Тень трёх столетий бесплатное чтение

Глава первая. Отшельник и дева

Век Пламени неспроста так назван, ибо тогда, три столетия назад, вспыхнул мир. Несчастья постигли оба континента: север Ниаме́и погубил гнев вулканов; Оуре́я погрузилась во мрак и холод. Пали империи: Восточная Гис сгорела в огне людских амбиций, а Западная растворилась, как дым над алтарём. Расколот оказался даже Орден Крыльев Господних, долгие годы служивший мостом между западом и востоком, а последний призрак надежды на единство угас, когда исчезли Сердца мира. И потому когда на руинах Восточной Гис родился Союз Тойха́н, этого разгневанного колосса оказалось некому умиротворить.

– Всемирная история, том II

В убогой лачуге, вдали от людей и дел, вершимых ими, сидели друг напротив друга отшельник, чересчур улыбчивый и разговорчивый для одинокой жизни, которую он вынужден был вести, и девица, слишком юная для ненависти, что плескалась в её глазах. До сего вечера оба перекинулись одной-двумя сухими фразами и потому ничего друг о друге не знали, но каким-то образом чувствовали: случись им встретиться прежде, при иных обстоятельствах, они бы наверняка попытались друг друга убить.

Через щели в ставнях брызнул яркий свет. Громыхнул гром, да так, что девица вжала рыжую голову в плечи и зарылась в одеяло из шкур.

– Мы в горах. Близко к тучам, – пояснил отшельник, разделывая и потроша рыбу. – Напомни, будь добра, как тебя зовут?

– Рин.

– Рин? Просто «Рин»? Что ж, пусть будет так. Меня можешь звать Се́йкой.

Дряхлые косые ставни задрожали от ударов дождя и ветра. Сейка совсем не обратил на это внимания и продолжил орудовать ножом.

Пользуясь тем, что отшельник на неё не смотрит, Рин стала его разглядывать, всё пытаясь понять, что перед ней был за человек. Он не казался ни высоким, ни могучим, но… несколько раз Рин пришлось опереться на его руку, и та была поистине железной. Прочные мускулы и жилы ветвились под его кожей; он был подобен дереву, которое вместо того, чтобы расти вширь и ввысь, прорастало вглубь себя. Кожа у хозяина лачуги была намного горячее, чем положено людям его роста и сложения, так же, как и у самой Рин.

Словом, всё говорило о том, что отшельник – маг.

Сейка бросил в кипящую воду всю рыбу из ведра и, почуяв на себе испытующий взор, повернул голову. Обманчивое лицо – вновь отметила про себя Рин, – лицо юноши, а не мужчины, разменявшего четвёртый десяток: большеглазое и поразительно гладкое, похожее на искусно выточенную маску. Сложились в усмешку губы – тонкие, длинные:

– Невежливо так глазеть на незнакомцев.

– Ты меня упрекаешь? – насмешливое спокойствие собеседника вывело Рин из себя. – Какой вежливый и порядочный, надо же! А меж тем когда я очнулась третьего дня, я лежала здесь, под шкурами, и была так же одета, как в тот день, когда появилась на свет! Должно быть, всё, что нужно, ты в уже подробностях рассмотрел.

– А не много ли ты о себе возомнила? – Сейка широко открыл глаза, а его лицо вытянулось, как мокрый мешок. – Ты свалилась в мой двор с небес, весь мой скудный урожай залила морской водой и забросала досками, парусиной и осколками рифа. Из-под этого мусора я тебя достал и уложил на собственное место в собственном доме. Ты горела два дня и отдала бы Творцу душу, если бы я тебя не вылечил. Ты гостишь у меня, я делюсь с тобой едой, а помнишь ли ты, что ты сделала, когда пришла в себя?

Он поднял ладонь со свежими ещё следами зубов. Рин покраснела, а её глаза так округлились, что стали похожи на голубые блюдца.

– Теперь же ты взялась меня обвинять в том, что я, дескать, видел всякое, для моих глаз не предназначенное. Тряпки твои я с тебя снял, да, чтобы их высушить – и только. Уж не думаешь ли ты, что моему разуму следовало потечь от вида крошечных титек девчонки, годящейся мне в дочери?

Уши и щёки Рин залились яркой, как огни сигнальных башен, краской, и неизвестно было, что заставляло их гореть больше: тот факт, что отшельник, похоже, действительно её как следует осмотрел, или грубое словцо, или же описание, оному словцу предшествующее.

– А меж тем, – передразнив гостью, пропел Сейка, – коль уж мы заговорили о твоих тряпках, хотел бы я знать, почему надеты на тебе были штаны и стёганка, а не, скажем, платьице и чулки.

– В мужском…

– Безопаснее? Да. Обычно. Но в случае драки и бить будут как мужчину. Впрочем, кому я это рассказываю? Достойное обращение следов, какими ты разукрашена, обычно не оставляет.

– Достойное обращение? Ты представить не можешь, что делали твои собратья! – воскликнула Рин. Она сразу же пожалела о своей горячности, но уже не смогла остановиться. – Все, кто плечом к плечу сражался со мной, мертвы! Их убили и убили жестоко! Их похоронили под грудой камней, раздробили им кости порохом! Выжила горстка людей, но они быстро позавидовали мёртвым. Я неделю тряслась в камере, с рассвета до заката слышала стоны и крики и всё думала, что меня тоже запытают до смерти. Но меня по какой-то причине сочли достаточно важной для того, чтобы заковать, запереть на корабле и увезти.

– Место, откуда ты родом, оказалось на пути Великого тойха́нского похода?

– Ты догадлив.

– А ты несколько юна для солдата. Не смотри так. Я ведь вижу, что лет тебе немного. Постарше никого не нашлось? – поджатые губы Рин красноречивей любых слов сообщили Сейке: ответа на вопрос ему не видать как своих ушей. – Положим, не нашлось. Итак, твой обман раскрылся на поле брани или чуть позже. Железки – чёрные железки – ты носила долго. Недели три, если судить по отметинам. Так получается, тойханский поход пришёл и на твою родину, почтенный маг искажений?

Рин зашипела, тщетно пытаясь сбежать от холода в складки одеяла:

– Много же тебе известно о магии и о чёрном железе. Да и участливого любопытства к судьбам незнакомцев тоже многовато. Не находишь, господин тойханский маг?

Сейка пожал плечами, зачерпнул немного супа и, подув на него, попробовал а затем заключил:

– На мой скромный вкус, вполне достаточно.

– Я знаю, – прошипела Рин, – что маги Тойхана обязаны служить государству.

– Образованная! Продолжай.

– Таких, как ты, ждёт либо труд учёного или наставника, либо ремесло войны.

– Вот оно как! И что думаешь? Кто перед тобой? Но учти, у тебя одна попытка, – серые глаза вспыхнули расплавленным железом, и даже воздух вокруг Сейки нагрелся, как в кузне. Лачуга благоговейно дрогнула, пошла едва заметной рябью. Рин снова вжала голову в плечи, памятуя об ужасающей мощи, подвластной тойханским магам материи. Боевым магам. Сейка широко улыбнулся, и наваждение растаяло.

– Надеюсь, больше у тебя едких замечаний не припасено. Расскажи лучше, кому ты понадобилась, о Рин, могущественный фотург.

– Я вовсе не фотург!

– Позволь тебе не поверить. Иначе не объяснить, как ты совершила прыжок в пространстве, прихватив с собой частичку корабля и, хм, рельефа.

