Пульс под пальцами бесплатное чтение

Глава 1

Пролог

Я всегда клялась себе: никогда, ни за что не прощу того, кто меня унизил и предал. Но сердце – предатель похлеще любого человека. Оно бьётся в такт ритмам древним, как сами горы, где боль и нежность сплетаются так тесно, что уже не различишь, где заканчивается одна и начинается другая.

Предательство – это зеркало. Мы смотрим в него и видим не врага, а собственную хрупкость. Строим крепости из «никогда» и «ни за что», а любовь оказывается рекой: тихой, упрямой, подтачивающей камень убеждений до тех пор, пока он не рухнет.

Философы спорили веками. Сократ говорил: познай себя. Ницше отвечал: стань тем, кто разорвёт цепи. А я, простая девочка с разбитым сердцем, поняла проще: прощение – это не слабость. Это бунт. Бунт против боли, которая хотела меня сломать.

И вот я стою на пороге. Поворачиваюсь лицом к тому, кто когда-то меня уничтожал. И боюсь – вдруг вместо чудовища увижу отражение? Той девочки, которая верила в сказки. Той женщины, которая теперь знает: жизнь не о том, чтобы не падать. А о том, чтобы падать, подниматься и обнимать свою тень.

В этом объятии и начинается история.

Моя история. Наша.

Глава 1. Терра

Я ненавижу внимание. Да, вы не ошиблись: я его вправду ненавижу. Почему? Отвечу сразу, без уловок. Всю свою жизнь – все одиннадцать лет – я подвергалась жестокому буллингу в школе. Да, я та самая ботанша. И мне плевать на ярлыки. Почему на ботанш вообще обращают внимание? Наоборот, мы должны быть самыми незаметными – тенью в углу, призраком за партой. Но нет, к сожалению, реальность куда прозаичнее.

Всё началось с того, что я была толстой. Да: я была толстой. (К этому мы ещё вернёмся, обещаю.) Но дело не только в этом. Я была толстым очкариком-отличником с акне на лице – той, что прячется за стопкой книг, чтобы не встречаться взглядом с миром. Вам это уже что-то говорит? Представьте: класс элиты, где каждый – как из глянцевого журнала, а я – как пятно на идеальной обложке.

Всё это подстрекал один человек. Из нашей школы. Его зовут Дилан Ваттенвил– тот самый задира, звезда футбола, вокруг которого вьются девчонки, как мотыльки у лампы. Ах да, и самое главное: он очень, очень богат. Мы не в обычной школе учимся, нет – это частная академия, где деньги решают, кто король, а кто – изгоем. Дилан ненавидел меня с первого дня. Честно, я до сих пор не знаю почему. Пыталась спросить – раз, другой, – но он только усмехался, как будто я была шуткой, которую не стоит объяснять. Он разбрасывал мои учебники и тетради по коридорам, обливал водой из лужи, проезжая мимо на своей блестящей машине, подставлял ножки под парту. Но физически? Никогда. Не бил, не трогал. Только колкости – острые, как бритва, – и такие мелкие пакости, от которых хотелось провалиться сквозь землю. А если в порыве слёз я пыталась коснуться его рукава, умоляя остановиться, он кривил лицо в отвращении, отстраняясь, будто я была заразной.

Знаете, всё-таки был человек, который иногда вставал на мою защиту. Мэйсон. Мой друг. Да, представьте: у меня есть друзья. И не просто друзья – с самого раннего детства. Его родители – старые друзья моей мамы, так что мы выросли вместе: в песочницах, на пикниках, в тех беззаботных днях, когда мир ещё не знал о Диланах.

Мэйсон – он-то красавец, и вправду. Вы бы видели толпу, что за ним бегает: девчонки, парни, все в восторге. Он баскетболист – высокий, как баскетбольное кольцо, с волосами цвета спелого солнца и глазами голубыми, как летнее море в штиль. Лицо у него модельное: точёные черты, как у статуи, высеченной из мрамора. Я ему сто раз говорила: «Иди в модели, Мэйс, ты же создан для обложек!» Но он только рукой машет – стесняшка жуткий, хоть и прячет это за маской спокойной уверенности. На деле он милашка: с убойным чувством юмора, которое разряжает любую атмосферу одним взглядом или шуткой. С ним я чувствую себя… нормальной. Не тенью, а человеком.

Так этим летом мы с Мэйсоном уехали в Мюррен – к его бабушке, на целых три месяца. Мама, её зовут София, совсем не была против. Да и я даже знаю почему: у неё появился какой-то роман, который она так тщательно скрывала от меня. Я не обижаюсь, абсолютно. Знаю, она расскажет, как только будет готова, – и я до ужаса рада за неё. Наш папа, Джон, умер давно, когда я была совсем крохой. Я даже не помню его лица, но мама всегда говорила, что он был гением в мире финансов: основал успешную инвестиционную фирму, которая специализировалась на венчурных проектах в Европе. Деньги текли рекой, пока… ну, вы понимаете. После его смерти фирма перешла к маме, и я вам скажу: она справляется блестяще. Независимая, как скала, с острым умом и стальной хваткой – настоящая королева в мире цифр и сделок. Но иногда, в тихие вечера, я видела в её глазах тень одиночества. Ей хотелось внимания – не от ассистентов или партнёров по бизнесу, а от кого-то из противоположного пола. И я не против. Ни капли. Я люблю её – за силу, за уязвимость, за то, что она научила меня быть собой, даже когда мир пытается сломать.

А то время, пока мы были в Мюррен не знаю, что именно случилось, но я изменилась. Радикально. Похудела – да-да, очень сильно. Скинула все тридцать килограммов, как будто сбросила с плеч невидимый рюкзак. Я благодарна Мэйсу безмерно: мы с ним бегали по утрам в парке, у подножия альпийских склонов, где воздух свежий, как первый глоток свободы. Точнее, первый месяц я тащилась сзади, задыхаясь, как рыба на суше, и тянула руку к нему, бормоча:

–Мэйс, подожди… я… умру сейчас!

А он оборачивался, с этой своей фирменной ухмылкой, и выдавал:

– Эй, Терра, если ты не поторопишься, я подумаю, что ты репетируешь роль в «Зомби-апокалипсисе: медленная версия»! Давай, зомби, шевели конечностями – или я оставлю тебя на закуску волкам!

– Ах ты засранец! – задыхаясь, выдавливала я, но всё равно засмеялась. Его шутки всегда были такими – с лёгким уколом, но в них сквозила забота, как в старом одеяле: колючем, но тёплом.

Таким образом, с помощью этих утренних марафонов – и плюс такой стресс, как Дилан Ваттенвил, был вычеркнут на три месяца из моей жизни, – я и преобразилась. Мир вдруг стал чуточку шире: одежда села как влитая, зеркало перестало пугать, а в груди шевельнулось что-то новое – неуверенное, но живое.

Но сегодня мы едим обратно в Санкт-Галлен вместе с Мэйсом. Расставаться с его бабулей Анной было грустно до слёз. Она такая… настоящая. Готовила каждый день мои любимые шоколадные кексы с брусничной начинкой – те, что тают во рту, оставляя послевкусие лета и дома. У неё нет слуг, несмотря на то что она баснословно богатая женщина: предпочитает жить в небольшом шале на краю деревни, с видом на заснеженные пики, и довольствуется этой простой жизнью – садом, книгами и разговорами за чаем. Меня она восхищает, если быть честной. В её мире нет места для показухи: только тишина гор, где можно услышать свой голос, и тепло рук, которые помнят, как печь кексы для внуков и их друзей.

–Держи голову выше, девочка, – шепнула она мне на прощание, обнимая крепко, как корни дерева. – Горы учат: ветер ломает слабые ветки, но крепкие только гнутся.

Я кивнула, сжимая в кармане свёрток с последними кексами, и подумала: может, пора и мне научиться гнуться?

