The Haven бесплатное чтение

Пролог

Стою у аптеки.

Семь утра, градусов под пятнадцать, и небо такое... выцветшее, будто его много раз стирали в горячей воде. Морозное утро — это когда воздух звенит и кажется, что любое неосторожное движение разобьет тебя вдребезги.

Дверь аптеки еще закрыта. Я знаю, что она скоро откроется. Жду.

Под мышкой тяжелый пакет. Он не тяжелый физически, там всего пара книг, сверток с бельем и картина, завернутая в старую простыню. Но рука немеет, словно я держу не пакет, а глыбу льда.

Внутри, за стеклом, уже копошится тень. Это не она. Конечно, не она. Та, которая ушла, не будет открывать аптеку в семь утра. Это та, «передаточная», провизорша с усталыми глазами, которая всегда относилась ко мне ровно, нейтрально. Она просто выполняет работу. Ей все равно.

Дверь щелкает и открывается, выпуская облако теплого, аптечного воздуха.

— Заходите, молодой человек, холодно, — говорит она. Голос глухой, как вата.

— Я на минуту, — слышу я свой голос. — Передайте это, пожалуйста. Ей.

Я протягиваю пакет. Женщина смотрит на него, потом на меня. В ее взгляде мелькает что-то похожее на жалость, но она быстро прячет это за профессиональной маской.

Я начинаю выкладывать вещи прямо ей на прилавок, на стекло, под которым лежат лекарства и баночки с мазями. Зачем я это делаю? Чтобы та, другая, потом разбирала. Чтобы видела.

Вот это. Белье. То самое, которое я помню на ощупь, которое снимал с нее, когда занимались любовью. Оно теперь лежит здесь, рядом с коробками от давления. Тонкое, уже не пахнет ею, только морозом и полиэтиленом.

Вот книги. Мы читали их вслух, она водила пальцем по строчкам, изучала, делала пометки на полях. Теперь страницы намертво слиплись от холода.

Вот картина. Мы рисовали ее вместе. Мазали краской, смеялись, поставили кляксу в углу и решили, что так даже лучше. Теперь это просто кусок холста, свернутый в трубу. Я кладу его поверх книг.

Вот постельное белье. То, на котором мы спали семь месяцев. Семь месяцев её волос, её тепла, её снов. Сейчас оно лежит тут, как вещдок.

И военный билет. Её. И медицинское освидетельствование всех ее внутренних органов с фото. Забыла в моих документах. Случайно? А может, специально, чтобы было за что зацепиться? Я кладу зеленую книжечку сверху, на самый верх.

Аптекарша смотрит на эту гору. Понимает всё. Или не всё, но достаточно. Она кивает. Молча. Спасибо ей.

Я отхожу на шаг. И тут я замечаю свои руки.

Они дрожат.

Мелко, противно, предательски. Я не могу их унять. Я сую их в карманы, но дрожь проходит сквозь ткань, сквозь тело. Это не от холода.

Я смотрю на них и вижу: они спасаются. Это не просто трясутся пальцы — это мое тело сбрасывает с себя невидимые канаты. Якоря. Тяжелые, ржавые якоря, которые я тащил за собой все эти семь месяцев. Которые вросли в меня, в мои ладони, в мои запястья. Якоря с именами: «её смех», «её ключи», «её молчание по утрам».

Я передал вещи. Я отдал ей все. И теперь якоря выдираются с мясом, с кровью. Потому и дрожь. Потому и ломит кости.

Я стою на крыльце, спиной к пакету. Аптекарша, наверное, уже убирает это всё за прилавок, чтобы не мозолило глаза посетителям.

Мороз щиплет щеки. Или это слепы?

Я делаю шаг. Потом еще один.

Руки все еще дрожат. Но мне кажется — первый раз за долгое время — что я становлюсь легче.

Иду.

Ноги сами несут, хотя я не выбираю дорогу. Город просыпается, люди спешат на работу, трут замерзшие уши, дуют в кулаки. А я иду сквозь них, как сквозь воду. Они — по одну сторону стекла, я — по другую.

Лифт не работает, как всегда. Четыре этажа пешком. Каждая ступенька — как вязкое «еще». Еще шаг. Еще. Дверь подъезда хлопает где-то внизу, а я уже здесь, у своей двери.

Ключ поворачивается с противным скрежетом. Захожу.

И останавливаюсь.

Тишина.

Раньше в этой тишине всегда что-то было. Дыхание из комнаты, звук чайника, шаги. Сейчас тишина другая — вакуумная, плотная. Она давит на уши.

Квартира встречает меня пустотой. Но это не та пустота, которая бывает, когда ничего нет. Это пустота, из которой все забрали. Она чувствуется иначе. Острее.

Прохожу в комнату.

Диван. На нем уже нет того пледа, которым она укрывалась. Я смотрю на диван и вижу вмятину. Маленькую, почти незаметную. Там, где она любила сидеть, поджав ноги, с книгой. Вмятина еще есть. А ее уже нет.

Подхожу ближе. Трогаю рукой.

Холодный.

Книжная полка. Мои книги стоят ровно, как солдаты. А между ними — провалы. Те корешки, которые я знал на ощупь, которыми она шелестела по вечерам, — исчезли. Остались только пустоты, как выбитые зубы.

Я провожу пальцем по корешкам. Останавливаюсь.

Стол. На нем еще лежит ее кружка. Пустая. Я забыл ее помыть, а она забыла ее забрать. Кружка стоит и смотрит на меня. Глупая, керамическая, с отбитым краешком. Я брал ее в руки сотни раз. Теперь не знаю, что с ней делать. Выбросить? Оставить?

Беру кружку. Тяжелая.

И тут начинается самое странное.

Я сажусь на пол. Прямо посередине комнаты. Пол холодный, линолеум в мелкую трещинку. Я сажусь и начинаю собирать себя.

Как пазл. Как разбитую вазу. По кусочкам.