– Прыжок – не моя заслуга. Моё спасение – дело рук другого человека.

– Вот как, – протянул Сейка и замолчал, на сей раз надолго. Когда суп был готов, он протянул Рин дымящуюся плошку. – Держи. Поешь. Тебе нужны силы – их твоя болезнь сожрала много. Только не…

Рин не дослушала. Она выпила суп в несколько глотков, а кончив есть, изумлённо уставилась на опустевшую тару. Сейка тяжело вздохнул – так, будто вынужден был ухаживать за дитятей или за слабоумным, затем вычерпал из котла всё, что не плеснул себе, и подал гостье:

– Возьми. Тебе нужнее.

Съев ещё, Рин наконец-то перестала дрожать и стучать зубами. По телу её разлилось приятное тепло.

– Так кто же ты и что с тобой случилось? – сложив руки на груди, вопрошал Сейка.

– Откуда мне знать, что ты не выдашь меня в тот же миг, как узнаёшь правду?

Сейка рассмеялся:

– Выдам? А кому? Тойханцев, которых ты, вероятно, боишься, здесь не сыскать днём с огнём. Их тут не водится, если не считать меня, само собой. Тут вообще не водится никого, кроме меня, и чтобы хоть кого-то встретить, нужно дня два бежать по лесу и колотить черпаком по котелку. Кому же полагается тебя выдавать? Белкам? Зайцам? Шакалам? Или кто там ещё шныряет у моей лачуги… – Рин сжала губы. Набрала побольше воздуха в грудь. – О. Рассказ обещает быть долгим.

– Нет. Он не будет.

***

Рин не могла унять дрожь.

Она понимала, что назад дороги нет, ведь она слышала, о чём говорили солдаты, и знала, что те, кого уволакивали на допрос, не возвращались живыми. Потому, перешагнув порог допросной, застыла памятником самой себе, покрытым засохшей кровью и грязью. Коротко остриженные волосы сбились в ржавые сосульки; от не по размеру больших штанов и стёганки, в которые узница была одета, несло, как от канавы. Однако даже на дне выгребной ямы, в которую Рин превратили заточение и битьё, ещё теплилось достоинство: она держалась так прямо, как могла, не двигалась и даже не пыталась хоть немного размять затёкшие, скованные за спиной руки.

В допросной ждали трое человек. Один сидел за письменным столом и водил пером по бумаге, записывая, видимо, нечто важное. Ещё одна, сложив ладони на животе, восседала на высоком резном кресле, как владычица на троне, и отстранённо глядела в камин, а в дальнем углу согбенной тенью стоял подле узенького окна, больше похожего на бойницу, третий. В тусклом свете красных фонарей сапоги и дублеты дознавателей казались угольно-чёрными, а серебряные броши – окровавленными.

– Мессиры, мессера, – низко поклонился стражник, – вы распоряжались…

– Да. Коменданту доложи, что больше никого приводить не требуется. Будь любезен, – и не посмотрев на служаку, приказал человек, сидевший за столом.

– Будет выполнено, ваше преосвященство, – стражник вышел, кланяясь разверстым дверям. Когда он исчез в коридоре, створки с грохотом сошлись.

– Подойди, – не поднимая головы, сухо потребовал его преосвященство.

Рин не шевельнулась, хотя знала, чего ей может стоить непокорность. Обычные тойханские вояки могли пленных ройа́нов, самое большее, избить. Человек, отдавший ей приказ сейчас, был много опаснее – она поняла это в тот же миг, как увидела старые шрамы на его лице и руках и звериные движения. «Он убийца, – подумалось ей, – но не такой, как солдаты, пьяные от битв и насилия. Он холоден как камень и так же бездушен. Убийства, издевательства – ничто не горячит ему кровь. Он убивает по велению рассудка, и это в нём самое страшное».

Наблюдатель оторвался от бумаг и взглянул на Рин. Лучше бы он этого не делал! От его ледяного непроницаемого взгляда кровь застучала в ушах, точно барабан, а сердце забилось в костяной клетке как безумное.

– Дикарка глуха? Или гис ей недоступен?

– Ни то, ни другое, – рассеянно пожала плечами женщина, по-прежнему наблюдая за танцем огня в камине. Его преосвященство посмотрел на Рин, не мигая и не выпуская из руки перо.

– Тогда делай как тебе велено. Подойди.

Рин осталась неподвижна.

– Мессера Дознавательница, будь любезна.

Та наконец обратила внимание на Рин. Добродушно улыбнулась.

«ПОДОЙДИ», – заговорили откуда-то изнутри, словно кто-то забрался под кожу и нашёптывал оттуда. Рин пришла в ужас; она хотела потрясти головой, руками, поёрзать, подпрыгнуть на месте, чтобы вытряхнуть из себя омерзительного паразита, но в панике осознала: «Я не могу ничего поделать. Совсем».

«ПОДОЙДИ», – велели снова, и Рин пошла, покорно и бессловесно, хотя отчаянно боролась, вырываясь из невидимых цепей. На губах стало солоно от крови.

– Ну-ну, не сопротивляйся. Против нейромантии не поможет. К тому же это жутко больно, уж я-то знаю, – прошелестел мягкий шершавый голос. Волю снова сдавило в тисках: «БЛИЖЕ. НА КОЛЕНИ». Ноги подвели Рин к источнику жуткого шёпота и согнулись, опрокинув её на пол. Белое лицо, обрамлённое безжизненными волосами, склонилось к ней:

– Умница, – похвалила Дознавательница. Большим пальцем она погладила усыпанную веснушками щёку Рин, крюком указательного подцепила рыжую прядь. – Надо же. Цвет армии Таройан… В каком же эти животные отчаянии, раз бросают в бой таких… птичек.

Тени зловеще дрогнули на полу.

Рин обнаружила, что может шевелить глазными яблоками. Искоса глянула на Дознавателя, что прежде стоял у окна, а теперь возвышался над ней. Взгляд его тёмных, почти чёрных глаз клыками впился в неё, прикусил и выплюнул, как хищники, что брезгуют слишком мелкой или костлявой добычей.

– Пока довольно, Цибе́ла, – он поднял руку. В тот же миг зов затих, и его жертва упала на пол, как мятое платье. Боль вгрызлась в каждую клеточку её тела, разлилась в суставах и в зубах. – Твоё имя, дикарка. Назови.

Узница осипло представилась.

– Что ж, Рин. Скажу сразу: оставь надежду. Надежда – первый шаг к отчаянию. Поверь, все на допросе уповают на что-то. На то, что, как им кажется, поможет в борьбе. Многие надеются на мираж власти или влияния, иные пытаются черпать силы из унылой лужи, что представляется им океаном глубины их характера, или цепляются за сентиментальную привязанность, которую они полагают любовью. Знай: ничто из этого тебя не спасёт.

Пальцы-клещи сгребли в кулак волосы Рин и потащили её вверх, вынуждая подняться. Она застонала. Вскрикнула, когда её швырнули на сиденье. Дознаватель наклонился к Рин. Вблизи его лицо напоминало лик статуи, который скульптор хлестал резаком, оставив на камне сетку шрамов. Украшенные рубцом губы шевельнулись, словно за ними во рту скрывалось нечто мерзкое:

– Тебе известно, кто мы?

