Крик бабуина бесплатное чтение

I. Поездка на Афон

Меня вызвали в Москву, на Ильинку, к полпреду Президента по Центральному федеральному округу. От этой встречи я не ждал ничего хорошего и для себя решил: ухожу. Я не могу работать, зная, что каждый мой день пронизан ложью и лицемерием.

Когда вошел в кабинет, Бодров встретил меня хмурым взглядом. Черненький, с коротко подстриженными усиками – вылитый Марлон Брандо в фильме «Крестный отец», – он протянул холодную руку (я словно прикоснулся к холодной рыбе), предложил сесть, сев напротив.

– Вы, очевидно, догадываетесь, зачем я вас пригласил?

– Да.

– И что скажете?

– Готов к любому решению (ввязавшись в драку, я знал, что проиграю).

– Мне жаль, но вам придется уйти. И знаете почему? Вы пошли против Президента. – Он помолчал, выдерживая паузу и, внимательно глядя на меня. Поймав его взгляд, я изобразил на своем лице невозмутимость и спокойствие. Полпред продолжил:

– Если губернатор проиграет выборы, обвинят вас.

Несколько минут он молчит, его узкие зрачки смотрели долго и пристально.

Он ждал, что отвечу я.

– Поверьте, он проиграет, и вряд ли ему поможет административный ресурс. А впереди – не сегодня, так завтра – подоспеют уголовные дела. Об этом я вам докладывал. Вопрос времени.

– Это вас не касается. Ваше дело – выполнить решение Президента.

– И тем самым оказать Президенту медвежью услугу? – продолжил я. – Мне знаком механизм принятия решения. «Друзья» по партии, а точнее, по куриному бизнесу, вставили его кандидатуру в предвыборные списки кандидатов в губернаторы. Подсудобили Президенту. Тот доверился и дал согласие на баллотирование… Я же не хочу, чтобы потом было стыдно за принятое неверное решение. У нас что – нет других кандидатов, более достойных?

Бодров откидывается на спинку кресла. Какое-то время задумчиво смотрит в окно. Сейчас его лицо больше похоже на физиономию падшего ангела. Очевидно, он в глубине души понимает, что я прав, и его аргументы «любой ценой» выполнить указание сверху не столь убедительны. Но он должен как-то урезонить меня, строптивца, поставить на место. Я знаю, чем обычно заканчиваются такие разговоры и послушно жду, что решит этот чиновник. И вдруг он говорит:

– Предлагаю… Перейти в другой регион. Есть две вакансии: Курск и Орел.

Его слова застали меня врасплох. Морально я был готов к другой развязке. А тут такое предложение – на выбор две области! У меня есть правило: если вопрос очень трудный, решение принимается немедленно. Если вопрос нерешаемый, то необходимо время для его решения.

– Ну как, определились? –  Да, Орел.

– Почему Орел, а не Курск?

– У меня долг перед Брянском. Памятник Илье Муромцу. Он уже есть в бронзе, стоит на заводе имени Лихачёва в Москве. Осталось отлить дерево с Соловьем разбойником. И установить в Брянске.

– Зачем вам памятник?

– Памятник вечной борьбе добра со злом.

Бодров холодно улыбнулся:

– Пусть будет Орел, – соглашается он и прячет руки под стол. Так делают те, кто говорит неправду. У меня есть информация, что Орел он пообещал прокурору из Питера. Но зачем со мной затеял игру? Сообщаю, что у меня еще отпуск по графику.

– Ничего. Идите в отпуск. Отдыхайте… Распоряжение о вашем назначении в Орел подпишу сегодня же. А замену мы вам нашли.

Разговор окончен. Выхожу. В двери сталкиваюсь лоб в лоб с Бочаровым. У Андрея на лацкане пиджака Звезда Героя России. Вот, значит, кто вместо меня!

В приемной стоит Николай Павлович Омельяненко, заместитель полпреда, в прошлом полковник КГБ. Невысокого роста, упитанный, круглолицый с тонкими губами и змеиной улыбкой, участливо интересуется, что у меня и как. «Буду работать в Орле». Он удивленно поднимает брови, явно не ожидая такого ответа. «Добрый» самаритянин, – усмехаюсь я. – Иди возмущайся».

Я вышел на улицу в приподнятом настроении. Свернув за угол, оказался на Варварке и увидел ресторан. Вошел и сел за столик у окна. Подошел официант. Я попросил его принести темного холодного пива и чего-нибудь поклевать на его вкус. Он принес чесночные жареные хлебцы, охотничьи колбаски и потный холодный бокал; чуть отхлебнув из него глоток, услышал знакомый голос:

– О, дружище! Здравствуй! Только о тебе говорили. – Это был мой сослуживец отставной генерал, а ныне сотрудник Администрации Президента Вадим Смирнов.

Присел рядом, спросил:

– О чем грустишь думаешь?

– Думаю, в какую сторону крутить педали.

– Между нами говоря, зря ты пошел наперекор. Знаешь, что бывает, когда … против ветра?.. Пока ты с властью, у тебя все хорошо. Как только, не дай бог, против – жди беды.

– Знаю, дружище. А теперь ты мне ответь: – Почему умных мало, а дураков много?

– Потому что пока умные думают, дураки размножаются, – улыбнулся он, вспомнив старый армейский анекдот.

В отпуск, как и в прошлом году, лечу на Афон. Здесь время словно замерло. Монахи живут скромно, день и ночь в молении. После нескольких дней, что удалось провести рядом с монахами, страшно возвращаться в мир, полный соблазнов и искушений. Главное, что я вынес из первой афонской поездки, – жизнь становится сносной, когда от нее дистанцируешься. Там, на Афоне, ко мне пришло понимание: когда человеку приходится выбирать между тем, что велит совесть и что велит власть, и он выбирает власть, – то слушает не того хозяина.

В этот раз я улетал из Шереметьева. Рейс был ранним. У стойки регистрировалось всего человек двадцать. Впереди в очереди пожилой мужчина с крупным лицом и черными бровями, что делало его похожим на Брежнева, с ним стоял мальчик лет двенадцати. В салоне мы сидим вместе. Когда самолет

набрал высоту, я удобно откидываю спинку своего кресла и прикрываю глаза. Мои соседи о чем-то разговаривают. До меня доносятся слова:

– Дед, ты обещал рассказать про план «Дропшот»?

– Обещал. До плана «Дропшот» был план «Троян». – Мужчина подробно рассказывал мальчику о планах уничтожения американцами СССР. До меня доносились отдельные слова: «Пинчер», «Бушвекер», «Чариотир» …

Дремлю, дед с внуком беседуют. Худенькая стюардесса предлагает перекусить. А почему нет? Я же в отпуске. Нужно отдышаться после странной безумной гонки, в которой ни меня не могли победить, ни я кого-то пересилить. Пока пью кофе, знакомимся с соседом. Геннадий Николаевич – мидовский работник. Летит на Афон, как он говорит, в заповедник чистоты, с внуком Иваном, который крещен в православной вере, но пока не понимает, в чем ее суть. Внук член военно-патриотического клуба. Интересуется историей России. И добавил:

– Не все же за рубежом учатся. Мой и языки знает, и историю страны. Да, Ваня?

