пиксельный мир окончательно не захватывает реальный. Компьютер, подключенный к проектору, старательно гудит.

Дверь в кабинет закрывается сама собой, словно я в мультике «Скуби-Ду». Я подбегаю и дергаю ручку – безрезультатно, и на миг я замираю, уставившись на свое отражение в дверном стекле.

Ну прекрасно, кто-то запер меня в компьютерном классе.

Отступив назад, я замечаю в отражении выключенных мониторов, что картинка на доске сменилась, и резко оборачиваюсь. Зеленые луга исчезли, на их месте возникла чистая страница документа Microsoft Word с мигающим курсором. Я нажимаю клавиши на клавиатуре компьютера, подключенного к проектору, нервно еложу мышкой по столу – бесполезно.

Меня прошибает пот. Мозг отказывается воспринимать происходящее. На ум приходят два варианта.

Первый: кто-то из моих знакомых решил неудачно пошутить.

Второй: Солитер.

Тем временем на белом листе появляется текст.

Внимание, оперативная команда,

пожалуйста, постарайтесь не тревожиться и не паниковать.

Курсор замирает.

Ничего не понимаю.

СОЛИТЕР – дружелюбная организация в духе соседского дозора, которая помогает подросткам, устраняя наиболее распространенные причины подростковой тревожности. Мы на вашей стороне. Вам не стоит бояться каких-либо действий, которые мы предпримем или не предпримем.

Мы надеемся, что вы поддержите деятельность СОЛИТЕРа и наконец почувствуете, что школа – это не всегда царство стресса, серьезности и одиночества.

Кто-то определенно поставил перед собой цель вывести старост из себя. Но поскольку я не староста, то решаю сохранять спокойствие. Не могу сказать, какие именно чувства вызвала у меня эта надпись, но она определенно не вывела меня из себя.

Мы оставим вам видео, которое, надеемся, сделает ваше утро светлее.

СОЛИТЕР

Терпение убивает

Страница с текстом висит на экране еще несколько секунд, потом перед ней выскакивает проигрыватель Windows Media Player. Курсор подбегает к кнопке Play, и видео запускается.

Видеозапись низкого качества, но она позволяет разглядеть на сцене двух человек: один сидит за пианино, вторая стоит со скрипкой в руках. Скрипачка прижимает инструмент к подбородку, поднимает смычок, и они начинают играть.

Только после того, как бегунок внизу проигрывателя успевает пройти восемь делений, а камера наезжает на сцену, я понимаю, что музыкантам лет восемь, не больше.

Не знаю, какое произведение они играют, но это и неважно. Потому что иногда я слышу музыку – и цепенею как завороженная. Бывает, утром включается радио и попадается песня до того красивая, что я просто лежу и слушаю, пока она не кончится. Еще бывает, я смотрю кино, и сцена вроде бы не грустная, но музыка такая печальная, что слезы сами бегут по щекам.

Вот и сейчас я ничего не могу с собой поделать.

Видео заканчивается, а я продолжаю стоять перед экраном. Наверное, Солитер мнит себя очень умным и загадочным. Еще бы, заставил нас посмотреть это видео, сопроводил его таким красноречивым посланием. Напоминает ребят, которые используют слово «дабы» в школьном сочинении и думают, что это уморительно. А мне, с одной стороны, вроде бы и смешно, а с другой – пристрелить их хочется.

Но факт в том, что дверь кабинета С13 по-прежнему заперта и я по-прежнему не могу из него выйти. Хочется позвать кого-нибудь на помощь, но я молчу. Не знаю, что делать. Я не знаю, что делать.

Номер Зельды я выкинула, вот такая вот я дура. А телефонов других старост у меня нет.

Бекки я позвонить не могу. Она все равно не придет. Папа уже на работе. Мама еще в пижаме. Чарли придет в школу минут через сорок пять, не раньше.

Сейчас только один человек может мне помочь.

Только один человек мне поверит.

Я достаю мобильный из кармана блейзера.

* * *

– Да?

– Прежде чем я что-то скажу, ответь мне на один вопрос.

– Тори?! Господи боже, ты реально мне позвонила.

– Ты настоящий?

Я действительно не исключаю возможность, что Майкл Холден всего лишь плод моего воображения. У меня просто в голове не укладывается, как человек с таким характером смог выжить в этом дерьмовом мире – и ко всему прочему внезапно заинтересовался такой мизантропичной, пессимистичной засранкой, как я.