Разумеется, это ей было известно:

– Да. Даже детям в империи ведомо, кто вы такие, – сборище насильников, душегубов, кровопийц… – щека Рин вспыхнула. Мышцы обратились в тесто, тело обмякло, его потянуло вниз. Оно не свалилось со стула лишь потому, что на плече сомкнулись прочные, как кандалы, пальцы.

– Впредь открывай свой червивый рот только для того, чтобы отвечать на мои вопросы.

Рин набрала побольше слюны на пересохшем языке и плюнула мучителю в лицо. Попала она или нет, понять она не успела, как не поняла она, что падает, а уже лежала на полу. На холодный камень шлёпнулся сгусток крови… вместе с зубом. Затем живот пронзила новая порция боли. Пинок опрокинул Рин на лопатки, и она раскрыла рот, жадно пытаясь заглотить хоть немного воздуха, как рыба, выброшенная на песок.

– То, что ты, немытая дикарка, сделала, даже лорда или леди в Тойхане может лишить головы, – Рин взяли за шкирку и бросили на стул. – Больше никогда так не ошибайся. Я задал тебе вопрос. Отвечай.

– Вы… слуги… Совета…

– Теней. Почти верно. Его преосвященство – участник дознания со стороны Ордена Крыльев Господних, – свистнула сталь, и Рин в ужасе уставилась на острие кинжала, нацеленное ей прямо в шею, пониже уха. – На ко́рду смотреть необязательно. Смотри на меня. И говори. Зачем вы явились сюда?

– Мы сбились с пути.

– Ну-ну, птичка, – ласково сказала Цибела, – это очевидная ложь. Ты бы не упрямилась… и отвечала на вопрос.

Пленница промолчала, а в следующий миг её тело смяла жуткая судорога. Рин прижалась к спинке сиденья, обливаясь потом и слезами.

– Зачем вы явились сюда? – повторил Дознаватель.

– Мы узнали… узнали, что здесь держат Варла Ренга́р.

– Да, всё так, – с улыбкой кивнула Цибела. – У нас гостит личность поистине легендарная. Прославленный полководец, дан Ренгар собственной персоной. И, если верить самому разговорчивому из вас, – твой родной дядя. Скажи, он не говорил, для чего решился на вылазку в тыл врага?

– Нет, – соврала Рин.

– Не держи нас за слабоумных. Говори правду. Нет? Прискорбно. Цибела, чуть сильнее. Что успел поведать тебе Варл Ренгар о своей цели?

– Ничего.

– Ложь. Мы знаем, что он искал руины некой древней крепости. Может, ты знаешь, что это за крепость и зачем она ему? Хм. Ещё сильнее, – Рин закричала. – Ну же, не упорствуй. Мы всё равно выкорчуем истину, и лишь от тебя зависит, сколько мучений ты будешь вынуждена претерпеть, прежде чем откроешься.

Рин стиснула зубы до хруста.

Прошла вечность, полная страданий, прежде чем Дознаватель убрал корду в ножны и, воздев очи к небесам, с притворной усталостью изрёк:

– Как видишь, брат Ли́рий, зверьё попалось упорное. По-видимому, заодно с нейромантией Цибелы нам потребуются ещё и мои инструменты.

У Рин сбилось дыхание. Стёганая одежда, мокрая от пота, стала вдруг такой тесной, словно её незаметно перешили на ребёнка.

– Рев, – улыбнулась Цибела, – похоже, тебе удалось заинтересовать птичку.

Равнодушно, будто отдавая мелкие поручения прислуге – принести вина, накрыть на стол, зажечь свечи в фонарях – его преосвященство сказал, склонив голову к правому плечу:

– Будь любезен. Приступай.

– Стража! – прорычал Рев. Солдатня, толкаясь, ввалилась в допросную. – Узницу в кресло. Без оков.

Рин стащили со стула, сорвали с неё железки и поволокли куда-то в угол комнаты. Почему-то отбиваться сразу она не стала. Но, когда сокрытые в тенях стол с инструментами и кресло с захватами подползли ближе, она очнулась и, забыв о гордости и стыде, пронзительно закричала. Затем ещё и ещё. Теперь её разум пылал от страха, как дом, охваченный пожаром. Она упиралась изо всех сил, была готова с боем прорываться на свободу, а о том, что биться ей предстоит с вооружённой стражей, Тенями и слугой Ордена, и задуматься была не в состоянии. Сердце подпрыгивало, такое ощущение, что до самого горла, и там же билось. Нечем было дышать.

Время замедлилось и в конце концов остановилось полностью. Тишина повисла такая, что и дыхание бы оставило на ней дымку из капель.

Мир замолчал в ожидании.

И ожидание, как тетива, соскользнувшая с лука, разорвало лицо мира пополам. Пол свернулся змеёй, стены выгнулись наружу. Допросная разошлась по швам. Голос из ниоткуда и отовсюду произнёс: «Сердце. Ритуал. Крепость Тонгума́р». Рин не могла отделаться от ощущения, что помнит этот голос, но как? Откуда?

Необъяснимая усталость навалилась на неё, укрыв плотным чёрным покрывалом.

***

Рин прервал удар грома. Сейка закашлялся, поперхнувшись слюной.

– Ты, часом, не разыгрываешь меня? Твоя родина – Таройан, на другом континенте? А Ренгар – род, который солдаты и командиры тойханских Западных экспедиций ненавидят больше, чем чуму и холеру, – твоя семья?

– С какой стати мне лгать? – ощетинилась Рин. – Не разумнее ли было бы не раскрывать таких подробностей?

– Ох, простите меня, миледи! Не хотел вас обидеть, вовсе нет, – встал со стула и шутливо поклонился Сейка, но заметив, как побледнела Рин, оставил издёвки. – И как тебя только на части не разорвали те вояки, которым ты попалась…

– Я была одета в чужое.

– К чему притворство? А хотя постой. Я понял. Ты не должна была оказаться среди тех воинов. А дан Ренгар, выходит, в плену? Да, не очень ваши дела, – скрипнули щербатые, пористые, как губка, половицы. Сейка подошёл к лавке и забрал у Рин плошку. – Благодарю за рассказ. Докончишь свою повесть завтра. Теперь ложись.

Вульгарнейшим образом икнув, Рин возразила:

– Мне… некогда лежать. Я нужна дома и должна туда вернуться.

Она не без труда выпуталась из одеяла и наверняка бы стекла на пол, как кисель, но Сейка вовремя взял упрямицу под мышки и водрузил обратно на лавку. Слово, которое он в тот миг пробормотал под нос, Рин не узнала и не поняла, но оно точно было на гисе и вне всяких сомнений являлось ругательством.

– Я не сомневаюсь, но видишь ли, какая штука: вчера ты даже дойти до горшка и вернуться на лавку не смогла без моей помощи. Сегодня, как видишь, в тебе сил прибавилось ненамного. К тому же, – Сейка махнул рукой, указав на дверь и окно, – ты слышишь, как там снаружи льёт? В эдакий ливень, на ночь глядя, да при том, что сил в тебе с птичкину слезинку. Куда ты дойдёшь? Ну разве что к престолу Божьему…

Он замолчал и как-то странно посмотрел на Рин. В его взгляде ей чудилось… узнавание?

Не выдержав, Рин отвернулась к мечущимся ставням. Дождь и вправду разошёлся не на шутку: хлестал крышу и стены, брызгами прорывался через чёрные щели. Стемнело, причём темнота опустилась на землю стремительно, как если бы упала с неба.

