Михаил и другие призраки бесплатное чтение

Глава
Юрий Бриль, писатель и путешественник, мастер документальной и художественной прозы. Родился и живет на Урале. Образование филологическое. Работал репортером на Дальнем Востоке и в литературных журналах. Его творчество отмечено золотым дипломом в «Большом финале» и в других российских и международных конкурсах.
Дом под снос, окна забиты, однако слышатся голоса. О чем это они? О, да тут разыгрывается целая драма, полтергейст орудует, распоясались невидимки. А в другом рассказе герой попадает в потустороннию Туаннезию, город, куда направляются души новопреставленных. И еще одна история про Аркаим. На гору Любви являлся призрак Михаила, многие видели его, некоторые разговаривали. Автор исследовал и раскрыл тайну Михаила.Свои путешествия в иные гиперреальные туманности он изложил с пугающей достоверностью.
Жена полтергейста
Госпожа Белоконь иногда слышит голоса… Радио выключено, телевизора нет и в помине, соседи съехали — дом под снос, а голоса, тем не менее, докучают. Так, во всяком случае, она утверждает…
ЭЛЕОНОРА. Привет, Ивашкин! Как тебе спалось?.. Что, спишь еще? Ну и правильно делаешь. За окном ветер, дождь, крылья у птиц намокли, погода нелетная — самый смак поваляться в постели. Отдыхай, дружище, когда еще выпадет случай. Считанные денечки — твой земной отпуск. Пройдет как сон — и ты взнуздаешь свою космическую лошадку и айда вперед к звездам, в незнакомые миры. Представляю — прямо дух захватывает: ты, Ивашкин, такой блистательный, неотразимый, в черной, как ночь, рубашке, до самых пят, в голубом, с веселым помпончиком колпаке, мчишься во весь опор верхом на комете. Н-но, Галлея, н-но, чертовка, лево давай! Потянул левую вожжу — тысяча парсек влево. Правую… ой, да куда же тебя занесло?! Астероиды, ужасные черные дыры, пыль межзвездная, колючая!.. Эх, сколько же приключений! И одно другого опасней. Помнишь, рассказывал, ты угодил в космотопь? И тонул, и не было надежды на спасение. А выбрался только потому, что знал: тебя ждут на Земле. Ведь знал?.. А еще было дело: ты попался на удочку Дракона. Этот известный космический притворщик зажег свои звезды-обманки, и они лучились так сладко, так сочно, что ты забыл обо всем, устремился завороженный, помчал — и прямо, о ужас! — в его скользкую лиловую глотку. Тьма густющая, зеленая, лабиринты нескончаемые и надо пройти все до одного, прежде чем Драконище выпустит тебя на свободу. Такое, мой милый, условие. И ты прошел, потому что знал: на Земле тебя ждут. Скажи, знал?.. Не целуй, не целуй меня, Ивашкин!.. Это не ответ. Скажи, знал?.. Я же, ну что касается меня… То никакой неожиданности. Как услышала по радио, к Земле, мол, приближается комета Галлея, сразу поняла: что-то должно измениться в моей жизни. Если бы ты знал, как я ждала! И вот, слава господу нашему Иисусу, мы встретились.
Ну и как тебе у нас? Шикарно, не правда ли? Это твой будуар, твоя отдельная благоустроенная секция — кукла Барби пусть сидит на фоно, а ты живи в ее коробке. Тебе не жестко спать? Еще бы: матрас, как у принцессы, поролоновый, подушка бархатная, как у арабского шейха, на одеяло ушли все французские кружева маминой старой блузки. Так что отдыхай, наслаждайся комфортом, и ни о чем не думай.
Полундра! Спасайся, кто может!.. Ну и запашище! Ага, опять маман утюжит штаны, эти противные синие штаны… Вот так и живу, Ивашкин… без противогаза. Как ты, наверно, успел заметить, в этом доме культ синих штанов. Чистит, утюжит, сдувает пылинки. Короче, решила посвятить остаток своей жизни синим штанам… Фу!.. Что, и тебя достало? Подумаешь, запах! Ты вообще, как я понимаю, можешь обходиться без воздуха. Вчера, к примеру, во время вечернего моциона ты прошел по дну Черного моря от Одессы до Севастополя — и ничего, только трубка погасла. Тебе, я знаю, не страшны ни холод, ни жара. Ты закапывался в снег на всю новогоднюю ночь, а утром пел, проказник, в опере вместо простудившегося тенора Потемкина. По всему видно, ты обжился, усвоил многие из наших законов… Ах, не целуй, не целуй!..
МАМА. Ты с кем это, Элеонора?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Молчит. Опять, значит, с Ивашкиным.
МАМА. Сначала пропал аппетит, потом — как следствие — завелся Ивашкин.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Да просто так и чирей не вскочит. На все бывают следствия и причины. Господин полковой врач советует за ней понаблюдать.
МАМА. А то как же! Неужели я свою единственную дочь оставлю без присмотра?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Стало быть, понаблюдаем… в эту хотя бы дырочку — иначе для чего я ее просверлил?.. Самый настоящий НП, доложу я тебе. Вся позиция, как на ладони.
МАМА. Вот и наблюдай.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Наблюдаю, наблюдаю…
МАМА. Ну и что же?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Уставилась на коробку и разговаривает.
МАМА. Не трудно сообразить, где она его прячет.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Нисколько не трудно. Считай, сообразили. Остальное, как говорится, дело военной техники.