Вот кусочек — утренний мороз. Я помню его. Я дышал им, когда стоял у аптеки. Это мое. Ничье больше. Этот холод останется со мной.

Вот кусочек — дрожь в руках. Она еще не прошла, но я чувствую ее иначе. Это не боль. Это пульс. Жизнь еще бьется где-то внутри, просто очень глубоко.

Вот кусочек — запах. В комнате пахнет ею. Совсем чуть-чуть, на грани. Я открываю окно. Холод врывается внутрь, сметает запах, сметает тепло, сметает все, что было. Я стою у окна и дышу. Глубоко. Впускаю зиму в легкие.

Иду на кухню. Ставлю чайник. Щелчок кнопки — такой обыденный, такой человеческий звук в этой тишине. Пока греется, открываю шкаф. Там, на полке, лежит моя одежда. Моя. Только моя.

Я трогаю свитер. Простой, серый, шерстяной. Она его ненавидела. Говорила, колючий. А я люблю. Я надеваю его прямо на голое тело. Колючий. Живой.

Чайник закипает. Я делаю чай. Кладу сахар — три ложки, как я люблю, а она говорила "это слишком сладко". Плевать. Мой чай. Моя сладость.

Сажусь на табуретку. Смотрю в стену. Ничего не вижу.

И вдруг понимаю: я здесь. Я в своей квартире. Я пью свой чай. Я в своем свитере. И пусть вокруг пустота, пусть вмятины и провалы, пусть руки еще вздрагивают, когда я подношу кружку к губам.

Но я есть.

Я собираю себя по крупинкам. Медленно, неуклюже, как ребенок, который учится ходить заново. Один шаг. Другой.

Квартира молчит. Но это уже не вакуум. Это просто тишина.

Я допиваю чай. Смотрю на пустую кружку в своей руке. Чужую? Мою?

Ставлю на стол.

Завтра будет новый день. Я проснусь. Я снова буду собирать себя. Снова и снова, пока не соберу целиком.

А пока — я просто сижу на полу, в пустой квартире, в колючем свитере, и слушаю, как за окном начинается новый день.

Мой день.

Айсылу (Первая Любовь) Птица

Август, три года назад. Город у реки

Самолет трясло на посадке, но я не боялся.

Я вообще ничего не боялся в тот день. Даже когда колеса коснулись полосы и меня бросило вперед, я только улыбнулся. За иллюминатором было небо — такое синее, будто его только что нарисовали.

Август. Самый его конец, когда лето уже выдохлось, но еще не сдалось.

Я вышел из аэропорта с маленькой спортивной сумкой. Внутри — пара футболок, джинсы, зарядка для телефона и дурацкий подарок, который я вез две тысячи километров. Плюшевый заяц. Серьезно. Я вез плюшевого зайца девушке, с которой никогда не виделся вживую.

Мне было двадцать. Я был идиотом.

Счастливым идиотом.

Автобусная остановка встретила запахом пыли и жареных пирожков. Я купил воду, влез в автобус, набитый людьми с сумками, и мы поехали.

Час.

Я считал минуты.

Автобус тащился по трассе, останавливался в каких-то поселках, подбирал бабушек с ведрами, высаживал рабочих в спецовках. Я смотрел в окно и не мог насмотреться.

Чужая земля. Чужие деревья. Чужое небо.

И все это — уже немного мое. Потому что здесь живет она.

Потом — река.

Автобус пошел по мосту, и я прилип к стеклу. Река была неширокая, метров двести, не больше. Теплая, наверное. Вода блестела на солнце, у берега стояли лодки, кто-то удил рыбу с мостков.

Я подумал: «Здесь она купалась. Ходила по этой воде. Смотрела на этот берег».

Мост кончился, и начался город.

Он был разный. Въезд — новые высотки, свежие, еще пахнущие краской и стройкой. Потом пошли старые кварталы — двухэтажные дома, облупившаяся штукатурка, палисадники с мальвами.

Потом мелькнула мечеть. Новая, с золотым полумесяцем. А через пять минут — церковь, белая, с голубыми куполами.

Я смотрел и впитывал. Как губка. Как будто этот город должен был стать моим вторым домом. Как будто я примерял его на себя.

Автобус петлял по улицам, заворачивал во дворы, выруливал на проспекты. Люди входили и выходили. А я все ехал.

В самую дальнюю часть города.

Туда, где она.

Она ждала у подъезда.

Я узнал ее сразу. Хотя видел только на фото. Стояла в легком платье, придерживая рукой волосы, потому что ветер. Каштановые, темные, падают на лицо. Прямой нос. Небольшие губы. Глаза — я еще не видел их близко, но знал, что они голубые.

Айсылу.

Она улыбнулась, и я забыл, как дышать.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Неловко, долго, как два дурака. Потом она сказала:

— Привет. Ты голодный?

Я кивнул.

Я был готов кивнуть на что угодно.

Квартира оказалась на пятом этаже. Лифт не работал.

Мы поднимались пешком, и я слышал ее дыхание, стук ее каблуков по ступеням, и это было самое прекрасное, что я слышал в жизни.

Квартира была маленькая. Уютная. Чистая.

Я сразу заметил потолок. В углу — темное пятно, разводы. «Соседи заливали», — сказала она, перехватив мой взгляд. — «Хозяин обещал сделать, но пока...»

Потом окна. Она попробовала открыть — не поддались. Засохли, перекосились.

— Летом душно, — сказала она виновато. — Но я привыкла.

Я кивнул. Мне было все равно. Я был в ее доме. Я дышал ее воздухом. Я видел ее книги на полке, ее кружку на столе, ее тапочки у двери.

— Ты устал с дороги, — сказала она. — Давай я постелю.

Она постелила. Достала свежее белье, пахнущее кондиционером. Взбила подушку.

Я лег. Сумка стояла в углу, неразобранная. Плюшевый заяц так и остался внутри.