Глава 2

Глава 2. Терра

Мы ехали с Мэйсом в его личном «Мерседесе» – с водителем за рулём, который знал все тропинки Швейцарии лучше, чем свою ладонь. Мэйс активно переписывался с кем-то в телефоне, пальцы летали по экрану, а губы то и дело растягивались в этой его фирменной полуулыбке. Я прищурилась, наклоняясь ближе – ну, не удержалась, любопытство сильнее кодекса. Он тут же пихнул меня пальцем прямо в рёбра, как иголкой.

– Нууу, Мэйс, – протянула я, потирая бок, – что ты скрываешь? Забыл наш кодекс дружбы? «Никаких секретов, кроме тех, что касаются сюрпризов на день рождения».

– Терра, – он вздохнул театрально, откидываясь на сиденье, – ладно, сдаюсь. Это Ева. Помнишь, такая блондиночка с зелёными глазками? – Он поднял брови в этом своём заигрывающем жесте, имитируя, будто уже на свидании.

Я сморщилась, как от лимона. Чёрт, Ева… Это вы знаете, копия Дилана. Нет, не внешне – она не темноволосая звезда футбола с аурой миллионера. Но по сути? Абсолютно. Такая же задира, с ядом под языком. Когда Мэйс был рядом, она меня не трогала – мурлыкала, как котёнок, и даже улыбалась уголком рта. Но стоит ему отойти… О, тогда она расцветала: «Уродина, ты что, правда думаешь, что Мэйсон с тобой дружит не из жалости? Или просто ему не с кем больше болтать, кроме своей тени?».

И я не понимала – от всего сердца, – почему он выбрал именно меня. Как и все мои одноклассники, кстати. В такие моменты я ей отвечала – не молча, нет. «Ой, Евочка, милая, – шипела я, стараясь звучать сладко, как яд в меду, – а ты-то откуда знаешь про тени? Твоя жизнь, поди, сплошной свет фарфора и зеркал. Только не забудь: зеркала бьются, а тени… тени всегда возвращаются».

Нет, вы не подумайте: я человек не конфликтный. Мир и так полон бурь – зачем добавлять грома? Но я всегда стараюсь отстоять свои права. Ненавижу унижение, абсолютно. Оно как кислота: разъедает не снаружи, а изнутри, оставляя пустоты. И если видела, как кого-то из младших – тех крох, что только-только вошли в этот цирк под названием «школа», – гнобят, я всегда заступалась. Никогда не проходила мимо. «Эй, – говорила я тихо, но твёрдо, вставая между ними, – хватит. У каждого своя битва, и твоя не стоит их слёз». Может, это от мамы – она научила: сила не в кулаках, а в том, чтобы не дать тьме поглотить свет в ком-то другом.

Обидно, конечно, что именно ей Мэйс запечатлелся. Но это его дело, и я не полезу – ни советами, ни подставами. На самом деле он даже не знает, что она мне такое говорила. Я человек, который не жалуется. Держу в себе, как ракушка жемчужину: боль – моя, и только моя. Не хочу быть слабой. Хочу разобраться сама со своими обидчиками, без чужих рук. Маме или Мэйсу – ни слова. Не хочу. Я сильная. А сейчас, после лета, – ещё сильнее. Как будто сбросила не килограммы, а старую кожу, и под ней проступила новая, упругая, готовая к бою.

– Эй, кексик, – сказал Мэйс, отрываясь от телефона и толкая меня плечом, – если тебе она не нравится, я не буду с ней общаться. Ты ведь помнишь кодекс дружбы: «Если кто-то не нравится – кидаем этого человека за борт, без сожалений».

Я улыбнулась – тепло, но внутри кольнуло. Нет, не стану я так делать. Мне важно, чтобы Мэйс был счастлив, а не чтобы я тянула за ниточки его жизни. Я не указ.

– Нет, брусик, – ответила я, откусывая от кекса, который дала его бабуля Анна. Шоколад таял на языке, брусника щипала кислинкой – как напоминание о горах, о лете, о мире без Диланов. – Всё нормально, правда. – Я улыбнулась шире, чтобы он поверил.

Мэйс наклонился – и нагло откусил у меня кусок, целясь прямиком в начинку. Я нахмурилась, уставившись на обгрызенный край.

– Ээээй! Ты начинку откууууусиил! – возмутилась я, размахивая остатком, как трофеем. Злющая, как фурия, но с искрой смеха в глазах.

Он пожал плечами, жуя с невинным видом:

– Ну, я же брусик, ты не забыла, кексик? Я забрал своё – бруснику. А ты жадина, всегда всё для себя оставляешь!

Я вздохнула, доедая кексик в один присест – и тут нахлынуло. Знаете что? Осознание. Завтра школа. О нет, нет, нет… Я уже омрачена, как небо перед грозой. Чёрт, как было хорошо на каникулах – без звонков, без взглядов, без этой паутины чужих ожиданий.

– Эй, – Мэйс положил свою руку на мою, переплетая пальцы. Он всегда чувствует – как радар на эмоции. – Терра, ты красотка. Ты ведь знаешь. Не волнуйся, я вижу твои загоны. Они как тучи: громкие, но пролетают.

Я поджала губы и посмотрела на него. Мэйс никогда в жизни не назвал меня уродиной. Или толстой. Нет, никогда. Он всегда говорил, что я красивая – с самого детства, когда я пряталась в свитерах, а он тащил меня на улицу «дышать солнцем». Ему нравились мои кудрявые рыжие волосы – «как осенний лес после дождя», – и медовые глаза, что меняют цвет от света: то янтарь, то золото. «Ты похожа на Белль из Красавицы и чудовища, – говорил он, – только круче: без платья, но с мозгами, что перевернут весь замок». Да, я согласна: я милая. У меня достаточно кукольное лицо – круглое, с мягкими чертами, – особенно после того, как похудела. Щёки обрели контур, глаза засияли ярче. Мэйс так и сказал в Мюррен, глядя на меня в зеркале: «Все будут в ахуе, Терри. Ты как феникс – сгорела и возродилась». Мне всё равно, будут они в шоке или нет. Я бы хотела быть невидимкой – раствориться в толпе, как дым. Это Мэйсу нужно, чтобы все на него обращали внимание: король баскетбола, магнит для взглядов. А мне? Мне хватит тихого уголка, где можно дышать свободно. Без масок. Без битв.

Машина мягко остановилась у кованых ворот нашего особняка. Я смотрела в окно и чувствовала, как внутри всё сжимается. Три месяца я была с Мэйсоном двадцать четыре на семь. Спали в одной кровати, ели с одной тарелки, делили даже зубную пасту. А теперь – снова отдельно. Как будто мне отрезали половину лёгкого.

Он повернулся ко мне. В полумраке салона его глаза были тёмно-синими, почти чёрными.

– Кексик…

Я не дала ему договорить. Просто бросилась вперёд и обвила руками его шею. Он притянул меня ближе, крепко, до хруста в рёбрах. Так, как обнимают только тех, кого боятся потерять хоть на ночь.

– Я заеду за тобой завтра утром, – тихо сказал он мне в волосы. – Перед школой. Окей?

Я кивнула, уткнувшись носом ему в плечо. От него пахло летним солнцем и чуть-чуть – моим шампунем. Он всё ещё пользовался моим.

– Ладно, брусик. Я уже скучаю, хотя ты ещё здесь.

Он тихо засмеялся, отстранился на сантиметр и чмокнул меня в макушку.

– Я тоже. Так привык к тебе, зараза. Но мы же вернёмся к старому режиму? Я к тебе, ты ко мне. Как раньше. Ночёвки, фильмы до утра, твои дурацкие носки на моей подушке.

Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы и легонько шлёпнула его по щеке.

– Люблю тебя, идиот.

– И я тебя, Терри. Больше всех на свете.

Я выскользнула из машины. Роджер, наш водитель, улыбнулся мне в зеркало заднего вида.

– До свидания, мисс Ротшильд.

– Пока, Роджер. Спасибо, что терпел нас обоих.

Как только я переступила порог, на меня с визгом налетела белая болонка. Нина. Моя пушистая маленькая истеричка.

