Дрейф life бесплатное чтение

ГЛАВА ПЕРВАЯ…Понедельник случается…

Курю, подпирая чугунную решетку набережной, наблюдаю. Мимо великая русская река несёт воду в Каспийское море. Мыслей нет, хорошо. Надо наслаждаться в моменте, скоро всё кончится. Весна на излёте. Впереди июнь, жара и тополиный пух вперемежку с дорожной пылью. А так, в целом, всё неплохо. Понедельник, одиннадцатый час. Смолю и вглядываюсь в первых, ещё бледных, купальщиц на желтом песке. На топ лесс, памятуя о наших новых скрепах, никто не решился, созерцать нечего. Остатки табачного дыма приятно пощипывают в носоглотке. Дорогое удовольствие, ведь курить вредно и говорят, даже опасно для потенции.

Под аккомпанемент no name-мелодии, бычок по замысловатой траектории покидает меня. Получилось красиво. В кармане продолжает истереть телефон. Финито, встречаем новый рабочий день. На экране гнусная свинья, визави злых птичек. Борис Максимыч, собственной персоной. С этим надо держать ухо востро.

– Боря, доброе. Чем обязан?

– Доброе утро, Глеб, – голос вкрадчивый, интонации, как всегда заискивающие: а ты сейчас где? – в качестве ответа, на языке вертится привычное, «в Караганде» или что-то более ёмкое и не цензурное. Сдерживаюсь, воспитание и всё такое.

– Хочешь пригласить на свидание под луной? – так и знал, этот толстый соглядатай в своём репертуаре. Но я, тёртый воробей и стреляный калач, без запинки выдаю заранее приготовленную легенду: Прости, я занят. Сижу в пятерке, жду начмеда. А что?

– А-а, – тянет Борька, словно действительно проглатывает мою дезу. А куда ему собственно деваться, по городу работают «глушилки» и моего местоположения, недоверчивому работодателю теперь толком не отследить: Ничего особенного, Александр Александрович, назначил собрание на два часа.

– Я вас, Борис Максимович, услышал, – и что бы он больше не донимал, повторяю: Всеобщий шабаш на Лысой горе в четырнадцать часов. О, Борь, всё давай, мне надо идти. Увидимся…

Сбрасываю вызов. Понятно, наше солнышко, Сан Саныч, опять решил промотивировать вверенный ему коллектив к достижению новой вершины на графике капиталистического труда. Как он достал. Вроде взрослый человек.

Справа на лево, вниз по течению, скользит свеже-белый теплоход. Видны яркие фигурки отдыхающих, слышна музыка. Всем хорошо, и судну, бегущему по течению, и людям на его открытой палубе. Конечно, экономика на подъёме, грязная зелёная бумажка немного меньше ста, теперь можем позволить расслабон и по понедельникам. Достаю остаток городской и от нежелания что-либо делать, когда другие так завидно отдыхают, начинаю кормить птиц. Голуби да воробьи суетятся под ногами. Бросаю несколько кусочков на гранитную тумбу парапета, тут же приземляется серо-карий. Пищит, чирикает, сверлит глазом профессионального попрошайки. Измельчали потомки динозавров. Впрочем, как и мы. Где-то гремит война, гибнут люди, а у нас обычная жизнь. Прогулки на белоснежных теплоходах по понедельникам. Если б не новости и сообщения от МЧС, вообще ничего бы не напоминало.

Воспользовавшись моей задумчивостью, потомок птеродактиля с громким писком бросается вперед и налету вырвав из пальцев хороший кусок мякиша, даёт деру, не сколько от меня, сколько от рванувших в погоню соплеменников. На циферблате- одиннадцать, без четырех. Поспешу, успею заскочить на тройку визитов и в пару аптек, потом домой, пообедать. Может даже удастся вздремнуть. Последний раз оглядываю разочаровавший безтоплесьем пляж и пропустив мчащегося мимо на электросамокате здоровенного «лося», выдвигаюсь к стоянке. На полпути, посреди центральной аллеи слышу за спиной призывный окрик.

– Глеб! – на женский голос рефлекторно, а как иначе, оборачиваюсь. Пыльно-розовый, за это знание спасибо мировой паутине, комбинезон, однотонная детская коляска в той же цветовой гамме. Сразу видно, пастельная мамочка. Приглядываюсь, кто же это из моих приятельниц стал последователем модной педагогической «секты»? Лицо на первый взгляд не знакомое. На второй тоже, хотя в памяти кто-то вертится, но без конкретики. Улыбается, подходит ближе.

– Привет Глеб, а я гляжу, ты или не ты.

– Я, это точно я, – весело подтверждаю очевидный для себя факт и хоть убей не могу понять с кем веду беседу. Что говорить, старость не радость. Страдания дряхлой памяти видимо настолько заметны, что знакомая незнакомка жалится над мной.

– Не узнаёшь? Лиза, Муравьёва. Одиннадцатый Г-класс. Вспомнил?

– Всё, ну конечно, – скалюсь, во все оставшиеся тридцать один. Пазл сложился. Так и есть. Девчонка из параллели, первая любовь Димыча, которую он от меня крайне тщательно оберегал. От того только шапочное знакомство без перспектив: Ты, так изменилась, – тут не вру, изменений килограмм на семнадцать или двадцать: а глаза и улыбка, прежние.

– Надо думать, больше пятнадцати лет прошло, а ты вот, всё такой же, подтянутый, я тебя сразу, как увидела, узнала.

– Бегаю много, потом курю. Иногда совмещаю. К тому же вижу, в отличии от тебя, ещё не рожал. Кто у тебя там сопит, мальчишка или девчонка, а то по расцветке не поймешь.

– Мальчик, Александр, – загорается словно солнышко, даже смотреть приятно.

– Мамкин защитник, поздравляю. Тебе теперь для комплекта девчонку-красавицу, как мама, – льщу грубо, на автомате. Всему виной наши продажные тренинги: Помощницу.

– Тогда Глеб, сразу четырех, – и смеясь поясняет: Четырёх девчонок. Санёк у меня уже четвертый.

– Что? – смотрю на неё, ушам не верю. Неужели, маткапиталл в действии?

– Да, сама в шоке. Никогда такого не предполагала, – и вот оно, самое неприятное в таких встречах: Ты то как? Женат, дети?

– Нет, Лиз, это не шок, а шоколад. И всё равно не останавливайся, нужна лампочка-дочка. У меня всё гораздо скромнее. Счастливо женат, дети в планах, – в дальних, крайне дальних и не из-за меня, – зачем-то оправдываюсь перед ней, по сути, чужим человеком..

– Ясно, а доктором стал? Помню, ты хотел в медицинский поступать. Как ты сказал на последнем звонке, светя другим, сгораю сам?

– Говорил, было такое,, – признаю ошибки молодости и едва не сгораю со стыда от этих её воспоминаний. Что не несёшь в подпитии когда тебе семнадцать и никто не даёт. Хорошо, покойный Джобс тогда ещё не придумал свою шайтан-машинку фиксации чужого позора и можно жить спокойно, не сгорая от стыда при каждой встрече с людьми из прежней жизни: Поступил, закончил, стал.