Иван кивнул и уткнулся в компьютерную игру. Мне, прослужившему 36 лет в армии, эти ребята явно нравились. Захотелось с ними пообщаться. Я придерживаюсь принципа: пока мы живем, мы всю жизнь учимся у других людей, перенимаем как хорошее, так и плохое. И чем больше встретим людей на своем пути, тем больше обогатимся или наберемся дурного.

Стюардесса предлагает завтрак, спиртное. Заказали коньяк. Разговорились. Начали с украинского майдана, который прокатился по Украине и был у всех на слуху. Я вспомнил, что малышом видел картину, на которой Богдан Хмельницкий с казаками отмечали договор с Россией. Картина так и называлась: «Переяславская рада». На меня она произвела впечатление, потому что от изображенных на ней людей исходила энергетика праздника, радости, тепла и добра. А что происходит теперь? Вместо единения ненависть ко всему русскому.

– Исторически Украина сделала верный шаг, – говорит мой сосед. – Лучшим вариантом был для нее союз с Россией, которая, пожалуй, единственная империя, завоевывая территории, не угнетала местные народы, а скорее помогала, порой в ущерб себе. Это факт. С этим не поспоришь.

– А голодомор, о котором столько сегодня говорится?

– Был такое. От этого никуда не денешься. Но это была наша совместная история. Правил тогда интернационал. Разве русские области меньше пострадали?.. Мое мнение: то, что произошло на Украине, извините, я по старинке – не могу портить язык и говорить в Украине, зрело давно. Расчеловечили Украину под воздействием бездушной пропаганды. У людей сформировали сознание жертвы. Им как бы все должны, им недодали. Святой майдан, революция достоинства. Если отстраниться от политеса, то это чистое кидалово, а не майдан. Обман! Разрушили государство. Государственные институты. А новое создать не получается, потому что нет знаний, соответствующих технологий, опыта. Простые люди уже давно это поняли.

Он замолчал, задумался. Хлебнув коньяка, подвел черту:

– Знаете, наболело! Но не все так плохо, если извлекать уроки. Для России это убедительный негативный пример. Украина – льдина. Откололась и ушла в свободное плавание. В сторону Запада. Ушли, поверив пустым обещаниям. А что дальше? Когда достигнут дна, только тогда смогут подняться.

– Неужели все так однозначно?

– Нет, там другие есть мнения. Мы их не слышим, не знаем, им выхода не дают. – Он обращается к внуку, который читает электронный блокнот: – Дай на секунду. – Берет блокнот. Водит пальцем по экрану: – Замечательные стихи. Обратите внимание, чей сервер! Из Украины прислали. У этой девушки большое сердце и очень трезвый ум… Вот прочтите.

Он подает мне блокнот.

Беру. Читаю. Простые, бесхитростные слова:

Простите нас, родные россияне.

Пока еще вращается Земля, мы братьями вам быть не перестали.

Мы все – одна семья, пусть разругались, но ссоры ведь случаются в семье;

главное, чтоб мы людьми остались, а не зверьми, готовыми к войне

За землю, за туманные идеи, забыв о том, что детям

нужен мир!

Я думать по-другому не умею,

А мы для власти нашей просто тир.

Хотят – на нас же армию натравят, Хотят – на воздух нам введут налог, но разлюбить Россию не заставят, пока мы вместе, с нами Бог!

И вдруг Геннадий Николаевич спросил: – Что для вас Афон? Зачем вы едете?

– Для меня Афон – это смирение, любовь, кротость, мудрость, чего так не хватает в реальной жизни. А еду, чтобы прикоснуться к святым мощам, подняться на Святую гору. В прошлый раз не успел. А для вас?

– И просто и сложно ответить. Как и вам, наверное. Монашеская служба – это тысячелетнее боевое дежурство. И бой ведется каждую секунду. Хочу показать Ивану этот образец служения… Пусть знает: он спит, а монахи денно и нощно молятся о России и о нем. Знаете, одно из преданий гласит, что перед концом света именно на земле Афона его монахами будет произнесена последняя молитва, последнее обращение к Богу о милости к живущим и уже почившим. И что чудотворные иконы, чудесным образом оказавшиеся на Афоне и хранимые здесь, в конце света покинут святую землю и наш земной мир. Когда земля исчезнет, последними, кто оставит землю, будут афонские монахи.

После перекуса и выпитого коньяка начинаю дремать. Иван тихо посапывал. Геннадий Николаевич откинул кресло и прикрыл глаза. Я тоже удобно уселся и вытянул ноги. Засыпая, увидел себя как бы со стороны. Вскоре погрузился в невероятное путешествие. Моя душа, словно бездомный скиталец, бродит во времени и пространстве. Фрагменты событий один за другим всплывают передо мною. Я словно смотрю фильм с собственным участием. Образы настолько яркие и чувственные, что кажутся абсолютно реальными. Как они возникают? О чем они хотят мне сказать?.. Конечно, это не развернутое книжное повествование. Я вижу все сразу и целиком. Во сне нет конкретики. Одни образы. Образы из прошлого, настоящего – они свободно перемещаются в пространстве, словно вне времени и расстояния. И чтобы восстановить сон, надо перевести его в слова, разбив на части. Я попытаюсь это сделать, чтобы вы увидели цельную картинку из моей прошлой жизни. Мне кажется, что я помню все в мельчайших подробностях, хотя столько лет прошло. Тьма!

Иногда мне казалось: я самый ленивый человек в мире. Мама не раз говорила, что моя лень родилась раньше меня, что моя будущая профессия – пожарник.

Будучи школьником, мне на глаза попалась «Божественная комедия» Данте. Из книги узнал, что лень приравнена к смертным грехам, и ее место в пятом круге ада. Я не хотел попасть в ад и все делал для того, чтобы избавиться от лени. Хотя, если, по правде, не все у меня было так плохо. Я ленив до тех пор, пока нет цели, но как только она появляется, меня не узнать. Я буквально превращаюсь в окрыленного трудоголика. Можно сказать, вхожу в трудовой запой. Становлюсь упрямым, как осел. Если мне чего-то хотелось, я всегда пытался добиться желаемого, чего бы это ни стоило. И когда в молодости у меня появилась цель стать военным, я приложил максимум усилий и, вопреки мнению мамы, поступил в военное училище, чтобы Родину защищать. Видимо, мое раннее увлечение былинными героями Ильей Муромцем, Алешей Поповичем и Добрыней Никитичем повлияло на мой выбор.

Не буду утомлять воспоминаниями своего детства, скажу только, что с первых шагов в этой жизни и до школы опекуном моим стала бабушка Ульяна Андреевна. Она брала меня с собой, мы ездили в гости к многочисленным родственникам, живущим на огромной территории под названием СССР.

Бабушка родилась в тот год, когда на престол взошел царь Николай II. Она всегда считала, что жизнь при царе была лучше, не любила «коммуняк» – не могла простить им раскулачивание, когда семья вынуждена была жить на улице, погибая от голода. Из двенадцати человек осталось шестеро. Ровно половина. Несмотря на тяжелую жизнь, бабушка на весь мир не озлобилась, неистово верила в Бога, была милосердна и безгранично добра. Живи так, словно на тебя смотрит Бог, наставляла она. Перед сном она становилась на колени, и сквозь тихий ход настенных часов с кукушкой я слышал шепот ее молитвы, в которую она, казалось, вкладывала всю свою душу. От ее слов исходили умиротворение, безмятежность и какая-то чарующая тайна. Под утро я слышал звук кукушки, отсчитывающей время, по количеству кукований знал, что у меня еще много времени впереди, можно еще поспать. Было светло и тихо на душе.