– Привет, сладкая моя, – прошептала я, опускаясь на корточки. Она тут же вскочила мне на колени, облизывая лицо так, будто я вернулась с войны.

– О МОЙ БОГ, ТЕРРИ!!!

Мамин визг разрезал воздух. Через секунду она уже мчалась ко мне по мраморному полу, босая, в шёлковом халате, с растрёпанными волосами цвета мокрого пепла. Она врезалась в меня так, что я чуть не упала.

– Малышка… ты… ты что сделала?!

Она отстранилась, схватила меня за лицо обеими руками и начала вертеть, как куклу. Глаза у неё были огромные, зелёные, полные слёз и шока.

– Ты похудела… Боже, Терри, ты же была… а теперь… и кожа! И глаза! Ты в линзах?!

Я рассмеялась. Именно такой реакции я и ждала. Три месяца без видеозвонков – ради этого момента.

– Да, мам. Линзы, ретиноиды и Мэйс меня заставил бегать. Я чуть не умерла, но… вот.

Она отпустила мои щёки и отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног.

– Покрутись.

Я послушно развернулась. Мама ахнула и прижала ладонь ко рту.

– Ты красавица. Я в шоке. Обалдеть…

Потом её лицо вдруг стало серьёзным. Тем самым маминым «серьёзным», от которого у меня всегда холодело в животе.

– Терри… нам нужно поговорить. Есть новость.

Мы прошли в гостиную. Эта комната – чистое воплощение маминого безумия. Высокие потолки, белый мраморный пол с прожилками серого кварца, огромные панорамные окна от пола до потолка с видом на заснеженные Альпы. Мебель меняется тут чаще, чем у меня настроение: сейчас всё в оттенках тёплого бежевого и глубокого изумрудного. Огромный диван из мягчайшей итальянской кожи, на котором можно спать втроём. Над камином – картина современного художника, которую мама купила на аукционе в Женеве за сумму, равную моей годовой стипендии в академии. На журнальном столике – свежие орхидеи в хрустальной вазе от Baccarat. Всё дорого, всё идеально, и всё… немного слишком. Как будто мама пытается заполнить пустоту в доме красотой.

Она села напротив меня, взяла меня за руки. Её ладони были тёплыми и чуть дрожали.

– Терри… я вышла замуж.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Чегооо?!

– Да, – она улыбнулась, но глаза были тревожные. – Я понимаю, это неожиданно. Но… я очень счастлива.

– Мам, я… я в шоке! Но я рада! Честно! Кто он? Почему ты молчала?!

Она глубоко вдохнула.

– Его зовут Элайджа Ваттенвил.

Мир остановился.

Ваттенвил.

Я почувствовала, как пот выступил по всей спине. Холодный и липкий.

– Ваттенвил… – повторила я тихо. – Как… Дилан Ваттенвил?

Мама кивнула, всё ещё улыбаясь.

– Да, его отец. Элайджа хочет познакомиться с тобой сейчас же. Он… он здесь. С Диланом.

В этот момент в гостиную вошли двое. Первым – высокий, статный мужчина лет сорока пяти. Тёмно-русые волосы зачёсаны назад, идеальный костюм от Armani, который сидел на нём как вторая кожа. Лицо точёное, уверенное. Очень красивый. И сразу видно – отец Дилана. Тот же разрез глаз, та же хищная линия скул.

А за ним…

Дилан.

Высокий. Плечи шире, чем я помнила. Тёмные-русые волосы падают на виски, зелёные глаза – как два изумруда, в которых горит чистая, неприкрытая ненависть. На нём простая синяя рубашка и чёрные брюки, но даже так он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Как уничтожить жизнь одной девочке».

Он уставился на меня. И в его взгляде не было ни капли удивления от моей новой внешности. Только ярость. Такая густая, что я почти ощутила её вкус на языке.

Я не лыком шита.

Резко поднялась с дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и пошла прямо к Элайдже Ваттенвилу. Шаг уверенный. Улыбка – идеальная. Такая, какой меня учила мама: «Улыбайся так, чтобы даже враг засомневался, кто здесь хищник».

– Добрый вечер, мистер Ваттенвил, – произнесла я мягко, протягивая руку. – Я очень рада с вами познакомиться. Спасибо, что сделали мою маму самым счастливым человеком на земле.

Он на мгновение удивлённо приподнял бровь, а потом широко улыбнулся и крепко, но по-мужски пожал мою ладонь.

– София, ты не говорила, что твоя дочь так прекрасно воспитана, – сказал он, глядя на маму с искренним восхищением. – Терри, я в восторге. Ты выглядишь потрясающе. Настоящая красавица, как и твоя мама.

Я улыбнулась ещё шире. Искренне. Хотя внутри всё рушилось, как карточный домик под порывом ветра.

Жить с Диланом. Под одной крышей. Каждый день. Каждый чёртов день.

Нет, я уйду к Мэйсону. Мама не будет против. Она поймёт. Она всегда понимает.

Я медленно перевела взгляд на Дилана. Он стоял чуть позади отца – высокий, как башня. Моя макушка едва доставала ему до груди. Здоровый, широкоплечий, с этими чёртовыми плечами, которые будто созданы, чтобы давить. Красивый. До тошноты красивый. Но внутри – смола. Чистый, тёмный, липкий дьявол. Люцифер.

Я шагнула к нему вплотную. Знала: он ненавидит, когда к нему прикасаются. Особенно я. Раньше его лицо всегда кривилось, будто я была ядом. Но сейчас… сейчас у него не было выбора. Я протянула руку. Смотрю ему прямо в лицо, с улыбкой, глаза в глаза.

– Привет, Дилан. Рада тебя видеть. Надеюсь, мы подружимся.

В его зелёных глазах ни тени растерянности. Только холодная, спокойная ярость. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у всей школы трусились коленки. И протянул руку. Его ладонь была горячей. Сильной. Он сжал мою так, что кости жалобно хрустнули. Я даже не моргнула. Продолжала улыбаться, будто он гладил мне пальцы.

– Привет, Терри, – сказал он бархатным голосом, от которого у меня по спине пробежали мурашки. – Очень рад тебя видеть. Теперь мы будем видеться не только в школе… но и дома. Будем ездить вместе. Семья, как-никак.

Ублюдок.

Слово вспыхнуло в голове ярко и остро, как пощёчина. Я смотрела на него и думала: вот он – идеальный Дилан. Для всех. Для учителей, для старушек с тяжёлыми пакетами, для девчонок, которые писали ему в директ по ночам. Добрый и вежливый. Почти святой.

А для меня – только яд.

И он знал, что я знаю.

Глава 3

Глава 3. Терри

За ужином мама и Элайджа говорили о бизнесе. О слияниях, котировках, новых рынках. Элайджа Ваттенвил владел Vattenwil Capital – самой большой инвестиционной империей Швейцарии. Его семья правила городом уже третье поколение. Деньги, власть, влияние – всё это было у них в крови. Поэтому в академии Дилан был не просто популярным – он был королём и все это знали.

Я молчала. Резала стейк на мелкие кусочки, улыбалась, когда нужно было улыбнуться, и украдкой кормила Нину под столом. Моя маленькая предательница сидела у моих ног и тихо чавкала, получая запрещённые куски мяса. Мама бы меня убила, но Нина смотрела на меня такими глазами, что я не могла отказать.

Дилан не отводил от меня взгляда. Я чувствовала его, как лазер. Он видел, как я кормлю собаку. И улыбался – едва заметно, только уголком рта. Будто говорил: «Я всё вижу, Ротшильд. И скоро ты за всё заплатишь».

– Терри, – вдруг обратился ко мне Элайджа, вытирая рот салфеткой. Голос у него был тёплый, почти отеческий. – Дилан может забирать тебя в академию. Вы же теперь… одной семьёй.

Ну уж нет.

Я подняла глаза. Улыбка – идеальная.

– Спасибо, мистер Ваттенвил, но я езжу с Мэйсоном. Он заезжает за мной каждое утро.

Элайджа слегка прищурился.

– Мэйсон? Это твой… молодой человек?