ЭЛЕОНОРА. Мой бедненький, мой страшненький, мой несчастненький Ивашкин! Ох, и до чего же бесцеремонный у нас народ! Прямо слов нет… Схватили царский будуар грязной лапищей и — бум — в мусоропровод. Хорошо, ты успел спрятаться. Вот пусть теперь попробуют найдут… Ну как тебе там, в банке? Да уж, комфорт!.. зато полная гарантия безопасности. Стоит себе банка с квасом и никому не мешает. Стоит и стоит, а мама со своим склерозом и думать забыла, что поставила. Живи, ты же дух — родственник джиннам, а для джиннов даже простая бутылка может стать жилищем на тыщу лет. Ну а банка трехлитровая и подавно — отель пятизвездочный… О, господи, какой ты невоздержанный, бурный. У тебя, оказывается, взрывчатый характер. Тебе слово — ты тысячу пузырьков в ответ. Понимаю, вольная натура, брожение свободолюбивых идей и все такое… Нет, давить не собираюсь, крышку, если угодно, приоткрою. Ну, хватит, успокойся!.. Ворочаешься на дне банки, вздыхаешь, сетуешь, а я тебя даже разглядеть толком не могу. Безусловно, ты интересный собеседник, вот наступит ночь, все угомонятся, ты выберешься наружу, примешь свой привычный вид: такой большущий, больше банки, Ивашкин, в лихо заломленном колпаке, с английской трубочкой в зубах и с нескончаемыми рассказами о своих бесчисленных приключениях. Будем болтать до самого утра, и никто нам не помешает.
…Ночь, уже ночь… или это мама задвинула окно черными шторами. Впрочем, не важно. Важно то, что я тебя не предупредила. А я должна была тебе сказать: имей в виду, дружище, наша планета — не зеленая лужайка, где можно беззаботно пастись. Кругом ловчие ямы. Зазевался и угодил, и некому руку подать. А знаешь, как было со мной? Возвращаюсь однажды из школы, открываю своим ключом дверь… И вижу, Ивашкин, нет… ты даже представить себе не можешь, — посреди комнаты, на стуле, висят синие штаны. Только-только отутюженные, наглые, пар поднимается и запах паленой шерсти… Фу!.. С той самой минуты дом перестал быть моим: чужой голос, чужие запахи… и мама стала чужой. Конечно, все произошло не враз, не в одночасье. И наверно, если б я была чуть старше, можно было как-то предотвратить, что-то сделать. Ну так вот, слушай все по порядку. Я тебе открою историю происхождения синих штанов и попутно расскажу о себе.
С самой себя и начну, вернее, с того времени, когда меня не было. То есть я была, всегда была, скучала, как у нас водится, на капустной грядке, а моя будущая маман и не помышляла о замужестве. Не знаю, сколько бы мне пришлось киснуть среди овощей, если б не мой папа, тоже тогда, надо понимать, будущий. Он предстал, обдутый ветрами и штормами. Мама наморщила нос: ну и манеры, фи! Но у папы было одно важное преимущество перед другими ухажерами: он умел летать. Бывало, сядет в самолет и реет в небе. Реет и реет. Ему машут с земли: возвращайся, мол, такой-сякой! А он ни в какую. Однажды папа уговорил сесть на заднее сиденье маму. Они поднялись высоко, выше самых высоких перистых облаков, и он сделал мертвую петлю. И в то мгновение, когда маман зависла вверх тормашками, ее несчастное сердце пронзили враз два решения: никогда больше не садиться в самолет и… в общем, в тот же день они поженились.
Детство мое, Ивашкин, — один солнечный денек, а потом, когда папы не стало… ты, может, слышал, Ивашкин, бывают такие мелкие, без микроскопа даже не увидишь, животные? Ох и вреднючие! Микробы называются. Не дай бог проглотить ненароком микробину. Нередко большой, сильный человек пасует перед такой козявкой. И можно также упасть, не обязательно с самолетом при зенитном обстреле. Просто, поскользнулся, например, и зашибся насмерть. И сердце может остановиться… просто так, без видимой причины. Да важна ли конкретная причина? Скажу по секрету, мой грустный рыцарь Ивашкин, жить вообще крайне опасно. Что делать, коротали денечки вдвоем с мамой. Как два неразлучника на одной ветке. Ни о каких синих штанах не было и речи. Но однажды явилась тетка Полина, противная, краснощекая сводня, и давай плести, какая сытая житуха в Заречье. И давай открывать маме глаза, что такой сравнительно молодой и красивой женщине рано ставить на себе крест. А в следующий раз, представляешь, Ивашкин?!. Тетка Полина, эта толстая, противная, в красном сарафане старая сводня, притащилась с отрезом. Само собой, отрез — это далеко еще не штаны, тем более, маме поначалу не понравился материал: синий в рубчик, тусклый какой-то, без фантазии. И все-таки каждый день она украдкой доставала этот отрез, смотрела, щупала, вздыхала чего-то. А потом подхватилась как-то и за дверь. Я за ней, прицепилась хвостиком.
Ты, наверное, слушаешь меня, Ивашкин, а сам думаешь: эх, и странные эти земные девчонки — из-за каких-то штанов столько разговоров. Штука в том, дружище, что синие штаны — это не просто штаны, а нечто большее… этакие большущие штанищи!.. Так вот, надо только перейти мост — и окажешься в Заречье. Прекрасно помню тот рыжий, будто плюшевый от налета ржавчины, мост. И помню, мы стояли с мамой на мосту, и туман клубился, окутывая нас, и мы смотрели на оранжевые воды Чудинки, вытекавшей из рудообогатительной фабрики. Старые карагачи на берегу клонились, полоскали ветви. Казалось, оплетавшая их тина тянет деревья, как за руку, затягивает на самую глубину. Впрочем, уже тогда речка не была глубокой, истратилась, обогащая руду, и уже образовался вытянутый вдоль течения остров. Он растрескался на лиловые многоугольники, которые блестели, как лаковые. По острову разгуливал господин в малиновых сапогах-ботфортах, в меховой куртке с ладно пригнанным к голове капюшоном: ушки на макушке тоже искусно обиты мехом. На серой вытянутой морде двумя пучками торчали белые усы. Он вглядывался в текучие волны, ловко орудовал длинным багром, вылавливая разные предметы: старую керосиновую лампу, кухонный комбайн, автомобильное колесо. И помню, потребовалось усилие, чтобы пройти по мосту дальше, будто дул сильный встречный ветер. Но только мы ступили на землю, все стихло, пригнулось. Чувствую, завязла в трясине. Дома как дома –ничего особенного, черные из бревен и краснокирпичные, в окнах — обязательные горшки с геранью. Я думаю, Ивашкин, все дело в этом комнатном растении. Всякий знает, герань отпугивает моль. Но мне еще бабушка говорила, а она у меня была известная травница: кроме обычных свойств, каждое растение обладает еще и тайным, о котором можно только догадываться, свойством. Я как раз догадалась, и скажу тебе по секрету: герань удерживает время. Ты обращал внимание на ее корешки? В