– Твоё возвращение домой, где бы он ни находился, обсудим, когда ты окрепнешь. Ложись.

Рин нехотя покорилась и улеглась. Под треск хвороста в очаге и барабанный бой дождя сморило её мгновенно.

Глава вторая. Сердце, ритуал, крепость

Вспомним же, как святой Ви́рий принёс истинную веру язычникам севера, – не на острие меча, но с помощью остроты ума! Невежественные спросили святого: «Какой нам прок от твоего бога, если испокон веков мы чтим Предков?» «Мир полон незримых сил, но как река впадает в море, а все пути ведут к святилищу, так и всем силам исток – Господь, Творец наш и Податель. На всё воля Его», – был им ответ. Тёмные люди вопрошали: «Неужто и мы, и наши Предки – лишь рабы твоего бога?», а святой отвечал: «Разве дети – рабы отца? Нет, они семья. Так и мы дети Господа, братья и сёстры, единые в Дочери Его».

– из наставлений сестры тойханской церкви о пользе учения

Они [иноверцы] говорят, что Бог един. Но разве можно дышать только на вдох или на выдох? Разве существует река без истока или без устья? Небо без тверди земной – пустота. Земля без небес – кладбище. Таким образом, любому должно быть понятно, что мир – это плод любви Отца и Матери.

– Лоа́йн Ран, ройа́нский жрец в Доме Отца. Божественные материи

Уже светало, когда Рин проснулась. Сейка был тут как тут и подал ей руку, но она отмахнулась и поднялась сама, несмотря на слабость и дрожь в коленях.

– Погляди, а? Тобой алмазы можно давить, милая девочка.

– Какая я тебе девочка? – возмутилась Рин.

– Лет пятнадцати, если я правильно понял.

– Там, откуда я родом, я уже…

– Взрослая? Да-да, там, откуда родом я, было бы так же, – невозмутимо сказал Сейка и указал на таз с мутноватой водой и стопку тряпок. – Умыться можешь там.

– Ты не мог бы…

– Вполне.

Рин подтянула таз к себе и заглянула в него. На поверхности дрогнуло отражение лица, черты которого будто сражались друг с другом: линии губ, носа и больших глаз явно желали оставаться мягкими и упрямо сдерживали натиск острых углов челюсти и высокого, «учёного» лба.

– Взрослая, – заключила Рин.

Когда она, умытая и румяная от ледяной речной воды, пошатываясь, вышла во двор, то потёрла глаза, ибо больше им не верила. Могучие вершины, словно ратники в белых доспехах, высились вдали – прямо как дома. В низине шумели деревья и мелькали бледные пятна света на синем полотне леса, едва тронутого огненным дыханием осени. Всё было…

Как дома.

Почти.

– Любоваться видами изволишь? – Рин вздрогнула и оглянулась: на здоровом бревне близ лачуги сидел Сейка, придирчиво рассматривая пейзаж. – А я, Господь свидетель, ненавижу леса. Эти травинки, цветочки, репья, деревья, речки и ручейки. Тьфу.

– Почему же ты здесь поселился?

– Объяснять долго. Жизнь – вещь сложная и, к несчастью, очень длинная.

– Откуда ты?

– Видишь ту реку? – Сейка показал на часть бурного потока, которую было видно с возвышения. – Тири́на. Если спуститься по её руслу, то через несколько дней придёшь на север Союза Тойхан, в полис Да́кия. Там родился и вырос человек, которым я когда-то был.

– Тойханец сбежал из Союза Тойхан? Поверить не могу.

– Не так чтобы сбежал… Но твоё неверие объяснимо. Мой жизненный путь не был устлан лепестками роз, но жил я весьма неплохо. Мало кого в Союзе Тойхан уважают так же, как магов. Наша служба почётна, и к тому же она щедро оплачивается.

– Если тебе так привольно жилось на родине, то почему ты её оставил?

– Многовато вопросов, – мутно-серые глаза посмотрели на собеседницу торжественно и строго. Рин смутилась, беспокойно пожевала губу. – Ладно, миледи. Как-нибудь расскажу тебе при случае, но сперва ты поведай, как свалилась на мои грядки. Не то чтобы там росло что-то особенно ценное, ты не подумай, но всё же…

– Я расскажу, – скривилась Рин, – при одном условии: ты больше никогда не назовёшь меня «миледи». У нас так не говорят.

– Как будет угодно, милая девочка. Итак, – Сейка похлопал по бревну, приглашая рассказчицу сесть рядом, – что случилось в допросной? Чем всё кончилось?

– Я не помню, – покачала головой Рин, усаживаясь. – Я очнулась на корабле. Я была разбита, истощена. И закована в чёрное железо.

***

Могучий вал подбросил корабль, как щепку. Стихия взревела, перекрикивая голоса и топот, жалостливый скрип мачты и бой парусов. Рин упала набок, громыхнув оковами на запястьях, и прилипла щекой к сырому дощатому полу. «Поднимайся, – приказала она себе мысленно; если бы могла схватить себя за шиворот и поднять, то так бы и сделала, – поднимайся!»

Рин знала, что должна встать на ноги. Чувствовала. Она снова хорошенько напряглась. Опёрлась на скованные руки. Смогла сесть и осмотреться сквозь налипшие на лицо волосы. Тесная каюта дрожала в брызгах света и воды, бившихся через щели меж досками.

«Сколько я тут провела? – вяло возились мысли в голове. – Две недели? Больше?» Того Рин не знала, ведь всякий раз, стоило ей прийти в себя, в каюту прибегал в сопровождении солдат некто, похожий на корабельного врача, и вливал ей в глотку что-то горькое, с запахом древесной коры, после чего Рин проваливалась в тяжёлый чугунный сон. «Почему же до сих пор никто не пришёл?» – пьяно размышляла она и не могла найти ответа.

Рин поднялась. Ноги заходили ходуном, задрожали, как у новорождённого жеребёнка, но вопреки ожиданиям она не свалилась обратно, а устояла. Время шло, и силы медленно, но верно возвращались к ней. И когда наконец всё-таки хрустнул в замочной скважине ключ, Рин с готовностью спряталась за дверью.

«Это опоздание, – стиснула она челюсти, – мучителям дорого обойдётся».

Дверь распахнулась. В каюту вбежал мокрый запыхавшийся врач, а за ним мелькнули две тёмно-синие солдатские накидки. Рин метнулась к ним и сдёрнула у одного из тюремщиков нож с пояса. Трижды смогла она нанести удар – один раз в бок, два – в спину. Солдат упал, утащив за собой хлюпика-врача.

– Ах ты дикая тварь! – товарищ убитого выжал нож из хватки Рин, как воду из тряпки, а после – отвесил узнице такую оплеуху, от которой все зубы изо рта не вывалились лишь чудом.

– Держи её!

Вояка обхватил Рин поперёк груди, сцапал за подбородок. Она зашипела и что было сил пнула врача. Тот выронил снотворное и со стоном сполз на пол, держась за промежность. Оружия у Рин не было, окровавленное лезвие блестело слишком далеко, но оковы…

Острые края влетели солдату в предплечье. Сквозь распоротые рукава проступила кровь. Рин освободилась, брякнулась вниз и потянулась к ножу. Несмотря на пинок, от которого спёрло дыхание, она схватилась за рукоять и сжала её. Крепко.