– И где работаешь? – продолжает она свой допрос.

– Нигде, – признаваться зазорно, но врать тоже не стоит, ведь наверняка захочет безплатную консультацию. Если не себе, то одному из отпрысков: Пришлось бросить эту вредную привычку, я теперь в большой фарме. Занимаюсь продвижением лекарственных препаратов.

– Ясно, – её улыбка на месте, но заметно поблекла. Как это неприятно, разочаровывать людей. Самое время нанести ответный удар: Да Лизавета, вот как то так всё получилось, ты то чем занимаешься?

– Я? Я, мама, – улыбается довольно искренне, может в правду не понимает, что это, как утверждает моя благоверная, профессиональная стезя с сомнительным карьерным ростом.

– Понятно, достойная должность, из-за блеска в её глазах даже не пытаюсь ёрничать о предстоящем назначении на пост «квадратной» свекрови: А кто, счастливый партнёр в семейном бизнессе? То бишь папа?

– Твой одноклассник, Пашка. Сверчков, помнишь его?

– Хакер-нахер?! Он же вроде программист, – моё удивление через край, до этого момента у нас с Димычем существовала стойкая уверенность, что IT-шники размножаются исключительно почкованием: Он же исполнил свои мечты? Или нет?

– Исполнил, у него сейчас своя контора, пишут программное обеспечение для логистики. он у меня молодец, – Лиза, как хорошая жена, моей такому только учиться, хвалит мужа, а я чувствую увесистый камень в свой огород. Вечный закон бытия в наглядном примере. Последние школьные задроты, теперь их модно звать чушпанами, достигают вершин, а чёткие пацаны, курившие за углом учебного заведения, плавно перемещаются в сторону алкомаркета. Остальные, типа меня, тянут лямку среднестатистического бытия. Даже детей у него на четыре больше, хотя дело вроде не хитрое, да и хорошо знакомое. Грустно, надо будет позвонить Димычу, щедро поделиться обидой на жизнь. Кстати, почему бывшая зазноба ещё не спросила про него?

– Глеб, а ты видишься с кем-нибудь из своего класса? – Лиза будто читает мои мысли, но ожидаемо начинает из далека.

– Исключительно с Дмитрием Геннадьевичем, – - говорю весомо, надо же поддержать реноме друга в глазах бывшей: Со Сметанкиным. Большим человеком стал. Ведущий инженер НИИ, работает над чем-то секретным на погибель супостатов и блага Родины. Подписка о неразглашении и всё такое, поэтому Елизавета, без подробностей.

– Вечно ты шутишь, совсем не изменился, – вместо того что бы начать кусать локти, она смеётся. Прости, Димыч, я сделал всё, что мог. Глядя на счастливо улыбающуюся супругу преуспевающего чушпана, понимаю, самое время уходить, жаль по английский не получится.

– Ох Лиз, так приятно было встретится. Ну сама понимаешь, надо бежать, трудиться. Передавай своему олигарху респект да привет, – и пока она не успела предложить обменятся номерами, собираюсь быстро ретироваться.

– Тоже была рада увидеться, -произносит не уверенно, глядит растеряно, не ожидала такого молниеносного прощания. Даже не ловко, зачем так с ней. Останавливаюсь на полушаге: Лиз, может вас подвести? У меня машина тут рядом, на парковке.

– Ой, не надо Глеб. За нами скоро водитель приедет.

– Ну, тогда до встречи, – выдаю на прощание натяжную улыбку и подхватив с асфальта чувство собственного достоинства, ретируюсь.

ГЛАВА ВТОРАЯ …Работник месяца…

Без пятнадцати два, голодный и злой на судьбу-злодейку, выруливаю на стоянку перед панельной коробкой бывшего НИИ. С парковочными местами возле этого памятника славных времен позднего Застоя, естественно, как и со всем в то время, дефицит. Кое как втискиваюсь подле фонарного столба, спешу внутрь. Вхожу в фойе и мимо безразличной ко всему кроме сканворда вахтёрши следую дальше, к лестнице и уже на первом пролёте слышу знакомые голоса. Поднимаюсь, так и есть, на третьем весь наш продажный коллектив, за исключением верховного. Смолят. Вернее, курит только Хаги-Ваги, будущие матери «парят». Тут же и Борюсик, длинный и толстый, дышит халявным никотином, греет уши, не сводя маслянистых глазок с Алёны.

– Привет, барыги! – киваю дамам и жму протянутую ручищу Хаги-Ваги, тонкая сигарета между пальцами точно спичка, а ведь когда пришёл к нам, вовсе не курил. Пагубное влияние коллектива во всей красе.

– Апельсины, лучше брать греческие, – голосит Борюсик на свою любимую тему, полагая себя тонким гурманом и по совместительству Тосей Кислициной: Кожура у них такая светло-оранжевая, а мякоть кисло-сладкая. Самое то…

– Борис Максимович, вы сегодня косплеете Чебурашку? – с хода врубаюсь в его повествование. Самопровозглашенный Шеф предпочитает уйти в игнор, тогда оборачиваюсь к Хаги-Ваги:Федор Алексеевич, чем нас сегодня подчуют? – и перехватив прямой взгляд, подмигиваю Тане. Реакции, как обычно никакой.

– Боря на выходных делал баранину по-гречески с апельсинами, – басит Хаги-Ваги: Слушай Глеб, у меня что-то с коробкой стряслось. Не знаю, как описать… когда переключается со второй на третью…

– Точно пинается? У меня зимой было, дроссель прочисть и всех делов. Работы минут на пять, утверждаю неголословно, именно столько Димыч, мой «штатный» механик, с этим и возился: Там не сложно, без проблем справишься.

– Баранина, конечно должна быть молодая. Я, наверное, трижды весь Губернский обошёл прежде чем купил. Тут надо смотреть на кость, цвет мяса и жира, – тем временем снова продолжает домашний Рататуй. Самое неприятное в этих рассказах, то что никто из нас его стряпни не пробовал. Только фотки и басни подобные этой. Сигарета перевалила за экватор, а Борькино повествование даже не думает заканчиваться.

– Борис Максимович, – вставляю между преимуществами белого перца над красным: Вы пожалели бы коллег, принесли разок попробовать, а то от ваших рассказов у меня скоро прободение желудка будет. Кстати откуда в Греции бараны, там вроде везде горные козы скачут?

– Глеб, понимаешь, – уныло глядя на меня сквозь очки, Борюсик в поиске достойного ответа с секунду молчит, а затем поучительно начинает: В Греции всё есть…

– Да, есть всё, – бесцеремонно обрываю: Есть всё необходимое для прекрасного отдыха. И самое главное, воздух и морская вода. Борь, я тоже читал Чехова, а вот, баранины в апельсинах еще не пробовал. Когда устроим дегустацию?

– Глеб, пойми, это нельзя разогревать. Такое надо есть с огня. Сразу, – и очень живописно состроив блаженную улыбку, чтобы отвязаться от меня, поворачивается к своей неразделённой любви: Вот если бы Алёна Дмитриевна наконец согласилась на моё приглашение.