– О нет-нет, – я рассмеялась легко, будто это была шутка. – Мы друзья с детства. У нас даже договор в кодексе дружбы: если я до тридцати пяти не выйду замуж, он обязан взять меня в жёны. Его фамилия Майер. Родители владеют Meyer Luxury Group – отели, курорты, всё такое.

– Ах, Майеры… – Элайджа кивнул, будто вспомнил. – Знаю. В прошлом году они пытались немного… потеснить нас на рынке. Ничего личного, бизнес.

Он сделал паузу, потом посмотрел на меня внимательнее.

– И всё-таки… какие у вас отношения?

Я чуть не подавилась.

Мы что, на допросе?

– Мы просто друзья, – ответила я спокойно. – Он для меня как брат.

Элайджа откинулся на стуле.

– Понимаю. Но всё же… девочке твоего возраста ездить одной с мальчиком до восемнадцати – не очень правильно. Будет спокойнее и твоей маме, и мне, если ты будешь ездить с Диланом.

У меня внутри всё перевернулось. Я уставилась на него. Потом на маму. Она молчала. Смотрела в свою тарелку.

Серьёзно? Ты только что вышла за него замуж в голове, а уже позволяешь ему решать, с кем я могу ездить в школу?

Дилан медленно разрезал стейк. Нож скрипнул по тарелке. Он поднял глаза – и улыбнулся мне. По-настоящему. Тепло. Как старший брат. ФУ.

Но в глазах была чистая, ледяная ненависть.

– Я с радостью, – сказал он мягко.

Я сжала вилку так, что костяшки побелели.

Два дьявола за одним столом. Один – в костюме Armani, второй – в синей рубашке. И мама сидит между ними и улыбается.

Я хотела сказать всё. Хотела вылить ему бокал вина на голову. Хотела крикнуть: «Ты мне никто и никогда не будешь».

Но вместо этого я просто улыбнулась. Самой сладкой улыбкой, на какую была способна.

– Хорошо, спасибо.

Под столом Нина тихо тявкнула, требуя ещё мяса. А я думала только об одном:

Завтра утром я сяду в машину к Мэйсону. И пусть весь мир катится к чёрту.

Я еле досидела ужин. Внутри всё кипело так, что казалось – ещё чуть-чуть, и я вспыхну прямо за столом. Как мама могла? Как она могла привести в наш дом этого человека и его сына? Дом, который папа построил для нас. Дом, где каждый угол помнил его смех. Мы никогда отсюда не уедем. И я не сяду в одну машину с Диланом. Никогда. Я встала из-за стола, едва дождавшись десерта, пробормотала «спасибо, было вкусно» и побежала вверх по лестнице.

Мне нужно было к Мэйсону. Написать, рассказать про все. Только я ступила на последний пролёт, как чужая грубая рука схватила меня за запястье и рванула назад. Меня вжало в стену с такой силой, что воздух выбило из лёгких.

Зелёные глаза смотрят прямо в мои.

– Что это, нахрен, было, Винни-Пух?

Голос низкий, злой. Он всё ещё звал меня так. С первого класса. С тех пор, когда я была толстой, наивной и доброй. Он считал, что это меня унижает. А теперь… теперь в этом прозвище звучало что-то другое. Что-то тёмное.

Я выдернула руку. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

– Помнится, ты брезговал меня касаться, Ваттенвил. Продолжай в том же духе.

Он усмехнулся. Медленно. Омерзительно красиво. Я ненавидела его за это – за то, что даже в ярости он выглядел так, будто сошёл с картины.

– Не боишься раскидываться словами, малышка?

– Я тебя никогда не боялась.

Он шагнул ближе. Я хотела отступить, но стена за спиной не пускала. В следующую секунду его ладонь легла мне на горло. Не сильно. Но достаточно, чтобы я почувствовала, как его большой палец прижимается к пульсу.

– Пока я с тобой разговариваю, – прошептал он мне в лицо, наклоняясь так близко, что я ощутила тепло его дыхания, – ты никуда не уйдёшь.

Я попыталась вырваться. Бесполезно. Он заломил мне обе руки за спину одной своей – легко, будто я была куклой. Он был в миллион раз сильнее и он это знал.

– Пошел ты! – выдохнула я, хотя горло уже горело.

Он придавил сильнее. Мир начал плыть по краям.

– Первое. Не смей ко мне прикасаться. Второе. Чтобы я больше никогда не видел здесь твоего Майера. Третье. Если нарушишь хоть одно – пожалеешь. А я слов на ветер не бросаю.

Я смотрела на него так, будто могла прожечь дырку взглядом. Если бы у меня сейчас был пистолет, я бы выстрелила. Не раздумывая.

– Ты ещё не понял, Ваттенвил? – прохрипела я. – Мне насрать на твои указы. Ты мне никто.

Он улыбнулся. Холодно. Жестоко. Наклонился к самому уху. Губы почти коснулись кожи.

– Ну что ж… раз ты хочешь войны, Винни-Пух… валяй. Только я никогда не проигрываю.

Он отпустил меня так резко, что я едва не упала. Развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Широкая спина, расслабленные плечи. Будто ничего не произошло. А я стояла, прижавшись к стене, и пыталась вдохнуть. Горло жгло. Запястья горели. И где-то глубоко внутри, под всей этой яростью, шевельнулось что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, чего я себе никогда не прощу.

Я влетела в комнату и захлопнула дверь спиной. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Горло горело в том месте, где его пальцы только что сжимали кожу. Запястья пульсировали. Я провела по ним ладонями – завтра будут синяки.

Урод. Мразь. Как он посмел.

Руки тряслись, когда я схватила телефон. Открыла чат с Мэйсоном. Пальцы летали по экрану.

Терри: Мэйс… меня ждал сюрприз. Мама вышла замуж за Ваттенвила. Дилан здесь. Прямо сейчас, в нашем доме.

Мэйсон: ОХУЕТЬ. Серьёзно? Как она с ним познакомилась??

Терри: Не знаю… наверное, на каком-то вечере. Он теперь требует, чтобы я ездила в школу с Диланом. Но нет. Ни за что. Приезжай завтра пораньше, пожалуйста. Чтобы я успела проскочить.

Мэйсон: Без вопросов, кексик. Он тебя не обижает?

Я замерла. Обычно я молчала и не жаловалась. Не хотела выглядеть слабой. «Я сама разберусь» – это было моё правило. Но сейчас пальцы всё равно набрали:

Терри: Нет. Хер с ним. Люблю тебя, брусничка(сердечко)

Мэйсон: И я тебя, малыш. Завтра надень юбку. Хочу увидеть, как все в школе обосрутся после твоего апгрейда.

Терри: Юбку?! Ты с ума сошёл.

Мэйсон: Ради меня. Одну маленькую юбочку. Я буду твоим личным телохранителем.

Терри: Чёрт… ладно.

Я откинула телефон на кровать и упала на спину, уставившись в потолок. Комната обняла меня белым спокойствием. Всё здесь было моим: белоснежные стены с едва заметным перламутровым отливом, огромная кровать с кучей подушек, мягкий ковёр, в котором утопали ноги, и огромное окно от пола до потолка с видом на ночные Альпы. Даже Нина – белая болонка – идеально вписывалась в эту картинку. Она запрыгнула ко мне, свернулась клубочком у бока и тихо сопела.

Я ненавидела юбки. Раньше они делали меня ещё толще. Ещё заметнее. Ещё уязвимее. Но сейчас… сейчас тело было другим. И, может, пора перестать прятаться. Я приподнялась на локтях, оглядывая комнату. Завтра всё изменится. Завтра я выйду из этого дома не той девочкой, которую все знали.

Глава 4

Глава 4. Терри

Я почти не спала. Всю ночь мне снился Дилан. Он стоял у моей кровати – тёмный силуэт в лунном свете, зелёные глаза светились, как у хищника. Я не могла пошевелиться. Паралич. Только сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Когда я наконец заставила себя открыть глаза, его уже не было. Только холодный пот на шее и лёгкое жжение в том месте, где вчера его пальцы сжимали горло. Душ немного привёл меня в чувство. Я встала раньше всех. С моими кудрями иначе нельзя – они требуют ритуала: пенка, крем, диффузор, молитвы. Через сорок минут волосы лежали мягкими, объёмными волнами – именно так, как я хотела.

