Двор Истлевших Сердец бесплатное чтение

Глава 1

Каблук провалился в грязь с мерзким хлюпающим звуком, и я едва удержалась от желания швырнуть телефон в ближайшее дерево.

— Маккарти — идиот, — процедила я в трубку, выдирая ногу из месива прелых листьев и чёртовой ирландской сырости. — Шеймус, передай ему: семьсот тысяч или я снимаю объект с эксклюзива и выставляю на открытые торги. У меня три покупателя, готовых заплатить больше.

— Он говорит, это его последнее предложение, — донёсся голос моего заместителя из динамика.

— Блефует. — Я обогнула очередной корень, цепляясь свободной рукой за ствол. Кора была мокрой, холодной, въедалась занозами под ногти. — Дай мне время до утра. Я его сломаю.

— Мейв, уже полночь...

— До утра, Шеймус.

Я сбросила звонок и сунула телефон в карман пальто, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. Шестьсот восемьдесят тысяч. За пентхаус на Меррион-сквер, который стоит миллион минимум. Маккарти решил, что я — дура, которая прогнётся под давлением?

Ошибся адресом, мудак.

— Мейв, — окликнула тётя откуда-то из темноты впереди, — поторопись, дитя. Времени мало.

Я стиснула зубы и ускорила шаг, спотыкаясь на неровной тропе.

Дитя. Мне двадцать шесть, чёрт возьми. Я владею самым успешным агентством недвижимости Дублина. Я покупаю и продаю недвижимость на миллионы в месяц. Я...

Каблук снова застрял. Я выругалась — тихо, зло — и выдернула ногу. Чулок порвался с тихим треском.

...я бреду по октябрьскому лесу графства Корк в деловом костюме и туфлях за шестьсот евро, которые сейчас превращаются в месиво, потому что моя тётушка решила устроить «семейный обряд благословения» перед свадьбой.

Благословение. Она твердила об этом целую неделю, пока я не сдалась. Древняя традиция нашей семьи. Все женщины О'Коннор проходили его перед замужеством — моя мать, бабушка, прабабушка. Обряд в лесу, в ночь Самайна, когда завеса между мирами истончается и старые силы особенно благосклонны к просьбам смертных.

Дейрдре клялась, что это принесёт мне счастье в браке. Защиту и плодородие.

Я не верила ни в какие старые силы. Но отказать тётке, которая вырастила меня после смерти родителей, я не могла.

Поэтому я здесь. В полночь. В лесу, где нет сигнала. В деловом костюме, который я не успела сменить после встречи с Маккарти.

Великолепно. Просто чертовски идеально.

Я куталась в пальто плотнее, но октябрьский ветер пробирал сквозь ткань, леденил пальцы, впивался в щёки. Деревья вокруг росли так густо, что луна еле пробивалась сквозь кроны — тонкие серебряные нити света, которые ничего не освещали. Только делали тени глубже и плотнее, загадочнее.

Я поёжилась.

Бред. Просто старый лес. Дубы, которым по триста лет, мох, сырость, и ничего сверхъестественного. Дейрдре всю жизнь увлекалась кельтскими традициями, травами, всей этой эзотерической ерундой. Для неё это важно. Я пройду её ритуал, кивну в нужных местах, вернусь в особняк к Wi-Fi и отоплению, и завтра всё это будет казаться странным сном перед свадьбой.

Свадьбой.

Через два дня я стану миссис Коллинз.

Что-то дёрнулось в груди — неприятное, скользкое, как угорь в руках.

Я проигнорировала это.

Телефон завибрировал вновь, это был Эндрю.

— Любимая, где ты? — Голос был мягким, обеспокоенным. Таким... правильным. — Я только что вернулся домой с аукциона. Хотел позвонить раньше, но встреча затянулась. Как там у Дейрдре? Всё нормально?

— Мы в лесу. — Я обошла очередной ствол, держась рукой за кору. — Тётя устроила какой-то семейный обряд. Традиция перед свадьбой, помнишь? Я говорила.

С той стороны повисла пауза, слишком многозначительная и длинная.

— Мейв, — произнёс Эндрю, и в голосе появилась та нотка — мягкая, но непреклонная, как бархатная петля, затягивающаяся на шее, — сейчас почти полночь. В лесу. Ты серьёзно? — Он выдохнул, и я услышала, как он трёт переносицу (жест раздражения, который он всегда пытался скрыть за показной заботой). — Завтра репетиция в одиннадцать. Тебе нужен сон. Ты же знаешь, как выглядишь, когда не высыпаешься.

Меня кольнула вина.

Знаю. Мешки под глазами. Тусклая кожа. Он прав.

— Я понимаю, но...

— Хочешь, я сейчас сяду в машину и приеду? — перебил он. — Мне не нравится, что ты бродишь по лесу в темноте где-то в чёрте-знает-каком ирландском захолустье. Я волнуюсь, любимая.

Что-то внутри сжалось.

Он волнуется. Он заботится. Это хорошо, правда?

Так почему я ощущала раздражение?

— Нет, всё нормально. Я скоро вернусь. Машина у меня, сама доеду.

— Тогда включи геолокацию. — Голос стал тверже. — Пожалуйста. Чтобы я знал, где ты. На случай, если что-то случится. — Пауза. — Мейв, я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Разве это плохо?

Петля затянулась.

Я остановилась посреди тропы, глядя на тёмные стволы впереди. Холод пополз по спине.

Нет. Не плохо. Он прав. Он всегда прав.

— Хорошо, — прошептала я. — Включу.

— Вот и отлично. — В голосе появилось тепло, облегчение, удовлетворение. — Напиши, когда доберёшься до особняка. Я хочу знать, что ты в безопасности. — Пауза. — И постарайся не задерживаться слишком долго. Ты ведь помнишь, как важен завтрашний день? — Лёгкий смешок. — Люблю тебя, мышка.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

Я стояла, сжимая телефон, слушая тишину леса — мёртвую, плотную, без единого шороха. А потом опустила взгляд на экран и дрожащими пальцами открыла настройки.

Геолокация. Вкл.

Батарея — 23%. Сигнал — одна палочка, мигающая, как умирающая звезда.

Я сунула телефон обратно в карман и двинулась дальше. Что-то внутри — глубоко, там, куда я предпочитала не заглядывать — сжалось в холодный комок.

Он заботится.

Он контролирует.

Заботится.

Контролирует.

Какая, к чёрту, разница?

Впереди мелькнул свет — слабый, зеленоватый, как гнилушки.

— Дейрдре? — позвала я, ускоряя шаг.

Никто не ответил.

Лес сгущался. Стволы росли теснее, ветки сплетались над головой, и воздух становился тяжёлым — влажным, пахнущим мхом, гнилью, чем-то сладким под ним. Цветы? Нет. Что-то другое. Старое.

Запах усиливался с каждым шагом — дурманящий, проникающий под кожу.

Телефон завибрировал снова. Сообщение от Шеймуса.

«Маккарти поднял до 690К. Последнее слово за тобой.»

Я остановилась, прислонилась к дереву и быстро набрала ответ.

«Недостаточно. 700 или иду к другим покупателям. Он сломается.»

Отправить.

Сообщение зависло. Крутилось. Крутилось.

«Ошибка отправки. Нет сети.»

— К чёрту, — выдохнула я, тряся телефоном.

Сигнал исчез. Совсем. Даже палочки не осталось — только перечёркнутый значок.

Холодок пополз по затылку.

— Дейрдре! — крикнула я громче. — У меня нет сигнала! Мы зашли слишком далеко!

Но в ответ была только тишина — глухая, плотная, как вата в ушах.

Я двинулась вперёд, пробираясь сквозь заросли, которые стали ещё гуще. Ветки цеплялись за рукава пальто, царапали ладони, когда я отталкивала их, хлестали по лицу с тупым упорством. Одна зацепилась за волосы — рывок, боль в коже головы — и я почувствовала, как пучок, который я так тщательно уложила перед встречей с Маккарти, начал распадаться.

Великолепно. Просто чертовски идеально.

Я дёрнула ногой, пытаясь вырваться из очередного переплетения корней и веток у земли, и услышала короткий, предательский звук — трррр — чулок порвался окончательно. Холодный воздух лизнул голую кожу под коленом.

— Серьёзно? — прошипела я в чернильную тишину, останавливаясь, чтобы отдышаться.

Я выудила телефон из кармана, включила фонарик и направила луч света вперёд. Белое пятно выхватило из мрака стволы, искривлённые, обросшие мхом, ветви, сплетённые в непроходимый частокол.

— Дейрдре! — крикнула я ещё раз, и голос прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине. — Если это какая-то шутка, она не смешная!

Ответа не последовало.

Злость на тётку поднялась горячей, едкой волной. Я устала, замёрзла, туфли превратились в месиво, чулки порваны, волосы растрепаны, а костюм, который стоил две тысячи евро, выглядел так, будто я провела ночь в канаве.

И всё это — ради чего? Ради древнего семейного обряда, в который я не верила ни на грош? Ради благословения богов, которых не существовало?

Тревога начала просачиваться сквозь злость — медленно, липко, холодком под рёбрами.

А что, если с тёткой что-то случилось? Она немолодая. Ей шестьдесят восемь. Что, если она упала? Сломала ногу? Или...

Нет. Нет-нет-нет. Дейрдре знала эти леса как свои пять пальцев. Она выросла здесь. Она не могла заблудиться.

Но я могла.

Я стиснула телефон и повела лучом света по сторонам, пытаясь разглядеть хоть какой-то ориентир. Дерево с искривлённым стволом — я уже проходила мимо него? Или это другое? А может, третье? Боже, они все одинаковые. Валун, обросший мхом — он был слева или справа десять минут назад?

Всё сливалось в одну непроницаемую массу.

Я сглотнула. Сердце начало биться быстрее.

Спокойно, Мейв. Просто иди вперёд. Не останавливайся.

Я шагнула — один раз, второй, пробираясь сквозь заросли, которые, казалось, сгущались с каждым метром. Ветки скрипели под ногами. Листья шелестели где-то наверху, хотя ветра не было.

А потом — свет.

Не белый луч телефона. Другой свет — тёплый, золотистый, мерцающий сквозь деревья впереди, как живой.

Я замерла, забыв дышать.

Огонь? Костёр?

Облегчение накрыло волной, тёплой и внезапной, вымывая тревогу.

— Наконец-то, — выдохнула я, выключая фонарик и сунув телефон обратно в карман.

Я ускорила шаг. Деревья начали редеть. Свет становился ярче — не просто костёр, много огней, десятки, мерцающих, танцующих между стволами.

Я вышла из чащи и замерла.

***

Передо мной раскинулась поляна.

Огромная, круглая, окружённая дубами, чьи стволы были так широки, что трое взрослых мужчин не смогли бы обхватить их руками. Кроны смыкались высоко над головой, образуя живой купол, сквозь который пробивался лунный свет — серебристый, мерцающий, но он терялся в сиянии костров.

Костры горели повсюду — большие, яркие, пылающие золотом и алым, расставленные по кругу, как стражи. Между ними висели фонари — не электрические, а какие-то странные, сплетённые из веток и светящихся нитей, похожих на гирлянды светлячков.

И повсюду были люди… Десятки и сотни людей.

Они танцевали, смеялись, пили из деревянных кубков, кружились в хороводах под музыку, которую я слышала сейчас впервые — барабаны, низкие и пульсирующие, флейты, высокие и вьющиеся, и что-то струнное, вибрирующее, заставляющее кожу покрываться мурашками.

Костюмы.

Боже мой, костюмы.

Платья из листьев — настоящих, шелестящих, золотых и алых, сшитых так искусно, что казалось, будто они выросли на телах. Маски из дерева, из перьев, из цветов. Рога — ветвящиеся, костяные, возвышающиеся над головами. Накидки из меха, расшитые какими-то рунами, светящимися в отблесках огня.

Я стояла на краю поляны, не в силах пошевелиться, просто глядя на это великолепие, на этот масштаб, на эту красоту.

Вот это праздник.

Не какие-то скромные посиделки в пабе под скрипку и бодран. Это была постановка уровня... даже не знаю. Театральная труппа с бюджетом в миллионы. Или съёмки какого-то масштабного фэнтези-сериала.

Я сделала шаг вперёд, зачарованная, не в силах оторвать взгляд от танцующих фигур, от костров, от света, который, казалось, пульсировал в такт музыке. Голоса вплетались в мелодию — поющие, смеющиеся, выкрикивающие что-то на языке, которого я не знала, но который звучал как песня сама по себе.

И никто меня не замечал.

Я стояла в своём грязном пальто, с растрёпанными волосами и порванными чулками — серое пятно на краю этого золотого, сияющего праздника.

А потом кто-то пронёсся мимо — вихрь алой ткани и медных волос — и сунул мне в руки кубок.

Я моргнула, уставившись на него.

Деревянный, грубо вырезанный, тёплый на ощупь. Внутри плескалась жидкость — тёмная, почти чёрная в неверном свете костров, пахнущая вином, мёдом и чем-то пряным, дурманящим.

Что-то внутри меня — осторожное, трезвое, привыкшее взвешивать риски — шепнуло: Не пей. Ты не знаешь, что внутри. Ты не знаешь этих людей.

Я замерла, глядя на тёмную жидкость, которая плескалась в деревянном кубке.

Но жажда была сильнее. Горло пересохло так, что больно было глотать. И какая, к чёрту, разница? Это просто вино. Домашнее, наверное, какой-то травяной настой. Дейрдре всю жизнь делала такие. Я даже не помнила, когда пила последний раз — перед выездом из Дублина? Шесть часов назад? Больше?

Ну, раз уж мне дали...

Я подняла кубок к губам и сделала глоток.

На языке взорвалась сладость— густая, медовая, обволакивающая, с оттенком специй и чего-то фруктового, спелого, как последние яблоки осени. Не вино. Что-то другое. Крепче, мягче, живее.

Я сглотнула, и жидкость потекла по горлу — тёплая, бархатная — и разлилась в животе волной приятного жара.

Хорошо.

Боже, как хорошо!

Я сделала ещё глоток. И ещё.

И мир стал ярче.

Не постепенно — сразу, как будто кто-то повернул регулятор насыщенности цвета на максимум. Костры вспыхнули ослепительнее. Музыка зазвучала громче, отчётливее, каждая нота проникала под кожу, оседала в костях. Краски вокруг — золото огня, алое листьев, серебро лунного света — стали такими яркими, что смотреть было больно, но я не могла отвести взгляд.

Красиво.

Так чертовски красиво.

Я засмеялась — коротко, удивлённо — и тут же зажала рот ладонью.

Что это было за вино?

Голова слегка закружилась. Приятно, легко, как после первого бокала шампанского, когда ещё не пьяна, но уже расслаблена. Тело стало невесомым. Мысли — текучими, неуловимыми.

Контракт с Маккарти. Репетиция завтра. Эндрю и его геолокация.

Всё это казалось далёким, нереальным, как список дел из чужой жизни, которая больше не имела ко мне отношения.

Впереди, среди танцующих фигур, мелькнул знакомый силуэт — тёмная шаль, накинутая на голову и плечи, длинная юбка, покачивающаяся в такт движениям.

Дейрдре.

— Тётя! — позвала я, делая шаг вперёд.

Фигура скользнула между костров, направляясь вглубь поляны.

Я пошла за ней, пробираясь сквозь толпу празднующих, ловя краем глаза мелькающие лица в масках, слыша обрывки смеха, музыки, чувствуя жар костров на коже.

Почти догнала.

Силуэт был совсем близко — ещё несколько шагов, протяну руку и...

И кто-то схватил меня за запястье.

***

Пальцы сомкнулись — тёплые, сильные, настойчивые — и потянули.

Я не успела вскрикнуть.

Меня закружило.

Хоровод.

Он подхватил меня без предупреждения, без выбора — рывком, стремительно, как водоворот. Десятки рук передавали меня, как волны передают щепку — от одного танцора к другому, от женщины в маске совы к мужчине с оленьими рогами, от него — к девушке с венком из рябины в волосах.

Лица мелькали мимо — смеющиеся, прекрасные, чужие. Глаза блестели в отблесках костров — янтарные, зелёные, золотые, слишком яркие, чтобы быть человеческими.

— Подождите, я... — попыталась я вырваться, но голос утонул в музыке.

Барабаны гремели громче, настойчивее, вибрировали в рёбрах, в животе, в самых костях. Флейты взвились высоко, пронзительно, заставляя кожу покрываться мурашками. И голоса — поющие, выкрикивающие, смеющиеся — сливались в единую какофонию, дикую и опьяняющую.

Я попыталась остановиться, но ноги двигались сами.

Шаг. Ещё один. Поворот.

Тело подхватило ритм — низкий, пульсирующий, первобытный. Бёдра качнулись в такт барабанам. Руки поднялись, сами собой, описывая круги в воздухе. Волосы хлестнули по щекам, по шее, развеваясь при каждом движении.

Я танцевала.

Не думая. Не решая. Просто — танцевала.

И это было правильно.

Музыка проникла глубже — в кровь, в кости, в самое нутро. Каждый удар барабана отзывался между бёдер — горячий, настойчивый, почти неприличный. Каждая нота флейты скользила по коже, как прикосновение невидимых пальцев.

Жар нарастал.

Становилось горячее с каждой секундой — не снаружи, изнутри. Пальто давило на плечи, душило, сковывало движения.

Я стянула его — не помня как, не важно — и бросила куда-то в сторону.

Легче не стало.

Блузка прилипла к телу, влажная от пота. Юбка цеплялась за ноги при каждом шаге. Воздух был густым, пряным, насыщенным запахом дыма, мёда и чего-то цветочного, дурманящего, что забивало лёгкие.

Я закружилась — быстрее, свободнее — и туфли слетели сами, одна за другой, потерявшись где-то в темноте между мелькающих ног танцоров.

Я рассмеялась.

Просто так. Без причины.

Смех вырвался сам — звонкий, незнакомый, совершенно не похожий на мой обычный сдержанный выдох, которым я отвечала на шутки клиентов.

Это был смех от живота, от самого сердца — дикий, освобождающий.

Когда я последний раз смеялась так?

Не помню.

Не важно.

Кто-то подхватил меня за талию — мужчина в маске волка, высокий, широкоплечий — и закружил. Мир превратился в размытое пятно золота и алого. Я запрокинула голову, глядя в небо — сквозь кроны деревьев виднелись луны.

Три.

Не одна. Три луны, висящие в небе — огромные, яркие, слишком близкие. Одна — полная, круглая, как блюдо. Вторая — в три четверти, со скошенным краем. Третья — тонкий серп, изящный, как улыбка Чеширского кота.

Красиво.

И неправильно.

И как я сразу не заметила?!

Но я не остановилась. Не закричала. Просто смотрела, кружась в руках незнакомца, пока небо не поплыло снова, и луны не слились в три серебряных пятна.

Всё было таким чертовски красивым.

Волк отпустил меня, и я упала в другие руки — женщины с лисьей маской, чьи пальцы были тёплыми и мягкими на моей коже. Она улыбнулась — белые зубы сверкнули в полумраке — и передала меня дальше.

Хоровод не прекращался.

Он кружил, вращался, втягивал всё глубже в своё сердце, туда, где музыка была громче, огни ярче, а воздух гуще.

Я перестала сопротивляться.

Тело знало, что делать — как двигаться, куда ступать, как качать бёдрами в такт барабанам. Руки поднимались и опускались сами, описывая плавные дуги. Голова откидывалась назад, чёрные волосы развевались, и я чувствовала себя... свободной.

Не Мейв О'Коннор, владелицей агентства недвижимости.

Не невестой, которая через два дня выйдет замуж за правильного, подходящего мужчину.

Не деловой женщиной в костюме за две тысячи евро, которая контролирует каждую секунду своей жизни.

Просто — женщиной, которая танцует.

Которая живёт.

И в этот момент — между одним вдохом и следующим, между ударом барабана и взлётом флейты — моё тело совершило очередной поворот, и взгляд скользнул через поляну.

Через дым костров. Через мелькающие силуэты танцоров. Через мерцающий воздух, густой от жара и благовоний.

И упал на возвышение у подножия самого большого дуба.

Там, где столы ломились от еды и питья. Где факелы горели ярче всего, отбрасывая длинные золотые тени. Где воздух казался плотнее, насыщеннее, словно само пространство сгущалось вокруг этого места.

Стоял трон.

***

Нет. Не стоял.