Я рос под влиянием бабушки и улицы, где проводил все свое свободное время.

II. Аромат увядшей розы

ЛЬВОВ, май, 1975 год. До выпуска из военного училища осталось две недели.

Почему-то в память врезался сон. Под ногами треснула ветка, и я остановился, прислушиваясь к звукам ночи. Где я? Как я здесь оказался? И что я здесь делаю?..

Надо мною ночное небо. Оно бесконечно, безгранично, и нет у него ни начала, ни конца. Только звезды. Они мерцают своим холодным далеким светом, а Млечный Путь словно приглашает пройтись по нему в вечность. И чем больше я вглядываюсь в густые бирюзово-лиловые тона, тем больше угадывается во всем чьё-то немое присутствие. Кто этот небесный зодчий, создавший космическую гармонию?! И душа, не найдя ответа, не может сдержаться: до чего же красиво! Не здесь ли пребывают души праведников в вечном блаженстве?!

Во мне все ликует. Так и хочется разбежаться и взлететь в эту манящую и прекрасную звездную даль. Но луна смотрит строго. Ты не здешних мест житель. Загадочная, она испокон веков выполняет только ей известную миссию. Умирая и возрождаясь, она бессменный, безмолвный свидетель всему, что происходит на земле.

Вдруг, откуда ни возьмись, на небе появилось серое облачко, похожее на сказочную ладью. Миг – и луна уже в ней легко скользит по небосводу.

Вот она, царица ночи луна. Неожиданно подул легкий ветерок, воздушная шелковая ладья растаяла, растворилась в небесной синеве, и обновленная ночная гостья явилась в полном своем великолепии. Словно султанша, умытая свежей водой, обнаженная, бронзовая от загара, с гибким станом, она выходит из купальни в благоухающий дворцовый сад, и ее грудь, сладко вздымаясь, вдыхает томительные ароматы ночи. Эвкалипты, раскидистые олеандры, кусты роз обступили ее со всех сторон, пряча от посторонних глаз. Подобно искусной дрессировщице, она повелевает водной стихией земли. А моря и океаны, крепко-накрепко связанные с ней невидимыми нитями, получив неземную энергию, пришли в неописуемое волнение, задрожали, вздыбились и схлынули, словно боясь навлечь на себя гнев своей повелительницы. О, чудо! Как она прекрасна в эти минуты. Глядя на все это небесное благолепие, можно сойти с ума от радости, восторга, от нахлынувших чувств.

Но что это? Совсем рядом громко, отчетливо: ку-ку… ку-ку!..

Затаив дыхание, считаю: раз, два… пять… Ну, давай, кукушка, не скупись! И вдруг как гром среди ясного неба:

– Рота! Подъем!

Не хочу просыпаться. Мой внутренний голос шепчет: «Досмотри сон. Поспи еще чуть-чуть». Но зычный, раскатистый голос ротного старшины Григория Обозного повторяет команду.

И вмиг, словно растревоженный улей, все вокруг загудело, зашумело, пришло в движение. Где-то хлопнула дверь, в коридоре послышались шаги, голоса, смех. Рядом заскрипели железные пружины кровати, раздалось шмыганье. Догадываюсь: первым поднялся Валера Журавель. Высокий, худой, с приподнятыми, словно крылья, плечами, он сейчас возьмет бритву, набросит на плечо полотенце и двинется, шаркая ногами по-старому, скрипучему, повидавшему на своем веку подошвы австрийских, польских, а теперь и русских сапог паркету. По пути непременно заденет табурет и громко хлопнет дверью.

Еще один мой сосед по комнате, Сергей Матюшкин (ротный живописец самоучка, добрая душа), в отличие от Журавля, изо всех сил будет стараться не шуметь, но его попытки напрасны. Он обязательно что-нибудь забудет, вернувшись в комнату, возьмет кисти, которые вместе с масляными красками хранит в старом кожаном портфеле, подойдет к картине – над ней он работает уже несколько месяцев – и станет долго ее рассматривать, проговаривая вслух, где усилить цвета, а где, напротив, убрать, затушевать лишнее. Хорошо, что Георгия Ерохина с нами нет, подумал я. Он недавно женился и, к нашей радости, ночует теперь у жены, в городе. У него была странная привычка вставать ни свет ни заря. А на вопрос, зачем он это делает, неизменно отвечать: «Кто рано встает, тому Бог помогает».

– Ребята, – прошу, – тише. Хочу сон досмотреть. На завтрак идите без меня. (Выпускникам разрешено не ходить на утреннюю зарядку и утренний осмотр внешнего вида.)

– Потом расскажешь, – выходя из комнаты, на ходу бросает Журавель и – о, увалень! – все же ухитряется впопыхах задеть табурет, хлопнуть дверью. «Что за характер! – негодует моя душа. – Быстрее бы ушли!» Развернувшись лицом к стенке, укрываюсь с головой. Слышу, как Сергей на цыпочках, стараясь не шуметь, выходит из комнаты. Становится тихо. Сон вновь овладевает мной. Четко вижу знакомое место: ночное небо, деревья, словно застывшие солдаты в строю. Их узкие тени падают на проселочную дорогу, залитую лунным серебром и уходящую вдаль, туда, где темнеет полоска, отделяя землю от бескрайнего неба.

Я все это видел в реальной жизни прежде, но где, когда? Это было давно. Я мальчишкой сижу у мамы на коленях.

Едем по большой грунтовой дороге к бабушке в село. Отец смотрит в окно. Вдруг просит водителя остановиться. Взяв меня на руки, выходит из автобуса и, отойдя в сторонку, ставит на землю. Вокруг деревья, поля. Дорога ведет далеко вперед, где видны купола красивой белой церкви. Рядом с ней курган и большой каменный крест – его называют казачьим. Ему много лет. Кто поставил и в честь какого события, никто не помнил.

– Смотри, кузнечик! Лови! – слышу голос отца. И едва научившись ходить, я бегу за маленьким чудом, которое на длинных ножках легко, одним прыжком, прячется в высокой траве.

– Не огорчайся! Смотри, вот бабочка. Какая красивая! Чудесная бабочка с разноцветными пятнышками на крылышках легко перелетает с кустика на кустик, долго нигде не задерживаясь. Я бегу за ней, радуюсь и смеюсь от счастья.

Увлекшись ловлей кузнечиков, бабочек и стрекоз, я не заметил, как мы подошли к тому месту, где стоит церковь. Вот и насыпной курган (все называют его скифским), и казачий крест. Отсюда как на ладони видно все село. И бабушкин глиняный дом под соломенной крышей с цветами в палисаднике. И деревья во дворе: вишни, черешни, яблони, сливы. А над цветами кружатся крупные большеголовые, большеглазые, с прозрачными крыльями стрекозы и похожие на летающие цветы бабочки. В огороде растет белокочанная капуста. А еще под одной из груш в земле лежит неразорвавшаяся в годы последней войны авиационная бомба. И когда у бабушки спрашивали, чья она, бабушка всегда отвечала: «Да кто ж ее знает…»

На том месте, где лежала бомба, стоял большой деревянный стол. Когда приезжали мои тетки с детьми, мы все садились за общий стол обедать. И никто не думал о бомбе, только мне было интересно: как она там, в земле, не бабахнет?..