— Отдыхай, — сказала она. — Я на кухне, если что.

Она вышла.

Я лежал на чужой кровати, в чужом городе, в квартире с плохим потолком и неоткрывающимися окнами. Лежал и улыбался в темноте.

Я был дома.

Десять лет спустя

Я стою у окна в своей пустой квартире. За окном — серый февраль.

Вспоминаю тот потолок. Пятно в углу. Как я смотрел на него перед сном и думал: «Какое счастье».

Вспоминаю, как она зашла ночью проверить, не раскрылся ли я. Стояла в дверях, тонкая, в длинной футболке. Я притворялся спящим, чтобы она еще постояла.

Ничего этого нет.

Но есть память.

И она теплее, чем любые батареи.

Аптека. Первый день

Утром я проснулся от того, что в комнате уже было жарко.

Окна не открывались, духота стояла, как в парнике. Я полежал немного, глядя на тот самый потолок с пятном, прислушиваясь к звукам квартиры.

Тихо.

Она ушла на работу.

Я встал, умылся, надел свежую футболку. Вчерашняя эйфория немного отпустила, и теперь внутри было спокойное, теплое волнение. Сегодня я увижу ее снова. Приду к ней. В ее мир.

Адрес аптеки она написала на листочке и оставила на столе.

Я вышел.

Город встретил меня августовским зноем. Пыль, асфальт, машины, люди. Я шел и рассматривал все подряд — вывески, деревья, прохожих. Пытался представить, как она ходит здесь каждый день. Вот этой улицей. Мимо этого магазина. К этому светофору.

Аптека оказалась небольшой, встроенной в первый этаж старой хрущевки. Стеклянная дверь, вывеска с зеленым крестом, ступеньки вниз.

Я толкнул дверь.

Внутри было прохладно. Кондиционер гудел где-то под потолком. Пахло лекарствами — тем особенным аптечным запахом, смесью трав, химии и стерильности.

Я увидел ее сразу.

Она носилась по маленькому помещению, как птица. От стеллажа к стеллажу, от кассы к столу с рецептами. В руках — коробки, бумажки, какие-то пузырьки. Белый халат, волосы убраны под шапочку. Она не смотрела по сторонам — только на заказы, только на бумажки.

Я подошел ближе. Встал у прилавка.

Она не замечала.

Я смотрел, как она работает. Быстро, четко, профессионально. Совсем не похожа на ту наивную пташку, которая встречала меня у подъезда. Здесь она была другая — собранная, деловая, чужая почти.

— Айсылу, — тихо позвал я.

Она вздрогнула. Подняла голову. И лицо ее изменилось — сначала удивление, потом радость, потом смущение.

— Ой! Ты... Ты пришел. Я закрутилась совсем, прости.

Она выдохнула, отложила бумажки, подошла к прилавку. Щеки раскраснелись, на лбу блестела легкая испарина.

— Ничего, — сказал я. — Я посмотрю пока. Работай.

Мы говорили минут пять. Спокойно, будто виделись вчера. Я рассказывал про дорогу, про впечатления, показывал фотки в телефоне — вот мои друзья, вот мы на озере, вот этот придурок с гитарой. Она смеялась, кивала, задавала вопросы.

Но я видел, что она отвлекается. Бегает глазами к стеллажам, к кассе, к двери, за которой, видимо, был кабинет.

— Слушай, — сказала она наконец. — Тут такое дело... Мне еще часа два возиться. Ты не против посидеть в подсобке? Там монитор есть, интернет ловит. Я быстро, честно.

— Конечно, — сказал я. — Без проблем.

Она провела меня через служебный вход, в маленькую комнату. Стол, стул, старый монитор, чайник, чьи-то куртки на вешалке.

— Располагайся, — улыбнулась она. — Я скоро.

И ушла.

Я сел на стул. Осмотрелся. На столе лежали какие-то бумаги, инструкции к лекарствам, забытая кружка. Я не трогал ничего. Просто сидел и ждал.

Смотрел в монитор, но не видел его.

Слушал, как за дверью звучат ее шаги, ее голос с покупателями.

Ждал.

Через час дверь открылась.

Вошла девушка.

Темные волосы — распущенные, длинные, падают на плечи. Глаза темные, почти черные. Джинсы, простая футболка, никакой косметики.

Ксения.

Я не знал, кто это. Просто вошла и остановилась, увидев меня.

— О, — сказала она. — А ты, значит, тот самый.

Я встал, неловко улыбнулся.

— Тот самый, — подтвердил я. Не зная, что еще сказать.

Она прошла к столу, взяла какую-то папку, мельком глянула на меня.

— Ксения, — представилась.

— Знаю, — сказал я. — Айсылу рассказывала.

— Что рассказывала? — она приподняла бровь.

— Что вы дружите. Работаете вместе.

— А-а, — она усмехнулась. — Ну да, работаем.

Она села на край стола, свесила ноги. Смотрела на меня спокойно, изучающе. От нее не пахло ни духами, ни мылом — просто чистая кожа, просто воздух.

— Долго летел? — спросила она.

— Часа два с небольшим.

— Издалека, значит.

— Ага.

Разговор не клеился, но и не напрягал. Просто две минуты неловкости, пока она ждала чего-то.

Вошла Айсылу. Увидела нас, улыбнулась.

— О, вы уже познакомились? Ксюх, это тот самый, я рассказывала.

— Догадалась, — кивнула Ксения.

Они заговорили о работе. О каких-то заказах, сменах, начальнице. Я слушал вполуха, разглядывал их обеих. Такие разные. Айсылу — светлая, открытая, суетливая. Ксения — темная, спокойная, будто всегда чуть в стороне.

Потом они переключились. Начали говорить обо всем — о погоде, о планах на вечер, о какой-то девчонке с их потока. Я вклинивался иногда, вставлял что-то, шутил. Ксения реагировала сдержанно, но в глазах мелькало что-то похожее на интерес.