Открыла шкаф. Школьная форма висела идеально выглаженная. Красная клетчатая юбка (чуть выше колена – Мэйс просил покороче, но я не самоубийца), чёрные гольфы, лаковые туфли, белая рубашка, красный галстук и тёмно-синий пиджак с гербом нашей академии.

Helvetia Crown Academy. Основана в 1789 году, сразу после Французской революции. Группа швейцарских банкиров и аристократов решила создать «школу для тех, кто будет править Европой после хаоса». Закрытое заведение в самом сердце Санкт-Галлена, куда берут только по рекомендации и только детей из самых влиятельных семей. Здесь учатся будущие наследники банков, фармацевтических империй, политиков и тех, кто просто родился с серебряной ложкой во рту. Герб – золотая корона над алой лавой – означает простую вещь: «Из огня испытаний рождается истинная власть». Я учусь здесь с первого класса. Вместе с Мэйсоном. А Дилан – в параллельном. И слава всем богам, что не в моём.

Напоследок пшикнулась мамиными духами Dior. Ваниль, сливочные пирожные и что-то тёплое, почти греховное. Рюкзак на плечо – и тихо вниз по лестнице. На кухне уже вовсю колдовала Мария. Пятьдесят лет, седая, пышная, в синем платье в мелкий цветочек. Вторая мама. В детстве я воровала у неё булочки, а она делала вид, что не замечает, и потом тайком совала мне шоколад, когда мама запрещала.

– Терри? – удивилась она. – Что-то ты сегодня рано, солнышко.

– Просто… есть хочу, – соврала я шёпотом. – И Мэйс скоро подъедет. Только никому ни слова, ладно?

Мария улыбнулась, сделала «замок» на губах и поставила передо мной тарелку с овсянкой, свежей клубникой и кофе. Пока ела, рассказала ей про лето, про Мюррен, про то, как мы с Мэйсом чуть не умерли на пробежках. Она смеялась и качала головой – она обожает Мэйсона так же сильно, как я.

И тут…

– О, Дилан, доброе утро! Проходи, садись, каша уже готова.

Я замерла с ложкой у рта. Он вошёл – идеальный, будто уже снялся для обложки. Чёрные брюки, белая рубашка, пиджак с тем же гербом. От него пахло чистотой, дорогим мылом и чем-то тёмным, шоколадно-пряным. Этот запах ударил меня так сильно, что я невольно задержала дыхание.

Да пошёл ты со своим запахом.

– Доброе утро, Терри, – сказал он мягко, почти нежно. Для Марии.

– Доброе, – буркнула я, не поднимая глаз, и продолжила есть.

Телефон завибрировал.

Мэйсон: Подъехал, кексик (сердечки)

Терри: Выхожу.

Я резко встала, закинула рюкзак на плечо.

– Терри, – раздался бархатный голос за спиной. – Я тебя подвезу.

Мария отвернулась к плите.

Я обернулась. Мои глаза сказали всё, что нельзя было произнести вслух.

Его глаза ответили: «Только попробуй».

– Спасибо, Дилан, – произнесла я сладко. – Но меня уже ждут.

И вылетела из кухни, не дожидаясь ответа. Я буквально влетела в BMW Мэйсона и сразу уткнулась ему в грудь. Его руки обхватили меня крепко, надёжно. Поглаживая по спине, он зарылся носом в мои кудри.

– Эй, кексик… что такое? Он тебя обидел? Мне стоит с ним поговорить?

Я зажмурилась. Хотела сказать «да». Хотела, чтобы Мэйс пошёл и врезал ему. Но не могла. Не хотела втягивать его в это дерьмо.

– Нет… я просто очень соскучилась, – прошептала я, отстраняясь и глядя в его голубые глаза.

Он провёл большим пальцем по моей щеке нежно, как всегда.

– Терри, ты же знаешь: я твой друг. Ты можешь рассказать мне всё. Я вижу, когда ты врёшь.

– Мэйс, правда всё хорошо, – соврала я самым спокойным голосом, на какой была способна.

В этот момент в окно со стороны водителя громко постучали. Мэйсон опустил стекло одним движением. Дилан стоял снаружи – руки в карманах, лёгкая улыбка, будто он пришёл просто поздороваться. Но глаза были ледяными.

– Привет, Мэйс, – сказал он мягко. – Слушай, я так понимаю, Терри тебя не предупредила. Наш отец распорядился, чтобы я возил её в школу. Иначе у неё будут проблемы. Верно, Винни?

Я прищурилась.

Тварюга такая.

Мэйсон поднял бровь.

– Он ей не отец. И я всегда её вожу. Так что пошёл ты к чёрту, Ваттенвил.

Дилан наклонился ближе к окну. Улыбка стала шире, но в голосе появилась сталь.

– Ты в курсе, что вчера твой отец подписал контракт с Vattenwil Capital на 180 миллионов? Очень выгодный. Жаль будет, если он вдруг… сорвётся. А твоя мама так старалась над тем проектом в Сингапуре. Было бы обидно, если все разрешения вдруг отзовут.

Меня будтоударили под дых. Мэйсон замер. Я видела, как у него побелели костяшки на руле.

Я сжала его руку. Он повернулся ко мне. В глазах – ярость. Но не на меня.

– Встретимся в школе, Мэйс, – тихо сказала я. – Люблю тебя.

– И я тебя, Терри, – ответил он, не отрывая взгляда от Дилана.

Дилан скривился – едва заметно, но я увидела. В его мире было невозможно, чтобы кто-то меня любил. Особенно так. Я вышла из машины. Проходя мимо Дилана, почувствовала, как от него снова пахнуло тем самым шоколадно-пряным запахом. Хотелось врезать ему. И одновременно – вдохнуть глубже.

Пошёл ты.

Чёрный Maybach стоял чуть дальше, водитель уже открыл заднюю дверь. Я села внутрь. Дверь захлопнулась с мягким, дорогим щелчком. И вот мы остались одни. Я сидела, уставившись в окно, пока машина мягко скользил по извилистой дороге вниз с холма. Тишина в салоне была густой, как дым. Я старалась не смотреть на него. Не дышать слишком громко. Не дать ему понять, как сильно колотится сердце. Но Дилан не выдержал первым.

– Что я тебе сказал вчера? – голос низкий, спокойный, но от него веяло холодом. – Ты тупая или как?

Я резко повернула голову.

– Слушай, а ты, я так понимаю, питекантроп, потому что я тоже ясно сказала свою точку зрения. Ты мне НИКТО, – произнесла я по слогам, медленно и чётко. – Так что заткнись и веди машину.

Лучше бы я прикусила язык.

Машина резко вильнула и встала на обочине с визгом шин. Дверь с моей стороны распахнулась, прежде чем я успела моргнуть. Его рука схватила меня за ворот рубашки и рывком вытащила наружу. Меня прижало к тёплому ещё капоту – спина выгнулась, дыхание перехватило.

– Ты сучка, Терри, – прошипел он мне в лицо. Он почти никогда не называл меня по имени. Только «Винни-Пух». А сейчас… сейчас это звучало как проклятие.

Он держал меня за ткань у самого горла. Сжал так сильно, что пуговицы впились в кожу, а рубашка наверняка уже была безнадёжно помята. Я ненавидела ходить неопрятной. И он это знал.

– Тебе лучше нахрен не спорить со мной. Поняла?

Я посмотрела ему прямо в глаза. Зелёные, злые, горящие.

– А то, что, блять? Ударишь меня? Бей. Я тебя не боюсь.

Он усмехнулся. Медленно. Жестоко. Как всегда, смеялся надо мной.

– Нет, – сказал он тихо. – Я сделаю хуже. Бить женщин – не в моей компетенции. Так что будь хорошей девочкой… Те-рри.