– Даже не знаю, в твоих рассказах звучит так аппетитно. Борь, я бы с удовольствием, но Константин, думаю, будет против, – лицо Алёны лучится весельем, но все мы за исключением самого влюблённого идальго, в курсе, как достали её эти подкаты. Знаем и каждый раз с удовольствием наблюдаем. Опять ловлю на себе говорящий взгляд Тани. Понятно, сейчас скажет какую-нибудь гадость.

– Борис, а ты Глеба позови, тогда и Алёна, может захочет придти, сквозь клубы ароматного пара её синие глаза как две льдинки: Два часа, Александр Александрович ждет.

Намёк на грани фола, но любимке Верховного можно. А вообще, какое дурацкое слово. Любимка. Легковесное, на грани ничего. Это не любимая, на любимке не женятся. Может от этого она такая злая?

Таня уходит, следом, послушно тянутся остальные. Пусть идут, моей сигареты ещё на пол Китая хватит.

Контора нашего фармгиганта в жалкие две комнаты. Побольше, для совещаний и всякой представительской макулатуры с канцелярией. Так сказать, бус и зеркалец для аборигенов от медицины. Из второй восходит наше солнышко, Сан Саныч. Учитывая фамилию, Александров, его родители не особо креативные люди. Яблочко упала недалеко и наш верховный самый скучный терапевт из пока встреченных мной. Хотя, какие мои годы, столько визитов по поликлиникам ещё впереди…

Падаю на стул, Борюсик синхронно вскакивает, спеша к двери любимого руководителя.

– Александр Александрович, два часа, все в сборе.

– Иду, Борис, – шеф появляется в дверях своего кабинета. Словно невзначай, делаю ладонью козырёк будто в солнечный день. Любимка закатывает глаза, Хаги-Ваги сдержано улыбается, Алёна сильно пихает коленом под столом. Саныч, наверняка всё видит, но мощный волевой подбородок в его случае, только декорация. Уверен, решись я покинуть свою богадельню на пару лет раньше и место регионального представителя было бы за мной.

– Добрый день, коллеги, – угнездившись во главе стола, Сан Саныч обводит нас всё понимающим взглядом: Итак, – делает паузу, собирая наше внимание на собственной персоне. Борюсик вооружившись здоровенным фирменным блокнотом, интересно где он только такой достал, готов конспектировать.

– Итак, – повторяет верховный, – Собрание внеочередное и очень важное. Не стану скрывать. Все, итак прекрасно знают об обстановке в стране и в мире, – а то, «телегу» читаем, телевизор смотрим. Удивительно, как наш работодатель ещё не встал на лыжи обратно в свой Брюгге, – На фоне этих событий, – Саныч делает грустную паузу и не понятно о чём вздыхает: Дела в нашей компании сейчас идут не очень хорошо. В частности, продажи препаратов упали до пятилетнего минимума…

Ну да, разве Минздрав виноват, что наши чудо-таблетки в три раза дороже, чем у прямых конкурентов? Верховный продолжает ещё что-то вещать, но кроме Борюсика, его, по-моему, никто не слушает. Сидящая напротив Любимка уже почти дорисовала в блокноте бабочку, садящуюся на цветок-ромашку. У махаона длинные усики и здоровый хоботок, похожий на член. Интересно, чья это больная фантазия, художника или зрителя? Алёна под столом сжала мне колено, кошусь на неё. лицо серьезное, глаз с руководителя не сводит.

– Поэтому, – Саныч повышает голос выделяя самое важное, по его мнению, место: Головной офис вынуждено решил сократить штат нашего подразделения на одного человека.

Как и остальные, гляжу на шефа. Борюсик замирает с открытым ртом. Немая сцена, всё как у Николая Васильевича. Сюрприз удался. Отличные новости перед пляжным сезоном.

– Да, это очень неприятно, – верховный продолжает нас огорчать: – Каждый из вас член нашей команды, а лично для меня, семьи, но это решение из Москвы. Сейчас выбрать с кем расстаться я не могу и поэтому попросил месяц на принятие решение. За это время мне предстоит оценить работу каждого, – просто здорово. Месяц каторжного труда и в конце тебе сообщат, что ты уволен: Итак, как не грустно, собрание закончено. Глеб, зайди ко мне на минуту, – Саныч восходит со своего места.

– Штирлиц, – зубоскалит Алёна: Вас попрошу остаться.

– Не правильно цитируешь сестрица Алёнушка, перечитай. Ладно, можешь пересмотреть, это десятая серия.

Захожу в кабинет верховного и закрывая дверь вновь подмигиваю Любимке. Не ей же одной греться в лучиках нашего Сан Саныча.

– Глеб, ты был в пятой горбольнице? – тихо, почти шёпотом интересуется шеф, едва остаёмся вдвоём.

– Конечно, Александр Александрович, – выдаю дезу, отмечая, что Борюсик уже успел обо всём доложить: Прямо с утра заехал.

– Ну и как там дела? Они будут делать закупку? – Саныч упирается в меня бесцветным рыбьим взглядом.

– Пока буксует, – не отвожу, смотрю ему прямо в глаза: Майя Леонидовна, фармаколог, ломается, но думаю ещё немного и всё согласует.

– Не хорошо, – он первым отводит взгляд. Ну и кто из нас двоих после этого настоящий альфа? Саныч это понимает: Глеб, что её не устраивает? – интонация раздражённая, сам делает вид, будто что-то ищет среди бумаг на столе. Наверное, свой мнимый авторитет.

– Всё и ничего, шеф, – лью бальзам на его самолюбие: Просто она типичная мымра. Сами посудите, женщине под полтинник, мужа нет, детей тоже. Вот и бесится, – впервые за всю беседу говорю правду. Саныч поднимает глаза, лицо недовольное. Видимо объяснения его не устраивают. Сейчас будет попытка отчитать.

– Глеб, ты это предлагаешь мне написать в отчёте для Москвы? – уже шепчет он, точно мы строим заговор: Это не может быть причиной. В конце концов, поухаживай за ней, пригласи в ресторан, в кино.

Киваю, будто всё понял. Метод из дурного романа или советской киноклассики, наверное, зря упоминал про мымру. Или Саныч вынес это со своих бизнес-курсов по мотивации?

– Глеб, – шеф заговаривает мягче, сейчас после кнута последует пряник: Ты же слышал, пришло тяжёлое время и с кем-то придётся расстаться. Я не хочу, чтобы это оказался ты.

Пожалел волк кобылу, как говорит дед. Тогда избавь нас от Любимки, всё равно от нее меньше всего пользы. Пользы для фирмы разумеется. Сам же опять киваю.

– Понял, Александр Александрович. Положу все силы в пикап на службе фармторговле. Теперь моим девизом будет, провизоры-девчонки держитесь за юбчонки! – с трудом останавливаю себя от пионерского салюта.

На первом нагоняет Алёна, подхватывает под руку, чуть виснет, прижимаясь вторичными половыми.

– Хотел сбежать от меня? Как тебе новости? Что там Саныч, за чем вызывал? – три вопроса за раз, но интересует её, точно знаю, только последний.

– Да так, ничего особенного. Хозяйство у него покраснело, хотел посоветоваться.