А за селом раскинулись плавни. Там паслись стада коров, среди которых и бабушкина Зорька. По весне в плавнях было много неглубоких заводей и теплых луж. И мне нравилось шлепать по ним босыми ногами, распугивая косяки мелких рыбок.

Дальше, за плавнями, растянулся в неге, словно сытый удав на солнце, седой молчаливый дедушка Днепр, много повидавший на своем веку.

С горки легко идти, и я, едва держась на ногах, бегу вниз, к зеленому полю. На этом поле мы всегда останавливаемся, потому что здесь, в земле, лежит мой дед Николай. В 1941 году новобранцы, в основном старики, среди которых был и мой дед, встретили немецкую танковую колонну. «Трехлинейки», которые были у них, оказались бессильными против танковой брони. Гусеницы вражеских танков вдавили их всех в жирный чернозем. Отец мой подростком долго бродил по этому полю, пока не отыскал своего отца. Узнал его по кисти руки (дед был живописцем, длинные пальцы его рук всегда были испачканы масляными красками).

Старательно фашисты отутюжили это поле. Сколько таких полей у нас, да только кто ж их считал?..

Вот и бабушкин двор. Она встречает нас, и слышу, как мои родители с гордостью рассказывают ей, что дошел я к ней от большака «своим ходом». Она не верит: да как такое может быть?

Радуюсь я и бегу в огород, перепрыгивая длинную тыквенную плеть, которая лежит на земле, бегу туда, где растут мои любимые подсолнухи. Мир вокруг наполнен звуками. И я, замерев, стою среди растений и прислушиваюсь. Перелетая с одного подсолнуха на другой, жужжат пчелы. Большая стрекоза, повиснув в воздухе, высматривает площадку, куда бы приземлиться. А рыжий муравей зачем-то ползет наверх, а потом, передумав, спешит вниз. Как красиво здесь! Но сон меня снова возвращает в ночь, где на синем небе мерцают звезды. Вдруг прямо над моей головой бесшумно взмахнула крыльями сова. Села на ветку. Ее большие, похожие на головки подсолнухов глаза, не мигая, следят за мной. Мне страшно. Я бегу. Бегу туда, где виднеется горизонт. А вслед громкое куку разносится по всему лесу. Вот и горизонт. А что дальше?.. Неизвестность пугает меня и манит одновременно, но, когда я делаю попытку подойти к горизонту, заглянуть, чтобы увидеть, что там, за ним? – он ускользает, словно играет в догонялки. Наконец мне удается заглянуть за край. Меня охватывает ужас – бездонная пропасть открывается взору. Еще чуть-чуть – и я могу упасть… Луна, вдруг превратившись в знакомый девичий образ, накрывает меня. Я вижу большие светло-серые с зеленым оттенком глаза, они смотрят сверху и ласково улыбаются. Я весь напрягаюсь. Тело мое дрожит. Оно полно сладострастия…

Я проснулся – резко пахнет масляной краской и едким сапожным кремом. Сон позади. Но его видения еще свежи, как кадры из только что увиденного фильма. Мое тело, словно природа после летнего дождя, освободившись от жары и зноя, становится легким и свободным. Когда-то в детстве я впервые испытал такое же сладостное волнение. Почувствовал себя неловко. Испугался. Отец заметил мой конфуз. Я рассказал ему, что привело меня в смущение. «В том, что произошло, нет ничего плохого. У мальчиков так бывает, это значит, ты взрослеешь», – успокоил он меня. «И у тебя было?» – поинтересовался я. «Да, было. Так устроен наш организм». А позже друг из моего двора Станислав Ажичаков (он был старше меня) поделился своими знаниями в этой деликатной теме. Так я узнал, что у меня есть основной инстинкт, что он живет во мне и взрослеет вместе со мной.

Пора вставать. В комнате душно, пахнет краской, гуталином и еще чем-то тягучим, и сладким, похожим на аромат увядших цветов. За окном слышны птичьи голоса. Луч солнечного света падает на дубовый янтарь паркета. Прямо у изголовья моей кровати стоят начищенные до блеска сапоги Сергея. Запах крема я слышал во сне. Возле стены мольберт с холстом в простой раме. С холста на меня смотрит Ольга Чернова, наш преподаватель кафедры культуры. На мандаринового цвета лице едва заметная грустная улыбка. Лилово-фиолетовое платье с небольшим декольте и жемчужные бусы, нежно обхватившие оголенную длинную шею. На переднем плане картины красная роза с шипами и каплями росы на лепестках. Рука Черновой тянется к ней. Того и гляди цветок свалится на пол. Эффект «падающей розы» вызывал споры среди ротных ценителей живописи. Одни считали, что она отвлекает внимание от главного – лица женщины, другие же, напротив, что роза – это художественная деталь, которая будит воображение, придает картине особое очарование. Многие курсанты были уверены, что Сергей по-мальчишески влюблен в Чернову. Я тоже так считал, но знал: эта любовь, несмотря на то что Чернова охотно позирует, была безответна.

Мое внимание в картине привлекала не роза с шипами и даже не героиня, а краски – от пламенного красного, желтого, которые возбуждали и радовали, до холодных тонов – синих, фиолетовых и зеленых, которые передавали настроение, усиливая печаль и грусть. А вместе палитра вызывала ощущение загадочности и радости.

Я подошел к картине, стал ее рассматривать. По запаху красок не трудно было догадаться: Сергей недавно работал с ней. Переставляя картину с места на место, я невольно коснулся ее поверхности. И – о ужас! – загадочная улыбка Черновой размазалась по лицу. Верхняя губа вздулась, словно ее укусила пчела. На моей руке остался розовый след. Я пальцем стал возвращать улыбку на место. Наконец мне удалось ее реанимировать. Я доволен. Новая улыбка Черновой, на мой взгляд, больше подходила к ее выражению глаз. Интересно, увидит Сергей подлог?..

Я иду по обезлюдевшему коридору. Толкаю дверь в уборную. И у противоположной стены спина Сергея Матюшкина. Он бреется.

– Досмотрел сон? – не оборачиваясь, спрашивает Сергей и, не дожидаясь ответа, интересуется: – Видел портрет?.. Я дал больше теплых тонов. Позитива добавил.

– Мне показалось, много лилового и фиолетового. Да и роза какая-то… Увядшая, что ли. Аромат увядшей розы.

– Ты же знаешь: все краски – результат действия света и окружения, – менторским тоном поясняет Сергей. – А цвет постоянно меняется в зависимости от освещения и соседства. Белая скатерть кажется голубоватой, если на нее положить апельсины,

и розовой, если мы видим на ней зеленые яблоки… Надо было при другом освещении посмотреть. А что касается розы, то она должна быть такой. Контраст. Молодая женщина и увядшая роза.

Сергей смотрит на меня в зеркало: ну как, говорит его взгляд, догоняешь идею?

Пытаюсь возразить:

– Но все зависит от того, что ты в конечном счете хочешь заявить.

– Ты же знаешь, что я хотел этим сказать: глядя на эту женщину, можно сойти с ума.

– Ради Бога, Сергей, сам-то ты не сходи с ума. Она и без твоей помощи кого угодно лишит рассудка.