Айсылу носилась между подсобкой и залом. То убегала к покупателям, то возвращалась, хватала бумажки, снова убегала.

А мы с Ксенией оставались.

И разговаривали.

О чем? Не помню уже. О музыке, наверное. О фильмах. О том, как живется в разных городах. Просто треп, ни к чему не обязывающий.

Но я запомнил, как она слушала. Не перебивая. Смотрела темными глазами и слушала.

Смена кончилась.

Айсылу влетела в подсобку, стягивая шапочку, распуская волосы.

— Уф, все. Свободны! — выдохнула она. — Слушайте, а давайте встретимся вечером? Посидим где-нибудь?

— Я не против, — пожала плечами Ксения.

— А ты? — Айсылу посмотрела на меня.

— Конечно, — сказал я.

— Тогда через час? Я переоденусь только.

— Давай.

Мы вышли из аптеки. Солнце уже не пекло, августовский вечер дышал теплом и покоем.

— Ну, я поехала, — сказала Ксения. — Увидимся.

Она кивнула мне, махнула рукой Айсылу и пошла к остановке. Волосы качнулись за спиной, темные, густые.

Айсылу сжала мою руку.

— Ты как? Не устал ждать?

— Нет, — сказал я. — Все отлично.

— Я быстро, правда. Ты иди пока к себе, отдохни. А я позвоню, как буду готова.

— Хорошо.

Я пошел в сторону ее дома. Оглянулся — она стояла у аптеки, смотрела вслед. Маленькая, уставшая, родная уже.

Я улыбнулся и зашагал быстрее.

Кальянная. Вечер

Я вызвал такси в десять.

Сидел в квартире с плохим потолком, смотрел в телефон и ждал. Она написала адрес — какая-то кальянная в центре. «Там встретимся, Ксюша тоже будет». Я нахмурился, но ничего не ответил.

Хотелось, чтобы только она. Только мы. Но она сказала — с парнем живет. Значит, нельзя одной. Значит, так надо.

Машина приехала ровно в десять. Я сел на заднее сиденье, назвал адрес. Водитель кивнул, и мы поехали по ночному городу. Фонари, витрины, редкие прохожие. Город жил своей взрослой жизнью, а я ехал сквозь него с бьющимся сердцем.

Через полчаса я стоял у входа.

Кальянная называлась как-то по-восточному, с завитушками на вывеске. Вход — массивная дверь, над ней тусклый фонарь. Люди заходили — парами, компаниями, кто-то смеялся, кто-то курил на крыльце.

Я встал в стороне. Смотрел.

Я искал ее глазами среди входящих. Вот девушка — не она. Вот еще — нет. А может, она уже внутри? Ждет там, за этой дверью, в дыму и полумраке?

Я переминался с ноги на ногу. Августовская ночь была теплой, но меня знобило.

Решился. Толкнул дверь.

Внутри было темно и сизо от дыма. Где-то играла ненавязчивая музыка, народ сидел за столиками, булькали кальяны. Я подошел к ресепшену.

— Добрый вечер, у вас забронировано? — спросила девушка в униформе.

— Я... не знаю, — растерялся я. — Должны были подойти...

И тут дверь открылась.

Они вошли вдвоем.

Я сначала не понял, что происходит. Две девушки, похожие как отражения. Одинаковые платья — легкие, летние, светлые. Одинаково распущенные волосы. На секунду мне показалось, что у меня двоится в глазах.

Потом я узнал их.

Айсылу и Ксения.

Они шли к ресепшену, и я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Две копии. Две темноволосые девушки в одинаковых платьях.

Но я видел только одну.

Они подошли, переглянулись с девушкой на входе, сказали что-то — я не слышал, что. Потом повернулись ко мне.

— Ты чего тут застыл? — улыбнулась Айсылу. — Пошли, у нас столик в углу.

Мы сели.

В помещении было много дыма. Они курили кальян, я пил чай. Ксения сидела молча, откинувшись на диван. А я смотрел на Айсылу. Влюбленными глазами. Дурацкими, слепыми. Смотрел, как она смеётся, как поправляет волосы, как затягивается и щурится. Почти не слушал — просто смотрел.

И думал: почему она не может быть со мной одна? Почему привела Ксению? Из-за того парня, с которым живет?

Я злился. Но злость тут же тонула в нежности, когда она ловила мой взгляд и улыбалась.

Мы вышли на улицу, когда кальян кончился, а разговор иссяк.

Воздух показался пьяняще свежим после духоты. Ночь уже накрыла город — тёмная, августовская, тёплая.

— Пойдёмте погуляем, — предложила Айсылу.

И мы пошли. Бродили по улицам вдоль и поперёк. Город ночью был совсем другим — таинственным, притихшим, чужим. Ксения шла чуть поодаль, иногда закуривала, смотрела по сторонам. Она была как тень — молчаливая, тёмная, не мешающая.

А мы с Айсылу говорили. Вернее, говорила в основном она. Я слушал. Смотрел на неё в полумраке ночных улиц. На профиль в свете фонарей. На руки, которыми она жестикулировала.

— Красиво у вас, — сказал я, когда мы вышли к набережной.

— Да, — кивнула она. — Я люблю этот город ночью.

Мы стояли у парапета, смотрели на воду. Ксения отошла в сторону, читала вывеску на закрытом кафе.

Я повернулся к Айсылу.

— Почему ты не могла встретиться со мной одна?

Она отвела взгляд.

— Я же говорила. Я живу с парнем.

— И поэтому?

— Поэтому. Так честнее.

Полночь наступила незаметно. Часа в два, когда город затих, она посмотрела на часы.

— Мне пора.

— Я провожу.

— Не надо. Я сама.

Она вызвала такси. Мы стояли втроём у пустой дороги. Ксения курила, глядя в сторону.

Когда машина подъехала, Айсылу обняла меня. Быстро, мельком, почти невесомо.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она села в машину. Ксения — следом. Дверь хлопнула. Машина уехала.