Он вырастал из самой земли — живой, древний, сплетённый из корней, ветвей и чего-то ещё, что я не могла разглядеть в мерцающем свете костров. Ствол дуба за ним был так широк, что казался частью трона, или трон был частью дерева — граница между ними терялась, размывалась, становилась единым целым.

Резьба покрывала каждый сантиметр — руны, спирали, переплетённые узоры из листьев и виноградных лоз, животных и птиц, которые, казалось, двигались в отблесках пламени. Олени с ветвящимися рогами. Лисы с хитрыми мордами. Вороны с распахнутыми крыльями. Всё это вилось, сплеталось, перетекало одно в другое, создавая узор настолько сложный и прекрасный, что глаза болели, пытаясь проследить хотя бы одну линию до конца.

И на этом троне сидел мужчина.

Я замерла посреди танца, забыв о музыке, о хороводе, о руках, которые пытались потянуть меня дальше.

Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности — властной, расслабленной, почти вызывающей. От неё перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься — потому что знает: она никуда не денется.

Одежда была минимальной — на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Торс обнажён, покрыт рунами от запястий до живота — древние знаки, впаянные в плоть, светились алым и золотым. Поверх плеч — накидка из ткани цвета осени, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката — от бледно-золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.

На голове корона. Сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем-то ещё — может, золотыми нитями, может, светом, застывшим в форме.

Волосы — тёмные, цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди — падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое было...

Господи.

Которое не могло принадлежать человеку — слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.

Выступающие скулы. Резкая линия челюсти. Губы, чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.

И глаза.

Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела их.

Янтарные.

Не карие. Не золотые. Янтарные — цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.

И эти глаза смотрели прямо на меня.

Сердце пропустило ещё удар.

Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи — и не могла отвести взгляд.

Он не шевелился. Просто смотрел.

И в этом взгляде было что-то — тяжёлое, горячее, первобытное — что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего-то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

Кто он?

Организатор? Актёр? Какой-то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?

Но даже пока я формулировала эти мысли, что-то внутри — глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт — кричало, что это неправда.

Что он не играет роль.

Что он и есть тот, за кого себя выдаёт.

Король.

Музыка вокруг стихла — не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.

На поляну опустилась тишина — плотная, звенящая, полная ожидания.

Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.

И он всё ещё смотрел.

Полуулыбка на губах углубилась — не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен.

Чем?

Мой приход развлёк его? Я — развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?

Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.

Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю — ошибся адресом.

Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.

Я сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.

Я шла через поляну — медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах — тук-тук-тук — громче барабанов, которые только что гремели.

Десять метров. Пять. Три.

Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон.

Вблизи он был ещё более внушительным. Резьба вилась так сложно, что глаза не могли удержать ни одного узора — они перетекали, сдвигались, менялись, как будто трон был живым. Воздух вокруг был плотнее, теплее, насыщенный запахом осенних листьев, спелых яблок, дыма и чего-то пряного, дурманящего.

Но трон был лишь фоном.

Всё внимание поглощал мужчина, сидящий на нём.

Возраст? Сложно сказать. Лицо было молодым — может, тридцать, может, чуть больше — но в глазах была древность. Что-то старое, усталое и бесконечное одновременно.

И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.

— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.

Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.

Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку — ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.

— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.

Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.

— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?

Смертная.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.

Я нахмурилась.

— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?

Тишина.

А потом — смех.

Сотни голосов взорвались одновременно — звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.

Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки — не злые, скорее заинтригованные.

— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.

Он поднялся.

Движение было текучим, неторопливым — как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона — медленно, почти ласково — прежде чем он оторвался от сиденья.

Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.

На запястьях — массивные наручи с янтарём. На шее — амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.

Он шёл медленно — не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.

Шаг. Ещё один.

Ближе.

Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось — расплавленное, жадное, неправильное.

Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился — осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась — едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку — изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей — и щёлкнул.

И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.

Нет.

Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её — но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи — не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа — настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная — часть её.

— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.

Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.

Ноги попятились сами — один шаг назад, потом ещё — инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.

Я остановилась.

Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.

Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.

Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали — предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.

Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз — один за другим, не отводя, не моргая.

Я не боюсь.

Я не боюсь.

Боже, я боюсь.

— Добро пожаловать в Подгорье, смертная, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.

Я резко обернулась.

Король стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.

И уши.

Я раньше не заметила их из-за волос, но сейчас — когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом — я увидела.

Они были заострёнными.

Не просто оттопыренными, не деформированными. Изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.

Пульс застучал в ушах — громко, оглушительно, заглушая всё остальное.

— Это... — начала я, но голос сорвался.

— Реальность? — подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись — как у кота, который прислушивается к звуку. — Да, смертная. Это реальность.

Он сделал шаг ближе, и я отступила — инстинктивно, не думая — но спина упёрлась во что-то твёрдое. Ствол дуба.

Он положил ладонь на кору рядом с моей головой — медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая.

Клетка из плоти и силы.

— Ты выпила наше вино, — прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей — так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.

— Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились — чёрные омуты в янтарном море.

— И теперь, смертная, ты должна заплатить, — выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.

Пальцы скользнули по моей щеке — едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.

Между бёдер пульсировал голодный жар — постыдный, невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.

— Заплатить? — Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. — Чем именно?

Он улыбнулся — медленно, опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.

Его свободная рука опустилась к моей талии — не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.

— У меня есть вопрос к тебе, смертная, — прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — Ты девственница?

Я моргнула, ошарашенная.

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты…. Девственница? — повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку — вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. — Потому что, если да, то это меняет условия.

Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Нет, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?

Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули — буквально, золотые искры пронзили янтарь.

— Всё значение, — выдохнул он. Пальцы на талии сжались, наконец коснувшись, вдавливаясь в мягкую плоть через ткань. Притянули меня на дюйм ближе — так близко, что между нами не осталось воздуха, только жар его тела, впитывающийся в мою кожу.

— Видишь ли, — продолжал он, и голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее, — если бы ты была девственницей, я бы просто взял твою кровь. Один порез, одна капля, и долг был бы оплачен.

Его взгляд опустился к моим губам — голодный, жадный, откровенный. Язык скользнул по его нижней губе, медленно, как будто он уже пробовал меня.

— Но раз ты не девственница... — Он склонился ещё ближе, так что губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала, как его грудь прижалась к моей. — Я возьму кое-что другое.

Зубы скользнули по мочке уха — лёгкое, обещающее прикосновение.

— Эту ночь, смертная, — прошептал он, и в голосе послышалось торжество, тёмное и первобытное, — ты моя.

Глава 2

Он развернул моё лицо к себе одним резким движением. Его ладонь легла на мою шею — властно и требовательно — и большой палец скользнул вверх, надавливая на подбородок, запрокидывая мою голову назад. Секунда. Одна проклятая секунда, когда наши взгляды встретились, и затем его губы обрушились на мои.

Жёстко.

Требовательно.

Абсолютно.

Его поцелуй не спрашивал разрешения. Он брал — так, будто право уже давно дано, ещё до того, как я вошла в круг.

Я всхлипнула — злость, жар, шок. Он прижал меня ближе, и я почувствовала, как его тепло прожигает ткань моей блузки, как руны на его коже вспыхивают ярче.

Шум толпы вокруг, дыхание, чужие взгляды стали далёкими, расплывчатыми.

Это сон.

Пусть будет сон.

Пусть я проснусь завтра и всё это окажется нелепой историей, которую я никогда никому не расскажу.

Но сейчас — только он.

Его рот был горячим — нечеловечески горячим, словно я целовала живое пламя. Язык настойчиво скользнул между моих губ, не оставляя выбора, и я ощутила вкус: мёд и дым, осенние листья, что-то дикое и древнее, от чего голова закружилась сильнее, чем от любого вина.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, которая вливалась в меня с каждым движением его языка, с каждым вдохом, который я делала в его рот.

Руки сами потянулись к его плечам — к палящей коже, твёрдым мышцам, рунам, которые пульсировали под моими ладонями ярким медным светом. Я вцепилась в него — не чтобы оттолкнуть, хотя должна была, а чтобы удержаться, потому что ноги подкосились, мир поплыл, и единственной твёрдой точкой был он.

Он углубил поцелуй — жёстче, голоднее — и рука на моей талии опустилась к бедру, сжала плоть, притянула меня ещё ближе — так близко, что я почувствовала его. Твёрдого. Невероятно большого — прижатого к моему животу через тонкую ткань юбки.

Воздух в моей груди оборвался коротко и резко, и он удовлетворённо, первобытно прорычал, как зверь, почувствовавший капитуляцию добычи.

Зубы сомкнулись на моей нижней губе — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту, опасность, обещание того, что он может сделать со мной, если я не остановлю его прямо сейчас.

Но я не останавливала.

Тело выгнулось само — непроизвольно, предательски — вжимаясь в его грудь, в его руку, ища больше контакта, больше жара, больше его.

Тяжёлая и властная ладонь поднялась выше, под край юбки, к голой коже. Оставляя выжженный след.

Барабаны за спиной ударили так громко, что вибрация отдалась в рёбрах — настойчивее, быстрее, в такт моему бешено колотящемуся сердцу.

Или его сердцу.

Или сердцу всего леса, который смотрел на нас.

Я не знала.

Не могла думать.

Могла только чувствовать его рот, его руки, жар, который разливался от живота вниз, между бёдер, где пульсировала острая, постыдная потребность.

А потом поцелуй оборвался.

Резко. Жестоко. Как будто его оторвали от меня силой.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла их — и обнаружила его лицо в дюйме от своего.

Дыхание учащённое. Зрачки расширены, почти поглотившие янтарь. Губы влажные, чуть припухшие.

Руны на теле пылали — медные линии светились так ярко, что отбрасывали тени на деревья вокруг.

— Это... — начала я, но голос сорвался, застрял где-то между горлом и грудью.

Дурман от вина? Стресс? Галлюцинация?

Мысли метались, как птицы в клетке, натыкаясь на прутья логики, которая рушилась с каждой секундой.

Сон.

Да. Однозначно сон.

Я уснула в машине по дороге в Корк. Или в особняке тёти, перед тем как идти в лес. Сейчас я лежу в мягкой постели, под тёплым одеялом, и всё это — лихорадочный сон, вызванный переутомлением и стрессом перед свадьбой.

Сон.

Потому что остроконечные уши не существуют. Люди-совы не существуют. Короли фейри НЕ СУЩЕСТВУЮТ.

И уж точно они не целуют меня так, что я забываю собственное имя.

— Сон. — Слова вырвались сами, еле слышно, пока я смотрела в глаза цвета осеннего мёда — слишком близкие, слишком реальные, слишком горячие. — Это просто сон.

Он замер. Взгляд стал острее, пронзительнее, как будто пытался заглянуть внутрь черепа и прочитать каждую мысль.

Потом его рот — полный, жестокий — медленно изогнулся в улыбку. Не насмешливую. Не хищную. Какую-то... заинтригованную.

— Сон? — переспросил он тихо, и в голосе послышалось что-то опасное, игривое.

— Да. — Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок. — Конечно, сон. Ничего из этого не может быть реальным. Фейри не существуют. Магия не существует. Это всё... всё...

Слова иссякли.

Тяжёлая и властная ладонь сжалась на голом бедре под краем юбки. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала силу в его пальцах — твёрдых, мозолистых, привыкших держать оружие.

— Сон, — повторил он задумчиво, и большой палец провёл круг, лёгкое, почти невинное прикосновение, от которого нутро сжалось судорогой. — Интересная защита, смертная. Отрицание.

Он склонился ближе.

— Но если это сон, — каждый слог вибрировал в груди, отдавался в моём животе, — тогда ты можешь делать всё, что захочешь, правда?

Дыхание перехватило.

— В снах нет последствий, — продолжал он, и рука забралась выше, к самому краю нижнего белья, останавливаясь там, где кончалась ткань кружев и начиналась влажная, пульсирующая жаром кожа. — Нет правил. Нет стыда. Ты можешь быть той, кем хочешь. — Золото в зрачках плавилось, превращаясь в жидкий огонь.

Он провёл носом по моей щеке — медленно, вдыхая, словно запоминая запах.

— Огонь. — Слова обжигали сильнее, чем прикосновение. — Ты огонь, прикидывающийся льдом. И я собираюсь растопить каждый слой, пока не доберусь до пламени.

Пальцы проникли под край белья.

Воздух застрял в горле — резко, отчаянно — и я вцепилась в его плечи, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе.

— Стой.

Голос звучал неубедительно даже для моих ушей.

Он остановился.

Рука замерла там, где была — под тканью, на самом краю, обещание и угроза одновременно.

— Скажи это так, будто ты правда этого хочешь. — Он смотрел прямо в глаза, беспощадно, видя всё. — Скажи, что не хочешь этого, и я отпущу тебя.

Между нами сгустилась тишина. Плотная, звенящая, наполненная невысказанным.

Его взгляд не отпускал — пронзительный, беспощадный, видящий всё, что я пыталась скрыть.

Сердце билось так громко, что я слышала пульс в ушах.

Скажи.

Скажи «нет».

Скажи «отпусти».

Скажи «я не хочу».

Губы раскрылись.

И из них не вышло ни звука.

Потому что это была ложь.

Потому что я хотела.

Боже, как я хотела.

Хотела этих рук на своём теле. Этого рта на своих губах. Этого жара, сжигающего всё — контракты, репетиции, геолокацию, правильность, холодность, контроль.

Хотела перестать думать хоть на минуту.

Хотела быть той, кем не позволяла себе быть никогда.

И если это сон, то какая, к чёрту, разница?

— Я... — начала я, и голос дрожал.

Он ждал. Не двигался. Просто смотрел, давая мне выбор, который был иллюзией, потому что мы оба знали ответ.

— Не останавливайся.

Слова вырвались сами — отчаянные и голодные.

Улыбка, которая расцвела на его лице, была торжествующей, хищной, абсолютной.

— Вот и славно, — выдохнул он.

Он снова поцеловал, но уже глубже, сильнее, ритмично — как будто учил мой рот своему темпу, своей жадности. Я почувствовала, как его щетина царапает кожу вокруг губ, как эта лёгкая боль превращается в ещё один крючок, за который цепляется желание.

Я ответила так же жадно, не узнавая себя. Я — та, что всегда держит лицо, всегда считает риски, — сейчас считала только вдохи между поцелуями.

Туман в голове стал гуще, сладковатее. Он пах яблоками, влажной землёй, костром — и ещё им: мужским, тёплым, острым. Запах кожи, железа, чего-то терпкого, как травы.

«Это сон», — повторила я себе, как заклинание.

И тут же подумала: «Раз сон — значит, можно всё».

Я опустила руки ниже — по его груди, по животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. На коже — золотые узоры, тёплые, почти горячие, будто они не нарисованы, а горят изнутри. Я провела по одному завитку — и король втянул воздух так, будто я коснулась не рисунка, а нерва.

Он поймал мою руку.

Прижал к своей груди, удерживая там — не лаской, а властью. И я отчётливо почувствовала под ладонью биение его сердца — тяжёлое, уверенное, слишком человеческое для короля на троне… и всё же не совсем человеческое. В нём было что-то древнее — как у леса, который растёт сотни лет и не спрашивает разрешения.

— Ты дрожишь.

— Отпусти, — соврала я.

Он не отпустил.

Он провёл губами по моей скуле, по линии челюсти — не поцелуи, а медленные, собственнические прикосновения, от которых по коже поднималась волна.

Когда его губы коснулись чувствительной точки под ухом, я не выдержала и тихо застонала. Звук утонул в шуме разговоров вокруг, но я всё равно заметила: кто-то в стороне замолчал, будто прислушался. Кто-то — наоборот — засмеялся слишком громко, слишком нарочито.

Зависть ощущалась кожей, даже не глазами.

Он будто почувствовал это тоже: его хватка на моём бедре стала железной — не больно, но выбраться невозможно — удерживая крепче. Ты здесь. Со мной.

Я не могла отстраниться. Не хотела. Руки сами потянулись к нему — я дернула за его кожаный ремень, сама не понимая, что делаю, просто ища хоть что-то, за что можно уцепиться, что можно взять. Металлические кольца на пряжке тихо звякнули — и этот звук прострелил меня почти так же, как его пальцы, когда они проникли под белье окончательно.

Я выгнулась, спина прижалась к шероховатому дереву, и ветви шевельнулись, царапнув плечо едва заметно, будто лес тоже не хотел оставаться сторонним наблюдателем.

Он посмотрел вниз — туда, где его рука держала меня — и выругался тихо, на языке, которого я не знала, но смысл почувствовала кожей: нетерпение, голод, восхищение.

А потом он снова поцеловал меня — так, что я забыла, как дышать.

Я впилась пальцами в его волосы. Они были густые, жёстче, чем казались — медные пряди скользили между пальцами, тёплые от костра. Я потянула — проверяя, можно ли. Он не отстранился. Он издал короткий звук — почти довольный — и прижал меня ещё сильнее.

Пальцы под кружевом нагло коснулись меня там, где я была мокрой, горячей, готовой — медленно, смакуя.

Моё тело дёрнулось, затылок ударился о кору, и крик сорвался с губ — но его рот поглотил звук, заглушил, превратил в глубокий стон.

— Такая мокрая для меня. — Слова прозвучали как рычание — низкое, самодовольное. — И это всего лишь от поцелуев? — Он усмехнулся — тёмно, хищно. — Давно, да? Давно тебя никто так не трогал. Не заставлял дрожать. Не доводил до края.

Его палец проник внутрь, растягивая меня.

— Здесь... слишком много людей.

Я едва узнала собственный голос — хриплый, задыхающийся, жалкий.

Он застыл. Палец глубоко внутри, неподвижный, но его присутствие выжигало меня изнутри.

А потом засмеялся — низко, с тёмным наслаждением.

— Стесняешься их? — Палец медленно, мучительно медленно описал круг, и я чуть не взвыла. — Боишься, что услышат, как ты стонешь для меня? — Ещё один круг — слишком лёгкий и слишком глубокий одновременно. — Как умоляешь о большем?

Барабаны за спиной ударили снова — так громко, что земля под ногами задрожала. Не музыка. Призыв.

Я попыталась возразить, но он выбрал этот момент, чтобы толкнуть два пальца внутрь — глубоко, резко, без предупреждения — и слова растворились в стоне, который вырвался из горла помимо воли.

По поляне прокатился смех. Десятки голосов, мужских и женских, одобрительных, восхищённых.

— Вот и хорошо. — Каждый слог обжигал ухо, горячее дыхание скользило по шее. — Вот так. Пусть слышат.

Пальцы начали двигаться — неторопливо, размеренно, выводя меня из ума с каждым толчком. Большой палец нашёл центр удовольствия и надавил — и мир вспыхнул белым.

— Нет. — Я вцепилась в его плечи, пытаясь оттолкнуть, притянуть, не зная сама чего хочу. — Нет, здесь... они смотрят...

— Пусть смотрят. — Губы прошлись по моей шее, оставляя мокрый след. — Это праздник, смертная. Самайн. Ночь, когда завеса между мирами истончается, когда дикая магия правит, когда даже боги спускаются, чтобы насладиться плотскими удовольствиями.

Зубы сомкнулись на моём плече — сильно, на грани боли — и я выгнулась, задыхаясь.

— И если это твой сон, — продолжал он, не останавливая движений руки, — тогда почему бы и нет?

Барабаны гремели громче. Флейты взвились высоко, пронзительно. И голоса вокруг начали петь — низко, ритмично, слова на том языке, который я не понимала, но который отзывался где-то в самой глубине, первобытно, древне.

Я открыла глаза — не помня, когда закрыла — и увидела.

Вокруг нас на поляне пары начали сливаться.

Не все. Не сразу. Но здесь и там фигуры переплетались — фейри с оленьими рогами целовал девушку с кожей цвета коры, прижимая её к дереву точно так же, как король прижимал меня. Женщина в маске лисы стягивала одежду с мужчины, чьи глаза светились золотом. Ещё дальше кто-то уже лежал на земле, среди опавших листьев, тела сплетались, двигались в такт музыке.

Оргия.

Это превращалось в оргию.

Ужас и возбуждение смешались в одну горячую, тошнотворную волну.

— Видишь? — Пальцы внутри меня изогнулись, нашли ту точку, от которой искры взорвались перед глазами. — Это Самайн. Праздник урожая. Плодородия. Жизни. — Он толкнулся глубже, и каждое слово вибрировало в груди. — Праздник, когда мы отдаёмся инстинктам. Дикости. Тому, что делает нас живыми.