Сергей закрыл кран и задумался. Его курносый нос стал похож на морковку с грядки. Он хотел было что-то сказать, но удар ногой в дверь опередил его. Вошел Олег Тарабанько. Атлет с вьющимися волосами, греческим профилем, вылитый Аполлон Бельведерский. За бесшабашность мы зовем его Тарзаном.

– О, привет, грешники, – увидев нас, обрадовался он. – Думал, что я один проспал и все ушли.

Олег подходит к нам, расставив ноги, смотрит на себя в зеркале. Он явно любуется собой. Знает, что здорово сложен. И это правда. Вдруг он резко вскидывает руки за голову, становится на цыпочки и громко зевает. На выдохе, как обезьяна, только что вышедшая из джунглей, колотит себя в грудь, приговаривая: «Бум, бум, бум!»

Сергей улыбается. Мы оба понимаем: Тарзан еще не проснулся.

Послышался скрип открывающейся двери – в проеме показалась голова сержанта Гончарова. Его кислое лицо с припухшими красными веками всегда чем-то недовольно и сердито.

– Суки, совесть у вас есть?

– Еще какая, – добродушно отзывается Тарзан. – Могу показать.

Голова сержанта исчезает. Громко хлопает дверь.

– Зачем так грубо? – неодобрительно спрашивает Сергей.

– Нашел, где о совести говорить. Другого места нет, что ли? – огрызается Тарзан, умываясь и громко фыркая.

Я молчу. У меня с сержантом Гончаровым с первого курса отношения не сложились. Я считаю его недотепистым и тупым солдафоном. Когда мы только поступили, он, почувствовав власть над нами, веселился.

– Ивашкин! – кричал он.

– Я! – отвечал курсант Ивашкин. –  Головка от @… – хохотал он.

Ну разве не дебил?.. И к выпуску наши отношения лучше не стали. Но учиться осталось всего ничего. Сдадим госы – и гуд бай, училище! Гуд бай, сержант! Начнется новая, офицерская жизнь. Какая она, эта офицерская жизнь?

Восемь тридцать утра. В это время отовсюду на плац повзводно стекаются курсантские роты. И большая площадь напоминает озеро, в которое бегут хэбэшные ручейки.

На полпути к плацу настигаю музыкантов военно-духового оркестра. Со многими из них я знаком. Вижу Илью Гольдмана. Он кларнетист. Идет в компании крепыша с большим барабаном и кряжистого прапорщика с тромбоном. Илья маленький, курчавый сверхсрочник, подвижный, как ртуть. Познакомились мы с ним на свадьбе Георгия Ерохина. Илья не только играл на саксофоне, но и неплохо пел. В курсантском клубе вел кружок любителей джазовой музыки. Как-то он пригласил в кружок и меня. Музыка мне не понравилась. Мне по душе Битлз, а эта какая-то дерганая и непривычная моему слуху. «Без дорогого коньяка и толстой сигары джаз нельзя слушать, а тем более понять», – шутил Гольдман.

– Доброе утрице, товарищи музыканты.

Увидев меня, Илья обрадованно протягивает руку.

– Новый анекдот слышал? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, рассказывает: – Абрам обращается к сыну: «Сема, сколько будет два плюс два?» – «Папа, а мы покупаем или продаем?» – уточняет Сема.

Идущий рядом с Гольдманом тромбонист беззвучно смеется. Его желтые от сигаретного дыма усы задираются кверху, к ушам, а тучный брюхан лениво покачивается в такт.

– Илья, извини за вопрос: почему евреи любят рассказывать анекдоты про себя?

Илья задумался, почесал кончиком кларнета щеку:

– Может, потому что в анекдотах заложена житейская мудрость… И самоирония. А это ни одному народу не помешает…

Подходим к плацу. Вот и мой – первый взвод. Мне надо незаметно стать в строй. Делаю шаг и слышу голос Ильи.

– Володя, надумаешь жениться, не забудь пригласить на свадьбу. «Я тебе такой музыкальный цимус сыграю», —говорит он и виртуозно закатывает глаза, изображая блаженство.

– Приглашу, Илья. Обязательно приглашу, – обещаю я и рассказываю анекдот.

– У Рабиновича спрашивают: «Почему ты не женишься?»

Рабинович отвечает: «Потому что меня укачивает».

Гольдман смеется, анекдот понравился. Я еще хочу что-то сказать, но боковым зрением вижу свирепый взгляд старшины Григория Обозного. Всем видом показываю, чтобы отвязался: «Ну иду, иду. Что смотришь?!» Старшина отворачивается. Видно: он разозлен. Да хрен с ним! Немного осталось.

Становлюсь в строй. Мой взгляд упирается в затылок Жоры Черненко. Воротник гимнастерки плотно облегает его шею, она цвета бордо. Сверху большие оттопыренные уши. Мы зовем его мыслителем за то, что он обо всем имеет свое суждение. Спорить с ним – дело безнадежное, он быстро выходит из равновесия.

Все четыре года наш день начинался на плацу. Здесь мы принимали военную присягу. Ее слова я выучил наизусть, и разбудите меня ночью – на автомате отчеканю.

Когда спустя двадцать лет распадется СССР, я часто буду задавать себе вопрос: есть ли в этом вина моя и тех, кто тоже принимал присягу? Но ответа на этот вопрос не смогу найти.

На плацу у меня выработалась привычка задумываться, пока командиры что-то там проговаривают. Как в старой поговорке: думать надо на плацу, придав выражение лицу. Одни командиры любят говорить коротко, понятно и по делу, другие словоохотливы. И мои мысли – защитная реакция от пустозвонов.

По небу плывут облака. За ними забавно наблюдать. На моих глазах бесформенное серое пятно превращается в сказочного дракона с длинным хвостом и большой головой, который вскоре может трансформироваться в какую-нибудь птицу, а птица вообще улететь, растворившись в небе.

Старшина Обозный громко кашляет, чтобы привлечь внимание. Он называет фамилии тех, кто сегодня должен быть в пошивочной мастерской. Вдруг, встав на вытяжку, Обозный подчеркнуто старательно и громко командует: «Смирно!» Мы прижимаем руки к бедрам, выпрямляем спину, выпячиваем грудь. Мимо нашего строя не спеша идет полковник Садовский, наш начальник факультета.

– Вольно! Продолжайте! – отвечает он надтреснутым безразличным голосом. Обычно на лице полковника озабоченность, словно отвечает он не за факультет, а за государственную безопасность страны. Но мы ему, похоже, больше не интересны. Мы для него – отрезанный ломоть. Садовский проходит мимо нашего строя.

– Открываю тумбочку, а там носки стоят. Сразу видно – курсанты живут, – голосом полковника Садовского дурачится курсант Анатолий Федоров.

Все смеются. Обозный оборачивается: не слышит ли Садовский? И, убедившись, что тот далеко, тоже улыбается.

Курсант Федоров – большой любитель пошутить. У него особый дар подражать чужим голосам. Как-то на первом курсе он позвонил старшине Обозному и голосом полковника Садовского потребовал срочно направить курсантов подметать плац. И мы с метлами и ведрами побежали выполнять приказ старшего начальника. Но Садовский, увидев, что курсанты во время занятий чистят плац, и вызвал к себе старшину.

– Это что такое? – негодовал он. – Кто вам дал такое право? –  Так это же вы распорядились, товарищ полковник, – оправдывался Григорий, искренне не понимая, что произошло. Потом старшина раскусил подвох и расквитался с шутником нарядами вне очереди. С тех пор Рыжий Арлекин (так звали Федорова за огненно-рыжие волосы) зарубил себе на носу: надо знать, с кем шутки шутить.