Он произнёс моё имя по слогам, растягивая, будто пробовал на вкус. Наклонился так близко, что я почувствовала мятное дыхание на губах. Холодное и опасное.

– Я сказал – ты пожалеешь. А ты знаешь, я слов на ветер не бросаю.

Он резко оттолкнул меня – как надоевшую игрушку. Я едва удержалась на ногах, вцепившись в капот. Дверь хлопнула. Он сел обратно за руль. Я стояла на обочине, чувствуя, как горят щёки, как дрожат колени. Хотелось разрыдаться. Честно. Он унизил меня. Снова. Как всегда делал. Пытался сломать раз за разом. Но я не дам, я не должна. Я выпрямилась. Поправила помятую рубашку дрожащими пальцами. Сглотнула ком в горле.

Я буду сильной.

Забралась обратно в машину. Дверь закрылась тихо. Дилан тронулся с места, будто ничего не произошло. А я смотрела в окно и думала только об одном:

Это только начало. И я не сломаюсь первой.

Я вылетела из Maybachа, как будто внутри был пожар. Не обернулась. Только чувствовала затылком взгляд Дилана – тяжёлый, липкий, как смола.

Helvetia Crown Academy возвышалась передо мной древней крепостью из серого камня и стекла. Высокие готические арки, увитые плющом, который даже зимой оставался изумрудным. Над главным входом – та самая золотая корона над алой лавой. Герб сиял в утреннем свете, словно напоминал: здесь рождаются те, кто потом будет править миром.

Мэйсон уже ждал у колонн. Руки в карманах, брови сдвинуты. Как только я подошла, он схватил меня за руку и потащил внутрь, подальше от любопытных глаз.

– Терри, он что-нибудь сделал? – голос жёсткий, злой.

– Нет, всё нормально.

Он резко остановился посреди холла, взял меня за вторую руку. Глаза в глаза.

– Терри. Я серьёзно. Не ври мне.

Я шагнула ближе, почти уткнулась лбом ему в грудь.

– Мэйс… всё нормально. Клянусь. Я разберусь. Ты не волнуйся, ладно?

Он тяжело выдохнул, покачал головой. Потом обнял меня за плечи – крепко, по-братски – и мы пошли дальше.

И тут началось. Все головы поворачивались. Шёпот. Удивлённые взгляды. Кто-то даже телефон достал. Тот самый триумф, которого так хотел Мэйсон. Он наклонился ко мне и тихо, с довольной ухмылкой:

– Я же говорил. Все в ахуе.

– Ага, – шепнула я. – Только мне пофиг.

На самом деле мне было важно только одно – реакция мамы. И, может быть, чуть-чуть… его. К нам подлетела Ева – королева школы, блондинка с глазами цвета дорогого изумруда. Увидела меня и замерла на полушаге.

– Нихрена себе… Ты что с собой сделала?!

Я закатила глаза и прошла мимо, оставив её с Мэйсоном. Пусть мурлыкает. Мне сегодня и своих демонов хватало. По коридору я шла, чувствуя на себе взгляды. Парни смотрели иначе, уже не с отвращением, а с интересом. С голодом. Но я знала: стоит Мэйсону отойти – и всё вернётся. Люди здесь жестокие. Особенно эти.

Кто-то толкнул меня в плечо сзади – сильно, нарочно. Я даже не обернулась. И так знала, кто. Дилан прошёл мимо, не замедлив шага. Третий раз за сутки он ко мне прикоснулся. Раньше он брезговал. А теперь… будто проверял границы. И самое страшное – в этом касании было что-то электрическое. Как будто по коже прошёлся ток. Я ненавидела себя за то, что заметила.

Интересно, он вообще умеет быть мягким? Хотя бы раз в жизни кого-нибудь любил? Или он просто демон в человеческой шкуре?

Вспомнился первый класс. Он тогда подложил мне в контейнер с обедом дохлых тараканов. Прямо сверху на пирожное. И записку: «Жиртрессина». Мне было шесть. Я рыдала в туалете весь большой перерыв. Вот на что он был способен ещё ребёнком. А теперь стал старше. И опаснее.

Я вошла в класс. Все резко обернулись. Тишина на секунду повисла – густая, как сироп. Я села за первую парту. Отличница есть отличница. Похудела я или нет – мозги никуда не делись.

– Чёрт, Ротшильд, – раздалось сзади. – Ты что, жир из шприца выкачала, как в «Киносвидании»?

Я медленно повернулась.

Ной Келлерман. Лучший друг Дилана. Высокий, светловолосый, с лицом, которое будто вырезали из рекламы дорогих часов. Широкие плечи, идеальная челюсть, глаза цвета мокрого асфальта. Футболист. Наследник фармацевтической империи. И полный мудак.

Я улыбнулась – сладко-сладко.

– Нет, Ной. Я просто наконец-то нашла тот шприц с «анти-уродством». Жаль, для тебя такого не выпускают. Приходится работать с тем, что дала природа.

В классе раздались смешки. Ной скривился, будто я ему в лицо плюнула, и отошёл, бормоча что-то про «сучку, которая возомнила». Все они такие. Тени своих родителей. Ничего своего, кроме папиных миллионов. А я не хочу быть такой. Никогда. В этот момент в класс вошёл Мэйсон. Под руку с Евой. Они сели вместе. За одну парту. Я уставилась на них и почувствовала, как внутри что-то рвётся – тихо, но очень больно.

Он что, серьёзно?

Мой лучший друг. Мой брусик. Моя единственная крепость в этом мире. Теперь он принадлежит не только мне. Я опустила глаза в тетрадь, чтобы никто не увидел, как предательски блестят глаза.

Спокойно, Терри. Ты сильная.

Но внутри уже кричало совсем другое.

Урок закончился, и я вылетела из класса, как будто за мной гнался огонь. Ноги сами несли меня в библиотеку. Перерыв. У меня было двадцать минут, чтобы выпустить всё, что накопилось за это проклятое утро. Двадцать минут, чтобы не быть сильной. В библиотеке – ни души, как всегда. Я прошла в самый дальний угол, туда, где стоял старый дубовый стол у окна с видом на внутренний двор. Здесь я всегда писала свои книги. Здесь никто не мешал. Здесь можно было быть собой. Я села и сразу сломалась. Слёзы хлынули так резко, что я даже не успела их остановить. Закрыла лицо ладонями и дала им течь. Всё наружу: и Дилан в машине, и его рука на моём горле вчера, и Мэйсон с Евой за одной партой, и эта чёртова новая «семья», которая уже душит меня. Это было так хорошо – наконец-то разреветься. Как будто всё дерьмо, что скопилось внутри, наконец-то вытекало. Я вытерла щёки тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и откинулась на спинку стула. Ещё всхлипывала, но уже тише. Уже почти справилась.

– Чего ревёшь?

Голос раздался сбоку – низкий, бархатный, с лёгкой насмешкой. Мне не нужно было поворачивать голову. Я и так знала.

– Не твоё дело, – буркнула я, не глядя на него.

– Моё, сестричка.

Он подошёл ближе. Стул скрипнул – он сел прямо рядом. Так близко, что я почувствовала тепло его тела.

– Говори.

Я медленно повернула к нему лицо. Глаза наверняка красные, тушь размазана. И плевать.

– Пошёл нахуй.

Встала, схватила рюкзак. Он не дал мне уйти. Рука – железная – поймала меня за запястье. Не сильно, но так, что вырваться было невозможно. Я дёрнулась. Он только сильнее сжал челюсть – желваки заходили ходуном.

– Винни-Пух, ты нахуй мне не огрызайся. Я спросил – ты отвечаешь. Поняла, блять?

Мне вдруг стало смешно. Так по-идиотски, истерично смешно, что я действительно засмеялась – громко, надрывно, запрокинув голову.

– Ты серьёзно? – выдохнула я сквозь смех. – Тебе правда есть дело, из-за чего я плачу? Какая тебе разница, Дилан? Тебе вообще есть дело до кого-нибудь, кроме себя?