общем-то обычные корешки, но иногда какой-нибудь скручивается в петельку, эта-та петелька способна при случае заарканить год-два, а то и добрую сотню лет. И вот, чувствую, завязла. А тут еще гармонь, сиротские, неприютные наигрыши. Тоска навалилась. Я такая маленькая, беззащитная, обречена месить эту безоглядную грязь вечности, скитаться в душных отвалах прошлого. Я плакала, тянула маму домой, однако ее точно бес попутал с этими штанами. На дороге нам встретился мужчина в допотопных черных трусах и с гусем под мышкой. Мама спросила его, как пройти к дому закройщика Пасюка. Мужчина обстоятельно объяснял, что пасючий дом находится на самом что ни на есть почетном месте, между спиртовым заводом и сусловым озером, а гусь бессовестно шипел, вытягивал шею и норовил меня ущипнуть. Наконец, мы пошли, куда нам было указано. Шли, шли и вдруг наткнулись на свинью. Ужас, какая свиньища! Подвешенная на крюк, она висела на столбе во всю столбиную длину. Мужик, смоливший ее паяльной лампой, казался совсем лилипутским. Высунув от усердия язык, он тщательным образом обрабатывал каждую пядь свиной поверхности. К туше была прислонена лестница, однако он обходился без нее, ползая ловко, как бытовое насекомое. Он терялся в складках свиного сала и вновь являлся наружу. Лицо черное от копоти — только белки глаз сверкают да мокрый язык краснеет. Видно по всему, что он был очень поглощен своим занятием, но мама позволила себе отвлечь его, чтобы уточнить еще раз: где, тем не менее, живет так всеми уважаемый господин Пасюк. Пахло паленой шерстью — сил не было стоять. И только мы отошли от этой свиньи, как натолкнулись на другую, точно такую же, а может, и крупнее свиньищу, которая так же висела на столбе с оскаленной пастью, и которую так же смолил мужик паяльной лампой. Оглядев ландшафт, мы увидели тут и там вдоль улиц столбы, ровно столько же свиней и уж никак не меньше мужиков с паяльными лампами. И от такого разгула свиноводства я прямо сама остолбенела. А мама тащила меня дальше. И вот мы подошли к сусловому озеру. Над озером неуклюже, прихрамывая на крыло, летали чайки, противно кричали, выхватывали исходящие паром, теплые куски, жадно пожирали их. И разный животный сброд: кошки, собаки, осел, тапир, два бомжа — лакали дармовую еду. Пахло теплыми дрожжами, озеро пыхтело, ворочалось, вываливалось из берегов и вывалилось бы, наверно, если бы из него не лакали, не черпали. Вереницы ведер, канистр, корыт, прочих всевозможных посудин — в бабьих руках, на коромыслах, самокатом на колесах, вразвалку на курьих ножках тянулись в четырех направлениях. У магазина толпились мужики, но не для того, чтобы купить что-либо. У каждого — окорок. Окорок сдавали — получали в обмен соленые огурцы. А чуть поодаль, у мирно попыхивающей трубы спиртового завода, под старыми липами сосредоточенно работала, похрустывая огурцами, дегустационная комиссия: два депутата, один китаец и один пузатый карлик, у которого на майе было написано: «Баден-Баден». Райское местечко, не правда ли? Я тебе забыла сказать: прямо за мостом, у дороги, стоял столбик с табличкой «Заречный рай». Раньше-то было другое слово: «район», но две буквы отпали. Слушай, откуда взялось сусловое озеро. Была большая яма, туда самосвалы ссыпали зерно и картошку, но буквы отпали — и ничего уже возить не надо было, потому что забили природные источники и начался круговорот: сусло-спирт-сусло-свинина-огурцы-сусло… Ну, даешь, скажешь ты, из-за слова?!. А что говорится в Священном Писании? «В начале было слово…». Так вот, как отпали буквы, так и началось… В общем, райское местечко… Счастье — это праздник живота, круговорот жратвы в природе. Скажу еще, Ивашкин, что небо над этим райским пасючьим местечком надежно охраняла зенитная батарея.
А дом у господина Пасюка большущий, каменный. Мама дернула за шелковый шнурок — на звон колокольчика вышла горничная. Лицо узенькое, нос острый. «Господин Пасюк кушают», — сказала она, задирая нос, будто речь шла о заседании каких-нибудь пэров. Все же дверь перед нами не захлопнулась, и мы бочком, нерешительно протиснулись в прихожую. Пахло погребом и восковыми свечами, царил полумрак, холодные каменные стены сочились влагой, и тут и там из щелей пробивался изумрудный мох. Следуя за горничной, мы спустились вниз и оказались в круглом каменном зале, где за круглым каменным столом сидели на круглых стульях сам господин Пасюк, Пасючиха и все пасючата, мал мала меньше. Семейка была одета во все неброское, одинаковое, серое. У всех ушки на макушке и белые усы торчком. Но самое примечательное, Ивашкин: они все ели, пардон, кушали, сало. Они молча кушали, а мы скромно ждали. Покушавши сала, господин Пасюк вытер руки о свои серые меховые штаны. И все пасючата, последовав его примеру, встали и вытерли руки о свои также серые меховые штаны. Господин Пасюк посмотрел на меня, улыбнулся мне меховой улыбкой, похваляясь своими идеально белыми и острыми резцами. «Какое прел-лестное дитя! — сказал он и потрепал меня своей противной лапой за щеку. — Скажи, любишь сало?» Я молчала, насупившись, а Пасюки смотрели на меня и ждали, как будто это был какой-то основной вопрос мироздания (что, мол, первично: материя или сознание?). И мало того, от моего ответа зависело многое, например, ход глобальных космических процессов… Вот именно, от такой малюсенькой, ничтожной девчонки. А что, может быть. Представь себе, Ивашкин, некие весы, застывшие в равновесии. Достаточно какого-нибудь миллиграмма, чтобы чаша весов склонилась… «Ведь любишь, признавайся!» — терял терпение Большой Пасюк. «Любит, любит, конечно!» — поспешно решала за меня мама. Мне было страшно и противно. Больше, наверно, противно. Я топнула ножкой и крикнула: «Терпеть не могу ваше противное сало!». Ой, Ивашкин, что тут было! Пасючиха упала в обморок, господин Пасюк стал лить на нее из кувшина квас, пасючата пищали. Старший из них, Крысыч, хвостатый подросточек-пасюк, раскрыв рот, смотрел на меня, нижняя челюсть его подрагивала, в красных глазках его стояли слезы, он жалел меня, будто мне за мой ужасный проступок грозила немедленная казнь. Мама в истерику: «Испортила, дрянь, строптивая девчонка, ты все испортила!» Не скоро успокоились. «Она любит, любит!» — униженно повторяла мама, ей не верили. И не было никакой надежды, что господин Пасюк возьмется кроить и шить. Он вообще сначала отворачивался от материла, потом разглядывал его с нескрываемой брезгливостью, но вдруг ухмыльнулся и сказал: «А что, ежели скроить зенитное галифе?».