Дни. Её город

Утро начиналось с телефона.

Я просыпался в квартире с плохим потолком, лежал, смотрел в этот развод на побеленной поверхности и ждал. Знал, что она напишет. Или позвонит. Когда освободится.

Она звонила обычно в районе одиннадцати.

— Привет, — голос сонный, чуть хриплый. — Ты уже встал?

— Угу.

— А я только проснулась. Выходной сегодня.

Я слушал ее дыхание в трубку. Представлял, как она лежит в своей постели, трет глаза, тянется. Как волосы разметались по подушке.

Мы говорили часами. Нет, не часами — минутами, которые складывались в часы. Обо всем и ни о чем. О том, что она видела во сне. О том, что я ел на завтрак. О ее работе, о моих друзьях, о книгах, фильмах, музыке.

Голос в телефоне был таким родным, что иногда я закрывал глаза и почти верил, что она рядом.

Днем — снова звонки. Короткие, между ее делами. «Я в магазине, что тебе купить?», «Ты гулять сегодня пойдешь?», «Не скучай там без меня».

Я не скучал. Я жил этим.

Вечером я выходил на улицу.

Просто шел, куда глаза глядят. Изучал ее город. Тот самый, где она родилась, выросла, где стала той, кого я полюбил.

Я бродил по дворам, читал названия улиц, заглядывал в витрины. Садился на лавочки в скверах и смотрел на людей. Старики с газетами, мамы с колясками, подростки на великах. Все они дышали с ней одним воздухом.

Один раз я дошел до ее аптеки, когда она уже закончила работать. Стоял напротив закрытой двери, смотрел на темное окно.

Потом пошел на набережную.

Ту самую, где мы гуляли ночью. Днем она была совсем другой. Не такой красивой, честно говоря. Обычная набережная провинциального города. Серые плиты, облупившиеся скамейки, ларьки с мороженым и квасом. Вода — мутноватая, у берега плавали бутылки.

Но я смотрел и видел другое.

Я видел ее глазами. Представлял, как она ходила здесь школьницей. Как сидела на этих скамейках с подружками, ела то самое мороженое, смеялась. Как целовалась здесь впервые, наверное. С кем-то другим, не со мной.

Это было странное чувство. Ревность к прошлому, которого я не застал. И нежность к этому прошлому, потому что оно сделало ее такой.

Я шел вдоль воды, смотрел на закат — августовский, рыжий, медленный — и думал.

Это ее город. Я здесь чужой. Но когда она рядом, я становлюсь своим.

А когда ее нет — я просто хожу по ее следам. Дышу ее воздухом. Смотрю на ее небо.

И жду следующего звонка.

Она позвонила, когда я уже возвращался.

— Ты где?

— На набережной гуляю.

— Одна?

Я усмехнулся.

— Один.

— Скучаешь?

— Спрашиваешь.

Она помолчала. Потом тихо:

— Я тоже. Очень.

В трубке шумел ветер, или мне казалось.

— Завтра увидимся, — сказал я.

— Да. Завтра.

Мы попрощались. Я убрал телефон в карман. Пошел дальше.

Город зажигал огни. Где-то лаяли собаки, ездили машины, смеялись люди. Обычная жизнь.

А я шел и чувствовал себя самым счастливым человеком на земле.

Потому что в этом городе была она.

И завтра я ее увижу.

Тот день. Вечер

Я не помню всех деталей.

Память — странная штука. Она выкидывает целые куски, оставляя только самое важное. Или самое болезненное. Или просто случайное — кадры, зачем-то впечатавшиеся в подкорку.

Я помню, что было уже поздно. Осень еще не началась, но в воздухе уже чувствовалось что-то усталое — август выдыхался, город готовился к сентябрю.

Мы стояли втроем у Ксениного дома.

Старая пятиэтажка, темные окна, редкие фонари. Ее машина — не новая, потертая, с вмятиной на крыле — стояла у тротуара. Ксения возилась с дверцей, пыталась закрыть, она заедала.

Айсылу была рядом. Я — напротив.

Не помню, о чем говорили. Какой-то пустой треп, прощание, планы на завтра. Обычное.

Потом Айсылу уехала.

Я остался с Ксенией.

Она наконец закрыла машину, выпрямилась, отряхнула руки.

— Ну что, — сказала она. — Проводишь?

Я кивнул.

Мы пошли к подъезду. Медленно, не торопясь. Ночь была теплая, тихая.

И вдруг я начал говорить.

Я не знаю, зачем. Может, накипело. Может, она умела слушать так, что хотелось говорить все. Может, я просто устал быть сильным и веселым, устал ждать, устал улыбаться, когда внутри все дрожит.

Я говорил об Айсылу.

О том, что люблю ее. По-настоящему. Впервые в жизни так. Что готов на все ради нее. Что эти дни здесь — самые счастливые в моей жизни. Что я не знаю, что будет дальше, но знаю точно — я никогда не перестану ее любить.

Я говорил и смотрел в темноту перед собой.

А когда повернулся к Ксении — увидел ее глаза.

Она смотрела на меня и не отводила взгляд. Темные глаза в свете фонаря блестели. Она молчала, но я видел — она поверила.

— Ты правда так думаешь? — спросила тихо.

— Да.

Она кивнула. Помолчала.

— Я понимаю, — сказала она. — Ты да. А она...

Ксения не договорила.

Я не спросил, что она хотела сказать.

Мы пошли в подъезд.

Ее квартира была маленькой, почти как у Айсылу, но другой. Темнее. Меньше света. Книги, разбросанные вещи, на столе — пепельница.

Она предложила чай. Я согласился. Потом она достала бутылку — то ли вино, то ли что-то покрепче. Я не пил почти, просто держал бокал, грел в ладонях.

Мы говорили.

Не помню о чем. О жизни, наверное. О том, как она здесь живет, о работе, о каких-то своих историях. Я слушал вполуха.