– Это что такое? Не разговаривать!.. Я вас научу в строю стоять. Кто старший? – доносится издалека голос Садовского.

Федоров весь дрожит от возбуждения. Шея напрягается, лицо становится серьезным. Он похож на оперного дебютанта перед исполнением партии Ленского.

– Эй вы, трое! Идите оба ко мне! – повторяет Федоров выражение начальника факультета, ставшее притчей во языцех.

– Так, слушай сюда! – перебивает Обозный и строго смотрит на Федорова, который застыл (красная от напряжения шея и задранный в небо нос). Обозный ждет. И когда становится тихо, продолжает зачитывать список, кто сегодня идет на примерку. Есть в этом списке и моя фамилия.

Слышится, как подошвы шлепают по асфальту. По плацу трусцой бегут слушатели специального факультета, на котором учатся только иностранцы. В основном это военные из Анголы, Монголии, Сомали, Йемена и Кубы. Они всегда появляются последними. В отличие от нас, курсантов, на иностранном факультете учатся только офицеры. Впереди сомалийских офицеров генерал Хасан. Невысокого роста, узкие плечи, впалая грудь – и пышные черные усы. У него строгое выражение лица – губы сжаты, брови сдвинуты к переносице. А на голове военачальника вместо традиционной фуражки красная шапочка – кандибобер. На полшага от него адъютант с высоко поднятым жезлом в руке. Я знаком с генералом. Познакомил меня с ним ротный каптер Валера Галкин. Валера самый маленький на курсе и потому всегда замыкающий в строю. Он гармонист, душа любой компании. Ни одна курсантская свадьба без него не обходится. Любовь к музыке и веселью свела сомалийского генерала с нашим Галкиным. Но не только за это генерал уважал курсанта Галкина. У Валеры был «особый» рецепт русской медовухи. Несмотря на то, что Галкин ни с кем не делился рецептом, для нас он не был секретом. Все знали ее ингредиенты: портвейн плюс мед. Хранился напиток не в бутылках, а в обыкновенном алюминиевом солдатском чайнике из нашей столовой. Иностранцам медовуха нравилась. Генерал Хасан стал часто заходить к нам в каптерку, заваленную кипами обмундирования, коробками, чемоданами, сапогами и прочей дребеденью.

Вскоре о дружбе генерала с курсантом Галкиным и их совместном «чаепитии» стало известно нашему руководству. Встал вопрос об отчислении Галкина из училища. Но генерал Хасан не оставил своего товарища в беде. Он добился встречи с начальником училища, и Галкин продолжил учебу.

Однажды перед отбоем я зашел за чем-то в каптерку (дверь была открыта) и увидел на столе генеральскую кандибоберку.

А в глубине помещения, где висела наша зимняя одежда, на маленьких деревянных табуретах сидели генерал Хасан и курсант Галкин. Вместо стола – большой чемодан. Сверху на чемодане початая бутылка портвейна «777», банка шпрот, огурцы, помидоры, два стакана и хлебная нарезка из нашей столовой. Возле ног на полу – с белыми клавишами красная гармошка.

– Присядь, послушай, о чем генерал Хасан говорит, – предложил Галкин. Услышав свое имя, генерал приветливо улыбнулся, жестом приглашая меня сесть на табурет. Пришлось подчиниться. Как тут откажешь?! Генерал, он и в Африке генерал…

В это время Валера поставил на «стол» еще один стакан, налив в него вина. Подавая его мне, посетовал:

– Эх, ёкала мене. Вот у них – служба. Не то, что у нас. Меня удивили его слова, и я спросил:

– Почему так решил? Чем тебе у нас не нравится?

– Представляешь, в сомалийской армии солдат трижды на день – утром, после обеда и ужина – отпускают исполнять супружеский долг. Не служба, а мед. Вот где настоящая забота о людях. А у нас? Только на словах. Я вот женился. Жену вижу лишь по выходным. Да и то через раз.

Галкин вздохнул и разлил остаток вина себе и генералу. Пустую бутылку он спрятал в стоявший поблизости сапог.

– Выпьем, я еще тебе кое-что расскажу, – сказал он и посмотрел на Хасана, словно спрашивая: можно, товарищ генерал?

– Говори, говори, – закивал тот головой. Его маслянистые глаза хитро сощурились, жесткие усы поднялись вверх, обнажив ослепительной белизны зубы. (Сомалийцы выбеливают зубы специальным корнем, Валера выпросил корень для старшины Обозного, и тот стал без причины улыбаться.)

Мы выпили. Вдруг Галкин, сделав такую гримасу, что впору пугать людей, стал рассказывать:

– В Сомали есть традиция: все девочки до пяти лет должны быть «зашиты».

– Как это? – не понял я.

– Да, да, – одобрительно закивал генерал, добродушно улыбаясь и глядя на Галкина.

– Так вот, всех девочек, приготовленных для «заклания», на рассвете привозят в мечеть. Там их уже ждет мулла. Специальным ножом – прикинь! – без наркоза он лишает их всего. А потом обычной иглой зашивает, оставляя лишь небольшое отверстие.

– Ни фига себе! – удивился я. – Ну и дебилы!.. Но зачем?

– Как зачем? Для мочеиспускательных и менструальных отправлений, – пояснил Галкин.

– Зачем такая жестокость? – уточняю свой вопрос и замечаю чайник, спрятанный за гармошкой. У каптерщика, как у хорошего командира, всегда есть резерв. Галкин перехватывает мой взгляд и тянется к чайнику. Торжественно поднимает, встряхивая. Подносит к стакану. Из янычарского носика льется медовуха. В помещении приятно запахло медом.

– Это не жестокость. Так надо, – пока Галкин занят делом, говорит генерал Хасан. В отличие от Галкина, он явно был сторонником «зашивания». – Почему в раннем возрасте?.. У нас считается, чем зеленее плод, тем он слаще. А познание физической боли в детстве – лучший способ воспитать будущую жену в целомудрии. Это, во-первых. – Генерал загибает палец с длинным холеным ногтем. Его лицо в эти минуты выражает суровость и непреклонность.

– А, во-вторых, – продолжает он, – чтобы наследство было здоровое. «А еще, – его впалая грудь распрямляется и говорит он звучным голосом, – только крепкий мужчина способен взломать игрушку».

– Штучку, – уточняет Галкин. Они оба нехорошо смеются. Сняв галстук и расстегнув ворот душившей его рубахи, Галкин продолжает меня удивлять, очевидно, получая при этом удовольствие.

– Это еще не все, – говорит он. – Генерал забыл сказать, что удаление клитора – профилактика лесбийской любви и женской мастурбации. И, как говорит генерал, в отличие от наших женщин, ни одна сомалийка, собирающаяся завести семью, не рискнет до замужества отдаться мужчине. А иначе ее ждет позор и одиночество. Замуж берут только девственниц.

Стало тихо. Все о чем-то задумались.

– Давай выпьем за генерала, – предложил Галкин.

Если честно, мне не хотелось пить за генерала. Но Галкин настаивал:

– Он настоящий герой…

Вот еще что! Я с недоверием вопросительно смотрю на Валеру.

– Да-да. Недавно он чуть было не убил двух своих офицеров.