– Балбес, – она заливается смехом и напоминает: вечером приеду, опишишь в красках.

Точно, сегодня же понедельник. Всё, как в аптеке, всё по расписанию. Вернее, по липовому графику дежурств роддома. Никакой романтики.

– Конечно, – улыбаюсь, хотя особой радости от этих мероприятий давно не чувствую.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ …Шило на мыло…

Без пяти семь на циферблате кухонных часов зарождают слабую надежду, что Алёна сегодня не придет. В открытое окно тянет тёплый сквознячок, прощаясь, светит солнце и слышно, как возле подъезда общаги напротив спорит дурными голосами молодняк. Вот где бушуют настоящие страсти и кипят гормоны, остаётся только завидовать и надеется, что, хотя бы к ночи они угомонятся.

Добив последнюю колонку цифр, заканчиваю писать отчёт о проделанной за день работе и отправляю ненаглядному шефу, пусть зачитывается. Сволочь, устроил нам крысиные бега. Охота чаю, но это нужно вставать, идти к плите. Достаю сигарету, закуриваю. Пара затяжек действуют, как допинг, поднимаюсь и всё же ставлю чайник. Пока он закипает, провожу кастинг средь остатков чайных пакетиков. Выигрывает чёрный, с лимонной эссенцией и к моменту внезапного пробуждения телефона, победитель уже ныряет в кипяток.

– Привет, сынок, – сквозь шум волн и свист ветра, слышу из трубки мамин голос из прекрасного далёка. Для полного погружения в реалии черноморского отдыха не хватает только треска цикад и аромата шашлыка: Глеб, ты сейчас где?

– Дома, – и почему это всех так волнует, спохватываюсь, оговорка выходит по Фрейду: У деда, он на Фазенде.

– Понятно, а я ужи подумала, – мамин голос становиться заметно грустнее: Что ты к себе вернулся. Как у вас с Леночкой дела?

– Всё, как прежде мам, – стандартно отговариваюсь на уже обыденный вопрос: в поте лица трудимся над сохранением своих отношений.

– Значит плохо, плохо трудитесь, Глеб, – начинает она знакомую «песню»: Давно бы вернулся в семью и всё бы у вас наладилось. Муж дома должен жить.

– Во-первых, это её квартира, а во-вторых семья – это больше двух, ставлю всё по своим местам и пока не дошло до скандала на удалёнке: Мам, ты только ради этого позвонила?

– Живите, как хотите, раз такие умные. Я тебе, что нужно делать сказала, – оставляет она за собой право на последний совет, по голосу понимаю, обидевшись, по обыкновению поморщилась: Нет, я хотела тебя попросить, ну а теперь и не знаю… Глеб, надо будет домой заехать, у Павлика экзамен на следующей неделе. Я ему каждый вечер звоню, проверяю. Но ты всё равно, заедь. Посмотри, как он там. Ладно?

– Хорошо, заеду, – ощущаю укол детской ревности, не приятно слышать, что младшему сыну она звонит раз в десять чаще. С другой стороны, ежедневно выслушивать мудрые советы, то ещё испытание для нервной системы. Так что, увольте, пусть лучше младший несёт наш крест родительской мудрости и заботы: Это всё? Тогда пока, мам? Как там папа?

– Нормально у него всё, на рыбалку собирается. Я передам от тебя привет. Не забудь съездить к Павлуше, продуктов ему купи, только смотри, не забудь. Пока, я на тебя рассчитываю.

Отключаюсь. Вроде привычно, но осадок обиды остаётся. Запиваю его глотком долгожданного чая, уже холодного. Пока говорили, успел простыть. На дедовских «ходиках» пятнадцать минут восьмого, странно, что Алёны всё ещё нет. не случилось ли чего? Не успеваю по-настоящему заволноваться, как в открытое окно слышу знакомый, и не важно зима на дворе или лето, быстрый перестук каблуков. Вечный комплекс и свои загоны. Не дожидаясь зова домофона, иду в прихожку, встречать.

– Привет-привет, – мимо ходом в дверях, чмокнула в щёку и разувшись, стала почти на голову ниже: Признавайся уже не ждал?

– Ждал и волновался, – забираю у Алёны раздутый вещами пакет-майку, главный элемент её конспирации для бдительного сожителя: Уже подумал, что РосКостикОтелло тебя раскусил и задушил, – сдерживаюсь и не добавляю «на конец».

– Ну когда тебе уже надоест придумывать эти аббревиатуры? – мелким, во всех смыслах, хищником проскальзывает на кухню: Припас что-нибудь вкусненькое для меня покушать? – как обычно, думает только о еде и о себе.

– Что найдешь, всё твоё, – заранее зная результат делаю широкий жест, иду следом: Тяжёлый у тебя сегодня пакет, что там?

– Печёночные оладьи, можешь себе оставить, – Алёна уже у холодильника, роется в моих немногочисленных запасах: Терпеть их не могу.

– Зачем тогда готовила?

– Я? Готовила? Издеваешься? – возмущённо фыркает из-за дверки холодильника: Пусть женится сначала, мамкин пирожок. Это будущая свекровь целую бадью приволокла, волнуется, что её Костик со мной совсем зачахнет. Слушай, у тебя тут практически ничего нет, может закажем? Ну, давай, пожалуйста… О, колбаска, – выуживает из глубин холодильника припасённые на завтрак остатки сырокопчёной: Хлеб-то хоть есть?

Не успеваю ответить, Алёна уже находит его самостоятельно и перемещается за стол.

– Вот и чаек, – отпивает из оставшейся без присмотра чашки: – Чё, без сахара? Гони рафинад, я голодная, как волк. Кушать хочу! Что у тебя в пятой гор больнице? Может помочь?

– Нет, спасибо. Сам справлюсь. Держи, – протягиваю сахарницу, её осведомлённость в делах конторы и не только моих, давно не удивляет: а ты откуда знаешь?

– Борька по-секрету сообщил, – закидывает четыре кубика и вновь бегло оглядывает пространство кухни: Нет, Глеб, так жить нельзя. Или ты святым духом питаешься? Пожалуйста, ну давай чего-нибудь вкусненького закажем…

– Позвони своему информатору, – радикально съезжаю с темы заказа: Вдруг Борис Максимович оказывает ещё и кейтеринговые услуги. Баранина по-гречески с апельсинами. Вот, если бы Алёна Дмитриевна согласилась… – довольно умело, талант не пропьёшь, пародирую Борюсика, от чего Алёна забавно морщится.

– Лучше не напоминай мне про него, аппетит отобьёшь, – глядя на неё, жующую, в последнее верится с трудом. Делает новый глоток чая, серый взгляд становится пугающе серьёзным: Глеб, ты в курсе, что вы с Бирюковым, главные кандидаты на вылет? И не смотри так, сам подумай. С Таней Саныч не расстанется, Борька его правая рука, остаётесь вы с Федькой. Этот договор с пятеркой твой последний шанс.