Я просто хотел побыть с кем-то, кто понимает. Кто видел нас вместе. Кто знает ее. Кто может сказать хоть что-то, что приблизит меня к ней.

Ксения говорила, курила, смотрела на меня.

Я не знаю, что она видела.

Через час зазвонил телефон.

Ксения глянула на экран, подняла бровь, взяла трубку.

— Да... Ага, здесь... Ну да... Сейчас спрошу.

Она прикрыла трубку рукой, посмотрела на меня.

— Айсылу. Спрашивает, ты еще здесь?

У меня внутри все оборвалось и одновременно замерло.

— Скажи... — начал я.

Но Ксения уже говорила в трубку:

— Да, он здесь. Мы сидим, разговариваем... Что?.. Сейчас?

Она слушала, и лицо ее менялось. Становилось спокойнее, отстраненнее.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Передам.

Положила трубку. Посмотрела на меня.

— Она едет сюда. Сказала, если ты не уедешь — приедет.

Тишина.

Я смотрел на Ксению. Она — на меня.

В комнате было темно, только настольная лампа горела в углу. За окном — ночной город, редкие машины, где-то лаяла собака.

Я встал.

— Я вызову такси, — сказал я.

Ксения кивнула. Не спросила ничего. Не предложила остаться. Просто кивнула.

Я набрал номер. Короткий разговор с диспетчером. «Через десять минут».

Мы сидели молча. Я смотрел в пол. Ксения курила в форточку.

Когда пришло сообщение, что машина подъехала, я поднялся.

— Спасибо, — сказал я. — За... за все.

— Бывай, — ответила она.

Я вышел.

Спускался по лестнице и чувствовал, как внутри все сжимается. Я не сделал ничего плохого. Мы просто говорили. Просто сидели. Просто пили чай.

Но почему тогда так паршиво?

Почему кажется, что я в чем-то виноват?

Машина ждала у подъезда. Я сел, назвал адрес. Водитель кивнул, и мы поехали.

Я смотрел в окно на ночной город. На огни, которые уплывали назад.

Где-то там, в темноте, ехала ко мне Айсылу. Чтобы убедиться, что меня нет.

Чтобы убедиться, что я не остался.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время не знал, что чувствовать.

Пустота. После

Я лежал в той самой квартире.

Потолок с темным пятном надо мной. Окна, которые не открываются. Духота. Тишина.

Я был никакой.

Не спал, не бодрствовал. Просто лежал и смотрел в одну точку. Тело существовало отдельно — тяжелое, ватное, чужое. А мысли — они были где-то там, вчера, в той ночи, в ее городе, в ее глазах.

Сколько прошло времени? Час? Три? Утро? Вечер?

Я не знал.

Телефон завибрировал. Потом еще раз. Потом еще.

Я не хотел смотреть. Знал, что там. Знал, что ничего хорошего.

Но рука сама потянулась.

Сообщение от Айсылу.

Я открыл.

Там было видео.

Я не помню уже, что именно. Какие-то кадры. Что-то, что должно было меня добить. Или объяснить. Или сделать еще больнее.

Я смотрел и не понимал.

Потом текст.

«Ты едешь? Но куда? Ко мне нет.»

Я перечитывал несколько раз. Строки плыли перед глазами.

«Фикция». «Непонятно». «И так далее».

Слова падали в пустоту и не складывались в смысл.

Я лежал и сжимал телефон в руке. Экран погас, потом загорелся снова — новые сообщения. Я не читал.

Я просто лежал.

И принимал решение.

Улететь.

Наверное, это был единственный правильный выбор. Собрать вещи — ту самую маленькую сумку, с которой приехал. Засунуть в нее плюшевого зайца, которого так и не подарил. Выйти из этой квартиры с плохим потолком. Сесть в такси. Уехать в аэропорт.

Я так и сделал.

Не прощаясь.

Дом. Неделя спустя

Я сидел в своей комнате у родителей.

Та же комната, где десять лет назад я впервые написал ей. Тот же монитор. То же кресло.

Все то же.

И ничего не то.

Я не рассказывал ничего. Мать спрашивала, как съездил. Я говорил «нормально» и уходил в себя. Отец не спрашивал ничего — может, видел, что лучше не лезть.

Я жил на автомате. Вставал, ел, смотрел в экран, ложился. Мысли были только об одном. О ней. О них. О той ночи.

А потом пришло еще одно сообщение.

От кого-то из общих знакомых. Или Ксения написала. Или еще кто-то. Я уже не помню.

Но смысл был такой:

Она хотела меня видеть.

Всю ту неделю, пока я валялся здесь и думал, что все кончено, она хотела со мной поговорить. У Ксюши. В гостях. Просто поболтать.

Я перечитывал и не верил.

Как?

Зачем тогда то видео? Зачем те слова? «Фикция», «непонятно»? Зачем она приехала в ту ночь, чтобы убедиться, что меня нет?

А если бы я остался?

Если бы я не уехал тогда из Ксюшиной квартиры? Если бы дождался? Если бы мы поговорили втроем — я, она, Ксения?

Что бы изменилось?

Я сидел и смотрел в экран. Перед глазами плыло.

И вдруг понял одну страшную вещь.

Я никогда не узнаю правду.

Была ли та ночь просто глупым стечением обстоятельств? Или она хотела проверить меня? Или Ксения что-то сделала не так? Или Айсылу сама не знала, чего хочет?

Я не узнаю.

Потому что я улетел.

Потому что испугался.

Потому что решил за нее, что все кончено.

Телефон погас. Я положил его на стол. Подошел к окну.

За окном был обычный двор. Обычный город. Обычная жизнь.

А внутри меня что-то умерло.

Или, может, наоборот — только начинало рождаться.

Я не знал.

Я ничего не знал.

Кроме одного:

Я любил ее.

И, кажется, люблю до сих пор.

Зима. Рождество. Конец

Я узнал случайно.