– Ничего себе! – присвистнул я удивленно. – А своих то за что?

– О, это такая история, – отпивая глоток медовухи, говорит Галкин. – Если интересно, могу рассказать.

Мне интересно, и я согласно киваю головой. Генерал в это время подбородком уперся в свою грудь и прикрыл глаза. Было видно: он захмелел и нуждался в отдыхе.

– Так вот, – продолжал Галкин. – Коран запрещает неженатому мужчине прикасаться рукой к детородному органу. Знаешь, они даже мочатся не так, как мы. А по-женски, сидя на корточках.

Хасан вскинул голову, прислушиваясь к нашему разговору, и снова опустил.

– Мастурбация, – продолжал Галкин, – смертный грех. Могут покарать как детоубийцу. Вот почему у них нет ни единого случая скотоложства и гомосексуализма. А недавно Хасан застал своих офицеров за этим делом… Прикинь! – Он сделал еще глоток, затем продолжил: – По их закону он должен был убить обоих, как собак. И его оправдали бы. Но об этом узнали наши, политотдельские. Ну и, сам понимаешь, помешали ему исполнить свой долг.

– А с гомами что?

– Генерал отправил их на родину. Там их благополучно кокнули.

Хасан поднял голову и захихикал. На его лице читались злость, хитрость и вероломство.

С меня довольно! Не много ли для одного вечера смертей, издевательств над девичьей плотью?.. Моя психика оказалась не готова к подобным страстям, и я, чтобы поставить точку в нашем разговоре, спросил наобум, обращаясь к генералу:

– Какая у вас столица?

– Могадишо, – ответил он.

– Выпьем за Могадишо!..

… На небе уже нет серого дракона. Ветер разнес облака. Развеял. Разбросал. Они, как мои мысли – быстротечны, хаотичны, живут какое-то время и затем бесследно исчезают. И я сожалею, что на плацу нельзя перенести мысли на бумагу. Что они забудутся. Заслонятся другими, новыми, сиюминутными. Что их не остановить, не удержать в узде, не подчинить, как и сны из детства.

– Училище! Равняйсь! Смирно! – доносится команда. —

К торжественному маршу на одного линейного дистанцию! Первая рота – прямо! Остальные – направо! Шагом марш!

Заиграл военно-духовой оркестр.

– Левой! Левой!.. Раз, два, – басит Григорий Обозный, щеря до неприличия белоснежные зубы.

Мы старательно топчем плац. Идем, подняв подбородки. Я чувствую себя маленьким винтиком большого сложного механизма, сотканного из человеческих тел. Звуки труб и бой армейских барабанов создают необычные ощущения. Я чувствую прилив сил, энергии. У меня словно растут крылья. Все мои мысли на какое-то мгновение, словно испугавшись барабанного боя, куда-то разбегаются, прячутся. Но ненадолго. Вскоре они, как преданные маркитантки, идут в ногу со мной.

… После обеда мне надо быть в примерочной мастерской. Прохожу КПП. Тут всегда многолюдно. Родственники и знакомые курсантов младших курсов осаждают дежурного сержанта. Он с важным видом (хоть небольшой, но все же начальник) отвечает, что еще не время для встреч и надо соблюдать режим дня. Завидев полковника Непийводу, заместителя начальника училища, делает строгое лицо и просит всех срочно покинуть КПП. Я прохожу мимо и, выйдя на Гвардейскую улицу, вижу на остановке сине-красный троллейбус. Что есть сил бегу через площадь, едва успеваю заскочить на подножку. В салоне полно выпускников. Вижу однокурсников Володю Матвейчука, Сашу Грушина и Валеру Журавля. Пробиваюсь к ним. Проехав две остановки, проталкиваюсь к выходу. Дальше пойду пешком. «Стой! Еще рано», – говорит Журавель. Но я делаю вид, что не слышу.

Мне нравится бродить по узким старинным улочкам Львова, ощущая себя в средневековом городе. За четыре года я буквально врос в этот город. Он не похож на другие города. У него свое лицо. Много зелени, памятников архитектуры: Пороховая башня, площадь Рынок, первая на Украине типография Ивана Федорова, русского первопечатника, который напечатал на Украине первые книги «Апостол» и «Букварь». А какая история!

Бой часов на башне. Перехожу площадь. В начале сквера большая белая, душистая акация. Тут я недавно познакомился с девушкой. Мысль о ней вызвала легкое волнение в груди и теплые, приятные ощущения во всем теле. Такой же волной окатило меня и тогда, когда я впервые ее увидел.

Был праздник – День Победы. Мой курс стоял в оцеплении. До парада оставалось несколько минут, как вдруг площадь наполнилась водой. Возникла суета, людей вывели в другое место. Демонстрация трудящихся состоялась на соседней улице. Официально объявили, что прорвало старую трубу, но я слышал, как переодетые в гражданку кагебешники между собой говорили, что бандеровцы пустили плот по подземной реке, снарядив его взрывчаткой. К счастью, не рассчитали. Взрыв произошел раньше расчетного времени.

Из-за этой трубы мои сапоги промокли. Гражданскую одежду я хранил у сержанта Смирнова. Чтобы переодеться, я пошел к нему домой. Когда переходил площадь в этом же месте, что сейчас, увидел возле акации Сергея Матюшкина. С ним две очаровательные девушки в модных коротких юбках. Они о чем-то болтали. Вот те на! А как же Чернова, чей живописный портрет стоит на мольберте в нашей комнате.

Подошел к ним, Сергей обрадовался.

– Знакомься, – сказал он. – Оля, моя невеста. Девушка протянула руку.

– А это Наталья, – Сергей показал на девушку, стоявшую рядом с Ольгой.

– Значит, будет моей невестой, – парировал я.

Наталья приветливо улыбнулась, протянув мне руку, и никак не ответила на мою шутку.

– Что случилось на параде? – спросил Сергей. – Все только об этом и говорят. (Сергей не был на демонстрации, так как рост у него ниже 170 сантиметров.)

– Официальная версия: на одной из улиц рванула труба, и вода полилась на площадь. Демонстрацию и военный парад пришлось проводить в другом месте.

– А я слышал, что бандеровцы подстроили. Все только об этом и говорят. Помнишь Стрый: бандеровцы захватили здание исполкома, и мы должны были их брать. Нам выдали оружие, боеприпасы, – говорит Сергей, явно рассчитывая произвести впечатление на девушек.

– Еще бы! Конечно, помню: их взяли на чердаке. У них был пулемет, автоматы, несколько гранат, – добавил я.

Девушки стояли молча, не вмешивались в наш разговор. Мы еще перебросились фразами с Сергеем. Я чувствую, что Наталья волнует меня. Стараюсь этого не выдать. Вдруг Сергей предложил мне присоединиться к ним – вместе пройтись по городу. Соглашаюсь, но говорю, что мне надо сходить переодеться.

Родители сержанта Смирнова жили на улице Чехова. Юрин папа Константин Николаевич был начальником театра Прикарпатского военного округа. Мама, Аида Николаевна, – зубной врач. Семья хлебосольная, в доме всегда было полно гостей. И тот день не был исключением.