Его свободная рука потянулась вверх, расстегнула ещё одну пуговицу на моей блузке, потом ещё, пока ткань не распахнулась, обнажая бюстгальтер — бежевый, кружевной, тот самый, который я надела этим утром, не думая, что кто-то увидит его.

— Прекрасно. — Взгляд жёг сильнее огня, пока он смотрел на мою грудь, которая вздымалась и опускалась в бешеном ритме. — Смертные так любят прятаться за слоями. Но здесь, в эту ночь, прятаться негде.

Он склонился и провёл языком по верхнему краю чашечки — медленно, смакуя, и я выгнулась вновь, упираясь в его рот, забыв о стыде, о том, что нас видят, о чём-либо, кроме этого жара, разливающегося от живота вниз.

Пальцы внутри меня ускорились.

Большой палец надавил сильнее, описал круг, и мир начал сужаться до одной точки — там, где его рука работала надо мной, безжалостно, методично, выводя на край.

— Кончи для меня. — Слова прозвучали как приказ, абсолютный, не терпящий возражений. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Пусть все видят, как смертная развалилась в руках короля.

— Я... не могу...

Дыхание оборвалось, слова застряли где-то между горлом и стоном.

— Можешь. — Губы изогнулись — хищно, торжествующе — и он укусил кожу над бюстгальтером, сильно, оставляя след. — И сделаешь.

Третий палец присоединился к двум остальным — растягивая, заполняя до предела — и его большой палец надавил именно так, именно с той силой, и всё взорвалось.

Оргазм накрыл волной — внезапно, яростно, безжалостно.

Я кричала — не сдерживаясь, не пытаясь быть тише — просто кричала, выгибаясь в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, которые не останавливались, продолжали двигаться, вытягивая каждую последнюю волну удовольствия.

Мир стал белым. Потом золотым. Потом красным, как костры вокруг.

Где-то далеко я слышала аплодисменты, свист, смех — одобрительный, восторженный.

Но это было неважно.

Ничего не было важно, кроме этого ощущения — как будто я летела, горела, разваливалась на части и собиралась заново.

Когда волны начали затихать, я обмякла в его руках, прислонившись лбом к его плечу, задыхаясь, дрожа, не в силах стоять на собственных ногах.

Он медленно вытащил пальцы — и я застонала от потери, от пустоты, которая осталась.

Он поднёс руку к губам и облизал пальцы — медленно, не отрывая от меня взгляда. Золото в зрачках горело триумфом.

— Сладкая. — Слова прозвучали как признание, как проклятие. — Как осенний мёд.

Я не могла говорить. Не могла думать. Только смотрела на него — на этого невозможного, нереального короля с острыми ушами и глазами цвета янтаря, который только что довёл меня до оргазма на глазах у сотен существ.

И самое страшное — я не жалела.

Он усмехнулся, словно прочитал мысли, и склонился ближе, так что губы коснулись моего уха.

— А теперь, смертная, — тепло его дыхания обжигало кожу, и голос обещал вещи, от которых я должна была бежать, но вместо этого хотела ещё, — настала моя очередь.

***

Он не дал мне времени подумать, осознать, испугаться.

Ладони легли под мои бёдра — горячие, мозолистые, обжигающие кожу даже сквозь порванные чулки — и подняли меня, словно я ничего не весила. Словно я была пёрышком, игрушкой, чем-то, что он мог сломать одной рукой.

Инстинкт заставил обхватить его ногами за талию, вцепиться в широкие плечи.

Спина ударилась о дерево — не больно, просто ощутимо. Резные узоры впились в кожу сквозь тонкую ткань блузки, оставляя отпечатки, которые я почувствую завтра.

Если доживу до завтра.

Потому что то, как он смотрел на меня сейчас — голодно, абсолютно, как хищник, загнавший добычу в угол, — не оставляло иллюзий. Он собирался сожрать меня целиком.

— Держись крепче. — Взгляд цвета осеннего мёда горел в полутьме. — Потому что я не собираюсь быть нежным.

Конечно, нет.

В нём не было ничего нежного. Он был острыми углами и жёсткими линиями, властью и силой, огнём, который не согревает, а сжигает дотла.

Одна ладонь осталась под моим бедром, удерживая на весу без видимых усилий. Другая нырнула между нами — быстро, целенаправленно — и я услышала шорох кожи, звон металлических колец на поясе.

Сердце колотилось так громко, что заглушало барабаны. Только пульс в ушах, только его дыхание — рваное, горячее на моих губах.

Он расстегнулся одним движением — и я почувствовала, как что-то горячее, твёрдое, невероятно большое прижалось к внутренней стороне бедра, оставляя влажный след на разгорячённой коже.

Страх вспыхнул острой вспышкой.

Он слишком большой.

Это будет больно.

Я не...

— Дыши, — прорычал он мне в ухо, его губы почти касались кожи. Не просьба. Приказ. Обещание контроля и напоминание о том, кто здесь главный.

Губы коснулись моих — едва, невесомо, дразняще.

— Дыши, — повторил он. — И позволь мне….

Он вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, завоёвывая территорию, которую никто никогда не брал так. Я была готова — стыдно, унизительно готова после того, что он сделал со мной пальцами минуту назад, — но его размер всё равно превращал вход в испытание. Тело сопротивлялось инстинктивно, пыталось защититься от вторжения.

Он продолжал — неумолимо, медленно, давая мне почувствовать каждый миллиметр.

— Слишком... — Голос сорвался, и мои ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы на багровых рунах. — Много...

Янтарь в зрачках поймало мой взгляд. Удержало. Не дало отвести.

— Ты справишься. — Это прозвучало не как утешение. Как факт. — Потому что ты создана для этого. Для меня.

Бёдра качнулись — короткое движение, ещё дюйм внутрь.

Я всхлипнула, и он поймал звук своим ртом — поцеловал жёстко, требовательно, языком проник между губ, воруя дыхание, которого у меня и так не было.

Мир сузился до ощущений.

Его рот на моём — горячий, настойчивый, с привкусом мёда и дыма.

Ладонь на моём бедре сжалась почти до боли — обещание власти и обещание того, что он не отпустит.

Его член, входящий в меня так медленно, что я чувствовала каждую вену, каждый изгиб.

Руны на его коже пульсировали теплом — постоянным, проникающим сквозь ткань, впитывающимся в плоть. Магия текла в меня вместе с ним, обвивалась вокруг позвоночника, оседала где-то в костях.

— Ещё немного. — Слова растворились в моём рту, и голос дрогнул — едва заметно, но я услышала. — Почти... почти...

Последний рывок — резкий, глубокий, до упора.

Мой крик вырвался из горла, громкий, отчаянный, эхом прокатившийся по поляне.

Он замер. Полностью внутри. Так глубоко, что я чувствовала его у самого края, там, где кончалась я и начиналось что-то неизведанное.

— Вот так. — Рычание прозвучало торжествующе, тёмно, хищно. — Вот так, смертная. Весь. До последнего дюйма.

Мышцы на его руках, державших меня, вздулись. Напряглись так, что вены проступили под кожей. Я видела, как он сдерживается — с усилием, граничащим с мукой. Как желвак ходит на скуле. Как пот выступил на висках, блеснул в неверном свете костров.

Боги.

Он был прекрасен — как лесной пожар, как шторм, как то, от чего нужно бежать, но невозможно оторвать взгляд.

Секунда. Две. Вечность.

Он давал мне время приспособиться, растянуться вокруг него.

А потом начал двигаться.

Медленно вышел почти полностью — я застонала от потери — и вошёл обратно. До упора. Одним плавным, жёстким толчком.

Звук, который вырвался из меня, был неприличным.

Он усмехнулся — тёмно, торжествующе — и повторил. Снова. И снова. Выстраивая ритм — жёсткий, размеренный, первобытный.

С каждым ударом моя спина поднималась по коре. С каждым движением резьба коры впивалась в кожу, оставляя отметины. Дерево за спиной было живым, горячим — пульсирующим в такт его движениям, такт моего сердца, такт барабанов, которые гремели всё громче.

Магия в воздухе сгустилась — плотная, липкая, почти осязаемая. Я чувствовала её на коже, как невидимые руки обвивались вокруг нас, впитывались через поры. Она смешивалась с запахом — дыма от костров, осенних листьев, яблок, падающих где-то в темноте, и под всем этим — его запах. Мускусный. Терпкий. Дикий.

Вокруг нас поляна превращалась в нечто другое.

Я слышала — сквозь туман, сквозь гул в ушах — как другие пары начинали делать то же самое. Стоны. Смех. Влажные звуки плоти о плоть. Кто-то совсем рядом — фейри с оленьими рогами прижимал девушку к соседнему дереву, её ноги обвились вокруг его талии точно так же, как мои вокруг...

Боги, они смотрят.

Все смотрят.

Стыд вспыхнул — острый и жгучий.

— Не смей. — Ладонь на моём бедре сжалась — не больно, но достаточно, чтобы вернуть фокус на него. — Не смей прятаться.

Взгляд горел — требовательно, беспощадно. Не давал отвести глаз.

— Пусть смотрят. — Бёдра ударили особенно жёстко, вышибая воздух. — Пусть видят, как смертная развалилась в руках короля. Как она стонет. Как она принимает каждый дюйм и просит ещё.

— Я не прошу, — выдавила я, цепляясь за остатки гордости.

Он засмеялся — низко, темно.

— Нет? — Движения замедлились. Почти остановились. — Тогда, может, мне прекратить?

— Не смей, — вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Триумф вспыхнул в его взгляде.

— Вот и славно.

Он вышел из меня — медленно, мучительно медленно — и я застонала от внезапной пустоты, от потери того наполнения, которое ещё секунду назад казалось невыносимым, а теперь его отсутствие было ещё хуже.

Не дав мне опомниться, он развернул меня одним резким движением — легко, будто я ничего не весила, будто моё тело принадлежало ему, а не мне. Лицом к дереву. Кора оставалась тёплой под моей грудью, почти живой. Руки сами потянулись вперёд, пальцы нашли резные узоры на стволе и вцепились в выступы, ища хоть какую-то опору в мире, который вдруг перестал подчиняться законам гравитации.

— Держись, — его голос прозвучал низко, прямо у моего уха, и я почувствовала, как его ладонь легла на поясницу — горячая, тяжёлая, требовательная. Надавила, заставляя прогнуться сильнее. — И не отпускай, что бы ни случилось.

Я выгнулась под этим давлением — не думая, не контролируя, моё тело само подчинилось его воле, бёдра выставились назад, открываясь, предлагая, умоляя.

За спиной раздалось рычание — такое низкое и хищное, что по позвоночнику пробежала дрожь. Не страх. Что-то другое. Что-то первобытное и тёмное.

— Совершенство, — выдохнул он, и его ладони легли на мои ягодицы — обжигающе горячие, властные. Сжали. Развели в стороны, обнажая меня полностью, и я должна была почувствовать стыд, унижение, но вместо этого... — Чёртово совершенство.

Вместо этого я хотела большего.

Я почувствовала, как он прижался ко входу — горячий, твёрдый, огромный — и на секунду замер, дразня, заставляя ждать. А потом вошёл. Одним долгим, медленным движением. До упора. До самой глубины. Наполняя меня так, что я не могла дышать, не могла думать, могла только чувствовать.

— Боги, — простонал он за моей спиной, и его пальцы впились в мои бёдра. — Ты... совершенна...

Он начал двигаться, и я перестала контролировать хоть что-то. Могла только вцепиться в резьбу на дереве, пока он брал меня — ритмично, безжалостно, каждый толчок загонял глубже, сильнее, выводя из ума. Кора царапала грудь. Его дыхание обжигало плечо. Мир распался на ощущения — его член внутри, его руки на моём теле, его рычание у самого уха.

Руны под моими ладонями вспыхнули, тепло обожгло приятно, почти ласково. Магия дерева отозвалась на магию короля, сплелась с ней, потекла в меня через точки соприкосновения.

Звуки были непристойными — мокрые, ритмичные, эхом отдающиеся в тишине леса. Его дыхание — рваное, хриплое. Моё — всхлипывающее, прерывистое. Где-то вдалеке барабаны, флейты, голоса, скандирующие что-то на языке фей, отзываясь где-то в самых древних закоулках сознания.

Это неправильно.

Тихий голос — тот самый, рациональный, контролирующий — попытался пробиться сквозь туман.

Тебя видят. Сотни существ. Ты на виду, как...

— Как королева. — Слова прозвучали у самого уха, словно он услышал мысли. — Как богиня. Как то, чему поклоняются.

Ладонь нырнула вперёд, под задранную юбку, между ног. Пальцы нашли точку — припухшую, чувствительную, нежную — и надавили.

Мир снова заискрился.

— Ещё рано. — Он убрал руку, и я всхлипнула от потери. — Не сейчас. Не так быстро.

— Пожалуйста, — вырвалось помимо воли.

Он застыл. Полностью внутри. Не двигаясь.

— Что ты сказала?

Гордость вновь боролась с отчаянием и проиграла.

— Пожалуйста, — повторила я тише, срывающимся голосом.

— Пожалуйста, что?

Ублюдок.

Он наслаждался этим. Моей капитуляцией. Моей потребностью.

— Пожалуйста... не останавливайся.

Он рассмеялся — низко, торжествующе — и толкнулся глубже, заставляя меня задохнуться от ощущений.

— Вот и хорошо.

Потом вышел и вбился обратно — жёстко, глубоко — и начал снова. Быстрее. Яростнее. Каждый удар отзывался где-то так глубоко, что я не знала, боль это или удовольствие. Не различала. Не хотела различать.

Хотела только этого — его хватки на моих бёдрах, его длины внутри, этого жара, разливающегося от живота вниз, сжигающего всё — мысли, контроль, ту, кем я была до этой ночи.

— Смотри. — Пальцы вплелись в мои волосы, потянули, заставляя повернуть голову.

Сквозь слёзы, сквозь пелену я увидела.

Вокруг нас поляна превратилась в окончательную оргию. Пары сплетались повсюду — на земле, у деревьев, прямо на траве среди опавших листьев. Фейри, мужчины и женщины, тела двигались в такт барабанам, в такт древнему ритуалу, который был старше любой религии.

— Это Самайн. — Зубы сомкнулись на мочке уха. — Праздник урожая. Плодородия. Ночь, когда граница между мирами стирается. Когда мы отдаёмся инстинктам.

Удар — особенно глубокий.

— Когда магия течёт свободно.

Ещё один.

— Когда даже боги спускаются, чтобы совокупляться.

Ладонь снова нырнула между ног, нашла бугорок.

— И я оплодотворяю тебя магией. — Пальцы начали описывать круги — медленные, мучительные. — Заполняю до краёв. Делаю своей.

Его слова острее вспыхнули в сознании.

Оплодотворяю?

Ребёнок? Беременность?

Сквозь туман удовольствия пронзил страх — острый и отрезвляющий.

Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Нет. — Дыхание перехватило. — Ты не можешь... я не...

Он полностью замер глубоко внутри.

Секунда тишины.

А потом рассмеялся — коротко, горько, без капли веселья.

— Не бойся, смертная. — В голосе прозвучало что-то тёмное, болезненное, как открытая рана. — Моё семя проклято.

Хватка на моих бёдрах усилилась почти до боли.

— Триста лет я изливаюсь в женщин. — Каждое слово резало по живому. — Сотни. Тысячи. И ни один ребёнок. Ни одна жизнь.

Что-то изменилось. Воздух стал тяжелее. Холоднее.

Руны на его коже, которые я не видела, но чувствовала там, где он прижимался к моей спине, вспыхнули — не золотом, чем-то более тёмным. Красным, почти чёрным — как угли, тлеющие в золе.

— Так что бери. — Голос стал жёстче, злее, лишённым всей игривости, что была в нём минуту назад. — Бери всё, что я могу дать. Потому что кроме пустого семени и магии — ничего нет.

Теперь он вбивался в меня резко, безжалостно, без предупреждения.

Я вскрикнула, и пальцы сжали кору так сильно, что ногти впились в древесину.

Нежности больше не было. Только ярость.

Он брал меня так, будто пытался забыть. Уничтожить воспоминания. Вымести что-то из головы через моё тело.

Каждое движение было жёстче предыдущего. Глубже. Безжалостнее.

Его хватка оставляла отпечатки на бёдрах — синяки, которые проступят завтра, метки обладания, которые останутся на неделю.

Я не кричала больше. Могла только хватать ртом воздух, цепляться за дерево, пока он использовал меня — яростно, отчаянно, выместив что-то тёмное, что проснулось внутри.

Где-то на краю сознания я понимала: это больше не про меня.

Это про неё. Ту женщину, которую он потерял. Детей, которых никогда не будет. Проклятие, которое съедает изнутри.

Я была просто телом. Сосудом. Способом забыться на одну ночь.

И самое странное — мне было всё равно.

Потому что в этом была своя тёмная правда. Своя честность.

Он не лгал. Не обещал вечности. Просто брал — яростно, отчаянно — и позволял мне быть той, кем я не могла быть в реальности.

Не холодной Мейв О'Коннор. Не бизнес-акулой. Не невестой, которая выходит замуж по расчёту.

Просто женщиной. Которая стонет. Которая сдаётся. Которая чувствует.

Его ладонь нырнула вперёд, под юбку, между ног. Грубо, требовательно. Сжали. Потёрли.

— Кончи. — Приказ прозвучал абсолютно, не терпя возражений. — Сейчас. Для меня.

Моё тело повиновалось — не спросив разрешения, словно этот приказ был вписан в саму ДНК. Оргазм обрушился лавиной, сметая всё на своём пути, и я кричала — не сдерживаясь, не стыдясь — просто кричала в ночь, выгибаясь всем телом и сжимаясь вокруг него судорожно, вне всякого контроля, повинуясь только древнему инстинкту.

Он рычал у меня за спиной — низко, яростно, по-звериному — и продолжал двигаться, ещё и ещё, продлевая мою агонию наслаждения, пока наконец не замер, вбившись в меня так глубоко, что я почувствовала, как он упирается во что-то внутри.

Я ощутила, как он пульсирует — горячими волнами, одна за другой. Как его семя изливается густым потоком, обильное и бесполезное, проклятое невозможностью зачатия. Руны на его коже вспыхнули ярче на мгновение — красные, пульсирующие — а потом начали тускнеть.

Вокруг нас толпа взорвалась рёвом — одобрительным, восторженным, первобытным. Барабаны гремели так громко, что земля под ногами дрожала, и казалось, что весь лес вторит этому звуку.

А потом, так же внезапно, как началось, всё начало стихать — постепенно, медленно, словно мир выдыхал после задержанного дыхания. Звуки отдалились, свет костров потускнел, и даже магия в воздухе начала оседать, как пыль после бури.

Он обмяк на мне всем весом, и я почувствовала, как его лоб упал на мой затылок, как его грудь прижалась к моей спине — тяжёлая, вздымающаяся и опускающаяся в рваном, неровном ритме. Его ладони всё ещё лежали на моих бёдрах, но хватка ослабла, стала почти нежной.

Мы стояли так — не знаю, секунду или вечность — переплетённые, соединённые, два незнакомца, которые только что разделили что-то слишком интимное для одной ночи, для одной встречи, для одной жизни.

Потом он медленно, почти осторожно вышел из меня, и я застонала — тихо, жалобно — чувствуя пустоту и то, как его семя начало стекать по внутренней стороне моих бёдер.

Горячее.

Слишком много.

Напоминание о том, что только что произошло.

Он развернул меня к себе, и я едва держалась на ногах, дрожа всем телом и цепляясь за его предплечья, потому что без опоры точно бы упала. Взгляд цвета осеннего мёда смотрел на меня — тусклый, далёкий, почти пустой, словно он только что вернулся из места, куда я не могла за ним последовать.

Руна на его скуле — та, что шла от виска к челюсти — всё ещё тлела тусклым красным светом. Пот блестел на его коже в свете догорающих костров. Медные волосы прилипли ко лбу. Он выглядел опустошённым, словно отдал мне не только семя, но и часть себя.

Прошла секунда. Две. Три.

А потом его губы изогнулись в улыбке — горькой, циничной, совершенно лишённой тепла. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно, и поцеловал меня в лоб — коротко, легко, как прощание, которого я не просила.

— Если захочешь повторить, смертная, приходи в следующем году. На Самайн. — Он помолчал, и золото в зрачках поймало мой взгляд, удержало с такой силой, что я не могла отвести глаз. — Я буду ждать.