Кто-то сказал, кто-то написал — уже не важно. Она уезжает. В армию. Не она сама, конечно, а он. Тот самый, с которым она жила. Тот, из-за которого она не могла встречаться со мной одна.

Он уезжает служить.

И у меня в голове щелкнуло.

Вот оно. Шанс.

Сейчас, когда его не будет, она останется одна. Сейчас она поймет. Сейчас я смогу быть рядом. Поддержать. Помочь. Доказать, что я лучше. Что я надежнее. Что я люблю.

Я купил билеты. Снова. В этот город. К ней.

Зима.

Я прилетел за пару дней до Рождества. Город встретил меня не августовским зноем, а колючим ветром и снегом, который тут же таял на асфальте. Серое небо. Мокрые улицы. Чужой холодный город.

Я стоял в аэропорту и вдруг понял — я боюсь.

Боюсь подойти. Боюсь позвонить. Боюсь, что она не захочет меня видеть.

Я написал сначала родителям.

Мы познакомились еще летом, когда я приезжал. Нормальные люди, простые, встретили меня хорошо. Я написал: «Здравствуйте, это я. Беспокоюсь, как там Айсылу? Как у вас дела? Просто хотел узнать, все ли хорошо».

Они ответили. Коротко, тепло. Сказали, что все нормально, что она держится, что он уехал.

Я выдохнул.

Потом написал ей.

Не сразу. Сначала купил цветы. Самые красивые, какие нашел в этом городе. Оставил доставку на вечер. А сам сидел в съемной квартире — другой, не той, с плохим потолком, новой, холодной, чужой — и ждал.

Она получила. Ответила.

Обрадовалась.

Мы начали переписываться. Осторожно, как по тонкому льду. Я спрашивал, как она. Она отвечала. Я предлагал встретиться. Она...

Она молчала.

Потом сказала: «Давай не сейчас. Мне нужно время».

Я ждал.

А потом она написала брату. Или брат ей написал. Я уже запутался в этих семейных связях. Но суть была одна: он рассказал ей обо мне. Что я здесь. Что хочу встретиться. Что жду.

И тогда она сказала.

Прямо. Без обиняков. Без надежды.

— Я не люблю тебя.

Я читал эти слова и не верил глазам.

— Я люблю его. Того, кого брат мне подогнал.

Подогнал.

Слово резануло, как ножом. Ее любовь — это то, что кто-то «подогнал». Как товар. Как вещь. А я... я приезжал дважды. Я ждал. Я вез плюшевого зайца. Я слушал ее голос по телефону часами. Я готов был на все.

А он просто «подогнал».

И она его любит.

Цветы она получила. Обрадовалась. Но не мне.

Я сидел в холодной квартире и смотрел в стену.

За окном был вечер. Где-то там, в этом городе, была она. Счастливая. Любящая. Не меня.

Я не знал, что делать. Хотелось кричать. Хотелось разбить телефон. Хотелось улететь немедленно, чтобы никогда больше не видеть этот город, эту снежную кашу, эти серые улицы.

Но оставалось еще одно.

Рождество.

Мать.

Ее мать.

Она позвонила сама. Узнала от кого-то, что я здесь. Что случилось. Что дочь сказала мне.

— Ты как? — спросила она.

Голос простой, усталый, теплый.

— Держусь, — сказал я. Соврал.

— Я знаю, — сказала она. — Ты хороший парень. Я все понимаю. Она... она запуталась. Но ты держись. Ты справишься.

Она говорила со мной. Каждый день. Спрашивала, поел ли я, не замерз ли, не надо ли чего. Она стала для меня тем, кем не стала ее дочь — опорой.

Я не знаю, зачем она это делала. Может, чувствовала вину. Может, просто добрая была. Может, видела во мне такого же потерянного ребенка, как ее собственная дочь.

Я благодарен ей до сих пор.

Рождество.

Я должен был улетать. Билеты на вечер. Утром я отправил ей последнее сообщение.

«С Рождеством. Счастья тебе. Правда».

Она ответила коротко:

«И тебя. Спасибо за цветы».

Мать позвонила снова. Узнала, во сколько вылет. Сказала держаться в дороге. Сказала, что все будет хорошо.

— Ты вернешься домой, — сказала она. — И все наладится. Ты еще встретишь свою любовь. Настоящую.

Я кивнул в трубку. Хотя она не видела.

— Спасибо вам, — сказал я. — За все.

— Лети, — ответила она. — И помни: ты хороший человек.

Я положил трубку.

Стоял у окна в аэропорту. Смотрел на взлетную полосу. На серое небо. На снег, который все падал и падал.

Где-то там, в этом городе, оставалась она.

И ее мать.

И та квартира с плохим потолком.

И набережная, по которой я гулял летом.

И Ксения с ее темными глазами.

И вопросы без ответов.

Все оставалось там.

Я улетал.

Самолет оторвался от земли, и город провалился вниз, в снежную муть.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгое время — не заплакал. Не потому что стало легче. Просто слёзы кончились. Вместе с надеждой.

Ксения (Тень/Свет)

8 марта. Возвращение

Я решился не сразу.

Долго смотрел на цены билетов, на даты в календаре, на свое отражение в зеркале. Тот ли я еще, кто готов снова лететь в этот город? Тот ли, кто выдержит?

8 марта было поводом. Официальным. Безопасным. Праздник, цветы, весна — никто не подумает ничего лишнего.

Я взял билет.

Написал заявление на работе — за свой счёт. Начальница посмотрела с сомнением, но подписала. Сказала: «Отдохни». Если бы она знала, какой это отдых.

В самолете я смотрел в иллюминатор.

Облака, потом земля, потом снова облака. Город приближался медленно, как во сне. Я узнавал очертания реки, моста, тех самых новых высоток на въезде.

Сердце билось ровно. Спокойно. Странно.

Раньше, когда я летел к Айсылу, оно выпрыгивало из груди. Сейчас — тишина. Я ехал к Ксении.