– Потаскуха, дрянь, провались ты в девятый ад… – вояка за ноги подтащил её к себе и перевернул на спину. Это было ошибкой. Рин злобно зарычала и несколько раз пронзила ненавистное ей лицо. Кровь хлынула из дыр вместо щеки и глаза, полилась из разорванного рта. Тюремщик замахал руками и свалился на четвереньки. Рин выскользнула из-под него и проткнула широкую спину промеж лопаток; только тогда боец упал, распластавшись по полу.

Залитая кровью, с ножом в руке Рин обернулась к врачу. Тот затрясся:

– Нет, нет, пощади!

– Снимай, – Рин потрясла железками на запястьях перед его лицом.

– Они убьют меня! Если узнают, что я… то… я покойник, понимаешь? Покойник!

Цепь с размаху опустилась на лысеющую голову, слишком большую для тщедушного тела. Со стоном врач упал – без сознания. Зазвенели ключи, и вскоре Рин, высунув язык, принялась прокручивать нужный кусочек металла в оковах.

Железки скатились на пол. Рин пусто глянула на чёрные браслеты. Подумать только, всего щепотка порошка из вулканического камня придавала металлу столь глубокий цвет и… способность подавлять силы магов.

Но сейчас Рин снова была свободна и энергия снова струилась в её жилах.

Укрыв спину и плечи накидкой, снятой с мёртвого солдата, девушка вышла в коридор и с трудом поднялась по короткой лестнице, оступаясь на деревянных ступенях. Когда показалась палуба, беглянка едва не скатилась обратно от порывов ветра и потоков воды, бьющих в лицо. Огромные капли колотили лоб, щёки, глаза и губы, будто камни. Одежда – и своя, и чужая – вымокла в два счёта.

Из-за ливня и туч было темно как ночью, ибо ничто не могло пробиться сквозь штормовую завесу. Корабль бросало на волнах, мачта тонула в чёрных низких небесах. На палубе сновала команда, подгоняемая громкими приказами капитана и его помощника. Рин выждала и юркнула в сторону, спрятавшись за лодками.

Мелькнули из-за стены дождя острые зубы рифа. Вот оно. Рин знала, что нужно делать. Она могла бы призвать достаточно льда… Только бы хватило сил дотянуть до скал!

Рин прокралась дальше и нырнула за вторую мачту. Тихо ступая по канатам, будто опасаясь разбудить этих пеньковых змей, спящих на досках, она проскользнула мимо матросов, чудом с ними не столкнувшись, и прошла к корме.

– Мессир, мессера! – раздалось посреди плеска волн, шума дождя и стука парусов. – Исчезла! Она исчезла!

Корабль загудел. Затряслись доски, заголосили моряки, судно от рангоута до трюма задребезжало от окриков и топота. Больше осторожничать времени не было.

Рин побежала, но не смогла уйти далеко.

На самом краю кормы у неё свело, как казалось, каждый мускул в теле. «НЕ ДВИГАЙСЯ!» – и она свалилась, запутавшись в ногах так, будто левая хотела бежать в одну сторону, а правая – в другую. Рин хотела подняться, но не смогла овладеть телом и так и осталась лежать, скорчившись и прилипнув ладонями к полу. Над ней встала Цибела, жутковато улыбаясь.

– Хотела упорхнуть, да?

– Как это понимать? – поравнявшись с Цибелой, недовольно спросил Рев.

– Птичка очень шустрая.

– Дерзость плохо помогает продвигаться по службе. Почти так же скверно, как преступная халатность. Запомни это и позаботься о том, чтобы девчонка больше не сбегала.

Даже сквозь пелену Рин разглядела, как закаменело лицо Цибелы.

Вдруг палуба содрогнулась и ушла из-под ног у Дознавательницы. Зов смолк. Рин покатилась по доскам, сдирая кожу на ладонях, обламывая ногти. Она ненадолго повисла в воздухе, словно став легче пера. Потерянно, отстранённо она наблюдала, как согнулись пополам мачты и смялись паруса. Она слышала оглушительный треск – это клыки из камня раздробили деревянные кости корабля. Взвился ворох из обломков, кусая лицо, шею и руки.

Тяжесть резко наполнила тело, и Рин полетела вниз. Её сердце ухнуло в пропасть, руки и ноги сделались пудовыми от страха, и как бы она ни старалась привести их в движение и за что-нибудь схватиться, всё было тщетно: конечности лишь нелепо дёргались, царапая пустоту.

Боль обожгла спину. Мрачная вода сошлась над головой и впилась сотней игл в кожу. Рин вскрикнула, но не услышала звука собственного голоса. Она стала грести руками и болтала ногами, но лишь больше увязала в пучине, как в смоле.

Липкий ужас объял Рин. В лишённом смысла порыве она потянулась рукой к поверхности.

Чужие пальцы сплелись с её собственными. Рин была так изумлена, увидев перед собой человека, что выдохнула остатки драгоценного воздуха, но пуще она удивилась тому, что каким-то образом смогла вдохнуть полной грудью.

А незнакомец, чьё лицо внезапно всколыхнуло память, что-то произнёс, но расслышала Рин только: «Сердце. Ритуал. Крепость Тонгумар».

«Что это значит? – спрашивала Рин, почему-то не открывая рта. – Зачем ты говоришь это мне? Что есть Сердце, какой ритуал, что за крепость Тонгумар? Кто ты?»

Человек растаял. Тьма поглотила всё.

…Дальше Рин не помнила ничего, кроме того, что летела над землёй. В волосах путалось чьё-то дыхание, а в ушах возилось невнятное неразборчивое бормотание. Она хотела разлепить глаза, но веки не поддавались.

А потом пришли огонь и боль. В полузабытьи Рин сжимала одеяло и стонала. Её бросало то в жар, то в холод, а ломота в теле была попросту невыносимой.

– Иди-ка сюда, – мягко сказал кто-то. Рыжую голову приподняли и поднесли к губам чашу. Рин заскулила и поморщилась: воняла та бурда чудовищно.

– Право слово, девочка… Пей, – проскрипели над ухом, и Рин большими глотками выпила всё. На вкус пойло оказалось вполне терпимым. – Теперь спи. Поспи ещё. Наберись сил.

Она послушно провалилась в сон.

***

Сейка в напряжении потёр кожу на лбу и щеках.

– Милая девочка, ты уверена? Кто бы ни перенёс тебя в пространстве, он обязательно должен был переместиться вместе с тобой. Так называемые «порталы» – выдумки, что не имеют с действительностью ничего общего. Не говоря уж о том, что прыжок сюда – на полсотни лиг – потребовал бы от мага невероятного могущества.

– Может, он и был невероятно могучим и потому смог открыть, – Рин запнулась, – портал?

– Сомневаюсь. И всё же наставники учили сначала собирать факты и лишь после этого предполагать. А что означают слова, которые произнёс твой спаситель? Сердце, ритуал, крепость Тонгумар, так?

– Я не знаю. Мой дядя упоминал некую гисскую крепость. Он хотел её отыскать. Говорил, будто бы в ней скрыто нечто такое, что могло бы помочь в борьбе с Тойханом.

– Поиски не увенчались успехом, – Сейка не спрашивал.

– Нет. Всех его людей перебили, а он угодил в плен. Теперь ты понимаешь, почему я должна вернуться домой как можно скорее?

– Понимаю, девочка. Что же, слушай меня и слушай внимательно. Глушь, в которой стоит моя лачуга, – это, с позволения сказать, ничейная земля. Ежели перейти реку и бежать день-другой на север или на запад, ты окажешься во владениях мо-ат.