– А ты? Предлагаю ей альтернативный вариант и Алёна на краткий миг удивлённая, не только замолкает, но и прекращает жевать: Я? Угораешь что ли? Я хороший работник с отличными показателями, – возьми, к примеру, прошлый квартал…

Дальше можно не слушать, ощущается подвох, какое-то второе дно. Догадка приходит типично мужская, банальная и от того, вероятно самая достоверная. Однако, зачем такое озвучивать?

Напоминанием о семейных ценностях, в кармане гремя сабельным аллюром Хачатуряна оживает телефон. Елена, звонок, как обычно, неожиданный, нежданный, не приятный. Ухожу в комнату, оставляя Алёну с колбасой один на один, тут я лишний. Глубоко и обречённо вздохнув, принимаю звонок.

– Привет, спал что ли? – её стабильно раздражённый голос, как продолжение ещё звенящей в ушах мелодии: К бессонной ночи готовишься?

– Добрый вечер, моя благоверная, – с этой стервой нужно быть максимально дружелюбным, а то обидится: Ошибаешься, готовлю ужин. Баранину по-гречески в апельсинах. Знаешь, как отличить цитрусового сына Эллады от марокканца? Хватит на двоих, приезжай на ужин. С продолжением. Что-то случилось?

– Не смеши, ты даже суп не можешь разогреть, – любящая жена никогда не упустит возможности уколоть, доказывая мою никчёмность.

– Дорогая, люди со временем меняются, я теперь могу шеф-поваром в мишленовском ресторане работать. Что-то случилось, а то у меня фуагра подгорает, – пробую возвратить разговор в деловое русло.

– Посудомойкой не возьмут, – крепко стоит Елена на своём. Интересно, услышав подобное мама продолжала бы ещё настаивать на возвращении в семью? Наверняка, у Елены, как и у Павлика, в её глазах рейтинг выше моего: Нам надо серьёзно поговорить, можешь в четверг приехать?

– В четверг? – делаю мхатовскую паузу, будто что-то вспоминаю или обдумываю: Нет, извини, у нас на работе сейчас завал грязных тарелок, никак не получится. В выходные, как обычно, буду у твоих ног.

В телефоне повисает молчание. С моей стороны, конечно, не красиво, ведь обещал работать на сохранение брака, но знаю я эти серьёзные разговоры, до выходных потерпят. Деньги ей нужны, так пусть немного помаринуется.

– Ладно, всё равно не рассчитывала на тебя. впрочем, – и контрольный укол в моё самолюбие: Как всегда. Пока.

– Пока, любимая, – отвечаю в уже гудящую короткими гудками трубку. Вот и поговорил с супругой.

– Кто тебе звонил? – жуя большой бутерброд, окончательно прощай моя сырокопчёная, Алёна замирает в дверях. Поразительно сколько она может съесть. Сама меньше метра шестьдесят, худенькая как подросток, а ест как я, если не больше.

– Мой приятель… Копейкин. Капитан Копейкин, – с интересом жду реакцию.

– Полицейский? Ты не рассказывал, – она пальцем запихивает остаток бутерброда, который не вмещается в рот, подходит вплотную: Или он, гаишник? А, поняла, опять твои литературные приколы. Вспомнила, у Достоевского был такой, да?

– Да, у Николая Васильевича, – никак не реагирует, литература не ее конек, и для меня она ценна вовсе не за это: Гоголь, «Мертвые души», школьная программа.

Но Алёну отечественная классика давно не интересует, чувствую её ладони у себя под футболкой. Маленькие и холодные, словно только из морозильника. Продолжая дожёвывать, стягивает с меня становящийся лишним предмет гардероба.

– Уморила червячка?

– Угу-угу, – мурлычет, сильнее прижимаясь, серые глаза мутнеют: Теперь десерт.

– В душ пойдёшь? – от этих прикосновений по спине бегут возбуждённые мурашки, а в голове откуда-то свежеприобретёное понимание, что поменял шило на мыло. Елену на Алёну, которая молча, тянется к моим губам. Отвечаю. Поцелуй долгий, сырокопчёный…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ …Мерлезонский балет…

Не нарушая свой и уже получается наш, общий, распорядок, ровно в двадцать два часа звонит РосКостикНадзор. Соблюдая минимальные в подобной ситуации приличия, выхожу на балкон. С минуту попризывав к себе глубоким негритянским сопрано, словно какая-то новоиспечённая Сирена нашего времени, телефон замолкает. Первый акт Мерлезонского балета завершён, продолжение скоро последует. Время есть, закуриваю.

На улице почти темно, только за горизонтом неясные отсветы давно отгоревшего заката. Еще не остывший воздух манит комфортом на прогулку. Но это только разминка перед летним пеклом городских кварталов, когда не спасает ни ночь, ни близость Волги. В отражении стекла балкона вижу Алёну. Хлопчатобумажная, во сне тело должно дышать, сорочка в мелкий цветочек, в руках романтическое фэнтези в мягкой обложке. Остаётся надеяться, я в её отнюдь не девичьих фантазиях хотя бы не гнусный тролль или гоблин. Телефон рядом с ней снова оживает и Алёна, заложив книжонку пальцем и выждав короткое время, отвечает на вызов.

– Привет-привет, лапка, – несколько секунд молчания на взаимную няшку: Женщину перед кесаревым смотрела, сейчас дозаполню историю и пойдём доставать… Вроде бы мальчик… Да, сегодня, как всегда, аврал. Да-да, как в том анекдоте, хоть лампочку разбивай…

Знаю этот анекдот, типично акушерский. В разговор больше не вслушиваюсь, он тоже с вариациями типичен. Просто разглядываю Алёну. В жёлтом свете ночника она не так уж и очаровательна, как видилось два года назад. Ничего особенного, разве что грудь, красивая. Всего каких-то пара лет. Тогда казалось забавно, жена Елена, любовница Алена. Как говорится, почувствуйте разницу. Только я её не ощутил. Ни тогда, ни сейчас.

– Ну, ладно. До завтра, лапка. Я тебя тоже, сильно-сильно. Целую, заканчивает Алёна разговор и отбросив телефон, тотчас с головой погружается в мир, если судить по обложке, романтически настроенных вампиров.

– Что тоже? – спрашиваю её через открытую дверь. Не реагирует, хотя уверен, прекрасно слышала. Приходиться звать: Алёна Дмитриевна, вы меня после всего произошедшего между нами решили игнорировать?

– А, что? Глеб, ты что, со мной говоришь? – довольно неумело, забыв про мою специальность, пытается симулировать острую тугоухость: Ты что-то спрашивал?

– Тридцать три, шестнадцать, восемьдесят, – шепчу ей в пол силы и Алёна ожидаемо успешно проходит тест на шепотную речь: Что тридцать три, что шестнадцать?

– Ничего, просто проверял твой слух. Я же оториноларинголог, не забыла?

– Нет, ты же видишь, я читаю. Внимательно, – демонстрирует свою книжонку, не достойную даже беглого просмотра: Что ты спрашивал?

– Ты вот сейчас сказала своему РосКостикЛапке, что тоже его. Я и спрашиваю, что тоже?

– О, Господи, я-то подумала, что-то серьёзное. Ничего такого. Пойдём спать, я так устала за сегодня. Или может, что другое? – игриво улыбнувшись, поднимает левую нитку брови: Может есть желание повторить?