Я обнаружила его номер на стикере в своем шкафчике вчера на большой перемене. Это был один из тех розовых стикеров со стрелочками, которые привели меня к Солитеру, только теперь он добавил номер телефона и улыбающееся лицо. Я знала, что это Майкл. Кто еще это мог быть?

После долгого молчания он наконец отвечает:

– Уверяю тебя… Нет, клянусь, что я целиком и полностью настоящий. Здесь. На земле. Живой и дышащий.

Майкл ждет от меня какой-то реакции, но я ничего не говорю, и он продолжает:

– Я понимаю, почему ты спрашиваешь, и ничуть на тебя не в обиде.

– Хорошо. Спасибо, что… всё прояснил.

После чего я в самой непринужденной манере, на которую только способна, сообщаю, что меня заперли в кабинете информатики.

– Повезло тебе, что я сегодня решил помочь дежурным, – говорит он. – Знал ведь, обязательно что-нибудь случится. Именно поэтому и дал тебе свой номер. Ты же сама для себя опасна.

И тут я вижу, что Майкл как ни в чем не бывало идет по коридору, небрежно прижимая телефон к уху и даже не подозревая, что я всего в паре метров от него.

Я начинаю стучать в дверное окно.

Майкл возвращается на пару шагов, хмурится – это на него непохоже – и внимательно смотрит на меня. Потом ухмыляется, вешает трубку и начинает яростно мне махать:

– Эй! Тори!

– Выпусти меня отсюда, – говорю я, прижимая ладонь к стеклу.

– Уверена, что тут заперто?

– Нет, я просто забыла, как открывается дверь.

– Я выпущу тебя, но ты должна кое-что для меня сделать.

Я несколько раз громко впечатываю ладонь в стекло, словно Майкл Холден – какое-то животное и я пытаюсь его отпугнуть.

– Серьезно, у меня нет на это времени…

– Всего одну вещь.

Я сверлю Майкла взглядом в надежде, что это если не убьет его, то хоть парализует.

Он пожимает плечами, хотя я ума не приложу почему.

– Улыбнись.

Я медленно качаю головой:

– Да что с тобой не так? Ты понятия не имеешь, чтó со мной только что произошло.

– Если докажешь, что умеешь улыбаться, я поверю, что ты человек, и выпущу тебя.

Он до отвращения серьезен.

Сердце падает куда-то в желудок. Никогда в жизни мне не хотелось улыбаться меньше, чем сейчас.

– Ненавижу тебя.

– Нет.

– Просто выпусти меня.

– Ты спросила, настоящий ли я человек. – Майкл поправляет очки, и его голос внезапно становится тише. Это нервирует. – А тебе не приходило в голову, что я тоже могу в тебе сомневаться?

И я улыбаюсь. Не знаю, как это выглядит со стороны, но я двигаю лицевыми мускулами, чтобы изогнуть губы в подобии полумесяца. Реакция Майкла показывает, что он и этого от меня не ожидал. Я тут же начинаю жалеть, что пошла у него на поводу. Глаза у Майкла становятся как два блюдца, а ухмылка исчезает.

– Срань господня, – говорит он. – Тебе и правда сложно улыбаться.

Я пропускаю это мимо ушей:

– Доволен? Мы оба настоящие. Теперь открой дверь.

Он щелкает замком.

Мы смотрим друг на друга, потом я начинаю протискиваться мимо него, но Майкл встает прямо передо мной, упираясь руками в дверную раму.

– Да что такое? – Господи боже, этот парень меня до нервного срыва доведет.

– Кто запер тебя в кабинете информатики? – спрашивает он. Глаза у него по-прежнему широко распахнуты. Неужели он… беспокоится за меня? – Что тут произошло?

Я бросаю взгляд в коридор. Мне не особо хочется смотреть ему в глаза.

– Солитер взломал проектор. Отправил сообщение старостам. И видео.

Майкл почти карикатурно ахает. Убирает руки с косяка и кладет их мне на плечи. Я начинаю пятиться.

– И что было в том сообщении? – спрашивает он. Ему и боязно, и любопытно. – А что за видео?

В любой другой ситуации я бы вряд ли снизошла до того, чтобы ему что-то рассказывать. В смысле, кому какое дело?

– Иди сам посмотри, – буркаю я и захожу обратно в класс.

Майкл огибает меня и направляется к проектору.