– Мо-ат?

– Народ, населяющий весь обитаемый север континента. Так вот, прямо за рекой – домен клана Рии́кка, – Рин нахмурилась, но не успела и рта раскрыть, – владения одного из северных кланов. Риикка. Они из всех северян к тойханцам и прочим чужакам наименее враждебны. Соседство со мной они тоже терпят. Дело в том, что когда-то давно в мой жалкий угол ввалился раненый мальчик с кашей из мяса и костей вместо ноги. Я кое-как помог мальчишке, а оказался он, ни много ни мало, племянником отца клана. Вождя, если угодно.

– Какой ты добрый. Прямо-таки каждому несчастному, бедному и больному помогаешь.

– Таков уж я.

– И что же, ты совсем ни на что не рассчитывал? Не ждал благодарности и благосклонности от родных спасённого? И тобой, – Рин прищурилась, – руководили не расчёт и не ожидание выгоды?

– На том мальчике – грязном, вонючем и окровавленном – не было написано, кем он приходится отцу клана. Я паренька мыл и лечил, не будучи до конца уверенным в том, что он – тот, кого я мыл и лечил, – не попробует меня убить, когда очнётся. Я также не был уверен в том, что северяне, прознав обо мне, не явятся по мою душу и не прикончат. Вот такой я добрый, – холодно сказал Сейка, поднявшись и встав в полный рост; Рин же осталась сидеть и по-звериному выгнула спину.

Сейка отвернулся:

– Но мы отвлеклись. Так или иначе, с людьми из Риикка договориться можно. Мы могли бы, наверное, прийти к ним и попросить отца клана снарядить тебе провожатого до Пути Пилигрима. Грядёт большой праздник, и в его канун паломникам из Тойхана дозволяется входить в Си́ннаг, святой город у берега Закатного моря, и по закону никто не смеет тронуть пилигримов или как-то им воспрепятствовать. Ты можешь сказаться паломницей и добраться до порта в Синнаге.

– Как скоро мы могли бы отправиться к этому…

– Отцу клана. Или господину Баа. Или хозяину земель Риикка. Запомни, пригодится.

– Так как скоро?

– Не прямо сейчас. Может, на днях.

– Но ведь и идти к ним мы будем день или два! Нет, я не могу ждать! – вспылила Рин и вскочила с бревна. – Покажи мне!

– Что показать, милая девочка?

– В какую сторону нужно идти, чтобы попасть на Путь Пилигрима?

– Смеёшься? Мо-ат не потерпят чужачку где бы то ни было на своей земле, за исключением, пожалуй, Пути Пилигрима или Синнага. Даже Риикка, что не ищут битвы. Положим, ты пройдёшь незамеченной по ничейной земле, затем минуешь один домен, но за ним будет другой. А если ты заплутаешь? Съешь что-то не то, наступишь не в ту лужу – и сгинешь?

– Сгину я или нет – тебе-то какая печаль?

– В общем-то, никакой. Ты вольна поступать как вздумается. Можешь сей же час отправляться на все четыре стороны. Будет, однако, ужасно жаль, если ты, чудесно спасшись из рук своих пленителей, помрёшь в паре дней пути от порта. О, вижу, я смог тебя заинтриговать, – капля ехидства, капля горести – престранная вышла усмешка. – Меня, право, печалит, что только образ неотвратимой мучительной смерти отрезвляет людей.

– Ты не понимаешь. Я должна вернуться и присоединиться к борьбе, – не сдавалась Рин.

– Эх, юность! – задорно ухмыльнулся Сейка. – Ты, должно быть, видишь себя девой-воительницей, эдакой Аэ́лией Щитоносицей, которую не возьмут ни стрелы, ни копья, ни огонь, и которой даже сотня лиг – что за водой к реке спуститься. Но скорее всего, будет вот как: на второй день пути ты наешься ядовитых ягод, поскольку ты не знаешь, как их отличить от тех, в которых яда нет, и умрёшь в мучениях.

– За кого ты меня принимаешь? Я всю жизнь прожила близ леса и уж точно не стану есть первые попавшиеся ягоды!

– Всю жизнь… Много той жизни было…

– Достаточно!

– Что ж, тогда будет вот что: на второй день пути, где-то на границе домена клана Уу́мла, ты поймаешь горлом стрелу. Просто потому, что отец их клана люто ненавидит всех, кто не похож на мо-ат. Потому что ты не захотела подождать.

– Какая разница, чего я хочу? Мне нельзя медлить, как ты не поймёшь?

– Ты твердишь одно и то же, мол, должна вернуться, не можно погодить. Но мудрые люди говорят: кто умеет ждать…

– Что мне те мудрые люди! – Рин взорвалась. – У них есть оружие, которое можно вложить в руки наших воинов? Кто-то из этих мудрецов сможет вместо меня подставить плечо соратнику? Освободить моего дядю, защитить мою семью, мою землю? Хорошо бы, если так, потому что я в это время буду дожидаться, пока кто-нибудь не соблаговолит меня проводить. Говори, в какую сторону мне идти, хворь из-за моря!

Стоило едким словам сорваться с языка, Рин прикусила язык. Сейка помолчал, а потом усмехнулся, и усмешка эта легла усталой тенью на его лицо.

– Надо признать, вы прозвище для нас выдумали получше того, что в ходу среди северян. Те просто зовут нас «чумой с юга». Послушай. Мне понятны твои гнев и горе. Но будь же благоразумна! Мертвецы не могут держать оружие в руках, не могут никого освободить или защитить, и на них нельзя опереться в бою. Погоди бежать навстречу смерти.

Жилистая рука с пальцами, похожими на ветки, мягко легла Рин на плечо. Прикосновение успокаивало. Навевало воспоминания, от которых щемило сердце. Рин смутилась. Отстранилась.

– А он… отец клана… не откажет в просьбе?

– Не думаю.

Засим разговор был окончен. Чуть позже Сейка отправился проверять сети и силки, чинить их и перечинивать. Рин напросилась ему в помощницы, объяснив свой порыв тем, что успела набраться сил и более не желает сидеть у господина тойханского мага на шее и быть у него в долгу. Сейка нехотя дал добро, и вместе они начали спуск к реке.

Чем дальше они шли, тем трудней дышалось. Лёгким Рин будто не хватало воздуха, и её грудь вздымалась всё чаще, и всё сильнее кружилась голова. Мир начал сужаться и темнеть – Рин чувствовала себя так, словно проваливалась в колодец.

– Ты всё ещё слаба, – пояснил Сейка и похлопал по сухой, легко осыпающейся коре на стволе поваленного дерева. – Садись, отдохни немного. Сейчас тебе полегчает.

В самом деле, после передышки стало полегче.

Река – вроде Тирина – зашумела задолго до того, как показалась из-за деревьев. Рин ускорилась и остановилась лишь у берега. Замерла, разглядывая голубой поток. Лента реки струилась, как шёлк, обволакивала камни и сбивалась в сверкающую пену. Рин не сдержалась, присела и зачерпнула воды. На миг занемели пальцы, а в кожу впились крошечные иголочки.

– Смотри не свались в неё – унесёт мгновенно.

– Я знаю, что есть горная река, – огрызнулась Рин.

– Экая ты умница. Помоги-ка мне.

Рин ловкими пальчиками расплела спутанные сети, а Сейка их верным образом расположил.

– Теперь пойдём. Силки проверим.