Ты, наверно, также думаешь, наивный Ивашкин, что покрой штанов — чепуха, сущая безделица? Не совсем так. То есть совсем не так. У нас на Земле говорят, мода возвращается. Да, что-то возвращается, а что-то, наоборот, отбрасывается, как шелуха. Скажу больше, Ивашкин, идет неустанная работа, совершается поступательное движение. Э-во-лю-ция! Слышал такое слово, милый мой дурачок? Зауженные, расклешенные, пирамидальные… джинсы, слаксы, шорты… С карманами, шлевками, поясом… Все это, как говорится, наше прошлое и будущее, многовековой опыт, надежды и чаяния… А маман оказалась такой простой: ухватилась за габардиновое галифе с лоснящейся задницей. Что уж ее так привлекло: петлицы, пряжки или надежный пожизненный паек?! Однако же, Ивашкин, у нас за все принято платить. За сытую жизнь в особенности. Представь себе, она уже не помнит, как однажды села в самолет, не помнит небо, свой смертельный страх и восторг. Я — единственный свидетель… Может, мне уйти, а?.. Ах, не целуй! Не целуй меня в голову!.. Тсс… Кажется, нас застукали. Идут… Прячься… сюда, в банку!..
МАМА. Что бы я ни приготовила, воротит нос: фу, опять это противное сало! Всякую еду, даже полезную овсянку называет салом. Я не склонна к преувеличениям, но мне кажется, это симптом.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. А мы в Заречье завсегда кушали сало. Бывало, зайдешь в офицерскую закусочную, сядешь за стол, откроешь меню, так-так, скажешь, что Родина послала за примерную службу? Родина послала сало. Спасибо Родине. А что еще? А еще огурчик соленый и сто грамм на дегустацию. Низкий поклон Родине. Все, что нужно для счастья, она дала.
МАМА. Для счастья еще нужно, чтобы дети были счастливы. О каком счастье можно говорить, если в доме Ивашкин?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Да, такого голыми руками не возьмешь, пушкой не стрелишь. Что, ежели сетку набросить? Улучить момент — и рраз! Отличная идея, но прежде мы установим месторасположение противника.
ЭЛЕОНОРА. Ивашкин, ты где?.. Ну, отзовись же!.. Знаю, ты известный прятальщик, куда мне тягаться с тобой. Ты можешь спрятаться так, что никакой зенитный патруль не обнаружит. Хватит, не испытывай мое терпение!.. Молчишь, будто умер. Но ведь ты уже как будто умирал, а умереть дважды, даже такому крутому полтергейсту, как ты, слабо. Впрочем, я могу ошибаться. Откуда мне знать эти небесные тонкости… Ага, ты просто улетел. Я слышала по радио, что сегодня Галлея начнет удаляться от Земли. Что ж, прощай, адью!.. Была без радости любовь, разлука будет без печали…
У-у, гудят трубы. Что это они так печально гудят. Прямо не гудят, а жалуются на судьбу… Боже милостивый, Ивашкин, ты ли это? Как ты там оказался?.. Вот балда, разумеется, где тебе еще быть, если взяли банку, взяли грубыми лапищами и опрокинули в канализацию. Вместе с квасом ты попал в систему. Ну вообще, рехнуться можно! Это я виновата. Надо было предупредить. У нас нельзя летать. Воспрещается. Нельзя забираться высоко в небо даже в мечтах. Результат всегда один; он тебе известен… Что, ты уже повеселел? Заворковал, забулькал, затрясся в смехе, кран на кухне чуть не отвалился. Да, если разобраться, здесь простор, не то что в банке. Представь себе, весь город, все подземелье пронизали трубы. Как узенькие тоннели, они ведут в каждое здание, каждую квартиру. В одно мгновение ты пронизываешь сто километров. Открыла хозяйка кран, чтобы мыть посуду, а ты тут как тут, со струйкой на блюдце. Нижайшее, мол, вам почтение, пардон, что без приглашения, и низко кланяешься, снимая свой колпачок. Хозяйка — брык в обморок. Но ты же, Ивашкин, известный дамский любезник, найдешь нужные слова, если захочешь. В сущности, это не важно. Важно, что ты познаешь нашу действительность не с парадной стороны. Ладно, познавай. Даю тебе на это три часа. Не вздумай опаздывать. Не для того я тебя ждала, чтобы опять расставаться на целый век.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Какие бы законы ни принимало наше правительство, но без еды нам никак невозможно. Однако молодежь, видишь, не верит, свою дорогу торит.
МАМА. Такое, видно, поветрие. Я читала, бывают случаи с новорожденными. Родится малыш в полном здравии да вдруг ни с того ни с сего отказывается от материнской груди, начинает слабеть, чахнуть и… Скажи, кто им внушил? Вот и моя тоже: смотрит на медный кран и говорит, но я-то знаю, я-то в своем еще уме, не с краном она разговаривает и не сама с собой. Ты же уверял, что выследил Ивашкина, он почти что у тебя в руках! Боже праведный, неужели нет никакого верного средства?!
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Средства бывают разные. Я, например, вспомнил одно, испытанное.