– Разве что вопрос, – ясно вижу, ей не хочется касаться этой темы, однако продолжаю давить: Правда Алён, что тоже?

– А ты как думаешь, Глеб? – тон, как по щелчку, раздражённый, серые глаза злые, забегали: Костик сказал… Сказал, что любит меня, я ему ответила, что тоже. Удовлетворен?

– Доволен, – киваю и чувствуя себя моральным уродом-садистом, задаю вопрос, ответ на который, честно говоря, отчего-то мало волнует: а меня?

– И тебя тоже, мой ревнивец, – чмокнув воздух, Алёна посылает воздушный поцелуй и вновь раскрывает свою макулатуру. Не верю, как сказал бы реформатор русского театра.

– А кого из нас больше? – вполне осознаю последствия, но зачем-то продолжаю двигаться по маршруту, ведущему к скандалу.

– Глеб, отвали, – отвечает, старательно не отрываясь от своей беллетристики. Одна из вампирш на обложке, внешне напоминает Любимку. Такая же губастая. Интересно, вампирши сосут только кровь?

– Нет, Алён, правда, скажи, кого больше, меня или РосКостикСожителя?

– Глеб!!! Ты задолбал уже!!Сука! – бульварное фэнтези внезапно через всю комнату летит в противоположную стену, рассыпаясь веером страниц дешёвой желтоватой бумаги. На такую бурную реакцию, признаться, не рассчитывал: Ты умеешь достать! Доволен, чудило?! Ну, чего привязался?!

– Я просто хотел узнать, кого ты любишь больше…

– Всё у тебя просто! Да пошёл ты! – ей так не хочется отвечать на вопрос, что, порывисто вскочив с дивана и сорвав с себя ночнушку, голая, Алёна начинает метаться по комнате, собирая разбросанную в порыве страстей одежду. Всё нарочито, театрально. Через несколько минут уже одета. Продолжаю отрешённо молчать. Спектакль не премьерный и в этот раз не удался.

– Я пошла, – сверкнула глазами исподлобья. Наверняка, жалеет, что не последовала верным путём проверенной истерики: Иди закройся.

– Замок автоматический, забыла? – словно невзначай напоминаю про прошлый раз: Просто прикрой за собой.

– Мудак!! – слышу вместо прощания из прихожей. Громкий стук захлопывающейся двери и тишина. Ещё парочка таких скандалов и входную дверь придётся менять. Спать уже не хочется. Горит ночник, вдоль стены, опавшими листьями, лежат страницы ни в чём не повинной книжонки. Начинаю, по одной, собирать их, складывая по порядку. Последней поднимаю обложку, одна из упыриц действительно похожа на Таню. Может при случае показать ей? Кое как вкладываю неровную кипу листов обратно, получается отличный образ наших с Аленой, и не только с ней, отношений. И зачем довёл до скандала? Всегда так, в начале делаю, потом жалею. Какая мне собственно разница, кого она любит сильнее? Да и в целом, любит она или нет? Не для этого, вроде встречаемся…

Пищит домофон. Вот и возвращение блудного попугая, чьей гордости хватило всего на пятнадцать минут. Слабачка, Елена бы точно не вернулась. Главное, чтобы обошлось без слёз, как в прошлый раз.

Входит. Молча, не глядя, надув губы. Переодевается в свою ночнушку и ложится рядом, обратно на прежнее место. Тоже молчу, гляжу на семейную реликвию, люстру с плафоном богемского стекла, не без труда приволочённую дедом в сохранности из командировки в Чехословакию. По современным меркам, эстетически убогий реликт, но разве старшему поколению это докажешь.

– Я Костика больше люблю, – наконец подаёт Алёна голос.

– Уже догадался, – поворачиваюсь к ней, сосредоточено рассматривающей рисунок обоев, тоже винтажных, но из ГДР: Тогда зачем всё это, зачем приходишь?

– Сама не знаю, – так и не повернувшись, наконец отвечает она: Теперь ты доволен?

– Удовлетворен, – поднимаюсь и сажусь на краю дивана. Ничего неожиданного, у самого такой же ответ. Нет любви, одни помидоры. С Еленой, кажется тоже. Наверное. А до того, как разбежались? Действительно, шило на мыло.

– Не дуйся, ты же хотел правды, – повернувшись на бок, начинает легко барабанить острыми кончиками ногтей мне между лопаток: Глеб, давай лучше подумаем что с контрактом в пятой делать. Я не хочу чтоб тебя уволили…

– Алён, лучше займись собой. И откуда у тебя взялась уверенность, что ты такая неприкосновенная? – Или ты, как твоя подружка, спишь с Санычем?

Только что нежно постукивавшие ноготки, впиваются в спину точно когти. Терплю, язык мой, враг мой.

– Угадал, каждый вторник. И с Борюсиком по четвергам, – давится она нервным смешком и отвечает той же монетой: А если даже и так, тебе какая разница? Ты и так не первый номер. Я же сказала, что Костика больше люблю.

– Никакой Алён, совершенно никакой, даю искрений ответ и сам себе удивляюсь. Мне и в правду, всё равно. Заставив диван скрипнуть, поднимаюсь на ноги.

– Глеб, ты куда собрался? – с внезапным беспокойством садится она в постели.

– На волю, в пампасы, – подмигиваю ей: Отдыхай сестрица, ты же сегодня так устала, хватит с нас на этот раз Мерлезонского балета.

Снова выхожу на балкон. Впереди внизу чёрной сплошной массой колышется сквер, напоминая поверхность ночного моря, в бездонных глубинах которого горит цепочка фонарей, будто светящийся секретный фарватер из одноимённой книги. Кто же её написал? Пластов… Планов… Нет, не помню. Придется лезть в Интернет, иначе не усну. Закурив, хоть и не сильно хочется, быстро нахожу ответ, Леонид Платов. Удовлетворив поверхностное любопытство, от нечего делать начинаю припоминать давно, в далёком детстве, прочитанную историю. Что-то там было про Амазонку, немецкую подлодку «Летучий Голландец», о возможном бегстве на ней бесноватого ефрейтора. От усатого гандона мысли перескакивают на Сан Саныча. Вот так аналогия. Завтра, вернее уже сегодня…

– Вот дерьмо, – это сигарета, догорев до фильтра, обжигает пальцы. Сбрасываю её вниз, на крышу цоколя, где она разлетевшись искрами гаснет. Впереди, как и прежде колышется безразличный к моим как физическим, так и моральным страданиям сквер и белой цепочкой горит «секретный фарватер». Заглядываю в комнату, ночник выключен, Алёна спит. Что со мной не так? Нет, я не про то что мусорю под собственными окнами. Вот узнал, что не любим и понял, что это взаимно, а сам спокойно стою, размышляя о всякой херне. И ведь совсем не трогает, ни капли. Может это возраст?

Возвращаюсь на диван, слышно, как Алёна во сне тихо посвистывает кривой перегородкой. Дыхание ровное, спокойное. Ей похоже тоже всё равно.