С дичью не повезло: все силки оказались пусты, но зато рыбы в сети набилось столько, что она едва поместилась в ведро. Рин помогла донести улов и добычу до лачуги, и нехитрую пищу они с Сейкой готовили вместе.

– Ты обещал рассказать, – напомнила Рин.

– Что рассказать? – Сейка разрезал очередную рыбину и выкинул потроха.

– Почему ты оставил службу и сбежал?

– Сбежал – это громко сказано. Скорее, я уполз, еле пережив бой. Своим чуть тёплым разумом я тогда решил: хватит с меня Союза Тойхан и его Великого похода. Ну и, как я погляжу, моё отечество прекрасно справляется и без меня, – рыбина шлёпнулась в ведро.

– Как ты можешь так спокойно, – прошипела Рин, – и так равнодушно об этом говорить?

– Вестимо, оттого что на дела, меня напрямую не касающиеся, я привык взирать спокойно и равнодушно. Поживёшь с моё и тоже так научишься.

– И чему же мне следует учиться? Тому, как сбегать, и прятаться, и бросать тех, кому я нужна? Или смотреть на страдания, на торжество зла со спокойным сердцем и ровной душой, как ты? Если в этом состоит твоя наука, то благодарю покорно, лучше умереть невеждой.

– Ах, какая пламенная речь! – Сейка умело изобразил родителя, растроганного лепетом ребёнка. – Какое прекрасное представление! Хочется верить, оно подошло к концу. Подошло ведь? Тогда будь добра, доверши дело. Раз вызвалась помогать – не отлынивай, бесстрашная таройанская воительница.

– Ройанская.

– А есть разница?

– Разумеется! – Рин обрушила всё своё негодование на несчастную луковицу. Нож с хрустом разрезал её и стукнулся о столешницу, а из складок лука брызнуло облако едких капель. Рин дёрнулась и рукавом попыталась спасти заслезившиеся глаза. Рядом скрипнул пол.

– Хм, как будто бы лук мы вымочили хорошо… А, пёс с ним. Постой-ка, милая девочка, – что-то мокрое и холодное коснулось веснушчатого лица – тряпка вроде тех, которыми полагалось умываться. С осторожной нежностью, которой никак нельзя было ожидать от сухих жёстких рук, Сейка вытер слёзы и луковый яд с голубых блюдец. – Получше?

Рин кивнула. Призрак улыбки тронул губы её собеседника.

– Воробушек. Рыжий воробушек. Знавал я одного такого воробья. Я помню… – вдруг его лицо утеряло безмятежность. Сейка пожевал щёку с внутренней стороны, оглядел лачугу. Его глаза забегали быстрее, скользя по невидимой карте, и замерли, совершенно пустые. Когда маг очнулся и посмотрел на Рин вновь, ей стало ясно: путь, который он пытался отследить, оборвался. Насовсем.

– Ты… забыл?

– Да, – с деланным безразличием протянул Сейка. – Всё же магия – вещь безжалостная.

Такова была цена могущества. Магия точит память, как вода ест камень. Рин видела, как выпадали порой воспоминания из разумов окружавших её магически одарённых людей: дяди, двоюродного брата, воинов… Память тех из боевых магов, кому не посчастливилось дожить до старости, была похожа на их рты, в которых не доставало доброй половины зубов. И хотя пока Рин не ощущала пропажи воспоминаний, она всё равно неизменно холодела всякий раз, когда пыталась себе представить, во что превратится её память, когда она повзрослеет, затем состарится. «Если, конечно, – «утешала» она себя, – я проживу так долго».

Однако Рин гораздо больше страшилась не за себя – так уж она была воспитана. Она боялась за других, за тех, кто придёт после неё, ибо она знала, что аппетит магии рос с каждым годом.

Почему именно так случилось, никто не мог сказать наверняка, но люди учёные, с которыми Рин была знакома, полагали, что всему виной потрясения трёхвековой давности: крушение западного и восточного осколков некогда единой империи – Древней Гис, катастрофы природного толка и, конечно, исчезновение Сердец мира – такого рода магов, в которых все силы природы могли бы быть едины.

Однако все эти домыслы, на памяти Рин, никогда не превращались в нечто большее, чем бесплодные рассуждения, и лишь служили поводом для ожесточённых поединков. Как-то раз схлестнулись магистр Ле́йна Сато́р – учительница и наставница Рин – и какой-то мелкий скриптор из пыльной монастырской школы. К нему Рин даже прониклась симпатией. Нет, разумеется, бледного хиляка, воняющего укропом и словно бы годами не видевшего света солнца, нельзя было воспринимать всерьёз, и его проигрыш был предопределён с самого начала, но, с другой стороны, выскочка не побоялся спорить с магистром Схолы, а это, по мнению Рин, заслуживало уважения.

Конечно же, в споре победила Лейна Сатор, и Рин лопнуть готова была от гордости за то, что именно эта суровая седая наставница досталась ей в дар от судьбы. Но вместе с тем гордая ученица не могла отделаться от мысли, что тот диспут был лишён смысла. Ведь какая разница, что было в прошлом? Не важнее ли то, что в настоящем?

А в настоящем магия всё сильнее вгрызалась в разумы одарённых ей людей, всё больше требовала взамен. «Если так пойдёт и дальше, – с ужасом вглядывалась в будущее Рин, – то однажды от мажьих голов останутся лишь пустые скорлупки. И что будет тогда?»

– Что-то я устал, – наигранно потянулся Сейка. – И проголодался. Давай наконец сготовим ужин и поедим.

Так они и сделали. Ели в полной тишине, а после Сейка указал на лавку и одеяло.

– Спать можешь на том же месте.

– А ты?

– Обо мне не беспокойся.

Вскоре лачуга затихла.

***

Рин бежала со всех ног по извилистым коридорам. Она чувствовала, что за ней гонятся, и боялась обернуться. В конце пути перед ней выросла дверь в допросную. Со скрипом тяжеленные створки разошлись в стороны, и мутное лицо показалось в проёме, зловеще шепча: «Сердце. Ритуал. Крепость Тонгумар».

Рин хотела попятиться, но призрак схватил её за горло и взвыл. Она в страхе вцепилась в руки, сомкнувшиеся на её шее, и поморщилась, когда ладони намокли. Присмотрелась. Её сразу затошнило, ведь она касалась не рук человека, а того, что от них осталось, – серовато-розовой каши с торчащими из неё костями.

Призрак оттолкнул Рин, и она упала на что-то мягкое.

Тела окружали её. Тела павших воинов, в ряды которых она проникла обманом, сбежав из дома в чужом доспехе. На белых лицах навеки застыло осознание неизбежной гибели. Рты несчастных были приоткрыты, а в их глазах вместо зрачков поблёскивали капли жира.

Земля посыпалась на Рин сверху. «Нет, не надо! Я живая! – завопила она и попыталась встать, но раздутые пальцы мертвецов впились в неё и оттащили обратно. – Я живая!»

«Вот как. Все остальные мертвы, а ты нет? Почему же?» – спросил резкий лязгающий глас.

«Почему? Почему? Почему?» – шлёпали губы мертвецов.

«Шустрая птичка, – издевался шершавый голос. – Думала упорхнуть?»

«Сердце. Ритуал. Крепость Тонгумар», – стучали в висках бессвязные слова.

Чёрная земля сошлась над головой.

Рин открыла глаза и хватила воздуха ртом. Реальный мир проступил светлыми пятнами, затем тёмными кляксами. Чернота расслоилась, обрела форму.