МАМА. И что это за средство?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Это замечательное средство — не что иное, как боевая зенитная труба ночного видения. Пойду в Заречье, в нашу гвардейскую часть, мне дадут. В Заречье хорошо, там лето, оркестр играет, музыканты в белых перчатках, бесплатное довольствие…
МАМА. Вот жизнь, всегда лето!
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Всегда, сколько помню.
МАМА. И никаких морозов?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Ну, заморозки вообще-то случались, но это раньше, давно, да и то в те дни, когда цвела черемуха. А как вырубили черемуху, так и заморозков не стало… Схожу, возьму трубу, мне что…
МАМА. Зятек называется! Подарок от любимой и единственной дочки! Загляденье какое — смотреть на него в трубу! Уж лучше бы инвалид безногий. Пусть не целый человек, половинка, зато реальная, из молекул. Я виновата. Надо было самой подумать о зяте, а не ждать от судьбы. Ничего, еще не все потеряно, поработаем и в этом направлении.
ЭЛЕОНОРА. Гудишь, дружище Ивашкин? Примчался?! Рада видеть. Не тряси, пожалуйста, кран, у нас крайне ненадежная система. Твое нетерпение понятно. Что делать, процент вонючести повышается день ото дня, да теперь нам никакой фильм ужасов не страшен — святочный рассказик по сравнению с тем, что ты увидел. Ну ладно, оставим чертям нашу замечательную действительность, пусть разбираются, изучают передовой опыт, а ты вылезай, открываю кран. Устраивайся поудобнее, тут хотя бы на полочке для мыла, а я присяду на край ванны, дверь, конечно, на защелку. Закуривай свою английскую трубочку. Что, табачок замочил? Ой, да какой же ты мокрющий, синий… Заворачивайся в махровое полотенце и не стучи так страшно зубами…
Итак, на чем мы остановились? Ну да, ты спешил ко мне. Ты спешил, а я ждала, ждала… Медленно шло время. Не оправдывайся, я все понимаю.
В небе нет дорожных знаков: лети, куда пожелаешь, и каждая звезда, каждый планетный осколочек светится по-своему, один лучит чистое добро, другой — тревогу и печаль, а третий — неведомое чувство, название которому пока не дано. И ты летишь, летишь, от одного небесного создания к другому, как пчела, собирая свою дань, — новые, необыкновенные переживания. Боже мой, какие глубокие, нежные тона, какие неожиданные дерзкие сочетания!.. Ты опытный путешественник, Ивашкин. Ты научился издали узнавать характер планеты, но и ты ошибался, доверчивая душа, попадал впросак. На что, спрашивается, у тебя ушли последние семьдесят лет? Тебя, мирного полтергейста, привлек красноватый свет Марса, ты прилетел на пустынную планету, и там аборигены-марссисты напели тебе в уши, что в скором времени они превратят безводный Марс в планету-сад, разумеется, не без твоей помощи — вырой только каналы. Ты взял в руки кайло и давай долбить каменистую землю. Долбил, долбил… Долбил, пока не прозрел, что твои каналы имеют чисто стратегическое назначение. Вырвавшись, ты полетел на планету Трон, пал на колени перед господом нашим Иисусом и вымаливал прощение. Доброта Иисуса бесконечна: он простил тебя за твое неведение. И он подкрепил надежду обещанием, что все мертвые воскреснут: и ты, и мой папуля, и даже многие некрещеные марссисты. Воскреснут и вместе с живыми будут призваны на небо для чистой вечной жизни, где для каждого будет уготовано место, где не будет вражды, где на лужайках будут вместе резвиться заяц и лев, антилопа и тигр. И каждый, кто пожелает, сможет путешествовать в иные миры, не надевая свинцовых одежд.
Такое дело, Ивашкин, ты странствовал тысячу лет, а я ждала. Конечно, мне еще мало лет, но ты же знаешь эти эйнштейновские штучки со временем: один болтается в космосе –другой ждет. Может, например, быть такое: прилетает дочь из космоса и тут узнает, что родилась… ее мама. Что делать, командировки в сторону, стирает пеленки, воспитывает и начинает понемногу понимать, что чужой опыт никого и ничему не учит, особенно бабушку, поскольку та и слыхом не слыхала о теории относительности.
Ну вот, ты странствовал, а я росла и ждала. Тебе за тысячу, но мы, согласно Эйнштейну, этому путанику времен и пространств, почти что ровесники. Ты ко мне стремился, ты знал, что я тебя жду. Увы, земная женщина устроена так, что конкретно знания ей не дано, она способна только неясно предчувствовать. Пусть даже тонко, очень тонко, но неясно. Как растение чувствует солнце, тянется к нему, но не знает физических причин, по которым светило излучает тепло и свет. Растение живет, не зная следствий и причин, и умирает, когда подходит срок, постепенно, не зная смысла перемен. Так вот, мой милый друг Ивашкин, со своим тонким и неясным предчувствием я ждала. День шел за днем, а я сидела и смотрела в щербатую стену. Интересно было смотреть на шероховатинки и трещины, разбегающиеся по стене, дополнять, продолжать в воображении их причудливые узоры. Может, я бы сидела так до старости, но однажды пришли маляры и все покрасили. Тогда я встала и пошла. Пошла со своим тонким и неясным предчувствием. И куда, ты думаешь?.. Не поверишь, но это так. Да, именно туда, в Заречье… Заречье — родина синих штанов, богатые отвалы прошлого… зачем я туда потащилась? Что искала? Не спрашивай, Ивашкин. Мы, земные девчонки, не дружим с логикой. Возможно, искала конкретные ответы на свои неясные вопросы.