ГЛАВА ПЯТАЯ …Загар и жемчуг…

Основной закон подлости для природы, в будни погода лучше, чем в выходные. Сегодня вторник со всеми вытекающими из этого правила последствиями. Светит солнце, щебечут птички, молодые студентки и дамы близкие им по духу, щеголяют в новых мини, а у меня тур по Золотому кольцу самарских поликлиник. Хорошо, что на сегодня остался лишь один адрес и там меня ждет не чужой человек. Достаю из багажника белый халат, артефакт прошлой жизни, надеваю. Немного маловат, но для моего маскарада сойдёт. Захватив подарки, ручки и блокнот, иду в внутрь муниципальные богадельни.

Прорыв в кабинет участкового терапевта, то ещё искусство и Мишкина берлога не исключение. Сворачиваю за угол коридора, перед его дверью с десяток страждущих. Исключительно старший возраст, женский пол. Если маскарад не пройдёт, битва будет жаркой. Деловито шагаю к кабинету, очередь настороженно притихает. Этот контингент знает каждого в своём медицинском учреждении, но сегодня повезло, без проблем прохожу к двери, открываю и вхожу внутрь.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич, я к вам ненадолго, – с порога улыбаюсь Мишке. На его лице удивление, не сразу узнал, затем, уже к моему изумлению, досада: Не помешаю?

Причина не радушного приёма ясна, как солнечный день за окном. Пациентка, молодая брюнетка с коротким каре в однотонном платье покроя шестидесятых. Тонкая, загорелая шея с ниткой белого жемчуга, маленькие серёжки. На миг обернулась, симпатичная, но точно знаю, запомню загар и жемчуг. Это как у Роберта с коленками Патриции Холен. Мишка, ты понят и прощён, такой красно книжный экземпляр на приёме терапевта. Интересно, он её аускультировал? Я бы не удержался.

– А, Глеб, присаживайся, – в Мишкином голосе печали сегодня больше обычного. Вздыхает и склоняется над столом, где среди бумажной рухляди чужеродно высится ноутбук. Что-то доцарапав, протягивает брюнетке бланк рецепта: Вот, только надо будет поставить печать у заведующей и в регистратуре. Пусть принимает две недели, там сдаст анализы и будем решать с последующей тактикой лечения, но, если что, мой телефон у вас есть.

– Михаил Алексеевич, большое спасибо, – забрав рецепт, симпатяшка ставит на стол небольшой подарочный пакет: Это вам.

– Нет, ну что вы, – вяло начинает сопротивляться тот, явно лишь для соблюдения приличий.

– Михаил Алексеевич, считайте меня здесь нет, – подаю голос с кушетки, купируя приступ излишней скромности. Он краснеет, пакетик исчезает под столом. Брюнетка поднялась, отмечаю изящные голени.. Следом, загораживая вид, Мишка, который, уверен, если б не страждущие в коридоре, проводил бы её не только до двери.

– Меня также проводишь? – занимаю освободившееся место возле стола, на подкол Мишке отвечать некогда, в разгаре ревизия содержимого пакета. Стук в дверь и в проёме открывшейся щели появляется лицо бабульки-торопульки.

– Михаил Алексеевич, здрасте. Можно?

– Подождите, у нас консилиум. Сложный случай, – отвечаю за хозяина кабинета и дверь закрывается: Мишь, доставай что там у тебя в пакетике. Я только что сделал плюс десять к твоей репутации среди паствы. Ты, негодяй, почему скрывал, что у тебя такие чиксы на приёме?

– Одна на миллион, Глебыч, – глубокий вздох сопровождает говорящий взмах рукой: Одна на миллион, а тут ещё ты припёрся.

– Прости, дружище. Я же не знал, думаю спасу тебя от очередной комсомолки. Ты телефон хотя бы взял?

– Брось, Глебыч. Ты её сумку и туфли видел? – обычный грустный вздох: Мне на такие год работать, а ты про телефон.

Никогда бы не подумал, что Мишка разбирается в женской моде, уж тем более в ценах. Хорошо, мне это не близко, иначе никакой личной жизни, видимо не было бы.

– Не вешать нос, Михаил Алексеевич, не в деньгах счастье, – ещё бы убедить в этом Елену, да и самого себя: Возможно сумка в кредит или вообще контрафакт. Или, или она со странностями, например, любит бедных докторов. У них , у богатых свои причуды. К тебе вот в поликлинику пришла. В следующий раз обязательно возьми номер.

– Хорошо, возьму. А про странности это ты точно сказал. Вчера на форуме читал, в Америке продают капсулы по пятьсот бакинских. Знаешь зачем?

– Вылечиться хотят? – начинаю выкладывать из карманов представительскую канцелярию, принесённую на покупку лояльности. Слушать его нытьё, лично мне осточертело ещё в университете.

– Если бы. В общем, капсулы с двадцати каратным золотом. Выпиваешь и потом неделю золотым говном ходишь. Ну не придурки?

– Оскал капитализма, западные скрепы. Зато контент для соцсетей всегда с собой, – протягиваю Мишке несколько блокнотов и коробку с ручками: Презент, извини, пока такой. Картридж к твоему керогазу в следующий раз привезу. А вы рекомендуйте наши, тоже почти золотые, пилюли всем больным и здоровым. Особенно таким симпатичным брюнеткам. Она кого лечит, престарелого супруга?

– За ручки, всегда спасибо, – наконец улыбнувшись, Мишка прячет канцелярию в ящик стола: Нет, не мужа. Соседку, ветерана войны. У той родни нет, вот она и пришла.

– Я же говорил, что со странностями, а ты заладил, сумка да туфли. Бери телефон. Хотя может и не стоит, – поднимаюсь со стула: Может хочет квартиру ветерана прихватизировать. Втянет тебя в своё бандсообщество. Ты будешь у неё за Родиона Романовича.

– Кого? – спрашивает ещё один сомнительный пример того, как далеко позади осталась школьная программа.

– За Родиона Романовича Раскольникова. Будешь гасить бабок, но не топором, а таблетками. Например, нашей прекрасной продукцией, – подмигиваю и протягиваю руку: Пора Мишь. Пойду. Дела. Еще две поликлиники надо охватить. Увидимся.

Снаружи по-прежнему хорошо. Даже лучше, чем было десять минут назад, потому что на сегодня все дела закончены. Закуриваю и не успев сделать и трёх затяжек, слышу недовольное ворчание.

– Врач ещё называется, – мимо кривясь в поликлинику шествует Мальвина, бабушка с синими волосами. На радостях, совсем забыл про свой халат.

– Увидимся на приёме, – обещаю ей в спину. Иду к машине, на ходу стягивая уже не нужную маскировку. Что делать дальше? Домой, в четыре стены, писать отчёт, не охота. Как и в пятую, к Мае Леонидовне. Лучше пройдусь, тем более за углом, «трамвайный» скверик. Ох, сколько пива выпили мы с Мишкой в нём на младших курсах…

Высоко над головой шумит свежая листва, с детской площадки слышны восторженные визги. Хорошо. Сажусь на лавку и почти сразу рядом на дорожке возникает воробей, призывно стреляя в меня то левым то правым глазом.