Он отстранился, сделав шаг назад, потом ещё — и растворился в тенях между стволами, словно был соткан из той же магии, что и лес.

Я осталась стоять одна — прислонившись спиной ко всё ещё тёплому от магии дереву, с его семенем, стекающим по бёдрам, с синяками на коже, с метками от зубов на шее и плече.

Вокруг меня поляна пустела. Пары расходились — поодиночке и группами, растворяясь в темноте леса. Костры догорали, оседая серым пеплом. Барабаны стихли — один за другим замолкли, пока не остался лишь глухой отголосок, растворяющийся в ночи. Даже магия в воздухе истончалась, уходила, возвращаясь туда, откуда пришла.

Ритуал завершился.

Мои ноги подкосились, и я медленно сползла по стволу дерева, села на мягкий мох у его корней. Обхватила колени руками, уткнулась в них лбом и почувствовала, как по щекам текут горячие, безостановочные слёзы.

Что я наделала?

Голос совести — тот самый, который так удобно молчал весь последний час, — вернулся с удвоенной силой. Тихий, настойчивый, безжалостный.

Ты изменила. У тебя есть жених. Эндрю ждёт тебя дома. Ты грязная, использованная.

Что-то тёплое и лёгкое упало мне на раскрытую ладонь, и я медленно подняла голову.

Осенний лист — красно-золотой, совершенный, словно его только что сорвали с ветки — лежал на моей ладони, пульсируя слабым внутренним светом.

Как корона. Как обещание. Как проклятие.

Мир начал темнеть по краям — медленно, неумолимо, милосердно — и я закрыла глаза, позволяя тьме забрать меня туда, где не было ни вины, ни стыда, ни воспоминаний о глазах цвета мёда.

***

Когда я почувствовала холод, он уже успел добраться до самых костей — медленный, вкрадчивый, просачивающийся сквозь ткань, сквозь кожу, забираясь туда, где ещё недавно было тепло.

Сначала я ощутила его на щеке — влажный, сырой, пахнущий землёй и прелыми листьями. Потом он добрался до рук — они онемели и не слушались. А следом пополз дальше — по плечам, по шее, проникая под одежду туда, где кожа должна была быть защищена.

Я попыталась пошевелиться, но тело отказывалось слушаться. Каждая мышца налилась свинцом. Веки приклеились — открывать их приходилось через силу, через боль, через это странное вязкое ощущение, будто я провалилась в какую-то глубокую яму и теперь медленно выбираюсь обратно.

Что со мной?

Мысль пробивалась сквозь густой туман в голове, сквозь шум в ушах, сквозь головокружение, которое накатывало, даже когда я лежала неподвижно.

Под щекой было что-то мягкое и шерстяное, пахнущее домом — старым деревом, сухими травами, дымом от камина.

Это была не подушка.

Я заставила себя открыть глаза — сквозь боль, сквозь пелену, застилающую зрение.

Надо мной расстилалось серое тяжёлое небо с тонкими розоватыми прожилками на востоке — обещанием рассвета, который ещё не наступил, но уже близко. Воздух пах сыростью, туманом, осенью — той особенной осенней свежестью, когда ночь ещё не отпустила мир, но день уже тянет к себе тонкими пальцами света.

Я на улице.

В груди кольнула паника. Резко, отрезвляюще, заставляя сердце биться быстрее. Я села рывком и мир взорвался болью.

Голова закружилась так сильно, что я едва не упала обратно. Желудок подкатил к горлу. В висках заколотило — тупо, пульсируя в такт участившемуся сердцебиению. Во рту появился металлический привкус. Горло пересохло.

Я застонала.

Похмелье. Это похмелье.

— Осторожно, милая. — Спокойный голос донёсся откуда-то слева. — Не дёргайся так резко. Дай голове прийти в себя.

Я разлепила веки.

Тётя Дейрдре сидела на поваленном бревне в паре метров от меня. На ней был старый серый кардиган, длинная юбка в цветочек, волосы собраны в небрежный пучок. В руках она держала деревянную ложку, которой помешивала что-то в котелке над маленьким костром.

Я медленно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь.

Маленькая полянка. Самая обычная — несколько сосен и дубов по краям, их тёмные силуэты едва различимы в предрассветной дымке. Опавшие листья и хвоя шуршали под босыми ногами. Туман стелился низко, цепляясь за траву, за корни, превращая всё вокруг в размытое, нереальное пространство.

Никаких костров с пляшущим пламенем и хохочущими фейри. Никакого могучего, древнего дерева с резной корой. Никаких голосов, музыки, магии, пропитывающей воздух так густо, что её можно было попробовать на вкус. Никакого короля с глазами цвета мёда.

Ничего.

Я сидела на клетчатом пледе — знакомом, тётином, пахнущем домом. На мне было моё пальто, застёгнутое на все пуговицы. Под ним блузка. Юбка, облегающая как положено, не задранная, не смятая. Рядом аккуратно стояли туфли, лежали сумочка и телефон.

Чулки...

Чулки были целыми.

Абсолютно целыми.

Сердце ёкнуло так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Моя рука взметнулась к шее — туда, где его зубы впивались в кожу, оставляя жгучие метки. Где я всё ещё чувствовала давление его губ, горячее и требовательное.

Кожа была гладкой. Прохладной. Никаких следов. Никаких отметин.

Я провела дрожащими пальцами ниже — к плечу, где он держал меня так крепко, что должны были остаться синяки. Ничего. К бёдрам, которые ныли от его хватки, от того, как он разводил их, открывая меня для себя. Никакой боли. Никакого дискомфорта.

Ничего.

Как будто ничего не было.

Облегчение и разочарование ударили одновременно — две противоположные волны, сталкивающиеся где-то в груди с такой силой, что пальцы вцепились в плед. Я должна была радоваться. Должна была благодарить всех богов, что это был только сон, галлюцинация, игра разума.

Но вместо этого внутри образовалась пустота. Холодная. Зияющая.

Это был всего лишь сон. Просто чёртов сон.

Почему же тогда между бёдер всё ещё пульсировало? Почему я чувствовала его там — горячего, твёрдого, заполняющего меня так, что невозможно было дышать?

— Что... — голос сорвался, прозвучал хрипло, чуждо. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Что со мной было?

Дейрдре даже не подняла глаз от своего котелка. Продолжала помешивать травяной чай, медленно, методично, будто я не сидела посреди её полянки, полуживая от шока и смятения.

— Ритуал, милая. Как положено невесте. Танец, благословение стихий. — Она зачерпнула ложкой, попробовала и удовлетворённо кивнула. — А потом ты потеряла сознание. Настойка оказалась крепче, чем я думала.

Пауза.

— Не переживай. Я всю ночь поддерживала огонь, чтобы ты не замёрзла. — Лёгкая улыбка тронула её губы, но что-то в ней было не то — не совсем искреннее. — Мы же не можем позволить тебе заболеть накануне свадьбы... ведь так?

Что-то в её голосе было странным — слишком мягкое, слишком заботливое, с едва уловимой ноткой насмешки или знания.

Но я её уже не слушала.

Обморок. Зелье. Галлюцинация. Всё остальное — сон.

Я потянулась к растрёпанным волосам и нащупала что-то застрявшее у виска. Осенний лист — красно-золотой, с тонкими алыми прожилками.

Сердце заколотилось быстро, неровно, пропуская удары.

Я сжала кулак. Сильно, отчаянно, превращая хрупкий лист в мокрую кашицу. Красно-золотая масса размазалась по коже — влажная, липкая, пахнущая дымом и мускусом и чем-то диким, лесным, им...

— Это действительно был сон. — Слова вырвались шёпотом. — Просто сон.

Ложь.

— Пойдём, милая. — Дейрдре уже гасила костёр, засыпая угли землёй. — Тебе нужно принять горячую ванну и выпить чаю. До свадьбы всего два дня. Нельзя выглядеть измученной.

Я кивнула — механически, не слыша слов — и пошла за ней по тропинке, ведущей обратно к особняку.

А за спиной, среди опавших листьев на пустой поляне, ветер поднял золотисто-красную листву и закружил её в воздухе — как прощание, как обещание, как напоминание о том, что некоторые сны не отпускают.

Даже когда просыпаешься.

Глава 3

Я вела машину на автопилоте.

Руки сжимали руль белыми костяшками, слишком сильно, но я не чувствовала их. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая расползалась от солнечного сплетения, заполняя грудь, горло, голову.

За окном мелькали деревья, тёмными силуэтами, размытые предрассветной дымкой. Дорога петляла среди холмов, узкая и извилистая, асфальт блестел от влаги. Туман стелился низко, цепляясь за изгороди и каменные стены, превращая всё вокруг в призрачный, нереальный пейзаж.

Ирландия. Корк. Графство, где время течёт по своим законам, где в каждом лесу живут истории, а в каждом камне — память.

Я ненавидела это место.

Ненавидела его сырость, спутанные дороги, древние развалины на каждом шагу. Ненавидела то, как местные смотрели на меня — с любопытством, с жалостью, с этим раздражающим знанием, будто видели меня насквозь.

Но больше всего я ненавидела то, что произошло этой ночью.

Или не произошло.

Я не знала.

Не могла знать.

Пальцы сжались сильнее, ногти впились в кожаную оплётку руля.

Это был сон. Просто сон. Галлюцинация от зелья.

Мантра повторялась снова и снова, как заезженная пластинка, как молитва, в которую я пыталась поверить.

Фейри не существуют. Короли не существуют. Магия — выдумка для туристов и романтиков.

Но тогда почему я всё ещё чувствовала его?

Между бёдер пульсировала тупая боль — не сильная, но постоянная, напоминающая о растяжении, о том, как он заполнял меня так, что невозможно было дышать. Губы припухли, словно их целовали часами. Во рту остался привкус — мёда и дыма, чего-то дикого и древнего.

— Ты слишком тихая.

Голос тёти Дейрдре вернул меня в реальность — резко и неприятно.

Я скосила глаза в её сторону.

Она сидела на пассажирском сиденье, укутанная в тот же кардиган, с термосом травяного чая в руках. Седые волосы растрепались, выбившись из пучка. На коленях лежала корзинка с какими-то травами и кореньями — неизменный атрибут её «ведьмовства».

Шарлатанство.

Раньше я так думала.

А теперь?

Теперь я не знала, во что верить.

— Устала, — коротко ответила я, не отрывая взгляда от дороги.

— Устала, — повторила она задумчиво, и в голосе послышалась та же нотка — насмешливая, знающая. — Конечно. Ритуал был... насыщенным.

Пальцы дёрнулись на руле.

— Я потеряла сознание, — огрызнулась я резче, чем собиралась. — От твоего чёртового зелья. Ты могла предупредить, что оно такое крепкое.

Пауза.

Дейрдре отпила из термоса, медленно, смакуя, прежде чем ответить.

— Могла. — Она посмотрела в окно, на туман, стелящийся над полями. — Но ты бы не пошла. А невесте положено пройти ритуал перед свадьбой — это традиция.

— Традиция, — фыркнула я. — Какая ещё традиция? Напоить племянницу до беспамятства и оставить спать на земле?

— Не на земле. На пледе. — В её голосе не было и тени раскаяния. — И я всю ночь была рядом. Следила, чтобы огонь не погас.

Я сжала зубы, сдерживая порыв наорать на неё. Сорваться. Потребовать ответов на вопросы, которые я боялась задавать вслух.

Что ты сделала со мной?

Что это было?

Почему я до сих пор чувствую его руки на своём теле?

Но вместо этого я просто кивнула — коротко, отстранённо — и вдавила педаль газа сильнее.

Машина послушно ускорилась, поглощая милю за милей, уносясь прочь от того леса, той поляны, той ночи.

***

Особняк тёти Дейрдре вырос из тумана, как мираж. Каменный, массивный, с башнями и узкими окнами, затянутыми плющом. Вокруг лес, такой густой, что стволы деревьев сливались в сплошную стену, а воздух пах мхом, сыростью и чем-то древним.

Я не была здесь почти пятнадцать лет. Тётя Дейрдре вырастила меня после того, как родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять. Она дала мне кров, образование, научила выживать в мире, где женщине приходится быть сильнее, умнее, хитрее, чтобы получить то, что хочешь.

А потом я уехала в Дублин, построила своё агентство недвижимости с нуля, стала одной из самых влиятельных бизнес-леди города, и визиты к тёте превратились в редкие телефонные звонки по праздникам.

Вина грызла где-то на периферии сознания, но я игнорировала её. Как всегда.

Я притормозила, заезжая на гравийную площадку перед домом, и заглушила двигатель.

Тишина плотная и давящая накрыла мгновенно.

Я откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза, и попыталась собраться. Сделала вдох. Выдох. Ещё раз.

Всё хорошо. Ты дома. Точнее, у тёти. Эндрю в Дублине. До свадьбы два дня. Ты успеешь...

Что успею?

Прийти в себя? Забыть? Притвориться, что ничего не было?

— Милая.

Голос Дейрдре заставил открыть глаза.

Она смотрела на меня — спокойно, изучающе, с этим невыносимым пониманием в бледно-голубых глазах.

— Что бы ни произошло этой ночью, — начала она тихо, — ты должна понять одно. — Пауза. — Некоторые вещи случаются не просто так. Некоторые встречи предначертаны. Некоторые связи...

— Прекрати.

Слова вырвались резко, как пощёчина.

Дейрдре замолчала.

Я развернулась к ней, и всё, что кипело внутри последние часы, вырвалось наружу.

— Я не хочу слышать про предначертания. Про связи. Про чёртову магию. — Голос дрожал, но я не сдерживалась. — Ничего не произошло, понимаешь? Ничего. Это был сон. Галлюцинация. Твоё зелье.

Она слушала молча.

— И я выхожу замуж через два дня. — Я сглотнула, ощущая комок в горле. — За Эндрю. Как и планировала. Как и должно быть.

— Ты уверена? — Её голос был слишком мягким.

— Абсолютно.

Ложь.

Мы обе это знали.

Но Дейрдре просто кивнула, открыла дверь и вышла из машины, оставив меня наедине с тишиной и ложью, в которую я отчаянно пыталась поверить.

***

Я сидела в машине ещё минуту. Может, две, пытаясь собраться. Заставить руки перестать дрожать.

Горячая ванна. Чай. Сон.

План был простой, примитивный и спасительный.

Я вышла из машины, захлопнув дверь громче, чем нужно. Гравий хрустнул под туфлями. Воздух был холодным, сырым, пах дождём и землёй.

Обхватила себя за плечи, ёжась от озноба, направилась к крыльцу и замерла.

У входа, прислонившись к каменной колонне, стоял Эндрю.

Сердце ухнуло вниз так резко, что на мгновение перехватило дыхание.

Нет.

Нет, нет, нет. Он не должен быть здесь.

Эндрю, как всегда, выглядел... идеально.

Тёмно-синий кашемировый свитер, сидящий по фигуре. Чёрные брюки. Начищенные ботинки. Светлые волосы аккуратно уложены, ни один волосок не выбивается. Чисто выбритое лицо. Лёгкая улыбка — та самая, обаятельная, которую он использовал на клиентах, на друзьях, на всех, кого нужно было очаровать.

На меня.

Но сейчас, глядя на него, я не чувствовала ничего.

Ни тепла. Ни радости. Ни облегчения.

Только усталость.

И странное, липкое чувство вины.

— Привет, любимая.

Голос был мягким, заботливым — бархатом, который обвивался вокруг шеи, затягивая петлю.

Он оттолкнулся от колонны и пошёл ко мне — неторопливо, уверенно, словно у него было полное право быть здесь.

Я заставила себя улыбнуться.

— Эндрю. — Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Что ты здесь делаешь?

Он остановился в паре шагов, и его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, задерживаясь на лице, на растрёпанных волосах, на измятом пальто.

Что-то мелькнуло в его глазах — слишком быстро, чтобы разобрать. Неудовольствие? Подозрение?

Но улыбка не дрогнула.

— Скучал по тебе. — Он сделал ещё шаг, сократив дистанцию. — Ты не отвечала на звонки всю ночь. Я волновался.

Телефон.

Я инстинктивно скользнула взглядом к машине, где на пассажирском сиденье лежала моя сумочка.

Когда я последний раз проверяла его?

Ночью перед ритуалом. А потом...

А потом я потеряла сознание и проснулась на рассвете.

— Батарея села, — соврала я легко, привычно. — Забыла зарядку дома.

— Понятно.

Он продолжал смотреть на меня — слишком внимательно, слишком долго.

Я почувствовала, как по спине поползла дрожь. Не от холода.

От того, как он стоял. Как смотрел. Как контролировал пространство вокруг себя, не касаясь меня, но уже владея.

— Ты выглядишь усталой. — Его рука поднялась, пальцы мягко коснулись моей щеки.

Прикосновение было тёплым.

Но не огнём.

Воском.

Плавящимся, прилипающим, обволакивающим кожу липкой плёнкой, которую невозможно стряхнуть.

Не жгло — душило. Лишало кислорода.

Не как его руки.

Не как пальцы, скользившие по моей шее прошлой ночью — обжигающие, дикие, живые, заставлявшие сердце биться так, что рёбра трещали.

Это было другое. Безопасное. Предсказуемое. Мёртвое.

Я отстранилась мягко, но явно. Короткий шаг назад, но достаточный, чтобы его рука повисла в воздухе.

Его пальцы замерли на долю секунды, а потом медленно и без напряжения опустились.

Он улыбнулся — той же мягкой, заботливой улыбкой, — словно я не отодвинулась.

Словно этого не произошло.

Словно моё «нет» не имело значения.

— Ритуал был... долгим. — Я попыталась улыбнуться, заполнить паузу. — Традиционные танцы, костры, всё такое. Тётя Дейрдре очень серьёзно относится к этим вещам.

— Конечно. — Эндрю кивнул, но в голосе прозвучало что-то снисходительное. — Твоя тётя и её... увлечения.

Увлечения.

Как будто магия — это хобби. Вроде вязания или садоводства.

Внутри вспыхнуло острое и неожиданное раздражение.

Раньше меня это не задевало. Раньше я сама так думала.

А теперь?

Теперь я знала, что магия реальна.

Знала, как она ощущается на коже, как пульсирует в венах, как растворяется во рту со вкусом мёда и дыма.

— Так что ты здесь делаешь?

Эндрю улыбнулся шире — довольный, самоуверенный.

— Ты, наверное, забыла, — начал он мягко, почти извиняющимся тоном, — но у нас сегодня репетиция. В одиннадцать. В Дублине.

Мир качнулся.

Дублин.

В одиннадцать.

Сейчас без десяти восемь.

Три часа езды.

Сердце ухнуло вниз, желудок сжался в тугой узел.

— Дублин? — переспросила я, и голос прозвучал слишком высоко. — Но... мы не успеем. Сейчас восемь утра, до Дублина три часа, я только что вернулась, я...

— Не переживай. — Эндрю поднял руку, останавливая мой поток слов. — Я всё решил.

Пауза.

Он сделал шаг ближе, взял меня за руки — тёплые пальцы сжали мои ладони.

— Я знаю, как ты любишь тётушку Дейрдре, — продолжил он, глядя мне в глаза. — Она единственная твоя родственница. И я переживал, что она не сможет приехать в Дублин на венчание. — Улыбка стала ещё мягче. — Поэтому я всё организовал. Свадьба будет здесь. Завтра. В местной церкви Святого Финбарра.

Дыхание оборвалось.

— Что?

— Я переговорил с отцом О'Брайеном. — Голос Эндрю был спокойным, довольным. — Он согласился провести церемонию. Всё уже готово. Цветы, музыка, гости — всех предупредил, все подтвердили. — Он сжал мои руки сильнее. — А репетицию перенёс на два часа дня. Чтобы ты успела отдохнуть после ритуала.

Я стояла, уставившись на него, не в силах выдавить ни слова.

Он всё решил.

Без меня.

Перенёс свадьбу. Изменил место. Организовал всё.

Не спросив.

Раньше это казалось заботой.

Вниманием.

Он думает обо мне. Он делает так, чтобы мне было удобно.

А теперь...

Теперь это ощущалось как клетка.

Золотая, красивая, но клетка.

— Ты... — Голос сорвался, я сглотнула, пытаясь собраться. — Ты перенёс свадьбу? Сюда? В Корк?

— Да. — Эндрю улыбнулся, явно собой довольный. — Разве это не здорово? Теперь твоя тётя точно будет с нами. И тебе не придётся волноваться о логистике.