Ты знаешь, надо только перейти мост — и окажешься в Заречье. Прекрасно помню тот плюшевый мост и до мельчайших подробностей вид, который нам открылся, когда мы стояли, не решаясь перейти… Штука в том, Ивашкин, что моста-то как раз и не было. Я пошла туда, где, как я полагала, текла речка. Тенистая аллея нашего старого заброшенного парка всякий раз возвращала меня назад. Речки тоже не было — истратила себя вконец на обогащение руды. Ее лоно пересохло, растрескалось, обратилось в лиловый песок. Все верно, и почему до меня сразу не дошло? Речки нет — откуда быть мосту? Я брела, брела себе высохшим руслом, как дорогой в никуда, и вдруг увидела шатры на песке, пестро одетых людей. Неподалеку виднелись бетонные фермы городского шапито, и я подумала: должно быть, это цирковые артисты. Конечно, это были они. Каждый занимался своим делом: жонглер механически подкидывал кольца, акробатка стояла на одной руке, завязавшись в узел, что, однако, не мешало ей держать (и очень эффектно) папиросу между двумя –большим и средним — пальцами ног; арлекин плакал. Не обращая внимания на его слезы (это чисто профессиональное, подумала я), я подошла к арлекину и сказала, что ищу Заречье, не знает ли он, где такое находится. И, продолжая лить слезы (ох, уж в этом он преуспел) арлекин сказал: «Посудите сами, сударыня, речки нет, нет моста — откуда быть Заречью?» — «Но ведь было же, — сказала я, — куда подевалось?» — «Ну, тогда ищите, — пожал он плечами, — и если сильно постараетесь, обрящете. Вероятно, это где-то выше по течению времени». Однако я уже устала и никуда не хотела идти. Мы говорили о разных вещах, и я заподозрила, что плачет он по-настоящему. «Как же мне не плакать?! — еще пуще заплакал он. — Посмотрите, сударыня, что с нами стало. Мы были бродячими артистами и этим гордились, а теперь мы просто беженцы, каких немало на свете». И они обступили меня и начали жаловаться мне, и они говорили также: «Мы, цирковые родились в большинстве своем обычными детьми, но каждый божий день с утра до вечера, а часто даже ночью, во сне, мы работали, развивая каждый какую-нибудь свою способность. Маленькими шажками, по миллиметрику, мы шли к своему совершенному умению, и в какой-то незримый момент перешагнули границу, которую очертила сама природа. Мы удивляли народ своим искусством, мы утверждали им, что возможности человека беспредельны. Но, увы, наше искусство стало никому не нужным. У нас был дом, наш цирк. Теперь в том доме универсальный магазин, милости просим, выбирайте: сто и еще три сорта копченого сала». И они также сказали: «Вы, милая барышня, ищете Заречье? Напрасно. Дело в том, что все нынче перемешалось, как песок. Заречья нет нигде, и оно в то же время повсюду. Народ весь опасючился, и на гербе нашего государства красуется голова свинокрыса». Тогда я сказала им: «Раз вы беженцы, то должны бежать. Куда в таком случае вы бежите?». И они сказали: «Наш бедный скарб уже в узлах, мы назначили себе сорокадневный пост, и мы ждем, когда прилетит за нами на своей огненной колеснице приемный сын Царицы Змей Зюйд Амбре ад-Дин и заберет нас на планету Харон, где можно все забыть и начать сначала». — «А что же будет со мной?» — спросила я. «Что будет с тобой, скажет цыганка Аза Жемчужная. Это ее профессия — врать про будущее». И цыганка Аза Жемчужная сказала: «У тебя, красавица, два пути: путь багровой колеи, который таит много неизведанного, и другой путь, путь широкой белой колеи, по которому идут многие, все почти что. Если не хочешь расстраивать маму, иди по этому, второму пути». — «Конечно, я не хочу расстраивать маму и, конечно, хочу быть, как многие, все почти что. Хочу… но не могу. Может, мне себя переломить? Что тогда?» — «Посмотри в мое зеркальце — и ты увидишь, что с тобой будет, маленькая крыска!» — «Почему вы такое говорите?» — крикнула я, однако же она протягивала зеркальце, и я взглянула в него. Взглянула — и сразу покрылась холодным потом: на меня смотрел противный серый зверек в подвенечном платье. Боже мой, неужели это я? А из-за моей спины выглядывал Крысыч. Он, конечно, вырос, изменился, но те же самые красные глазки, тот же дрожащий тройной подбородок — невозможно было не узнать Крысыча.
Что будет с тобой, скажет Аза Жемчужная
Я подружилась с циркачами и частенько навещала их. Вечерами мы жгли костры и смотрели в небо, ожидая огненную колесницу. Я втайне готовилась улететь с ними. Не думай, милая душа Ивашкин, что я влюбилась в этого плаксу. Конечно, было жалко его. Мы плакали вместе в четыре ручья, я целовала его белые руки, синие жилки на руках. Плакала и целовала, целовала… А потом надоело, ну что сырость разводить?! А все равно я бы улетела с ними. Не обижайся, я ведь только догадывалась о тебе, а наверняка, то есть конкретно, не знала. Да, и ждала, и не знала. Вот курица, скажешь, собралась лететь — ни крыльев, ни опыта путешествий. С одной стороны, это так, но с другой… Штука в том, Ивашкин, что я родилась в понедельник. В понедельник все земные находятся под управлением Луны. Известно, какая это мечтательна особа. Вот и получается, все мы, понедельничные, в определенном смысле лунатики, до умопомрачения любим мечтать. Эх, и где я только не побывала?! Что я только не повидала?! Конечно, мечта и реальность — разные вещи. Но в определенный момент (это случается раз в сто лет), мечта и реальность совпадают, совпадут контуры, совпадут середины — и тогда открывается возможность прорваться, надо только быть готовым, подстеречь такой момент. Если ты по-настоящему готов, он придет. Обязательно придет! Я готовилась: собрала вещи в старый фибровый, бабушкин еще, чемодан и назначила себе сорокадневный пост. Я перестала есть и даже думать о еде. Уже на седьмой день я почувствовала такую легкость, что часами могла парить под потолком. Но однажды свалилась в голодный обморок. Видишь шрам на голове? Когда спала, в меня через капельницу вкатили питательный раствор — таким образом я нарушила пост, и ничего хорошего меня не ждало. Ночью очнулась — окно светилось красным светом. «Ракета», –сказала сидевшая у моей постели мама, но я-то знала, что это была огненная колесница факира Зюйд Амбре ад-Дина. Утром я и многие жители нашего города наблюдали в небе багровую колею, но вскоре и она рассеялась. Они улетели, Ивашкин. Все, даже куряка-акробатка… Путь багровой колеи не для меня — оставалось быть как все. Я избегала смотреть в зеркало, потому что внутренне чувствовала: во мне происходят какие-то изменения. Я ела все, что мне давали, без всякого аппетита, безразлично, чтобы только не расстраивать маму. Я уже припасла пузырек с кислотой, обольюсь, думаю. Тут еще ко всем прочим бедам притащилась тетка Полина, эта толстая усатая сводня, и давай плести, какая я безобразная: ручонки как тростинки, ножонки как камышинки. Но самое что ни на есть во мне безобразное — это то, что у меня всего один подбородок. Было бы хотя бы два!.. К тому же бабий век недолог, минует год, другой — и я уже перестарок. Так вот, перво-наперво меня следует подкормить, рекомендуется такая диета: утром бутерброды с салом венгерским, сверху сало, с низу сало, а посередине кусок хлеба, в обед ассорти, шпик, шпикачки, карбонат… Ой, Ивашкин, что-то меня тошнит. А перед уходом она показала отрез. «Цвет немаркий, мышастый, — уговаривала она, — а качество такое, что век сносу не будет». Ну, думаю, уж если тетка Полина взялась за дело, то уж одного пузырька кислоты мне мало, надо еще один, чтобы внутрь… А что прикажешь? Жить среди полулюдей, и быть самою полукрысою, и нарожать полузверят?.. Ах, не целуй, не целуй!.. Почему ты целуешь меня в голову, а?