Он медленно поднялся и подошёл вплотную. Я почувствовала его запах – тот самый, шоколадно-пряный, который уже начал меня бесить своей приятностью.

– Ты и вправду тупая, Винни-Пух, если до сих пор не понимаешь всей серьёзности. Я тебя предупреждал: не выводи меня. Иначе твои слёзы не закончатся никогда. Будешь рыдать каждый день. Из-за Мэйсона своего тут разревелась?

Я скривилась, скрестила руки на груди.

– А тебе-то что? Какое тебе дело?

Он наклонился ещё ближе. Губы почти у моего уха.

– Потому что теперь ты моя проблема. Каждый день. Под одной крышей. И я не потерплю, чтобы ты тут сопли разводила из-за какого-то Майера.

Я развернулась и пошла прочь. Он догнал меня в два шага. Развернул к себе резко – так, что я врезалась спиной в стеллаж. Книги за моей спиной качнулись.

– Куда собралась?

Его глаза были совсем близко. Зелёные, тёмные, злые. И в них было что-то ещё. Что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок.

– Отпусти, – прошептала я.

– Не отпущу.

Он положил ладонь мне на шею – точно туда, где вчера уже оставил следы. Не сжимал. Просто держал. Большой палец медленно провёл по пульсу.

– Ты теперь не одна, Терри. Привыкай.

Я смотрела на него снизу вверх и вдруг поняла, что больше не смеюсь.

– Отвали от меня! – закричала я так, что голос сорвался. – Никогда. Никогда меня не трогай! Ты мне противен!

Я толкнула его в грудь со всей силы – обеими руками, от души. И он правда отступил, на шаг. На два. Желваки ходили ходуном, глаза сузились в щели.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать первым.

– Мне не нужна твоя помощь, Дилан. Мы враги. И мне насрать, что ты теперь якобы мой брат. Ты навсегда останешься для меня только врагом. Я расскажу маме, что ты делаешь. Что ты применяешь ко мне насилие.

Он рассмеялся. Низко, тихо, ласково. Подошёл снова. Медленно, как хищник, который знает, что добыча уже никуда не денется. Протянул руку и очень аккуратно, убрал прядь волос мне за ухо. Пальцы задержались на моей щеке на секунду дольше, чем нужно.

– Ты ведь не в курсе, детка… – голос был бархатный. – Твоя мама облажалась по-крупному.

Я вылупила глаза.

– О чём ты?

Он прикусил нижнюю губу, улыбаясь – медленно, хищно.

– Она решила, что может играть на нашем поле без правил. Полтора года назад твоя мать вложила почти всё, что у неё было, плюс деньги крупных клиентов, в один очень «перспективный» проект в Германии. Биотехнологии. Якобы революционный препарат от Альцгеймера. Только вот главный партнёр оказался мошенником. Деньги исчезли. Репутация – тоже. Ещё немного – и Rotschild Investments рухнула бы, как карточный домик. Клиенты уже собирались подавать в суд. А твоя мама… она бы потеряла всё. Дом. Фирму. И тебя бы тоже лишили всего, что у вас есть.

Он сделал паузу, наслаждаясь моим лицом.

– Отец вмешался. Выкупил долги, закрыл скандал. Вернул деньги клиентам из своего кармана. И всё это – за одну маленькую цену. Брак с твоей матерью. И контроль над её компанией.

Я стояла и не дышала.

– Врёшь…

– Проверь. Спроси у неё сама. Только учти: если ты ей расскажешь про наши «маленькие разборки», она сразу поймёт, что я знаю правду. И тогда… всё может очень быстро рухнуть. Опять.

У меня не было слов. Только холод внутри. Если я расскажу маме – я разрушу её счастье. Её спасение. Её любовь.

А если не расскажу… то остаюсь здесь. С ним. Каждый день.

Дилан смотрел на меня сверху вниз – медленно, нагло, осматривая с ног до головы, как рассматривают товар, который уже почти купили.

– Ты всё ещё Винни-Пух, – сказал он тихо. – Всё ещё толстая в моей голове. Всё ещё уродина. Не забывай об этом. И не думай, что похудела – и я вдруг начал видеть в тебе человека.

Я развернулась и побежала к выходу.

– Терри.

Я остановилась, не оборачиваясь.

– Первый день школы, а ты уже плачешь в библиотеке. Как мило. Добро пожаловать домой, сестрёнка.

Я вылетела из библиотеки, хлопнув тяжёлой дубовой дверью так, что задрожали стёкла.

Твою мать. Сегодня только первый день. А я уже чувствую, что тону.

Глава 5

Глава 5. Терри

Весь день я провела в каком-то вязком, душном трансе. На уроках я смотрела в тетрадь и не видела букв. На переменах шла по коридорам, как сквозь воду. А на обеде… на обеде я вообще почти ничего не съела. Только откусила пару раз от яблока и уставилась в тарелку, будто там были ответы на все вопросы мироздания.

Мэйсон сидел с Евой. Далеко. На другом конце стола. Он подошёл перед этим, виновато потирая затылок:

– Ты не против, если я сегодня с ней?

Я улыбнулась самой фальшивой улыбкой в своей жизни.

– Конечно нет.

Он ушёл, а я осталась. С яблоком и ощущением, что меня медленно разрезают пополам.

Дилан пялился на меня весь день. Везде. Даже когда я выходила в туалет – он стоял у стены напротив и смотрел так, будто уже придумывал, как меня сломать. Я не понимала одного: чего ему вообще от меня надо? Всю жизнь. С первого класса. Маньяк. После последнего урока я решила: домой не поеду. Ни с ним, ни за что. Позвоню своему водителю или Мэйсону. Пусть забирают. А пока – в библиотеку. Писать. Забыться хотя бы на час. Я уже почти дошла до тяжёлых дубовых дверей, когда сбоку на скамейку рядом со мной резко опустился Ной.

Я аж вздрогнула.

– Чего?

Он поднял руки, будто сдаётся.

– Терри… ты прости за сегодня. За то, что сказал утром.

Я открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.

– Ты серьёзно? Или это очередной пранк от Дилана?

Ной улыбнулся – криво, но неожиданно искренне.

– Нет, не пранк. Я правда… ну, перегнул.

Я сузила глаза.

– Ной. Чего надо? Говори быстро, у меня время дорогое.

Он наклонился чуть ближе. Глаза у него были серо-стальные, холодные, но в них что-то мелькнуло – настоящее.

– Пошли со мной на свидание.

Я чуть не подавилась.

– Что?!

– Завтра. В восемь, я заеду.

Я уставилась на него, как на инопланетянина. Меня никогда не звали на свидание. Особенно когда я была толстая – меня просто не замечали. А теперь этот… этот Ной Келлерман, лучший друг моего личного демона, сидит и говорит такое?

– Ты серьёзно думаешь, что я поверю? – я рассмеялась нервно. – Это же подстава. Вы с Диланом наверняка уже всё спланировали.

Ной пожал плечами.

– Даже когда ты была толстая… ты мне нравилась. А сейчас – вообще пиздец как. Но характер у тебя, конечно, как у фурии.

Я улыбнулась – той самой своей ядовитой, сладкой улыбкой.

– Ной, милый. Если ты думаешь, что я высокомерная сучка, то ты прав. Но я ещё и умная. Так что нет.

Он встал. Не обиделся. Наоборот – подмигнул.

– Я всё равно заеду в восемь. И ты выйдешь. Потому что тебе любопытно. И потому что ты устала быть одной.

Он развернулся и ушёл, даже не дождавшись ответа.

Сегодня писалось отвратительно.

Я ходила по библиотеке туда-сюда, как зверь в клетке. «Сингулярность» – моя книга про космонавта Юрия, который добровольно летит в чёрную дыру, – сегодня не хотела раскрываться. Он стоял у иллюминатора, смотрел в бесконечность, а я не могла понять: зачем он это делает? Ради науки? Ради искупления? Или просто потому, что больше некуда? Я плюхнулась на стул, закрыла MacBook и уткнулась лбом в прохладный металл. Дилан не выходил из головы. Сидел там, как червь, медленно, методично поедая мой мозг.