— Но... — Я попыталась сформулировать мысль. — А гости? Ресторан в Дублине? Мы же всё забронировали...

— Отменил. — Он пожал плечами. — Вернули депозит. Гости едут сюда. Отель в Корке, банкет в поместье неподалёку. Всё организовано. — Пауза. — Я хотел сделать тебе сюрприз.

Сюрприз.

Слово эхом отозвалось в голове.

Сюрприз — это когда тебя спрашивают, чего ты хочешь.

А это...

Это контроль.

Я разжала губы, чтобы сказать это. Сказать, что он не имел права. Что это моя свадьба. Что он должен был спросить.

Но слова застряли в горле.

Потому что Эндрю смотрел на меня так... ожидающе. С этой мягкой, заботливой улыбкой. С надеждой в глазах.

Он старался. Он действительно сделал это ради меня — или, по крайней мере, думает, что сделал. Вина накрыла волной, холодной и липкой, и я поняла, что не могу злиться на него. Он не виноват. Он не виноват в том, что я переспала с королём фейри этой ночью.

Желудок свело судорогой.

— Спасибо, — выдавила я, заставляя себя улыбнуться. — Это... очень мило с твоей стороны.

Эндрю сиял.

— Я знал, что тебе понравится. — Он притянул меня ближе и поцеловал в лоб — нежно, по-хозяйски. — Ты у меня самая лучшая. — Отстранился, взял меня за подбородок, заставляя посмотреть на него. — Так что у нас есть несколько часов. Репетиция в два. Отдыхай, приводи себя в порядок. — Его большой палец провёл по моей нижней губе. — Хочу, чтобы ты была свежей и красивой.

Свежей и красивой.

Как вещь на витрине.

Я стиснула зубы, сдерживая порыв отстраниться.

— Хорошо, — пробормотала я.

— Отлично. — Эндрю отпустил меня и повёл в сторону особняка.

Его рука легла мне на поясницу — тёплая, направляющая, собственническая.

Мы шли по гравийной дорожке к крыльцу, и с каждым шагом я чувствовала, как внутри что-то сжимается всё сильнее — как пружина, скрученная до предела.

Дыши.

Просто дыши.

Всё хорошо.

Но не было хорошо.

Ничего не было хорошо.

Потому что пока мы шли, Эндрю говорил.

Говорил без остановки, воодушевлённо, увлечённо — о том, как он всё организовал, как договорился с отцом О'Брайеном, как выбрал цветы (белые розы и плющ — «в стиле старой Ирландии, Мейв, тебе понравится»), как заказал торт в лучшей кондитерской Корка.

— ...и представляешь, я успел выкупить на аукционе Christie's византийскую икону четырнадцатого века! — Голос звучал триумфально. — За девятьсот сорок тысяч фунтов. Провенанс безупречный, Мейв. Безупречный. Золото на левкасе, идеальная сохранность. У меня уже есть два покупателя из Лондона, оба готовы заплатить вдвое больше. — Он повернулся ко мне, глаза блестели азартом. — Это будет одна из самых прибыльных сделок квартала.

Я машинально кивала, не слушая.

Не могла слушать.

Потому что всё, что я слышала, было эхом другого голоса — низкого, тёмного, обжигающего:

«Приходи в следующем году. Я буду ждать».

Пальцы сжались в кулаки.

Хватит.

Забудь.

Это был сон.

— Мейв?

Голос Эндрю вернул меня в реальность.

Я моргнула, подняла взгляд.

Мы стояли у ступеней крыльца. Эндрю смотрел на меня — с лёгкой тревогой, с этой заботливой складкой между бровей.

— Ты меня слушаешь, любимая? — Рука на моей пояснице слегка сжала ткань пальто. — Ты такая бледная. И молчишь.

Я виновато улыбнулась — рефлекторно, автоматически.

— Просто устала. — Ложь скользнула легко и привычно. — Ритуал был... интенсивным.

— Я понимаю. — Он вздохнул, покачал головой. — Твоя тётя и её традиции. — В голосе прозвучало снисходительное тепло — такое, каким взрослые говорят о капризах детей. — Но ты слишком мягка с ней, Мейв. Позволяешь ей тянуть тебя в эти... архаичные обряды.

Его рука скользнула выше, к моему плечу, сжала — мягко, но властно.

— После свадьбы нужно установить границы. Я беспокоюсь, что она перегружает тебя всем этим мистицизмом.

Границы.

Здоровая близость

Без танцев под луной.

Слова отозвались эхом в голове, и что-то внутри сжалось — болезненно и резко.

— Дейрдре — моя семья, — сказала я тише, чем собиралась, и голос дрогнул. — Единственная, кто у меня есть.

— Я знаю, любимая. — Эндрю прижал меня ближе, поцеловал в висок. — И именно поэтому я хочу, чтобы вы были близки. Но здоровая близость. Без всех этих... — он помахал рукой в сторону леса, где мы провели ночь, — ритуалов и сжигания трав.

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заболела.

Не спорь.

Не сейчас.

Ты слишком устала для этого.

— Я понимаю, — выдавила я, отводя взгляд.

Эндрю удовлетворённо кивнул и повёл меня к крыльцу.

Мы поднялись по ступеням, и он остановился у двери, оглядываясь.

Его рука скользнула по каменным перилам — медленно, оценивающе, пальцы провели по шероховатой поверхности.

— Впечатляющее место, — произнёс он, и в голосе прозвучал тот тон, каким он обсуждал артефакты на аукционах. — Семнадцатый век? Нормандская архитектура с кельтскими элементами. — Взгляд скользнул по фасаду, задержался на резных наличниках окон. — Редкое сочетание. Такое поместье стоило бы миллионы на рынке.

— Оно не продаётся, — сказала я тихо.

— Всё продаётся, любимая. — Он улыбнулся, обернувшись ко мне. — Просто нужно назвать правильную цену.

Дверь особняка открылась прежде, чем я успела ответить.

И на пороге появилась Дейрдре.

***

Она стояла в дверном проёме — высокая, прямая, с этой странной статью, которая делала её больше, чем просто пожилой женщиной.

Седые волосы всё ещё были распущены, падали на плечи серебряным водопадом. На ней был тот же серый кардиган, длинная юбка цвета мха, но что-то изменилось.

Лицо.

Взгляд.

Она смотрела на Эндрю так, словно видела его насквозь — и то, что увидела, ей не понравилось.

— Мистер Коллинз, — произнесла она ровно, и голос был холодным — вежливым, но без капли тепла. — Какая неожиданность.

Эндрю улыбнулся широко и обаятельно.

— Миссис О'Коннор! Доброе утро. — Он отпустил меня и шагнул вперёд, протягивая руку. — Надеюсь, вы не против моего визита? Я хотел лично обсудить с вами детали свадьбы.

Дейрдре посмотрела на протянутую руку — долго, оценивающе — потом пожала её.

Коротко и формально.

— Свадьбы, — повторила она, и в слове прозвучало что-то странное. Почти насмешливое. — Конечно. Проходите.

Она отступила, пропуская нас внутрь, и её взгляд скользнул ко мне.

На долю секунды.

Но я успела увидеть вопрос в её глазах.

Ты хочешь этого?

Я отвела взгляд.

***

Внутри было тепло — почти жарко после холодного утреннего воздуха.

В камине потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены. Гобелены колыхались от сквозняка, изображения оленей и волков словно оживали в мерцающем свете. На каминной полке стояли резные фигурки — деревянные, костяные, каменные.

Пахло травами: мятой, лавандой, чем-то пряным и терпким.

Эндрю замер на пороге гостиной.

Я видела, как его глаза загорелись — тот самый взгляд коллекционера, охотника за редкостями.

— Невероятно, — выдохнул он, подходя к ближайшему гобелену. — Это... кельтская работа. Пятнадцатый век, не позже. — Пальцы скользнули по краю ткани, почти благоговейно. — Ткань ручного плетения, натуральные красители. Безупречная сохранность. — Он обернулся к Дейрдре, и лицо сияло восторгом. — Миссис О'Коннор, вы понимаете, какую ценность представляет эта коллекция? Каждый из этих гобеленов на Christie's ушёл бы минимум за полмиллиона фунтов.

Дейрдре медленно опустилась в кресло у камина.

— Они бесценны, мистер Коллинз, — ответила она холодно. — Потому что не продаются.

— Конечно, конечно! — Эндрю поднял руки в примирительном жесте. — Я не имел в виду... просто восхищаюсь. — Он подошёл ближе, присел на край дивана. — Вы хранительница истории. Это редкость в наши дни, когда всё измеряют деньгами.

Пауза.

Он улыбнулся мягко и обезоруживающе.

— Хотя должен признать, я привык оценивать прошлое в более... материальных терминах. Профессиональная деформация. — Смех прозвучал легко и обаятельно.

Дейрдре не улыбалась.

Она смотрела на него долго, молча, и в её взгляде было что-то древнее и тяжёлое.

— Всё продаётся, значит? — произнесла она тихо. — Даже душа?

Повисла тишина.

Неловкая.

Напряжённая.

Эндрю нахмурился — едва заметно — но быстро взял себя в руки.

— Душа — это метафора, миссис О'Коннор, — ответил он мягко, дипломатично. — В реальном мире мы имеем дело с вещами более... осязаемыми. — Он повернулся ко мне, и его рука потянулась, взяла мою ладонь. — Любовь, например. Любовь — это не товар. Это обязательство, партнёрство, уважение.

Он сжал мою руку.

— Мейв и я понимаем друг друга. У нас общие цели, общие ценности. Мы строим будущее вместе.

Правильные слова.

Красивые слова.

Но они звучали как презентация бизнес-проекта.

Дейрдре наклонила голову, изучая его.

— Будущее, — повторила она задумчиво. — Интересно. А что насчёт настоящего, мистер Коллинз? — Пауза. — Вы счастливы? Сейчас, в эту секунду?

Эндрю моргнул — явно не ожидая вопроса.

— Я... конечно…. Счастлив. — Он сжал мою руку сильнее, повернулся ко мне. — Мы счастливы. Правда, любимая?

Горло сжалось.

Я открыла рот, чтобы ответить — автоматически, как всегда, — но слова застряли.

Я счастлива?

Вопрос эхом отозвался в голове.

Когда я в последний раз была счастлива?

По-настоящему?

Не удовлетворена. Не довольна результатом.

А счастлива?

Образ промелькнул в памяти — яркий и болезненный.

Костёр. Музыка. Медные волосы, рассыпающиеся по плечам. Глаза цвета осеннего мёда.

Руки, обжигающие мою кожу.

Голос у самого уха: «Ты великолепна».

И ощущение — дикое, первобытное, невыносимо живое, — будто я наконец проснулась после долгих лет сна.

Вот тогда.

Тогда я была счастлива.

Желудок свело судорогой.

— Мейв? — Голос Эндрю стал тише, обеспокоеннее. — Любимая, ты в порядке?

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— Да. — Голос прозвучал хрипло. — Да, конечно. Просто... устала.

Дейрдре поднялась из кресла.

— Тогда тебе нужен отдых. — Она подошла к буфету, достала поднос с чайником и чашками. — Я приготовила травяной чай. Он поможет.

Эндрю тут же вскочил.

— О, не беспокойтесь, миссис О'Коннор, я сам... — Он перехватил поднос из её рук, улыбаясь. — Позвольте мне позаботиться о Мейв. Вы уже столько сделали.

Он поставил поднос на столик, налил чай в чашку — аккуратно, заботливо — и протянул мне.

— Пей, любимая. Тебе станет легче.

Я взяла чашку.

Посмотрела на тёмную жидкость, на плавающие в ней листья. Рука дрогнула. Чай плеснулся, едва не пролившись через край.

— Осторожно! — Эндрю перехватил чашку, поставил обратно на поднос. — Мейв, ты вся трясёшься. — Он взял меня за плечи, развернул к себе. — Боже, ты ледяная. И бледная как смерть. — Его лицо стало встревоженным, почти испуганным. — Может, вызвать врача?

— Нет, — выдавила я. — Нет, всё в порядке. Просто... мне нужно прилечь.

— Конечно. — Он обнял меня за талию, поддерживая. — Пойдём, я провожу тебя наверх.

— Я сама... — начала я, но он уже вёл меня к лестнице.

Его рука на моей талии была твёрдой — направляющей, властной, как поводок. Не грубо, не больно, но абсолютно неумолимо. Я могла остановиться в любой момент. Могла сказать "нет" и уйти.

Могла.

Но слова застряли в горле.

А ноги сами несли меня вперёд — шаг за шагом, по деревянному полу, к подножию лестницы.

К будущему, которое я выбрала.

Или которое выбрали за меня?

Дейрдре стояла у камина и смотрела нам вслед.

Молча.

Неотрывно.

И в последний момент, прежде чем мы начали подниматься по ступеням, наши взгляды встретились.

В её глазах я прочла всё, что она не сказала вслух.

Ты выбираешь клетку и я не могу тебя остановить.

Горло сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Я отвела взгляд.

И позволила Эндрю увести меня прочь.

***

Утро дня свадьбы пришло незаметно — мягко, как выдох, как обещание нового начала.

Я стояла перед высоким зеркалом в старинной раме, в комнате невесты при церкви Святого Финбарра, и смотрела на своё отражение — словно видела себя впервые.

Платье было идеальным.

Тяжёлый шёлк цвета слоновой кости струился от талии, образуя мягкие складки, которые шелестели при каждом движении. Корсет облегал грудь и рёбра, расшитый мелким жемчугом и кристаллами, которые ловили свет из высоких окон и рассыпались по ткани россыпью звёзд. Рукава — прозрачное кружево — едва касались запястий, изящные и невесомые, как паутина.

Волосы были уложены высоко — сложное плетение с вплетёнными белыми розами и плющом, несколько прядей выпущены, обрамляя лицо мягкими волнами.

Макияж безупречен. Глаза подчёркнуты дымчатыми тенями, ресницы длинные и тёмные. Губы — нежно-розовые, чуть влажные от блеска.

Я была красива.

Нет.

Я была прекрасна.

И главное — я была счастлива.

Счастлива.

Слово отозвалось в груди тёплой, уверенной волной.

Последние два дня прошли как в тумане — репетиция, встреча с гостями, примерка платья, бесконечные телефонные звонки с координаторами, флористами, музыкантами. Дейрдре крутилась рядом, помогая, организовывая, и хотя что-то в её взгляде оставалось тревожным, она больше не задавала неудобных вопросов.

А я...

Я чувствовала, как с каждым днём, с каждым часом сон о той ночи в лесу становился всё более размытым. Как воспоминания тускнели, растворялись, превращались в нечёткие образы, которые было трудно удержать.

Костёр. Музыка. Медные волосы. Глаза цвета мёда... нет, не мёда. Какого цвета? Я не могла вспомнить, и это было правильно. Облегчение накатило тёплой освобождающей волной — это действительно был всего лишь сон, галлюцинация от зелья Дейрдре. Ничего больше.

А реальность была здесь. Эндрю — мой жених, мужчина, которого я люблю. Сердце сжалось сладко и нежно, как и должно сжиматься в день свадьбы. Эндрю был идеален: внимателен, заботлив, надёжен. Он организовал всё так, чтобы мне было удобно, даже перенёс свадьбу в Корк ради Дейрдре и продумал каждую деталь.

Он любил меня.

И я любила его.

Конечно, любила.

Иначе зачем бы я выходила за него замуж?

— Боже мой, Мейв! — Восторженный визг заставил меня обернуться.

В комнату ворвалась моя подружка невесты Сара — высокая блондинка с огромными голубыми глазами и улыбкой до ушей. За ней следом вошли ещё две девушки — Клара и Эмма, обе в платьях подружек невесты цвета пыльной розы, с букетами белых роз в руках.

— Ты невероятна! — Сара подбежала, взяла меня за руки и завертела вокруг себя. — Просто богиня! Эндрю упадёт в обморок, когда увидит тебя!

— Сара, осторожно! — Клара засмеялась, поправляя фату, которая чуть не сползла от резкого движения. — Ты же всё испортишь!

— Ничего я не испорчу! — Сара отпустила меня, но продолжала смотреть с восхищением. — Мейв, серьёзно. Ты выглядишь так, будто сошла с обложки Vogue. Как ты вообще умудряешься быть такой идеальной?

Я легко и искренне засмеялась и ощущение было странным и одновременно правильным.

Когда я последний раз смеялась так?

Не помнила.

Но сейчас это было неважно.

— Спасибо. — Я обняла Сару, потом Клару и Эмму. — Вы все тоже прекрасны.

— Ну конечно! — Эмма подмигнула, крутанувшись на месте так, что юбка её платья взметнулась облаком. — Мы же подружки невесты самой стильной бизнес-леди Дублина!

Звонкий тёплый смех, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь витражи, наполнил комнату.

Сара подошла к столику, где стояло шампанское, разлила по бокалам и раздала всем.

— Предсвадебный тост! — объявила она торжественно, поднимая бокал. — За Мейв! За то, что она нашла свою любовь! За Эндрю, который, честно говоря, не заслуживает такой богини, но мы великодушно позволим ему на ней жениться!

Все рассмеялись.

— За Мейв! — хором подхватили Клара и Эмма.

Я подняла свой бокал, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

Мы выпили, и холодное шампанское обожгло горло приятно и освежающе.

— Так, девочки! — Сара хлопнула в ладоши. — У нас ещё двадцать минут до церемонии. Последние штрихи!

Эмма достала косметичку и принялась поправлять мой макияж — лёгкие штрихи кисти по скулам, ещё один слой блеска на губы.

Клара проверила фату, расправила складки на платье.

А Сара...

Сара смотрела на меня — слишком внимательно, слишком долго.

— Ты уверена? — спросила она тихо, так что остальные не услышали.

Я моргнула.

— В чём?

— Во всём этом. — Она махнула рукой, обозначая платье, церковь, свадьбу. — Ты точно хочешь выйти за Эндрю?

Вопрос застал врасплох.

Я нахмурилась.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

Сара пожала плечами, но в глазах мелькнула тревога.

— Не знаю. Ты просто... — Она замолчала, подбирая слова. — Ты была какая-то... отсутствующая последние пару дней. Как будто не здесь. Как будто думаешь о чём-то другом.

Сердце дёрнулось — короткий, резкий толчок.

Нет.

Нет, я не думала ни о чём другом.

Я забыла.

Забыла тот сон, того короля с...

С...

Почему я не могу вспомнить его лицо?

— Мейв?

Голос Сары меня вернул.

Я заставила себя улыбнуться уверенно и спокойно.

— Всё в порядке. Просто нервничаю. Это же свадьба. — Я сжала её руку. — Но я уверена. Абсолютно.

Сара изучала меня ещё мгновение, потом кивнула.

— Ладно. — Она улыбнулась, но что-то в улыбке осталось натянутым. — Тогда пошли покажем Эндрю, какую богиню он получает.

В дверь постучали — три коротких удара.

— Входите! — крикнула Клара.

Дверь открылась, и на пороге появилась Дейрдре.

Она была одета в длинное тёмно-зелёное платье, волосы собраны в элегантный узел. На шее — старинная брошь с янтарём.

Но не одежда привлекла внимание, а её лицо.

Бледное и напряжённое.

Глаза тревожные, почти испуганные.

Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Тётя? — Я шагнула вперёд. — Что-то случилось?

Дейрдре открыла рот, но слова застряли.

Она стояла, глядя на меня — на моё платье, на цветы в волосах, на счастливое сияние в глазах.

А потом медленно покачала головой.

— Нет. — Голос прозвучал глухо. — Ничего.

Она вошла, закрыв дверь за собой, подошла и взяла меня за руки.

— Ты... прекрасна, милая. — Слова звучали искренне, но под ними пульсировало что-то другое — грусть? Сожаление? — Настоящая невеста.

— Спасибо. — Я сжала её тёплые руки. — Спасибо за всё, что ты сделала. За то, что вырастила меня. За...

— Мейв. — Она перебила меня тихо, но твёрдо. — Прежде чем ты выйдешь к алтарю, я должна спросить тебя кое о чём.

Пауза.

Все в комнате замолчали, обернувшись к нам.

— Ты счастлива? — Голос Дейрдре дрогнул едва заметно. — По-настоящему?

Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, требовательный.

Я смотрела в её бледно-голубые глаза и видела в них то, чего не понимала.

Знание.

Ожидание.

Страх.

— Да. — Слово вырвалось твёрдо, уверенно. — Да, тётя. Я счастлива.