ЭЛЕОНОРА. Эй, Ивашкин, ты где?.. Ну, ты и проказник!.. Тсс, не выдавай себя. Ты, дружище, непревзойденный прятальщик. Надо же, куда забрался! А что оставалось?! Полы перестелили, стены покрасили, трубы поменяли, электроприборы отключили, окна задернули черными шторами, а меня привели в фиксированное положение. Молодец, здорово придумал. Однако же какой ты сегодня старый, совсем небритый. Сейчас верю, что тебе перевалило за тысячу. Ох, и колюч же ты, брат! Такая дремучая зеленая лапища, а на ней — нежнейший розовый цветок. Мерси, я тронута! Ты такой внезапный, сеньор Ивашкин. Кстати, мне еще покойная бабушка говорила, что из всех растений наиболее загадочны кактусы. Из кактусов же особо примечателен наш астрофитум. Сдается, я разгадала это растеньице: в обычном состоянии это примитивное соединение растительных клеток. Но когда он зацветает, если он только зацветает… это означает, что в нем объявилась ДУША. Я приметливая, я видела, мама поливала кактус, а ты скользнул из ковша со струйкой воды, и ты просочился в землю, а потом вошел в наш чахлый астрофитум. Да, он был сухим, замертвелым, ѕ и вдруг чудо: прямо на моих глазах стал расправляться, набухать… стал таким зеленущим, что больно смотреть. В какую-то минуту раскрылся такой цветок, что я вообще ослепла… Ах, не целуй!.. Ты знаешь, у меня такое чувство, что за нами наблюдают. Сиди тихо, не высовывайся из кактуса. Будем общаться шепотом, а еще лучше — мысленно. Ты меня понимаешь?.. Я тебя — тем более. Остальное нас не касается.
МАМА. Отлично! Ну, просто черт знает что! Превосходно! Я, кажется, сошла с ума!..
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Все щели законопатил, каждую доску валиком прокатал, каждое отдельное место боевой зенитной трубой прощупал. А ведь в эту трубу я глядел двадцать пять лет, охранял ночное небо Родины, и, доложу тебе, ни одна вражеская муха не пролетела незамеченной.
МАМА. То раньше, а то теперь. Раньше закроешь дверь на замок, цепочку для пущей важности набросишь — и ты в крепости. А теперь, как согласились, что невидимки существуют, — и железная дверь, и бетонная стена не преграды. Таскаются, шьют туда и сюда, нет покоя ни днем, ни ночью. А этот паразит вообще прописался. Муж вроде как. А она… Слыханное ли дело: жена полтергейста?!. Послушай, а что, если дети пойдут?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Пойдут, дело молодое. Обязательно пойдут. Вопрос в другом: в кого именно угодят, в мать или в отца-невидимку?
МАМА. Батюшки мои — внучек-невидимка! Нет уж, вяжите меня и забирайте в сумасшедший дом, я на это из-за принципа не пойду!
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Я что думаю: хорошо еще, наш зятек — сирота, а вдруг многосемейный? Поналетят невидимые родственнички, понаедут, впишутся незаметными чернилами в ордер на наши законные метры, и самое плохое, что мы об этом даже не узнаем.
МАМА. Да живут уже, вписались, я это чувствую, у меня бессонница и повышенное давление! Топчут наши половики, пируют за нашим столом, спят на наших кроватях. Недавно, и года не прошло, постелила новую простыню, а что с ней стало?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Я вот что скажу: раньше жизнь была крепче. В кабинетах царила наука. В умах — надежный материализьм. Невидимки и на порог не казались, а теперь, как вышла амнистия, так и хлынули…
МАМА. Сказал! Рассуждать каждый может, а победить… Ээ, даже и рассуждать не буду на эту тему.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Хитростям и ненаучным проискам врага противопоставим мощь современного оружия.
МАМА. Ага, противопоставляли. Все средства использовали.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Не все, самое лучшее осталось. Мне наш полковой врач посоветовал. Это не что иное, как боевой астральный радар.
МАМА. Не спорю, у господина полкового врача светлый ум, не зря, видать, столько лет в казарме прожил, но и у тетки Полины, я извиняюсь, мозги не протезные. А она давеча мне по секрету сказала, что есть одно средство, и я этому средству вполне доверяю. Это верное и единственное средство — кошка. Да, обычная животная кошка. Она так устроена, что видит всякую нечисть. И когда видит, сильно нервничает.
МАМА. Что с тобой? Ты весь в крови, как поросенок!
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Изранет я, матушка.
МАМА. Как же тебя угораздило, садовая голова?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Это кактус астрофитум кололся, когда я вступил с ним в рукопашную.
МАМА. А зачем вступал? Или вовсе заскучал без войны?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. А затем вступал, что кошка на этот кактус астрофитум шипела и зубы скалила.