– …только сон, воробушек, – тряс её за плечи Сейка, – кошмарный сон.

– Нет! Не сон! Всё произошло на самом деле! На самом деле… – Рин замолчала. Она дрожала так, будто её хотели утопить в проруби, а потом вдруг выдернули из воды. Маг неловко гладил худые плечи и спину; чернильные тени качались на стенах и полу, и лачуга плыла в алом свете от углей в очаге.

– Давай-ка я сделаю тебе из вьюнка отвар. Вьюнка-душителя, – Сейка встал, подошёл к противоположной стене, нырнул руками в нишу с запасами и принялся рыться в них. – Да, лепестки этого растения – смертельный яд, но то, что содержится в листьях, прекрасно помогает унять беспокойство и уснуть. Где-то здесь был… вот.

Вдруг он замер, сжимая в кулаке хрустящий мешочек.

– Что случилось? – шепнула Рин. Сейка же без слов выглянул через прореху между стеной и ставнями. Довольно долго он глядел туда, в ночь, словно бы вот-вот кто-то должен был шагнуть из мрака. – Что ты делаешь?

– Слушаю. Наблюдаю.

Рин притаилась с другой стороны окна и тоже прислушалась. Вдалеке хохотали шакалы и ухала сова; поближе шелестели ветви и листья, качаясь на ветру. И больше – ничего. Сейка тихо отодвинул створку, и показалось море листвы, серебряной в свете убывающей луны.

Больше – ничего.

Оттого внезапный жест Сейки удивлял больше. Маг метнулся назад и, схватив ковш с водой, вылил её всю на угли в очаге. Те с шипением погасли.

– Что случилось?

– Сюда идут. Судя по тому, как дрожит пространство, – целая толпа и, вероятно, с оружием.

– Это северяне? Мо-ат, да?

– Скорее всего. Уходим. Быстро, – Сейка вихрем промчался по лачуге, сметая всё, что могло бы пригодиться, в заплечную сумку.

– Ты ведь говорил, что ты с соседним кланом в ладах.

– А также что жизнь сложна и длинна. Дрейфовать в безмятежной гавани терпения мо-ат мне не суждено было вечно.

– Может, мне надо с ними поговорить? Они ведь могут проводить меня к Пути Пилигрима, разве не так?

– Разумеется! Для чего же ещё им под покровом ночи идти в мою лачугу, бряцая доспехами, как не для того, чтобы проводить тебя, милая девочка? Нет! Во имя Господнего престола, молчи и делай то же, что и я!

Рин подчинилась. Сейка не был ей сверх меры приятен, но он как-никак её выходил, приютил и совсем ей не угрожал. Другое дело – толпа незнакомцев, скорее всего, вооружённых.

Сейка отодвинул лавку и раскидал короткие, неплотно лежащие в стене брёвна. Через прореху он, а следом и Рин вылились из лачуги и растворились среди деревьев. Поначалу луна и звёзды худо-бедно проливали холодный свет на крутую извилистую тропу, но как только путники углубились в заросли, темень окутала их такая, что не видно было ни зги и пробираться пришлось наощупь.

Рин обернулась.

– Где же они все? Я никого не слышу, – недоумённо прошептала она, чуть ли не скатываясь вниз по тропе вслед за проводником.

– И к лучшему.

– Я никого, – упёрлась Рин, – не слышу.

– Тогда, надеюсь, ты услышишь меня и верно поймёшь. Я и так довольно тебе помог. Теперь же твоя жизнь – в твоих руках. Хочешь остаться и проверить, нет ли за нами погони, – Сейка махнул рукой в сторону лачуги, – милости прошу. Представляю, как наши гости обрадуются хорошенькой девочке.

В темноте не было видно, как пылали щёки Рин.

– Всё это неважно. Нам нужно скорее дойти до Пути Пилигрима. Пойдём по ничейной земле. Идём же. Идём.

Глава третья. Лицо врага

В то время, когда я оказался среди северян, или, как они себя сами зовут, мо-ат, я о них почти ничего не знал. Во-первых, северяне живут кланами. Если я понимаю верно, то в основе каждого клана лежит древний род, за века обросший землями и слугами. Вторая деталь, показавшая мне интересной, заключается в том, что князь (властитель мо-ат) – должность выборная. Князь выбирается так же, как и Владыка Союза Тойхан. Впрочем, есть отличия. Так, князем может стать только первый среди равных, а отнюдь не тот, кто главам кланов удобен или выгоден. Наконец мне было известно, что мо-ат давно приняли истинную веру, но не отказались от своих традиций. Господа северяне зовут Небесным Отцом, а Пресвятую Деву Эли́ссу – просто Девой, и оба – страшно сказать – никак не влияют на повседневную жизнь и быт мо-ат. «Предки» в северном обществе играют куда более важную роль почти что малых божеств – им совершают подношения и молятся, их просят о заступничестве. Я спросил у М., почему дела обстоят именно так, и та сказала: «Чтобы подмести двор, не нужно княжеское войско. Будь у тебя хотя бы мозги рыбы, ты бы это понимал». Потом она улыбнулась. Я никогда прежде не видел улыбки прекрасней.

– запись из дневника тойханского пилигрима

К утру Рин и Сейка ушли довольно далеко на запад.

Лес дичал с каждым часом. Тропы гнулись змеиными спинами, превращались в заросшие мхом корни исполинских деревьев. Самая высокая сосна в лесу, на краю которого Рин жила, не сравнилась бы с гигантами, что населяли эту чащу. Каждое дерево служило домом для целого мира: лиан, грибов, светящихся в синей тени массивных крон, кустов и даже деревьев поменьше, растущих прямо из стволов.

«Этот лес, – подняла голову Рин, вглядываясь в редкие лоскуты света в полотне из ветвей, иголок и листвы, – не рубили ради древесины. Не пытались сводить, не доставали из скал руду. Мой родной лес человеком прикормлен, но этот – нет».

Чем дальше путники углублялись в чащу, тем жутче становилось её обличье. Сперва пошли стволы, развороченные выстрелами из ружей и утыканные стрелами с поблёкшими перьями в хвостовиках; затем показались белые кости в ржавых кирасах. Рин с шумом вдохнула и выдохнула, и обнаружила: все запахи – сырости, древесной коры, хвоинок и прелой листвы – исчезли. Здесь пахло металлом. Металлом и погибелью.

– Славно приодели, – мрачно сказал Сейка, остановившись у скелета, сжимавшего истлевшими пальцами ружьё, – и вооружили. Не очень помогло, и не дивно: горы, леса и под каждым камнем – жила с чёрной лавой. Да и воины из северян свирепые в каждом клане, а уж если кланы объединяются… Видишь синие одежды? Это воины клана Уумла. Зелёные принадлежат Риикка. Не видно, правда, пурпура Инна́ра, и красного, что носят Соту́ури. Видимо, они пошли в наступление на равнине и вдоль берега моря.

– В наступление? Но я думала…

– Что северяне оборонялись? Нет, воробушек, тогда кланы собрались, чтобы захватить земли на левом берегу Тирины, поскольку они считают, что всё, что ныне зовётся полисом Дакия, по праву принадлежит им.

– Не удивлюсь, если так оно и есть.

– Сотни лет назад именно так и было. До крушения Восточной Гис. А сейчас люди, чьи предки поколениями жили на дакийской возвышенности, едва л