Дейрдре закрыла глаза на мгновение — словно услышала приговор.

А потом кивнула.

— Тогда иди. — Она отпустила мои руки и отступила. — Твой жених ждёт.

***

Коридор, ведущий к главному залу церкви, был длинным и узким, стены из старого камня, пахнущего сыростью и ладаном. Витражные окна отбрасывали цветные блики на каменный пол — синие, красные, золотые пятна света, словно осколки радуги.

Я шла медленно, держа букет белых роз перед собой. Фата тянулась за мной шлейфом, шелестя по камню. Сердце билось — ровно, спокойно, как должно биться в этот день.

За дверью звучала музыка — орган, торжественный и величественный.

Мой выход.

Я остановилась у двустворчатых дверей из тёмного дуба с резными узорами — переплетением виноградных лоз и ангелов.

Дейрдре встала рядом. Она проводит меня к алтарю — так как у меня нет отца, некого, кто «отдал» бы меня мужу.

— Готова? — прошептала она.

Я кивнула.

— Да.

Двери начали открываться — медленно, плавно, с тихим скрипом старых петель.

Свет хлынул наружу — золотой, яркий, ослепительный.

Я сделала шаг вперёд.

И в тот же миг что-то кольнуло в груди.

Резко.

Неожиданно.

Словно невидимая струна натянулась — туго, болезненно — протянувшись от моего сердца куда-то вдаль, за пределы церкви, за пределы города, в место, которое я не могла назвать, но почему-то знала.

Я споткнулась.

— Мейв? — Дейрдре схватила меня за локоть. — Всё в порядке?

— Я... — Голос застрял в горле.

Не в порядке.

Что-то было не так.

Воздух стал плотнее — тяжёлым, насыщенным, словно перед грозой. В ушах зазвенело — высокий, пронзительный звук, почти неслышимый, но настолько навязчивый, что захотелось зажать уши руками.

А в груди...

В груди словно что-то проснулось.

Что-то дикое.

Древнее.

Голодное.

Оно развернулось внутри меня — медленно, лениво, как зверь, пробуждающийся после долгого сна — и потянулось к той невидимой струне, которая тянула меня вперёд.

К алтарю.

Нет.

Не к алтарю.

К чему-то ЗА ним.

— Мейв! — Дейрдре тряхнула меня за плечо, и чары развеялись.

Я моргнула, вернувшись в реальность.

Зал был полон.

Ряды гостей сидели в резных скамьях — мужчины в тёмных костюмах, женщины в элегантных платьях и шляпках. Все повернулись, глядя на меня.

Лица — улыбающиеся, восхищённые.

Шёпот пробежал по залу:

— Как она прекрасна...

— Платье невероятное...

— Эндрю такой счастливчик...

Я заставила себя улыбнуться — широко, уверенно — и сделала первый шаг по проходу.

Дейрдре шла рядом, держа меня под руку — крепче, чем нужно, словно боялась, что я споткнусь.

Или сбегу.

Но я не собиралась бежать.

Куда?

От чего?

Это мой выбор. Моя жизнь. Моё будущее с Эндрю.

Шаг. Ещё один. Ещё.

Музыка звучала торжественно, наполняя зал.

Взгляд скользнул вперёд — к алтарю.

Там стоял Эндрю.

В чёрном смокинге, с белой розой в петлице, волосы идеально уложены, улыбка широкая и довольная.

Он смотрел на меня — с восхищением, с любовью, с обладанием.

Моя невеста. Моя жена. Моя.

И снова — тот же укол в груди.

Острее.

Больнее.

Я сжала букет сильнее, чувствуя, как стебли роз впиваются в ладони сквозь ткань перчаток.

Что со мной? Почему я чувствую эту пустоту, словно иду не к алтарю, а в клетку? Словно каждый шаг — это не приближение к счастью, а удаление от чего-то важного, от чего-то, что я потеряла. Но что? Я не могла вспомнить.

Мы дошли до середины прохода. Ещё десять шагов до алтаря. Эндрю протянул руку — приглашающе, уверенно. Я сделала ещё шаг.

И тут двери церкви с грохотом распахнулись.

С ГРОХОТОМ — настолько громким, что эхо прокатилось по залу, ударив в высокий потолок и отразившись от каменных стен, заставив витражи задрожать в рамах.

Музыка оборвалась на полуноте — органист замер, пальцы застыли над клавишами.

Повисла абсолютная, оглушающая, звенящая в ушах тишина.

Гости замерли — кто-то с открытыми ртами, кто-то привстал, пытаясь увидеть, что происходит.

Я остановилась.

Не оборачиваясь.

Не в силах пошевелиться.

Потому что воздух ИЗМЕНИЛСЯ.

Стал тяжёлым, плотным. Насыщенным запахом — дыма, осенних листьев, влажной земли, чего-то дикого и древнего, чего-то, что не принадлежало этому миру.

В животе вспыхнул жар — внезапно, яростно, как пламя, брошенное на сухую траву.

Невидимая струна в груди ДЁРНУЛАСЬ — так сильно, что я задохнулась, согнувшись пополам.

— Мейв! — Дейрдре схватила меня за плечи. — Мейв, что с тобой?

Я не ответила.

Не могла.

Потому что ощущение накатило волной — всепоглощающее, беспощадное, заполняющее каждую клетку тела.

Узнавание.

Тяга.

ГОЛОД.

Словно что-то внутри меня проснулось окончательно — рванулось вперёд, к источнику того запаха, того присутствия, которое ворвалось в церковь.

Я обернулась.

Медленно.

Нехотя.

Словно тело уже знало, что я увижу, но разум отчаянно пытался не верить.

И увидела его.

***

Он стоял в дверном проёме — высокий, широкоплечий, почти обнажённый, силуэт вырезан чёткими линиями на фоне яркого дневного света, льющегося сзади.

Свет обтекал его фигуру — золотым ореолом, словно солнце само склонилось перед ним.

На бёдрах была только узкая повязка из выделанной кожи, расшитая золотыми рунами, которые пульсировали мягким светом — медленно, в такт сердцебиению. Торс обнажён — широкая грудь, рельефные мышцы пресса, покрытые теми же рунами, вьющимися спиралями и линиями от запястий вверх по предплечьям, через плечи, по груди, опускаясь к животу и исчезая под краем кожаной повязки. Руны были живыми — светящимися изнутри золотым и алым светом, пульсирующими, словно дышащими вместе с ним.

Босые ноги на каменном полу — широко расставлены, уверенно, как у хищника, готового к прыжку.

Накидка из ткани цвета осени — золотой, алой, медной, с вплетениями бордо и охры — небрежно накинута на одно плечо, ниспадает тяжёлыми складками, открывая спину, покрытую шрамами.

Волосы — тёмно-медные с проблесками золота и красного — падали на плечи волнами, растрепанные, дикие, словно он только что вышел из леса.

И лицо.

Боже.

Это ЛИЦО.

Резкие скулы. Точёная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Губы — полные, чувственные, жестокие — сейчас сжаты в тонкую линию. Нос с лёгкой горбинкой. И уши — заострённые, поднимающиеся над головой, видные даже сквозь волосы, с несколькими золотыми кольцами, протянутыми через хрящ.

Но главное — глаза.

Янтарные.

Цвета застывшей смолы с огнём внутри, как у хищника, пронзительные, беспощадные, полные такой ярости и голода, что дыхание застряло в горле.

Он смотрел на меня.

Только на меня.

Как будто в зале не было никого другого.

Как будто весь мир сузился до одной точки — до меня, стоящей посреди прохода в белом платье, с букетом роз в руках.

Сердце остановилось.

Просто замерло — на одном ударе, на одном вдохе, словно забыло, как биться.

А потом рванулось вперёд — бешено, неровно, так громко, что казалось, весь зал слышит этот стук.

Невидимая струна в груди ВСПЫХНУЛА — ослепительно, болезненно, натянувшись до предела и соединив нас — его и меня — невидимой, но абсолютно реальной нитью.

Я задохнулась.

Нет.

Это невозможно.

Это был сон.

Галлюцинация.

Он не может быть здесь.

Не может быть реальным.

Но за его спиной стояли ещё десять мужчин.

Высоких. Мускулистых. Почти таких же обнажённых — повязки на бёдрах, наручи на запястьях, кожаные ремни крест-накрест через грудь. В руках — луки, стрелы в колчанах за спинами, длинные изогнутые мечи на поясах.

У всех заострённые уши.

У всех глаза — золотые, зелёные, серебристые — нечеловеческие, светящиеся в полумраке церкви, отражающие свет витражей.

Фейри.

Слово эхом прокатилось по залу — шёпотом, испуганно:

— Что это...

— Кто они...

— Боже мой...

— Это... это не люди...

Один из гостей — пожилой мужчина в первом ряду — медленно сполз со скамьи, потеряв сознание. Его жена вскрикнула, пытаясь поймать, но сама замерла, уставившись на короля с открытым ртом, не в силах пошевелиться.

Мать Эндрю — элегантная женщина в широкополой шляпке с вуалью и жемчужным колье — издала протяжный стон, лицо побледнело до цвета воска, рука метнулась к шее, сжимая жемчуга так сильно, что нить лопнула, и бусины посыпались на пол, звонко стуча по камню.

Сара рядом со мной выдохнула:

— Какого хрена...

Клара и Эмма стояли как вкопанные, с букетами в руках и глазами размером с блюдца, губы приоткрыты, не в силах оторвать взгляд от почти обнажённых тел фейри.

А он...

Он сделал шаг вперёд.

Потом ещё один.

Медленно и неумолимо.

Как хищник, идущий к добыче — уверенно, не спеша, зная, что жертва никуда не денется.

Босые ноги бесшумно ступали по камню. Мускулы под кожей перекатывались плавно — от бёдер к животу, от живота к груди. Руны пульсировали ярче с каждым шагом — золотом, алым, медью.

Накидка развевалась за спиной — тяжёлая ткань скользила, открывая то одно плечо, то другое, и блики света ловились на шрамах, превращая их в серебристые линии.

Гости шарахались в стороны — кто-то вжимался в скамьи, кто-то вскакивал, пытаясь отступить подальше, женщины прижимали руки к губам, мужчины замирали с застывшими лицами.

Но никто не бежал.

Никто не кричал.

Просто смотрели — завороженно, испуганно, не в силах оторвать взгляд от идущего короля.

Он дошёл до середины прохода и остановился.

В пяти метрах от меня.

Взгляд впился в мой — пронзительный, беспощадный, полный такой ярости, такого голода, такой ЖАЖДЫ, что колени подкосились.

Я сделала шаг назад — инстинктивно, не контролируя движение.

Букет дрогнул в руках.

А он...

Он улыбнулся.

Медленно.

Хищно.

Улыбка не коснулась глаз — только губы изогнулись, обнажая белые зубы.

И тогда он заговорил.

Голос был низким — вибрирующим, гулким, гортанным, заполняющим весь зал, отражающимся от каменных стен и высокого потолка, словно сама церковь резонировала с каждым его словом:

— Что ты сделала со мной, ведьма?

Тишина.

Абсолютная.

Оглушающая.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах ответить, не в силах даже ДЫШАТЬ.

Губы раскрылись, но звука не вышло.

Горло сжалось.

Сердце билось так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Его взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, пожирающе, задерживаясь на лице, на обнажённых плечах, на корсете, сжимающем грудь, на юбке, струящейся к полу, на букете в дрожащих руках.

Что-то мелькнуло в янтарных глазах — ярость, такая яростная и всепоглощающая, что воздух вокруг него, казалось, задрожал.

— Ты собралась выйти замуж. — Каждое слово резало как бритва, капало ядом. — За смертного.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние, и жар от его тела накрыл меня волной — обжигающий, почти невыносимый.

Руны на его коже вспыхнули ярче — золотом и алым, пульсируя быстрее, словно в такт его гневу.

— Пока твоя метка выжжена на моём теле.

Что?

Я моргнула, не понимая.

Метку?

Какую метку?

Я не...

Его рука поднялась — медленно, властно — и пальцы схватили край кожаной повязки на бёдрах. Одним резким, решительным рывком он разорвал ткань, и она с тихим треском упала на каменный пол.

Мать Эндрю издала пронзительный вопль и рухнула в обморок прямо на скамью, шляпка съехала набок, вуаль запутались в волосах.

Несколько женщин в первых рядах ахнули — громко, синхронно — прикрывая рты перчатками, но глаза... глаза были широко распахнуты, прикованы к обнажённому телу короля.

Сара рядом выдохнула:

— О. Боже. Мой.

Клара шагнула назад — инстинктивно, прижимая букет к груди, но глаза... глаза были прикованы к метке, не в силах оторваться.

— Это... это магия, — выдохнула она хрипло. — Живая магия на его коже...

— Мейв, — прошипела Сара, хватая меня за локоть. — Что происходит? Кто это? ОТКУДА он знает твоё имя?

Одна из гостий — молодая женщина в третьем ряду — медленно поднялась со скамьи, как загипнотизированная, делая шаг в проход.

Её муж дёрнул её за юбку:

— Дженнифер, сядь!

— Отпусти, — прошипела она, не отрывая взгляда. — Мне, надо, увидеть.

Пожилая леди в заднем ряду достала бинокль — театральный, перламутровый — и поднесла к глазам, наклоняясь вперёд:

— О господи... Марджори, ты это видишь?

— Вижу, Элеонора, вижу! — прошипела вторая, тоже доставая бинокль.

А священник — отец О'Брайен — застыл за кафедрой с Библией в руках, рот открыт, глаза вытаращены, лицо пунцовое.

— Это... это дом Божий! — выдавил он наконец хрипло. — Прикройтесь немедленно!

Отец О'Брайен попытался шагнуть вперёд, поднимая Библию как щит:

— Во имя Господа нашего, я изгоняю вас, нечистые духи...

Один из фейри за спиной короля усмехнулся — низко, презрительно — и щёлкнул пальцами.

Воздух дрогнул.

Отец О'Брайен замер на месте — застыл, как статуя, с открытым ртом и поднятой Библией, глаза широко распахнуты, но тело абсолютно неподвижно.

Король даже не повернул головы.

Его взгляд был прикован ко мне — только ко мне — янтарь горел триумфом и яростью одновременно.

— Видишь? — прорычал он низко, шагая ближе. — Видишь, что ты сделала, смертная?

Я смотрела.

Не могла не смотреть.

Потому что на его теле — от бедра вверх, обвивая пах, обхватывая основание его члена и поднимаясь спиралями вдоль длины — была метка.

Не татуировка.

Не руна.

МЕТКА.

Чёрная, переплетённая с золотом и алым, вьющаяся живыми линиями — завитками, спиралями, узорами, которые двигались, пульсировали, ДЫШАЛИ в такт его сердцебиению.

Она обвивала его член полностью — от основания до головки — живым узором, который сжимался и разжимался, словно живое существо, впившееся в плоть.

И даже сейчас, в ярости, в гневе, его тело реагировало — член наполнялся, твердел, вставая под тяжестью метки, и узор вспыхивал ярче, золото и алый смешивались, пульсируя быстрее.

Жар вспыхнул у меня внизу живота — мгновенно, яростно, так сильно, что ноги подкосились.

Я задохнулась, зажав рот рукой.

Нет.

Нет, нет, нет.

Это невозможно.

Я не делала этого.

НЕ МОГЛА.

Я не ведьма. Я не... я не умею метить фейри.

Но метка пульсировала и что-то внутри меня ОТКЛИКАЛОСЬ на неё, узнавая, требуя, голодно притягиваясь к нему.

Как будто часть меня УЖЕ ЗНАЛА, что он мой.

— Ты ПОМЕТИЛА меня, — прорычал он, голос сорвался на рычание — низкое, гортанное, звериное. — Той ночью. Когда я был внутри тебя. Когда изливался в твоё чёртово тело. Когда твоя магия сплелась с моей и выжгла на мне ЭТО.

Он схватил себя за член — грубо, демонстративно — сжав в кулаке так, что метка вспыхнула ослепительным золотом, и провёл рукой вдоль длины, показывая узор во всей красе.

Ещё несколько женщин ахнули.

Клара сделала шаг вперёд:

— Я... мне кажется, я вижу там какой-то текст... на древнем языке...

— Клара, блять, отойди! — зашипела Сара, но сама тоже щурилась, пытаясь разглядеть.

Эмма наклонилась к Кларе:

— А там... в самом низу... это же имя?

— Девочки! — прошипела Дейрдре, хватая обеих за плечи. — Отойдите от короля. Сейчас же!

Но они не слушали.

Весь зал не слушал.

Все смотрели — завороженно, испуганно, не в силах оторваться.

А он продолжал смотреть на меня — только на меня — сжимая себя так, что костяшки пальцев побелели, и метка пульсировала ещё ярче, ещё быстрее, почти сливаясь в сплошное золотое сияние.

— Триста лет, — прорычал он, голос дрожал от ярости и чего-то ещё — боли? отчаяния? — я был СВОБОДЕН. Триста лет ни одна женщина не могла удержать меня больше чем на ночь. Ни одна не могла заставить меня вернуться.

Он шагнул ближе — так близко, что я почувствовала жар его кожи, запах дыма и осенних листьев, такой густой и насыщенный, что голова закружилась.

— А ты... — Он отпустил себя и протянул руку, пальцы легли на моё запястье, сжали — крепко, властно, обжигающе горячо. — Ты вселилась в мою голову. В мою кровь. В мой ЧЛЕН.

Рука дёрнула меня вперёд — резко, так что я споткнулась и уперлась ладонями в его обнажённую грудь.

Кожа под пальцами была раскалённой — почти обжигающей, покрытой пульсирующими рунами, которые вспыхнули ярче от моего прикосновения.

Букет выпал из рук, белые розы рассыпались по каменному полу.

— Я не могу коснуться другой женщины, — прорычал он, лицо склонилось так низко, что наши носы почти соприкоснулись. — Не могу даже ДУМАТЬ о другой. Не могу ВОЗБУДИТЬСЯ от другой.

— Мейв! — Голос Эндрю позади прорезал тишину — резкий и требовательный.

Я обернулась.

Он стоял у алтаря — лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию, глаза метались между мной и королём.

— Кто это? — Голос дрожал — не от страха, а от ярости. — Какого чёрта происходит?

Он сделал шаг вперёд — один, неуверенный — но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.

Янтарь вспыхнул — холодно, беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.

— Не приближайся смертный, — прорычал король тихо, но так властно, что слова прозвучали как приговор. — Пока я не оторвал тебе голову.

Его свободная рука легла на мою талию — сжала, притянула ближе, так что наши тела соприкоснулись — его горячая обнажённая кожа и мой корсет, его твёрдый стоящий член и моя юбка, разделяющая нас тонким слоем шёлка.

— Только ты. — Слова срывались на хрип. — Только твой запах. Только твоё лицо. Только твоё тело.

Тишина в зале была абсолютной.

Никто не дышал.

Никто не шевелился.

Все просто СМОТРЕЛИ — с открытыми ртами, с вытаращенными глазами, словно наблюдали за крушением поезда, от которого невозможно отвести взгляд.

— Стоит мне ПОДУМАТЬ о тебе... — Его рука на моей талии скользнула ниже, к бедру, пальцы впились в ткань юбки, сжимая так сильно, что шёлк затрещал. — Стоит мне ВСПОМНИТЬ твой вкус, твои стоны, как ты сжималась вокруг меня...

Его бёдра толкнулись вперёд — один короткий, жёсткий толчок — и я почувствовала его твёрдость сквозь юбку, горячую и пульсирующую, метку, которая вспыхнула так ярко, что свет пробился сквозь ткань.

— ...и я твердею до боли. До АГОНИИ.

Его лоб прижался к моему — горячий, влажный от пота.

— Снимай своё проклятье, — прорычал он тихо, но так властно, что слова прозвучали как приказ, как угроза, как мольба одновременно. — Сними его немедленно, или клянусь всеми богами Подгорья, я заберу тебя отсюда прямо сейчас — неважно, согласна ты или нет, неважно, сколько смертных попытаются меня остановить — и не отпущу, пока ты не снимешь эту метку САМА.

Глава 4

Сердце билось так громко, что, казалось, сейчас вырвется из груди.

Дыхание сбилось, застряло где-то между горлом и лёгкими.

Жар внизу живота превратился в ПЛАМЯ — всепоглощающее, жгучее, такое сильное, что я сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но его тело не давало этого сделать.

Что со мной происходит?