МАМА. Вон оно что! Значит, сработало средство. Ну, и какие же результаты? Где Ивашкин? Избавились наконец-то от супостата? Освободились?.. Ну, что молчишь? Опять — надейся и жди?..
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Вроде как избавились…
МАМА. Вроде… Военные отвечают: так точно! А девочка моя, с нею все в порядке? Умойся и наблюдай, глаз не спускай.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Так точно, наблюдаю.
МАМА. Вот и наблюдай, а я на стол сооружу.
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Наблюдаю, наблюдаю.
МАМА. Ну и что же?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. А ничего, нету ее.
МАМА. То есть как это нету?
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Была и нету. Фиксационные ремни застегнуты, веревки целы, а самой как не бывало.
МАМА. Нету девочки моей… Не может быть!.. Ищи!
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Нет в кровати, нет в шкафу…
МАМА. Да где же она?.. Это ты во всем виноват. Ищи!
ГОСПОДИН СИНИЕ ШТАНЫ. Виноват, не углядел.
МАМА. Так чего стоишь? Ищи! Беги, лети, догоняй!
РАДИОГРАММА, ПЕРЕХВАЧЕННАЯ И РАСШИФРОВАННАЯ ПРОФЕССОРОМ КОСМОГОНИИ МАРКОМ ФРИДМАНОМ. Всем патрульным службам галинтерпола ночь понедельник надцатого третьего рождества христова бежал мест заключения воспользовавшись проходящей кометой Л 0179 вторично отбывавший наказание нарушения режима оседлости правил материализации многоженство полтергейст христофор бонифаций Ивашкин просьба обнаружении задержать доставить планету прописки
ЭЛЕОНОРА. Это случилось! Уму непостижимо, но это произошло! Соединились в одну цепочку тысячи совпадений — и я прорвалась. Свершилось, о чем я мечтала: темно-синяя глазурь небосвода, серебряные звезды — и мы с тобой, моя душа, Ивашкин, верхом на твоей космической лошадке. Не спрашивай, счастлива ли я. И да, и нет. Множество нитяных корешков привязывает меня к Земле, к моей несчастной маме. Потерпи маленько, надо только рвануть, осознать, что все это старый груз, отгоревшая ступень… Ну, вот сейчас, считаем до трех… Один!.. Два!.. Три!.. Н-но, Галлея! Лево давай! Пошла-а!..
Ночь темна. А ветрище-то какой! У-у, стонут деревья. Гремит железо на крыше. В окно и посмотреть страшно. А на бельевой веревке раскачиваются синие штаны. Веревка напрягается струной, звенит, синие штаны рвутся в полет… и вот, восхищенные ветром, стартуют в открытый космос, выплывают на орбиту, раскрыляются, летят, вбирая в свою циклопическую мотню звезды, Луну, целые миры.
Чесальной дерево
«Охальник! Повеса! Хвостатый ловелас! — ругалась дева Мария Платоновна, собирая с дверного коврика на газетку черные глянцевитые колбаски.
Из комнаты на мягких лапках неслышно подошла Василиса, потянулась через порог к коврику, обнюхала неожиданную весть. Побежала на кухню, стрельнула в комнату, опять на кухню. Давай козлиться — дождалась, свалилось на голову счастье. А только и новостей: здесь был Вася, горячий привет. Ждите, мол, будет снова.
«Э-э», — сказала Мария Платоновна, заглянула в зеленые глаза своей воспитанницы, все поняла и не одобрила. Помнится, Варфоломеев тоже приезжал к ней с букетом. Оранжерейные цветы не пахли, зато от самого Варфоломеева крепко забирало бензином, табаком и еще чем-то… мартовским, наверное, снегом. Только что из того? А ровным счетом ничего.
Квартира у Марии Платоновны как шкатулочка; обои финские, салфетки, гладью вышитые, макраме. Кровать в нише — прямо царский альков. А вот опять не спится. Мартовская ночь входит в окно, проникает под одеяло, обволакивает. Зябко. Открыла Достоевского, встала, глянула в окно. У, темнотища, жуть! Опять легла. Не уснуть, ни за что не уснуть… Заработал лифт — с чего это? Кому какая надобность в такой час? Остановился на ее этаже… осторожные шаги, едва слышный скрежет в замке. Вспархивают ажурные занавески, полощутся на сквозняке. Господи, дверь открыта, догадывается она. И холодеет от ужаса. Стараясь не скрипнуть чем, Мария Платоновна сползает с кровати. Время такое неспокойное, сто раз представляла, как все это будет. Но не надо было представлять, потому что как представляешь, так все и получается. Вот он, ужасный громила стоит над ней, бессовестно ухмыляется, крутит ус. А она — голая, почти голая. Муфта только и больше ничего, старинная, бабушкина. И кстати, ой как кстати! Пиф! Пиф! Пиф! — выхватывает она маленький дамский пистолет. Крохотные черные пульки отскакивают от лысой, в шрамах и вмятинах головы. Громила смеется: «Нехорошо, март на дворе, а ты меня так встречаешь». И тянет волосатые руки.
«Мао! — слышит она, — Мао!» — громила обращается в тень, тень бледнеет, становится прозрачной, еще какое-то время висят над шифоньером нахальные усы, но и они легкой табачной дымкой ускользают в форточную щель. «Мао! — голос громкий и требовательный. — Мао!» — в нем слышится даже угроза. Боже милостивый, это же Вася! Мария Платоновна отняла голову от подушки, щелкнула выключателем, прошла в коридор: Василиса сидит у порога. Ждала. Выпустить разве? «Мао!» — негодует Вася и шлет на крыльях попутного сквознячка категоричное любовное послание, а эта дурочка полосатая ловит носом из дверной щелки, считывает. Если судить по крепости запаха, любовь навек, однако посмотрим, хватит ли запала хотя бы до утра.
Утро, давно утро. Вернее, полдень. По атласному одеялу, по кружевному пододеяльнику грациозно ступают муаровые лапки. — Мрр, — Василиса ткнулась носом в нос хозяйки, затяжным движением провела влажно-холодную полоску по щеке. — Ну, здравствуй, здравствуй! — ответно и таким же манером поздоровалась Мария Платоновна.