Я быстро переоблачился и готов бежать в город, где меня ждут. Но Аида Николаевна зовет к столу, пригрозив, что голодными нас с Юркой не отпустит. На все мои отговорки, что нет аппетита, что меня ждут, она не реагирует. У нее ко мне деликатный вопрос. Я понимаю Аиду Николаевну. Мне не хочется ее обижать. Все эти годы она была так добра ко мне. Зная, что я люблю сладкое (поступив в училище, испытал глюкозную зависимость), она передавала мне через сына конфеты. Дело в том, что этажом выше живет девушка Таня – ну очень, по словам Аиды Николаевны, хорошая, домовитая и красивая. Я видел девушку. И даже познакомился с ней. Черноглазая, нос с горбинкой и две пушистые цвета темного меха косы – одна спадала на грудь, другая за спину. Но сердцу не прикажешь. Не моя. Так, как Наталья, не обожгла.

Аида Николаевна силком сажает нас с Юркой за стол.

Послышался бой и звон стоявших на камине старинных часов. За столом текла беседа. Я не слышал, о чем они говорят, думал об одном: как бы скорее сбежать отсюда. Вопросительно смотрю на Юрку – уходим?! Он понял меня без слов. Мы разом встали из-за стола. Сержант пошел к Любе, с которой встречался с первого курса, а я – на «стометровку». Так мы называли сквер возле Оперного театра. Там я встретил Сергея Матюшкина с двумя вероятными невестами. Увидев меня, он обрадовался. «Мы пошли, а вы – гуляйте», – сказал он.

Наталья тоже в другом наряде. На ней светлое платье. Что-то трогательное и волнующее исходило от нее. Мы долго бродили по городу. А потом зашли в кафе. Заказали кофе. Наталья попросила с коньяком. Ее просьба мне не понравилась: моя девушка – и спиртное! Не знаю почему, я попросил принести бутылку коньяка и от души плеснул ей в чашку с кофе.

– Зачем столько, – удивилась девушка. – Я только хотела попробовать.

Ее привлекательное лицо омрачилось. Она отодвинула чашечку с кофе в сторону. Я почувствовал неловкость и не знал, как исправить положение. «Хорошее начало», – пронеслось в

голове. Мы вышли из кафе. Я думал, как загладить свою бестактность.

Смеркалось. Мы проходили мимо собора Святого Юра.

– Очень давно на этом месте Богдан Хмельницкий принимал послов, которые предлагали ему заключить мир, – сказал я. – А еще есть легенда, что собор построил князь Львов по просьбе раскаявшегося вельможи, решившего в старости замаливать грехи, – сказал я.

– Зачем грешить? Чтобы потом каяться? – удивилась Наталья.

Раздались раскаты грома, оглашая округу треском и грохотом. Словно дерево исполин надломилось. В темном небе блеснула молния. Полил теплый майский дождь. Мы спрятались под зеленой кроной цветущего каштана. Я обнял девушку. Поцеловал.

В небе раскатисто гремело и сверкало. Вспышки молнии отражались на золоченом куполе старинного собора. Старый каштан стонал от порывов ветра, шелестел и шумел листвой под крупными каплями дождя. Мне хотелось, чтобы дождь не прекращался, лил как можно дольше. Но гроза быстро прошла. Запели птицы, запахло цветами каштана, листвой и мокрой травой. Нам пришлось покинуть свое убежище, попрощаться с приютившим нас ненадолго старым каштаном…

Дико визжат тормоза. По гладкому отполированному булыжнику в мою сторону юзом катится «жигуленок». Едва успеваю отскочить в сторону, замечаю, как мордастый водитель с озверелым лицом указательным пальцем крутит у виска.

– Извини. Не заметил, – успокаиваю его улыбаясь.

Только я перешел дорогу, как слышу: кто-то зовет меня. Оборачиваюсь – Валера Галкин. В руках у него большая спортивная сумка, откуда выглядывает новенькая офицерская форма. Подходит.

– Как дела? – поинтересовался.

– Как в сказке: чем дальше, тем страшнее, – отвечаю, намекая на не состоявшийся только что наезд «жигуленка».

– Везет же тебе, – говорит он, ставя сумку на тротуар между ног.

– Да, еле успел из-под колес выскочить.

– Я не об этом… Списки видел?.. – интересуется Галкин. –  Нет. Что за списки?

– Ты в Венгрию. В Южную группу едешь… Так что с тебя стакан…

– Да мне все равно, где служить. Куда Родина пошлет.

– Да?!

Галкин постоял какое-то время, молча подхватил сумку и, не сказав больше ни слова, пошел в сторону училища. А я – в пошивочную мастерскую.

Многие мои однокурсники мечтали служить за границей. Но я еще на первом курсе решил не загадывать, буду служить там, куда пошлют. И вдруг такая новость. Конечно, она меня обрадовала. Теперь я знаю, где буду служить. Можно подумать и над тем, с кем.

Девушек возле училища фланировало немало. Они охотно знакомились с курсантами. Особенно было много желающих попасть в училище на курсантский бал. Как-то в один из таких вечеров к нам с Володькой Матвейчуком подошла стайка девчонок с просьбой провести их в клуб. Чтобы никого не обидеть, решили провести всех. По пути нас увидел полковник Садовский. Подозвал к себе. Строго спросил:

– Вы хорошо их знаете?..

– Да, – соврал Матвейчук. – А что такое?

– Да то, что, помню, одна из них еще в мою лейтенантскую юность сюда ходила.

Матвейчук не растерялся:

– Так точно, товарищ полковник. Только эта девушка – ее внучка.

– Да?! – хитро сощурив глаза, изобразил удивление офицер. – Ну очень даже похожа…

Подхожу к серому двухэтажному зданию пошивочного ателье гарнизона. Внутри много выпускников. Ведут себя как шаловливые дети. Меня кто-то по-дружески бьет по плечу. Оборачиваюсь. Мой товарищ Олег Исмагилов – выпускник факультета военных журналистов. Мы оба члены сборной команды училища по боксу. Олег – бывший кадет. Он выше меня. Худощав. На всех дружеских встречах обычно с гитарой. Интересуется:

– Куда едешь?

– В Венгрию.

– Поздравляю. А я – в столицу дружбы и тепла. В Ташкент. Корреспондентом в окружную газету «Фрунзевец».

Почему-то вспомнился Галкин, и, подражая ему, я сказал:

«Везет же тебе…»

Олег рассказывает, что уже звонил в газету. Познакомился по телефону со своим будущим редактором отдела. В газете его ждут.

Вдруг слышу свою фамилию. Вхожу в маленькую комнатку. Женщина с приветливым лицом и стойким ароматом духов «Красная Москва», обдавая запахом жасмина, розы и пряностей, ловко набрасывает на меня будущий прикид – заготовку моего офицерского кителя. Всматривается. Одергивает полы. Чертит мелом, где нужно убрать лишнее. И то же самое проделывает с моей шинелью.

– Не жмет?

– Нет.

– Завтра можете забрать, – говорит она и кричит:

– Света! Следующий!

На улице меня ждут Саша Вовк, Володя Матвейчук, два Олега – Тарабанько и Исмагилов. Мои однокурсники не любят журналистов. Считают их высокомерными и хвастунишками, у которых папы – большие шишки, что, впрочем, было недалеко от истины. Но Исмагилов был среди нас свой. Может, потому что кадет, балагур и душа любой компании.

– Ты с нами?

– А вы куда?

– На наше место, в «Барабан».

«Барабаном» мы зовем кафе «Спутник». Здание кафе круглое в виде ударного музыкального инстру