Я смотрела в янтарные глаза, в золото с огнём, в зрачки, пожравшие цвет, и видела в них то, что не могла назвать, но чувствовала всем телом.

Одержимость.

Голод.

ЖАЖДУ.

И отчаяние.

И тогда его рука скользнула вверх — медленно, нарочито, по боку, по рёбрам, огибая грудь к плечу, к шее. Пальцы обхватили мой подбородок, развернули лицо к нему.

И он поцеловал меня ЖЁСТКО, требовательно, абсолютно.

Горячие, безжалостные и голодные губы накрыли мои. Я вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, ладони уперлись в грудь, но под пальцами была только раскалённая кожа и сталь мышц. Он прижал меня крепче, рука скользнула в волосы, сжала у основания черепа, заставляя запрокинуть голову, подставить горло.

Я застонала — тихо, беспомощно — и его губы усмехнулись против моих.

А потом язык ворвался в мой рот.

Горячий, настойчивый, требующий.

Он скользнул по нёбу, обвился вокруг моего языка — сражаясь, завоёвывая, не оставляя выбора. Вкус дыма и мёда взорвался на языке — пряный, сладкий, одурманивающий. Я попыталась вновь отстраниться, но его рука в моих волосах дёрнула — больно, жёстко — и я задохнулась, открылась шире.

Он углубил поцелуй — так, что мир закружился, так, что колени подогнулись.

Руки сами потянулись к его плечам — вцепились, сжали, ногти впились в горячую кожу, оставляя полумесяцы.

О боже…. О святые небеса.

И тогда невидимая струна в груди РВАНУЛАСЬ.

Как тетива лука, отпущенная после столетий натяжения.

ВСПЫХНУЛА ослепительным золотым светом, таким ярким, что я увидела его сквозь закрытые веки.

ПРОЖГЛА рёбра, сердце, лёгкие.

Я вскрикнула в его рот, от боли, от экстаза, от ужаса осознания, и почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте.

Как будто часть меня, которой я не знала, нашла часть его.

Впилась, срослась навсегда.

Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки — образы, не мои и не его, наши:

Я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями.

Его губы на моей шее, его руки, скользящие по бёдрам.

Моё имя, сорвавшееся с его губ, как молитва.

Корона на моей голове. Золотая. Осенняя.

НЕТ.

Я отчаянно оттолкнула его изо всех сил.

Он неохотно, медленно отстранился, словно каждый миллиметр расстояния разрывал его.

Когда золотой свет померк, я услышала крики.

— О боже!

— Мейв!

— Кто-нибудь, остановите его!

— Это... это дьявол соблазнения!

— Грешница! Она целует демона в доме Божьем!

Эндрю кричал громче всех — истошно, жалко:

— Мейв! МЕЙВ! Оттолкни его! Это безумие! Ты... ты моя невеста! Отпусти её, тварь!

А потом побежал к нам по центральному проходу — лицо искажено яростью, руки вытянуты вперёд, сжимая железный подсвечник с алтаря, как оружие.

Он замахнулся подсвечником, целясь в голову короля. Но король даже не обернулся.

Его левая рука метнулась вверх быстрее, чем я успела моргнуть, и перехватила подсвечник.

Звук обожжённой плоти разорвал тишину — резкий и мерзкий, как шипение змеи — а вслед за ним в воздух поднялся запах паленой кожи, сладковатый и тошнотворный.

Я задохнулась, попыталась вырваться, но его правая рука на моей талии не дрогнула, не ослабла ни на дюйм.

Эндрю отчаянно дёргал подсвечник, изо всех сил, пытаясь вырвать из хватки, но пальцы короля сжались вокруг железа, как тиски.

Кожа дымилась и чернела. Плавилась под металлом, обнажая красное мясо.

Но король даже не вздрогнул.

Он медленно повернул голову, не выпуская меня и посмотрел на Эндрю через плечо.

Янтарные глаза были холодными, как лёд. Опасными, как оголённый клинок.

— Железо, — прошептал он тихо, почти с любопытством. — Умно. Для смертного.

Пауза.

Улыбка тронула его губы — медленная, хищная, обещающая боль:

— Но недостаточно.

И он дёрнул.

Один резкий, жёсткий рывок левой рукой, и Эндрю буквально взлетел в воздух, как тряпичная кукла, пролетел через весь неф церкви с криком ужаса и со звоном рухнул на каменный пол у задних скамеек.

Подсвечник выпал из его рук и покатился по полу с металлическим звоном.

Эндрю тихо и болезненно застонал, пытаясь подняться на четвереньки, но руки подогнулись, и он рухнул обратно.

Живой, но сломленный.

— Твоя невеста? — Голос капал ядом, каждое слово было ударом. — Забавно.

Он притянул меня ещё ближе — так, что моя грудь расплющилась о его торс, так, что я почувствовала каждую жёсткую линию его тела — живот, рёбра, бёдра — твёрдые, как камень, горячие, как расплавленный металл. Так, что его губы оказались у моего уха, дыхание обожгло кожу:

— Потому что ОНА УЖЕ МОЯ.

Король смотрел на меня — пожирал взглядом — и его губы растянулись в хищной улыбке:

— Ты почувствовала, — прорычал он хрипло, удовлетворённо. — Ты почувствовала связь.

Я попыталась ответить, но голос застрял в горле.

Его травмированная рука перехватила меня поперёк талии, а свободная скользнула к моему лицу — большой палец провёл по нижней губе, оттянул её, проник внутрь, коснулся языка.

— Снимай проклятье, — прошептал он, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались моих, — или ты идёшь со мной прямо сейчас. И я не выпущу тебя из постели, пока ты не вспомнишь как это делается. Не признаешь. Не сдашься.

— Я... — Голос сорвался, задрожал. — Я не знаю, как я...

— Тогда, — он подхватил меня на руки одним резким движением — легко, словно я ничего не весила, — ты не оставляешь мне выбора.

И развернулся к выходу.

КАКОГО ЧЁРТА?!

Осознание ударило меня, как ледяная волна, смывая остатки оцепенения и той липкой, сладкой дурманящей паутины, что опутала разум после поцелуя.

Он несёт меня. НЕСЁТ. Как трофей с поля боя. Как добычу, подстреленную на охоте. Как вещь, которую можно просто взять и унести, не спросив разрешения, не оглядываясь на протесты.

От моей свадьбы.

От моего жениха.

От моей жизни.

— НЕТ! — Крик вырвался из горла — пронзительный, отчаянный, дикий, разрывая тишину церкви на куски. — ОТПУСТИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!

Я задёргалась в его руках — яростно, изо всех сил — толкая ладонями его грудь, царапая плечи короткими ногтями, извиваясь всем телом, пытаясь вывернуться из железной хватки.

Бесполезно.

Его руки держали меня, словно стальные обручи — горячие от жара его проклятой фейри-крови, безжалостные, непоколебимые, не дрогнувшие ни на миллиметр от моих отчаянных попыток освободиться.

Словно я была не живым человеком с собственной волей, а куклой, которую можно швырнуть в карету и увезти в закат.

— ОТПУСТИ! — заорала я снова, и голос сорвался на визг, эхом отразившись от сводчатых потолков. — Ты не можешь просто... Я не... Я НЕ ИДУ С ТОБОЙ, УБЛЮДОК!

Он даже не посмотрел на меня.

Просто продолжал идти — размеренными длинными шагами к выходу из церкви, неспешно и властно, словно прогуливался по собственным владениям, сквозь ряды застывших в ужасе гостей, мимо Эндрю, всё ещё пытающегося подняться с каменного пола.

Словно я ничего не сказала.

Словно мои крики, моя ярость, мой отказ были всего лишь фоновым шумом, недостойным внимания.

В моей груди взорвалась ярость. Такая горячая, такая слепая и всепоглощающая, что я перестала думать.

Я размахнулась — всем телом, вложив в удар каждую унцию ненависти, что кипела в венах — и врезала ему по лицу.

ШЛЁП.

Звук разнёсся по церкви — громкий, резкий, финальный, как выстрел в библиотеке.

Вся церковь замерла.

Абсолютная тишина, в которой слышно было только моё рваное дыхание и бешеный стук сердца, готового вырваться из груди.

Его голова дёрнулась в сторону от удара, совсем чуть-чуть, едва заметно, но достаточно, чтобы я увидела, как на его точёной скуле расцветает красное пятно.

Медленно, так мучительно медленно, что мурашки побежали по спине волнами, он повернул лицо обратно.

И посмотрел на меня.

Янтарные глаза полыхали — не гневом, не яростью, не оскорблённой гордостью, а восхищением.

Тёмным, одержимым, голодным, граничащим с безумием.

Губы дрогнули — не от боли, а от сдерживаемой улыбки.

— Боги, — выдохнул он хрипло, и в голосе звучало что-то первобытное, что-то древнее и опасное. — Ты великолепна.

Пауза.

— Я забыл, какой огонь может гореть в смертных, — прошептал он тише, интимнее, словно говорил что-то сакральное. — Но ты только что напомнила мне.

— ИДИ К ЧЁРТУ! — выплюнула я, и слёзы бессильной ярости жгли глаза. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Он не ответил.

Просто, одним резким движением, развернул меня в воздухе — легко, словно я весила не больше перьевой подушки — и перекинул через плечо, как мешок с зерном.

Мир перевернулся.

Кровь прилила к голове, фата соскользнула набок, застряв в его руке, белое кружево разорвалось с тихим треском.

— ЧТО ТЫ... ПОСТАВЬ МЕНЯ! — Я заколотила кулаками по его спине — отчаянно, яростно, не жалея сил — но под пальцами была только раскалённая кожа и мускулы, твёрдые, как мрамор. — НЕМЕДЛЕННО! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА…

Я извивалась, дёргалась, царапала его спину, пытаясь дотянуться до чего угодно — до волос, до острых ушей, до шеи — лишь бы причинить боль, лишь бы остановить этот кошмар.

Но он просто сильнее прижал меня к плечу — так, что рёбра сдавило, а дыхание перехватило — и зашагал к выходу.

— НЕТ! — Эндрю наконец поднялся с пола и бросился вперёд — неуклюжий, жалкий в своём дорогом костюме — как мышь, бросающаяся на льва. — Стой! Ты не можешь просто... Мейв моя невеста! МОЯ!

Король даже не повернул головы. Не удостоил его взглядом.

Словно Эндрю больше не существовал.

Один из воинов — высокий фейри с серебристыми волосами и золотыми глазами — шагнул вперёд, преграждая Эндрю путь. Его рука легла на рукоять меча — неторопливо, лениво, но обещающе.

— Ещё шаг, смертный, — прорычал он низко, и в его голосе звучала скука, — и я оставлю твои внутренности на этих красивых скамейках. И поверь, — его губы растянулись в улыбке, холодной, жестокой, — это займёт часы. Мы, фейри, умеем растягивать удовольствие.

Эндрю замер.

Лицо из бледного стало серым. Руки затряслись. По лбу стекла капля пота.

Десять воинов сомкнулись вокруг нас — живая стена из мускулов, кожи, оружия.

Король двинулся к выходу.

— МЕЙВ!

Крик Эндрю вновь прорезал воздух — громкий и отчаянный.

— НЕ БОЙСЯ! — крикнул он, и в голосе звучала холодная и непоколебимая уверенность. — Я НАЙДУ ТЕБЯ! Я ПРИДУ ЗА ТОБОЙ!

И в этих словах было что-то опасное. Что-то острое, как лезвие ножа.

Обещание.

Угроза.

Словно он знал что-то. Что-то, чего не знала я.

Словно у него был план.

А потом я встретилась взглядом с Дейрдре.

Моя тётя стояла посреди прохода бледная, с вытянутым лицом, с руками, прижатыми к груди. Слёзы блестели на её морщинистых щеках.

Рядом стояли Сара, Клара и Эмма — все трое застывшие с открытыми ртами.

— Тётя... — прошептала я, и голос сломался.

Но Дейрдре только покачала головой, медленно и обречённо.

Словно всегда знала, что так случится. Словно видела это в картах, в звёздах, в огне той ночи.

Её губы беззвучно сложились в слова:

«Прости меня.»

Порыв ветра поднял вихрь осенних листьев — багряных, золотых, медных — закружив их в воздухе, словно последнее прощание с моей прежней жизнью. Окончательно и бесповоротно.

Двери захлопнулись за нами с громким БУМОМ.

***

Снаружи стояли лошади.

Нет.

Не лошади.

Огромные чёрные звери, но не обычные кони. Их шкуры блестели влагой, словно они только что вынырнули из глубин тёмного озера, и вода стекала с их боков непрерывным потоком, оставляя за ними мокрые следы на камнях паперти. Земля дымилась под копытами не от жара, а от ледяного холода, что исходил от них, как от зимнего озера в полночь. Трава под ногами чернела и увядала, покрываясь инеем. Гривы не были из волос — это были тяжёлые пряди водорослей и тины, что шевелились сами по себе, словно всё ещё чувствовали течение реки. Глаза горели холодным зеленоватым светом — пустые, древние, голодные.

Келпи.

Водяные демоны из кошмаров.

Король подошёл к самому большому жеребцу с гривой цвета тёмного ила и шрамом через морду и одним движением забросил меня на спину животного.

Я почувствовала холод, исходящий от твари: нечеловеческий, пронзающий до костей. Шкура под моими ладонями была ледяной, влажной, скользкой, пахла серой и гнилой водой. Вода просачивалась сквозь шёлк платья, ледяная, как прикосновение мертвеца.

Потом король запрыгнул сзади — легко, изящно, как хищник — обхватив меня одной рукой поперёк талии и прижав к себе спиной к его груди.

Его обнажённое тело обжигало сквозь тонкий шёлк платья создавая такой контраст с ледяной шкурой келпи под нами, что я задохнулась.

Я чувствовала всё: жёсткий пресс, прижатый к моей спине, мускулы бёдер, сжимающие меня с обеих сторон, его твёрдость, всё ещё огромную и упирающуюся в поясницу.

Его дыхание обожгло шею — горячее, рваное, голодное.

— Держись, ведьма, — прорычал он в ухо, и голос был тёмным, обещающим, — ты не выйдешь из моей постели, пока не снимешь это чёртово проклятье.

Его рука сжалась на моей талии больно и властно.

— Я скорее сдохну, чем лягу с тобой в постель, психопат!

Он низко засмеялся и пришпорил келпи пятками.

Жеребец взревел — звук, от которого земля задрожала и окна церкви задребезжали — низкий, утробный, как крик утопленника — и рванул вперёд.

Мир превратился в размытое пятно.

Ветер ударил в лицо, вырывая остатки цветов из волос, хлеща по щекам. Ледяные брызги летели от копыт келпи, обжигая кожу холодом.

Фата сорвалась, улетела назад, белым призраком растворилась в воздухе.

И в последний момент, оборачиваясь, я увидела.

Церковь — старую, каменную, с высоким шпилем и витражами.

Двери распахнулись, и на ступени выбежали гости — маленькие фигурки, машущие руками, кричащие что-то неразборчивое.

Эндрю стоял впереди — крошечный, жалкий, слишком человеческий. А рядом Дейрдре — неподвижная, как статуя, с поднятым лицом. И я поклялась, что на секунду увидела улыбку на её губах. Печальную, облегчённую. Словно что-то неизбежное наконец свершилось.

А потом церковь исчезла за поворотом.

И мы неслись по дороге — кортеж безумия в сумраке ирландских холмов. Келпи с гривами из водорослей. Воины-фейри на чёрных зверях. Король с меткой на самом уязвимом месте.

И я — невеста в разорванном платье, украденная прямо из-под алтаря. С золотой струной в груди, которая связала меня с ним. Навсегда.

Я неслась навстречу судьбе, которую не выбирала, но которая, видимо, выбрала меня.***

Мир превратился в хаос скорости и ветра.

Келпи несся так быстро, что деревья сливались в зеленовато-серую размытость по обочинам. Асфальт под копытами превращался в черную ленту, растворяющуюся позади. Ветер рвал волосы, хлестал по лицу, врывался под корсет платья, леденя вспотевшую кожу.

Я вцепилась в гриву жеребца, сжимая пальцы так сильно, что суставы побелели.

За спиной — его тело. Горячее, твердое,непоколебимое.

Рука на моей талии держала крепко — не больно, но абсолютно, не давая даже подумать о том, чтобы соскользнуть, спрыгнуть, попытаться сбежать.

Не то чтобы я могла.

Мы неслись со скоростью, которая убила бы меня при падении.

— Куда... — Голос сорвался, потерялся в грохоте копыт и свисте ветра. — Куда ты везешь меня?!

Ответа не последовало.

Только горячее дыхание на шее — ровное, размеренное, абсолютно спокойное, словно похищение невесты из церкви было для него обыденностью.

Может, так и было.

Впереди дорога начала меняться.

Асфальт растворялся, буквально исчезая под копытами, превращаясь в утоптанную землю, потом в траву, потом в мох.

Деревья начали сгущаться: дубы, ясени, ивы, стволы которых были толще машины, кроны смыкались над головой, превращая день в сумрак.

Воздух становился плотнее, тяжелее. Насыщенным запахом — влажной земли, прелых листьев, чего-то цветочного и дурманящего, от чего голова начала кружиться еще сильнее.

Магия.

Это была чистая, неразбавленная магия, густая как мед, обволакивающая кожу липкой пленкой.

Мы пересекали границу. Между мирами. Между реальностью и Подгорьем.

Желудок скрутило от ужаса.

— Стой! — крикнула я, дергая гриву. — Останови его! Я не хочу туда! Я не...

Рука на талии сжалась сильнее — почти до боли.

— Поздно, ведьма, — прорычал он в ухо, и голос вибрировал в груди, отдавался в моем животе. — Ты перешла черту в ту ночь. Когда выпила наше вино. Когда танцевала в нашем кругу. Когда ПОЗВОЛИЛА мне взять тебя.

Зубы сомкнулись на мочке уха — не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала остроту и угрозу.

— Когда ПОМЕТИЛА меня своей проклятой магией.

— Я не метила тебя! — Отчаяние прорвалось наружу, голос сорвался на крик. — Я не знаю, как это сделать! Я не ведьма! Я просто...

— Просто что? — Он склонился ближе, так что губы коснулись края челюсти. — Просто смертная из Дублина, которая случайно свела с ума Короля Осени одной ночью?

Пауза.

— Не обманывай себя, смертная. — Слова обжигали сильнее, чем его тело. — В тебе течет магия. Древняя, забытая. Но ЖИВАЯ.

— Нет...

— Да. — Рука скользнула выше, к ребрам, останавливаясь как раз под грудью. — И я докажу это, когда доберусь до своего дворца.

Впереди расступился лес, и я увидела поляну.

Огромную, круглую, окруженную дубами — теми самыми, что я видела в ту ночь, такими широкими и древними, что казалось, они старше самого времени.

Но сейчас она была пустой.

Никаких костров. Никаких танцующих фейри. Никаких фонарей из светлячков.

Только трава — высокая, золотистая, колышущаяся на ветру — и в центре...

Круг камней.

Высоких, серых, покрытых рунами, которые светились тусклым зеленоватым светом.

Портал.

Сердце ухнуло вниз.

— Нет. — Я задергалась в его хватке, пытаясь вырваться. — Нет, пожалуйста, не...

Келпи даже не замедлился.

Он ворвался в круг камней на полной скорости — копыта застучали по траве, потом по камню, потом...

Воздух РАЗОРВАЛСЯ. Буквально — как ткань, которую режут ножом. А потом мир взорвался ослепительно ярким светом. Золотой вспышкой, которая выжгла сетчатку.

Я зажмурилась, вцепившись в гриву так сильно, что чувствовала, как влажные волосы врезаются в ладони.

Желудок взметнулся к горлу. Гравитация исчезла — я падала, летела, проваливалась в пустоту, где не было верха или низа, где время растягивалось и сжималось одновременно, где кожа горела, словно её стирают наждаком, где лёгкие не могли найти воздух.

Его рука сжалась на моей талии — якорь в хаосе, единственное твёрдое в мире, который растворялся.

— Дыши, — рявкнул он в ухо, и голос был командой, приказом. — Не сопротивляйся порталу, или он разорвёт тебя.

Я попыталась вдохнуть — не смогла — в горле застрял ком, лёгкие сжались, отказывались работать.

— ДЫШИ!

Воздух ворвался в грудь — болезненно, как первый вдох новорождённого.

А потом — удар. Копыта снова коснулись земли твердо и уверенно. Я разлепила веки. И поняла, что мы больше не в Ирландии.