Вздохнула. Набрала Мэйсона.

Гудки. Гудки. Гудки. Он не взял.

Это было больнее, чем должно было быть. Обычно он отвечает даже на занятиях. Даже когда целуется. А сегодня – нет.

Ладно.

– Привет, Мариус. Забери меня со школы?

– Ох, мисс Ротшильд, простите… Я сейчас с вашей мамой у главного офиса. Буду через тридцать-сорок минут, хорошо?

Школа уже почти закрывалась. Меня вежливо, но настойчиво попросили освободить помещение.

– Ничего, я такси вызову. Не переживай.

– Но ваша мама…

Я отключилась. Не хотела слушать.

Собрала вещи, вышла в пустой коридор. Мне всегда нравилась школа вечером. Когда все эти золотые детишки разъезжались по своим особнякам, а коридоры становились просто коридорами – холодными, гулкими, честными. Без шёпота, без взглядов, без оценок.

На парковке было уже совсем темно. Почти девять. Я стояла под фонарём, пинала камень и тихо материлась. Такси показывало «водитель в пути», но уже двадцать минут.

– Да блин… – пробормотала я и топнула ногой.

Рядом стояла машина Дилана, чёрный Maybach и чуть дальше – серебристый Range Rover Ноя. Значит, они всё ещё на футболе. Отлично, только их мне не хватало.

Телефон завибрировал.

Мэйсон: прости, кексик, увозил Еву. Мы были на свидании)

Одно имя – и меня уже тошнило.

Я: Ничего, всё норм.

Мэйсон: Ты на улице? Опять в библиотеке сидела?

Я: Да. Водитель с мамой, такси не едет. Заберёшь?

Мэйсон: Буду через шесть минут. Я рядом.

Я: спасибо, брусик (сердечко)

Села на холодную лавку. Нога на ногу, одной болтаю в воздухе. Нервный тик. Когда бесит – всегда так делаю. А бесила меня Ева. Не потому, что она с Мэйсоном. А потому что она… Ева. Такая же, как Дилан. Красивая и жестокая. И абсолютно уверенная, что мир ей должен. Вспомнила, как она однажды обстригла волосы одной девчонке из младших классов – просто потому, что та посмела надеть такое же платье, как у неё. В глазах – ни капли жалости. Потому что папа – магнат, а у той девочки папа – всего лишь главный бухгалтер. И всё.

– Поехали.

Голос раздался сбоку – низкий, ленивый, как будто он уже устал от меня. Я даже не повернула голову.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Да.

– Я сказала – нет, – рявкнула я и резко встала, сверля его взглядом.

Он стоял совсем близко. После душа. Волосы ещё влажные, тёмные кудри упали на лоб. Рубашка идеально выглажена, хотя он только что с тренировки. Запах – чистый, дорогой, с лёгкой ноткой его геля для душа. И он улыбался. Этой своей улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось – и от ненависти, и от чего-то ещё, о чём я себе запрещала думать.

– Винни-Пух, ты меня реально бесишь. Просто не представляешь, как.

– Взаимно, проантроп. Как тебе новая кликуха? Раз уж ты мне дал одну, я тебе тоже придумала.

Он шагнул ближе. Кулаки сжаты. Желваки ходят. Я уже начала привыкать к его бешенству. Оно было почти… предсказуемым. Как гроза.

– Терри, сколько раз мне повторять, чтобы в твоей маленькой…

Он не договорил.

Сзади раздался знакомый звук двигателя. BMW Мэйсона въехал на парковку и резко остановился рядом. Я сорвалась с места и влетела в салон.

– Поехали, – выдохнула я, даже не закрыв дверь до конца.

Мэйсон дал по газам. Машина рванула с места. Я обернулась через плечо. Дилан стоял посреди парковки. Руки в карманах. Не двигался. Просто смотрел нам вслед. И в свете фонарей его глаза были чёрными.

– Всё нормально? – спросил Мэйсон, не отрывая глаз от дороги.

Этот вопрос уже начинал меня бесить. Потому что ни хрена не нормально.

– Дааа, Мэйс, всё нормально, – протянула я с сарказмом. – Единственное, что не нормально – это то, что Дилан вообще существует в моей жизни. Вот это реально проблема.

Он крепче сжал руль. Костяшки побелели.

– Он что-то сказал? Ты знаешь, я могу ему врезать.

– Нет! – я почти крикнула. – Не смей. Ты знаешь, кто его отец.

– Мне похер на его отца.

– А твоим родителям – нет. И моим тоже. Так что не лезь, я сама разберусь. Обещай мне.

Мэйсон долго молчал. Потом тяжело выдохнул:

– Обещаю. Но если этот сукин сын хоть пальцем тебя тронет…

– Не тронет, – соврала я.

Я не сказала ему про горло. Про руку на шее. Про «сестричку». Не хотела, потому что тогда Мэйсон полезет. А я не могу его потерять.

Я полезла в бардачок, достала мятные Mentos – он всегда покупает их для меня. Сунула одну в рот. Вкус был холодный, резкий. Как и всё сегодня.

– Кстати… – я постаралась сказать это легко. – Ной Келлерман позвал меня завтра на свидание. Думаешь, идти?

Мэйсон резко повернул голову. Машина чуть вильнула.

– Нет. Конечно, нет.

Я пожала плечами, хрустя леденцом.

– А что? Он сказал, что я ему нравлюсь.

– Терри, ты серьёзно ему веришь?

– Нет. Но мне семнадцать, Мэйс. Меня никогда не звали на свидание. Никогда.

Он молчал секунду. Потом сказал тихо, почти сквозь зубы:

– Я свожу тебя, если хочешь. В любое место. Хоть в Париж.

Я улыбнулась грустно.

– Мы и так везде вместе ходим. Как брат и сестра. Я хочу… настоящее. Чтобы сердце стучало. Чтобы поцеловали так, будто весь мир остановился.

Мэйсон ничего не ответил. Только включил поворотник и свернул к моему дому. А я смотрела в окно и думала:

Я правда такая. Грубая снаружи. Злая. С ядом на языке. Но внутри… внутри я хочу, чтобы меня обняли. Чтобы поцеловали медленно, нежно. Чтобы первый раз был не просто сексом, а чем-то важным. Чтобы потом можно было лежать и молчать, и чтобы это молчание было теплее любых слов. Я дорожу своим телом. Своей девственностью. Может, даже до свадьбы. Не знаю. Просто хочу, чтобы это было особенно. Чтобы меня любили. А не хотели «присунуть», как выразился Мэйсон.

С ним я нежная. С мамой – тоже. А с Диланом…

С Диланом я хочу только одного – чтобы он сгорел.

Но почему-то, когда я думаю о его мокрых волосах после душа, о том, как он стоял на парковке и смотрел мне вслед, внутри что-то сжимается совсем не от ненависти.

Глава 6

Глава 6. Терри

Машина Мэйсона остановилась у ворот. Чёрный Maybach Дилана уже стоял возле дома – нагло, как будто он здесь всегда жил. А ведь правда – почему он не живёт у себя? У Ваттенвилов особняк втрое больше нашего. Зачем им вообще было переезжать к нам? Или это тоже часть контроля?

– Ладно, я пошла, – тихо сказала я, глядя в колени. – Уже поздно. Мама будет ругаться.

Мэйсон поймал мою руку. Пальцы тёплые, знакомые до дрожи.

– Кексик… – голос у него был низкий, серьёзный. – Я люблю тебя. Ты знаешь это. Всегда полагайся на меня, правда. Я всегда буду на твоей стороне.

Я прильнула к нему, обняла крепко-крепко. Вдохнула его запах – пряный, с тёплой нотой гвоздики, обволакивающий, родной. Провела ладонью по его мягким светлым волосам – люблю так делать, с самого детства. Отстранилась нехотя.

– Не заезжай за мной завтра, – прошептала я. – Я буду ездить с ним. Мама �