Аэропорт встретил мартовским ветром.

Не холодным, но еще не теплым — таким, знаешь, который обещает весну, но пока только дразнит. Я поймал такси, назвал адрес. Тот самый, который уже знал наизусть — Ксюшин дом, пятиэтажка, где мы стояли той ночью.

По дороге я сжимал в руке букет.

Тюльпаны. Самые простые. Она говорила, что любит тюльпаны. Запомнил.

Аптека.

Та же самая, где когда-то работала Айсылу. Где я впервые увидел Ксению в дверях подсобки. Где она зашла тогда, в джинсах и футболке, с темными распущенными волосами.

Я толкнул дверь.

Внутри пахло лекарствами и еще чем-то — может, кофе, может, просто весной, залетевшей с улицы. Я огляделся.

Она стояла у стеллажа с коробками. Спиной ко мне. Знакомая фигура, темные волосы собраны в пучок, белый халат.

Я подошел ближе. Кашлянул.

Она обернулась.

И улыбнулась. Так тепло, так открыто, так... по-настоящему, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Привет, — сказала она просто. — Прилетел?

— Прилетел, — ответил я. И протянул тюльпаны.

Она взяла, понюхала, подняла глаза.

— Спасибо. Красивые.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Неловко, но хорошо. Как старые друзья, которые давно не виделись. Как люди, которым не нужно объяснять, зачем они здесь.

— Ты как долетел? — спросила она.

— Нормально. Сейчас вот... разбираюсь.

Я махнул рукой куда-то в сторону и вдруг почувствовал странное — рука заныла, запястье. Я опустил глаза.

Из пореза на ладони сочилась кровь. Не сильно, но заметно. Я даже не помнил, когда порезался. В аэропорту? В такси? Когда открывал упаковку с тюльпанами?

Ксения проследила за моим взглядом.

— Ты чего? — она шагнула ближе, взяла мою руку в свои. — Порезался? Давно?

— Не знаю, — честно сказал я. — Не заметил даже.

Она посмотрела на меня. В темных глазах мелькнуло что-то — тревога? жалость? нежность?

— Пойдем, — сказала она твердо. — У нас тут аптечка есть. Надо обработать.

Она повела меня в подсобку. Ту самую. Где я сидел когда-то и ждал Айсылу. Где мы разговаривали с Ксенией впервые.

Все изменилось. И ничего не изменилось.

Она усадила меня на стул, достала перекись, вату, пластырь. Обрабатывала аккуратно, сосредоточенно. Я смотрел на ее руки, на то, как она хмурит брови, на прядь волос, выбившуюся из пучка. Закончила, запластырила порез, отпустила.

— Спасибо, — сказал я тихо.

— За что? — она подняла глаза.

— За то, что заметила. Я бы и не увидел.

Она усмехнулась.

— Ты вообще себя бережешь?

Я пожал плечами. И вдруг понял, что не знаю ответа.

Я посмотрел на свою ладонь. Потом на нее.

— Ксюш, — сказал я. — Спасибо, что согласилась встретиться.

Она покачала головой.

— Глупый. Я ждала.

Я не знал, что ответить.

За окном аптеки таял мартовский снег. Где-то в этом городе жила Айсылу — чужая жена, чужая жизнь. А здесь, в этой маленькой подсобке, пахнущей лекарствами и кофе, сидела Ксения.

И смотрела на меня.

По-другому.

По-новому.

Или, может, всегда так смотрела, а я не замечал.

Я встал.

— Ты до смены? — спросил я.

— До восьми.

— Я подожду.

Она кивнула. Улыбнулась.

— Жди.

Я вышел из аптеки на улицу. Достал сигарету, хотя почти не курил. Затянулся, глядя на серое небо, на прохожих, на мокрый асфальт.

Рука под пластырем пульсировала.

Я улыбнулся.

Впервые за долгое время — просто так.

Вечер. Ресторан. Её дом

Она вышла из аптеки ровно в восемь.

Я сидел на лавочке напротив, смотрел на прохожих, на машины, на то, как зажигаются фонари. Мартовский вечер был сырым, но уже не зимним. Воздух пах талым снегом и близкой весной.

Ксения появилась в дверях — без халата, в обычной одежде. Темные волосы теперь распущены, падают на плечи. В руке — пакет с чем-то.

— Замерз? — спросила, подходя.

— Нормально, — я встал. — Устал просто немного.

— Поехали. Я знаю одно место.

Ресторанчик оказался маленьким, почти кафе, с несколькими столиками и приглушенным светом. Пахло едой — простой, домашней. Я вдруг понял, что зверски голоден.

В самолете не ел, в аэропорту тоже. Только кофе.

Ксения заказала нам обоим. Не спрашивая, что я хочу. Просто взяла и заказала. Я смотрел, как она говорит с официанткой, как поправляет волосы, как улыбается — устало, но тепло.

— Ты чего смотришь? — спросила, заметив мой взгляд.

— Просто, — ответил я. — Хорошо тут.

Она кивнула.

Принесли еду. Я набросился, как голодный зверь. Она ела медленно, пила чай, смотрела на меня.

— Голодный, да? — усмехнулась.

— Ага, — с набитым ртом ответил я. — Спасибо.

— Не за что.

Мы почти не говорили за едой. И не нужно было. Было что-то в этом молчании — спокойное, доверительное. Как будто мы уже прошли тот этап, когда надо заполнять тишину словами.

После кафе мы пошли пешком.

Город был тихим, вечерним, чужим — но уже не таким чужим, как раньше. Я узнавал улицы, повороты, дома. Вот здесь мы гуляли с Айсылу той ночью. Вот здесь Ксения курила в стороне. Вот здесь я садился в такси, уезжая от нее.

Теперь я шел с ней рядом. Вместе.

— Мы не туда идем, — заметил я. — Твой дом в другой стороне.

— Я знаю, — ответила она. — Я там больше не живу.