***

Небо было другим.

Не серым и тяжелым, как дома.

А... переливающимся.

Цвета менялись на глазах — от бледно-золотого на горизонте до насыщенного янтарного над головой, с прожилками алого и медного, которые вились как ленты, пульсируя мягким внутренним светом.

Три луны висели низко — одна полная, круглая, молочно-белая; вторая — тонкий серп, почти прозрачный. А третья ка призрачная дымка.

Хотя был день или то, что здесь считалось днем. Воздух был теплее, не жарко, но комфортно, пах яблоками, корицей, чем-то пряным и дурманящим.

А под копытами была дорога.

Широкая, мощеная камнем цвета янтаря, который светился изнутри мягким золотым светом. И она вела к...

Я задохнулась.

Дворец возвышался на холме впереди, исполинский и величественный, словно вырезанный из самой горы. Стены из тёмно-красного камня, цвета запёкшейся крови и спелых яблок на закате, поднимались так высоко, что теряли очертания в янтарном небе. Плющ и виноградные лозы обвивали каждую башню, каждую арку, усыпанные листьями алыми, пурпурными, медными, золотисто-коричневыми, которые шелестели без ветра.

Башни вздымались к трём лунам, мощные и угловатые, словно сама земля вознеслась ввысь и застыла в камне. Зубчатые венцы из потемневшей меди и бронзы отливали зелёной патиной. Крыши переливались тускло, напоминая старую кровь на клинке.

Флаги багряные, медные, тёмно-оранжевые хлопали на башнях, и каждый удар ткани звучал как раскат грома. На каждом дуб с раскидистыми ветвями, усыпанными алыми листьями.

Окна огромные и арочные светились тёплым медовым светом, пульсирующим, словно в каждом горел костёр. Витражи переливались алым, золотым, медным, изображая сцены охоты, пиров и жертвоприношений.

Вокруг раскинулся лес. Дубы исполинские, с кронами шириной с дом, стояли усыпанные алыми и пурпурными листьями. Их стволы светились изнутри красноватым светом, словно под корой текла кровь вместо сока.

Яблони огромные и древние росли повсюду, усыпанные плодами всех оттенков заката. Запах яблок, корицы и пряностей висел в воздухе густой и дурманящий, заставляя голову кружиться.

Виноградные лозы толстые и узловатые вились по деревьям, усыпанные гроздьями цвета тёмного вина, которые светились изнутри магией.

Это была осень. Вечная, бесконечная, абсолютная.

Сердце этого мира.

Трон Короля.

Келпи ускорился, ледяные брызги летели от его копыт, оставляя мокрые следы на золотой дороге, что вела вверх по склону холма к исполинским воротам. Ворота из почерневшего дуба, усиленные бронзовыми полосами.

Ворота распахнулись. Бесшумно и плавно, словно ждали нас, и мы въехали во двор.

— Добро пожаловать в Осенний Двор, смертная, — прорычал голос за спиной, и в нем послышалась темная удовлетворенность. — Мой дом.

И я увидела их.

Фейри.

Десятки или сотни.

Они стояли вдоль дороги — стражники в доспехах цвета осенних листьев, с копьями и мечами; придворные в длинных платьях и плащах, расшитых багрянцем; слуги в простых туниках.

Все замерли, глядя на нас.

На меня.

На смертную в разорванном свадебном платье, которую их король выкрал из человеческого мира.

По толпе тут же пробежал шёпот: тихий, злорадный, голодный:

— Кто она?

— Смертная... пахнет смертной...

— Посмотрите на платье. Свадебное.

— Он украл её прямо с алтаря?

Смешок — тихий, издевательский.

— Бедняжка. Наверное, думала, что выходит замуж.

— А теперь она здесь. С ним.

— Интересно, как долго она протянет?

— Держу пари — неделю. Смертные такие хрупкие.

— Нет, меньше. Три дня, максимум.

Одна из придворных дам — высокая фейри с платиновыми волосами и глазами цвета льда — прикрыла рот рукой, но улыбка была видна:

— О, бедняжка. Посмотрите на неё — вся дрожит. Словно оленёнок, попавший в клетку к волкам.

Рядом другая — с каштановыми локонами и алыми губами — наклонилась ближе, прищурилась:

— Как думаешь, он уже взял её? Или ждёт, пока не доберётся до покоев?

— Зная королевскую пылкость? — Первая фейри усмехнулась. — Он не стал бы ждать. Наверное, взял её прямо в церкви. На глазах у её смертного, жалкого жениха. Хотела бы я на это взглянуть.

По толпе прошёлся смех: тихий, жестокий, наслаждающийся.

Стражники молчали, но взгляды говорили всё.

Оценивающие.

Безжалостные.

Голодные.

Словно я была куском мяса, брошенным стае хищников на растерзание.

Словно они ждали, когда я сломаюсь, когда закричу, когда сбегу и они смогут поохотиться.

Я почувствовала, как желудок скрутился. Как руки задрожали. Как горло сжалось, не давая вдохнуть.

Это не реально. Это не может быть реально.

Один из придворных — высокий фейри с серебристыми волосами и изумрудными глазами — шагнул вперед, склоняясь в поклоне:

— Мой король. — Голос был ровным, учтивым, но в глазах плясали огоньки любопытства. — Мы не ожидали вашего возвращения так скоро. И с... гостьей.

Взгляд скользнул по мне — медленно, оценивающе, от разорванной фаты до босых ног.

— Должны ли мы подготовить покои? Или... — Пауза, полная намёка. — Или ваши личные апартаменты будут достаточны?

Король спешился одним плавным движением — легко, изящно — потом протянул руки ко мне.

— Слезай.

Это не было просьбой.

Я посмотрела на него, на этого невозможного, нереального короля с янтарными глазами и заостренными ушами, а потом на придворных.

Прекрасных и ужасающих одновременно. На хищников в человеческом обличье.

Их красота резала глаза — лица идеальные, точёные, без единого изъяна, но слишком острые, слишком холодные, словно вырезанные из камня. Глаза светились — золотые, янтарные, медные, зелёные — хищные, голодные.

Улыбки медленные, ленивые обнажали зубы. Слишком белые. Слишком острые.

Они не двигались, но я чувствовала напряжение в каждом теле, готовность сорваться с места и наброситься.

И что-то внутри меня сломалось.

Потому что я не просила об этом. Не хотела этого. Не заслуживала этого — быть украденной из церкви голым фейри-королём, которого я встретила один раз в том, что должно было быть сном!

Ярость вспыхнула в груди — горячая, слепая, отчаянная.

— Я сказал, слезай, — повторил он, и в голосе послышалось нетерпение.

Вместо ответа я резко дёрнула поводья — инстинктивно, отчаянно, безумно — и келпи взвился на дыбы.

Жеребец взревел — звук, от которого фейри в толпе отшатнулись — передние копыта взметнулись в воздух, разрубая его.

На секунду я подумала, что он сбросит меня.

Что я упаду на эти золотые камни перед сотней голодных взглядов.

Но вместо этого жеребец развернулся — быстро, как молния — копыта высекли искры из камня — и рванул обратно к воротам.

К порталу.

К дому.

— МЕЙВ!

Яростный, ошеломлённый, разъярённый голос короля прорезал воздух.

Я не оглянулась. Не хотела видеть его лицо. Не хотела видеть, как янтарные глаза вспыхивают, как руны на коже начинают пылать.

Келпи несётся по золотой дороге. Копыта грохотали, грива хлестала по лицу, ворота приближались.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Пожалуйста.

Но за спиной — грохот.

Другие копыта.

Тяжёлые.

Быстрые.

Приближающиеся.

Сердце рванулось в груди.

Нет. Нет, нет, нет.

Я в отчаянии пришпорила келпи пятками.

Жеребец взревел и рванул ещё быстрее — так, что ветер выл в ушах, так, что мир размылся.

— Стой! — Рев за спиной.

Я не остановилась.

Вцепилась в гриву, прижалась к шее келпи, пришпорила его бедрами.

Беги. Просто беги.

Ворота были впереди — открытые, манящие, золотая дорога блестела за ними, ведущая обратно к кругу камней.

Почти.

Почти…

Фигура шагнула на дорогу.

Стражник в доспехах цвета осени, с копьем наперевес.

Келпи резко затормозил — копыта заскользили по камню — я чуть не вылетела из седла, удержалась только цепляясь за скользкую гриву. Потом выпрямилась в седле — спина прямая, ноги плотно прижаты, руки крепко сжали поводья — и развернула келпи.

Не дергая. Не борясь с ним.

А направляя.

Чувствуя каждое движение мощного тела подо мной, каждое напряжение мышц, каждый сдвиг веса.

Воскресенья. Четыре года. Лучший клуб Дублина. Инструктор говорил, что у меня талант.

— Вперед! — Команда вылетела естественно, инстинктивно.

И келпи рванул. К левой стороне двора, где виднелась узкая арка между зданиями, ведущая к чему-то похожему на сады.

Копыта застучали по золотистому камню — быстро, яростно.

— СТОЙ! — Новый рык за спиной.

Я не остановилась.

Прижалась к шее келпи, чувствуя, как ветер рвет волосы, как адреналин взрывается в венах.

Беги, Мейв. Просто беги.

Толпа придворных шарахнулась в стороны — шелковые платья взметнулись, плащи развевались, крики удивления и возмущения наполнили воздух.

Стражники дернулись вперед — копья опустились, преграждая путь к арке. Но я была быстрее.

Келпи проскочил между двумя стражниками — так близко, что я почувствовала, как металл доспехов задел мое колено — и ворвался под арку.

Сады.

Огромные, бесконечные, залитые золотым светом переливающегося неба.

Деревья возвышались по обе стороны — яблони, усыпанные плодами цвета заката; дубы с золотыми листьями; клены с алыми кронами, которые светились изнутри.

Дорожки петляли между клумбами, фонтанами, беседками из вьющихся роз цвета меда и крови, а впереди…Впереди был лес. Темный, дикий, с деревьями, стволы которых были толще машины, кроны смыкались так плотно, что внутри царил полумрак.

Граница.

Если я доберусь туда, может, смогу спрятаться. Найти путь обратно к порталу. Вернуться домой.

Домой.

Слово звучало как молитва.

Я пришпорила келпи — не жестко, не грубо, а так, как учил инструктор: четкое давление икрами, смещение веса вперед, едва заметное ослабление поводьев.

"Лошадь чувствует наездника, Мейв. Если ты боишься — она боится. Если ты уверена — она полетит для тебя".

Келпи полетел.

Сады превратились в размытое пятно цвета и света по обочинам.

— МЕЙВ!

Голос громом прокатился по садам — такой мощный, что птицы сорвались с деревьев, взмывая в небо с испуганными криками.

Я обернулась — на секунду, только на секунду.

И увидела его.

Король мчался за мной.

На другом келпи — черном, еще больше моего, с гривой, развевающейся как синее пламя, и глазами, горящими зелёным, адским огнем.

Совершенно обнаженный. Мышцы играли под кожей с каждым движением. Руны пылали на теле — золотом и алым. Волосы летели за спиной медной волной.

Он выглядел как божество войны.

Как кошмар.

Как хищник, преследующий добычу.

И он приближался.

— Черт! — Я пришпорила коня, заставляя гнаться во весь опор.

***

Лес мелькал вокруг меня размытым пятном — стволы деревьев, ветви, всполохи золотого света сквозь листву. Моё сердце колотилось в груди так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. Келпи мчался подо мной, как живая молния, его копыта почти не касались земли.

Быстрее. Быстрее.

Я не оборачивалась. Не хотела видеть, насколько близко он.

Но чувствовала.

Что-то внутри меня — непонятное, пугающее — тянуло назад, к нему. Словно невидимая нить, натянутая до предела, готовая лопнуть или притянуть меня обратно. Я сжала зубы и пригнулась ниже, вцепившись пальцами в гриву келпи.

Он не получит меня. Не получит.

За спиной раздался рык — низкий, звериный, почти нечеловеческий. Земля содрогнулась. Где-то сзади треснуло дерево — громкий хруст, словно кто-то сломал его голыми руками.

Ближе. Он слишком близко.

Келпи рванул вперёд ещё быстрее — так резко, что я едва не вылетела из седла. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за волосы, рвали ткань платья. Я чувствовала, как кровь выступает на щеке там, где острая ветка полоснула кожу.

Плевать. Главное — быстрее.

Лес вокруг менялся. Деревья становились реже. Воздух — влажнее и тяжелее. И где-то впереди, сквозь стволы, я услышала шум воды.

Громкий, оглушительный. Нарастающий с каждой секундой.

О нет. Только не водопад.

— Стой! — крикнула я, дёргая поводья. — Стой, чёрт возьми!

Келпи не слушался.

Лес расступился — и передо мной открылась пропасть.

Обрыв. Скалы, изъеденные водой и временем. И внизу, метрах в двадцати, — бурлящая река, белая пена, грохот, от которого закладывало уши и вибрировала земля под копытами.

Я рванула поводья изо всех сил, так, что пальцы побелели.

— СТОЙ!

Но келпи уже был неуправляем, я почувствовала, как его тело напряглось подомной, как мышцы собрались в пружину, а потом он сорвался с края, бросившись вниз.

Нет-нет-нет…

Я увидела небо. Золотые листья. Край обрыва, уходящий вверх.

А потом, пустоту.

Я падала.

***

Время растянулось, как в кошмаре.

Ветер свистел в ушах, взметнул волосы вверх, хлестнул прядями по лицу. Желудок подкатил к горлу. Руки беспомощно молотили воздух, пытаясь зацепиться за что-то — за что угодно.

Вот так я умру. В чужом мире. Убегая от безумного короля.

Ирония в том, что, сбежав от безумного короля, я попала в объятия водяного демона.

Мои навыки принятия решений просто великолепны.

Вода неслась навстречу — тёмная, бурлящая, усеянная белыми гребнями пены.

Удар.

Холод обрушился на меня, как тонна льда, сбил дыхание, выбил весь воздух из лёгких. Вода заполнила рот, нос, уши — оглушила, ослепила, сдавила грудь железной хваткой, словно ледяные тиски сомкнулись вокруг рёбер. Я захлебнулась, попыталась вдохнуть — и втянула в лёгкие жгучую ледяную массу.

Вверх. Нужно вверх.

Я замолотила руками, дёргая ногами, пытаясь выплыть, но течение было чудовищным. Оно крутило меня, швыряло, как тряпичную куклу, не давая понять, где верх, а где низ. Платье намокло, стало тяжёлым, как свинец, и тянуло на дно.

Паника.

Она накрыла меня, как вторая волна — горячая, удушающая, слепая. Я дёргалась, царапала воду, билась — но бесполезно. Лёгкие горели. В глазах темнело. Я умираю.

Я дёрнулась изо всех сил и моя голова вынырнула.

Один жадный, хриплый вдох при котором воздух обжёг горло, словно я вдохнула осколки льда.

Вода хлынула в рот снова, и меня затянуло обратно под воду.

Нет!

Я билась, царапала воду, но всё было бесполезно.

И тут что-то обвилось вокруг моей лодыжки.

Я дёрнулась и почувствовала, как скользкое, холодное, отвратительное что-то сжало мою ногу. Потом — вторую. Потом — талию, сдавливая рёбра так, что последние пузыри воздуха вырвались изо рта.

Что это?!

Сквозь мутную воду, сквозь пелену паники, я увидела силуэт.

Не лошадь.

Что-то длинное, извивающееся. С гладкой, чешуйчатой кожей, которая переливалась под водой болезненным зеленоватым светом. С огромными, круглыми глазами — чёрными, бездонными, мёртвыми.

Келпи.

Настоящий келпи.

Он обвил меня полностью — его тело было толстым, мускулистым и невообразимо сильным. Он тянул меня вниз, туда, где вода становилась совсем тёмной, где не было света, только холод и смерть.

Я ехала на водяном демоне. Я ехала на этой ТВАРИ.

Я попыталась закричать — но из горла вырвались только пузыри воздуха, поднявшиеся вверх, туда, где была жизнь.

Я умираю. Я умираю на дне реки в мире фейри, и никто никогда не узнает, что со мной случилось.

Лёгкие разрывались. Сердце колотилось всё медленнее, всё глуше. В глазах темнело, по краям зрения наползала чернота…

ВЗРЫВ.

Вода вокруг меня взорвалась вихрем пузырей, брызг и света. Что-то врезалось в воду рядом со мной — с такой силой, с такой скоростью, что ударная волна откинула меня в сторону.

Хватка келпи на секунду ослабла, всего на секунду и сквозь мутную воду я увидела вспышку золотого света, а потом его.

Король осени.

Он плыл ко мне — нет, не плыл. Резал воду, как хищник, как акула, почувствовавшая кровь. Мускулы перекатывались под кожей с каждым гребком. Волосы развевались вокруг лица, тёмные от воды. Глаза горели янтарным огнём даже сквозь толщу воды — нечеловеческие, звериные, яростные.

Золотой свет исходил от его кожи, обволакивал его тело, пульсировал в такт его движениям.

Он был прекрасным и ужасным.

Он схватил келпи за горло.

Существо завизжало — высоко, пронзительно, так, что даже под водой этот звук резал уши, вибрировал в костях. Оно дёрнулось, попыталось обвиться вокруг него, сдавить, утащить на дно, но он был быстрее.

Его рука вспыхнула ярче — золотой свет стал ослепительным, обжигающим. Он ударил келпи в бок. Вода вокруг закипела. И я увидела, как тело существа содрогнулось, как оно разжало хватку на моей талии, моих ногах и я освободилась. Течение тут же меня швырнуло меня вперёд, как тряпичную куклу. Вода била в лицо, заливалась в нос, в рот — солёная, ледяная, безжалостная. Я не успевала вдохнуть. Только хватать ртом воздух урывками, когда голову выбрасывало на поверхность на мгновение, прежде чем река снова утаскивала меня вниз.

Лёгкие горели. Руки онемели от холода. Я билась, царапала воду, пыталась зацепиться за камни на дне — но они были скользкими, покрытыми мхом, и пальцы соскальзывали снова и снова.

Моя голова вынырнула на секунду. Я успела вдохнуть — резко, судорожно, как утопающая, — и увидеть...

Обрыв.

Метрах в десяти.

Вода срывалась вниз, в бездну, с рёвом, от которого леденела кровь. Белая пена клубилась на краю, словно пасть чудовища, готовая поглотить меня целиком.

— Король! — закричала я, но вода заполнила рот, и крик превратился в бульканье.

Течение снова утащило меня под воду. Тьма окутала зрение. Я чувствовала, как вода давит на барабанные перепонки, как в ушах нарастает звон. Как сердце колотится так яростно, что готово вырваться из груди.

Я умру. Сейчас. Прямо сейчас.

Моя голова снова вынырнула — на мгновение. Воздух обжёг горло. Я увидела обрыв — в пяти метрах. Успела вдохнуть, почувствовать, как сердце замирает от ужаса, как страх сжимает желудок ледяным кулаком.

Вода накрыла меня снова. Я закрутилась в водовороте, не понимая, где верх, где низ. Только холод. Только рёв. Только неумолимое течение, несущее меня к краю.

Четыре метра.

Я чувствовала, как течение разгоняется, как вода под моим телом становится быстрее, злее, жаднее. Как будто река сама хочет швырнуть меня в пустоту.

Три метра.

Прости, тётя. Я не верила в твои сказки. А теперь умираю в одной из них.

Два метра.

Я закрыла глаза. Перестала бороться. Руки обмякли. Тело поплыло по течению, покорное, безвольное.

Прости, Эндрю. За то, что предала тебя в ту ночь. Ты не заслуживал этого.

Метр.

Моё тело перевалилось через край — через последнюю преграду, отделяющую жизнь от пустоты.

Я почувствовала, как земля обрывается под спиной. Как гравитация хватает меня за живот и тянет вниз — вниз — вниз, в бездну, где нет ничего, кроме тьмы и рёва воды.

Мир превратился в сплошной грохот — в стену звука, пробивающую череп, выжигающую мысли.

Я летела спиной вперёд в пустоту. Волосы взметнулись вверх, растрепались вокруг лица, словно тёмный нимб. Воздух вырвался из лёгких. Руки беспомощно взметнулись, хватая пустоту, ничего, только холодный туман и капли воды, оседающие на коже.

И тут...

Вспышка.

Золотая и ослепительная.

Глава 5

Вспышка была настолько яркой, что я увидела её сквозь закрытые веки. Ослепите