– Братан, извини. Я сегодня пустой, – говорю ему и для убедительности демонстрирую ладони. Толи поняв мою безперспективность, толи испугавшись, он скачет дальше.

– Вы мне не поможете? – Женский голос, приятный , совсем рядом. Оборачиваюсь и не верю. Она, загар и жемчуг. Протягивает мне бутылочку минералки: Вы мне не поможете открыть?

– Да, конечно, – забираю бутылку, не без труда сворачиваю крышку: Вот, пожалуйста.

– Спасибо, можно присесть?

– Конечно, это же муниципальная собственность, – отодвигаю портфель: Или вы не самарчанка?

– Коренная, – расправив юбку она садится, чувствую тонкий аромат цветов и трав.

– Глеб, тоже коренной житель губернской столицы, – представляюсь, глядя в карие с зелёными крапинками глаза. Мишкину не решительность можно понять. Сам бы не подошёл к такой, тем более попросил номер. Ну, разве если бы нас кто-нибудь познакомил.

– Катрин, – она неожиданно протягивает ладонь, маленькую с аккуратным маникюром. Мягкую, теплую на ощупь.

– Типично самарское имя, – замечаю после легкого рукопожатия.

– И не говорите, сверкает улыбкой, которую тотчас прикрывает ладонью: а я вас узнала. Мы встречались в кабинете Михаила Алексеевича. Но вы же не врач?

Вот ошарашила, так ошарашила. И откуда она знает? Наверное, видела, как снимаю халат возле машины. Точно…

– Катрин, а вы наблюдательны. Мы с ним учились, но теперь я вне медицины, помогаю людям встречаться с таблетками. Сваха от фармакологии, – пробую приукрасить своё презренное ремесло.

– Это значит, менеджер по продажам, – слышать неприятно, однако она бьёт в самое яблочко.

– Да, сударыня, из приказчиков мы. А вы, случаем, не следователь? – пробую перевести разговор на нее: Может ещё что-нибудь про меня расскажите?

– Возможно, – улыбнулась и на правой щеке проявилась милая ямочка: Каждая женщина по-своему следователь. Например, у Михаила Алексеевича, в отличии от вас, нет подруги.

– Про подругу не скажу, однако жена и двое милых детишек имеются. А вот у меня, наоборот, никого, – не знаю зачем, прости меня Мишка, вру ей, но под внимательным взглядом добавляю: Но я был женат. Недолго, всему виной мой не сносный характер, – про низкие моральные качества при первой встрече, упоминать, естественно не стоит.

– А кольцо он не носит? – глядит на меня насмешливо, будто насквозь видит.

– Медицинская практика и кольца не совместимы, начинаю защищать толи оболганного Мишку, толи собственную ложь: Руки для врача, это инструмент. Перкуссия, пальпация.

Я сам как начал оперировать, так перестал носить. надоело постоянно снимать перед операцией.

– Понятно, буду знать, – снова понимающая улыбка: Спасибо за помощь. Мне пора.

– Я на машине, может вас подвезти? – поднимаюсь за ней, отпускать совсем не хочется.

– Нет, спасибо, не надо. Тут недалеко. До свидания, Глеб.

– До свидания, – растеряно лепечу вслед, наблюдая за удаляющейся по аллее фигурой. Ну и зачем соврал про Мишку? Не знай, но, если сейчас, не догоню, враньё будет бессмысленным.

– Катрин, – нагоняю её за пару шагов от выхода из сквера. Обернулась, явно не удивлена, наверное, привычна к такому. Подхожу ближе: Катрин, что вы делаете сегодня вечером?

– Сегодня? Занята, – её ответ, как приговор, хотя что-то в этом роде я и ожидал. Зато попрекать себя упущенным не буду.

– Может тогда на выходных? – делаю вторую попытку, переступив через собственную гордость.

– Пока не знаю, но давайте созвонимся. В ближайшие дни, – порывшись в сумочке, вкладывает мне в руку белую визитку: До свидания, Глеб.

– До свидания, – снова мямлю в ответ и не сводя глаз слежу, пока её силуэт не растворяется среди прохожих на противоположной стороне улицы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ…Инфант террибл…

Близкие родственники довольно беспокойное удовольствие. Особенно, если они младшие. Мне, например, из-за своего, вместо того чтобы ехать на третий визит, приходится барабанить в дверь собственого «начала начал». Всё без Эффекта. Своим ключом открыть не получается, замок на фиксаторе, телефон этого обалдуя отключён. Наконец, за дверью слышны шаги, невнятная возня.

– Кто, – голос до противного заспанный: Кто там?

– Открывай сова, медведь пришёл! – беспокойство последних минут с удовольствием канализирую в раздражение. Щелчок фиксатора, дверь открылась.

– Привет, Рудольф. Что, Безвестные отцы тебя натравили? Это братишка меня касплеет, однако классическая литература зумеру не по зубам и уровень, конечно, не тот.

– Мама беспокоится и, – от неожиданности не могу закончить фразу, а такое редкость. Павлик, высокая, выше меня, детина стоит посреди прихожей в одном взрослом подгузнике: Павел Сергеевич, это что такое? Ты ссаться начал?

Игнорируя вопрос, шаркая босыми ногами младший плетётся на кухню. Не разуваясь, слишком грязно, преследую. Хорошо мама далеко и не видит этого свинарника.

– Что за маскарад? Малыш, где твоя соска?

– Отвали, не порть вайб. Я спать хочу. Что припорол? – взяв с плиты чайник, припадает к носику и острый кадык на тонкой шее начинает ходить в ритме глотков.

– Мама попросила, – взяв стул, сажусь по-кавалерийски: Сказала, навести Павлушу, какой-то он странный, проверь. Я ей – нет, он нормальный. А тут, вижу материнское сердце не обманешь, надо ей позвонить или ещё лучше, фотку послать, – нарочито достаю телефон и Павлик тут же отрывается от чайника: Брось, Глеб, не надо. Мы вчера с кентами на турнире рубились. Полуфинал, всех размотали, ты бы видел! Одел спецом чтоб не отвлекаться, так и задрых под утро.

– Первое, не одел, а надел, учи великий и могучий. Второе, вы, батенька, сказочный извр. Что там с моими халатами, продал?

– Да, – заметно погрустнев, открывает посудный шкаф и выуживает из сахарницы деньги. Банкноты скручены роликом, как в его любимых фильмах про американских бандюков: Свой процент я забрал. Больше толкать не смогу, никому не нужно.

– Больше и не надо, кончилась презентационная халява. Только ручки с блокнотами, – забираю скрутку. Тонковата, братишка явно взял больше оговорённого. Хрен с ним, пересчитывать не буду. Не вставая заглядываю в холодильник: Еда есть?

Там ещё хуже, чем у меня после любого из визитов Алёны. Полупустая банка майонеза и компьютерная мышь, подвешенная за шнур к верхней полке.

– Сусеки на зиро, видишь даже маусы повесились, – острит младший и заливается своим фирменным, как сам считает, под дятла Вуди, смешком. Знает, что терпеть его не могу, этого пернатого пиндоса.

– Тогда на, сгоняй, – вытягиваю из рулончика купюру, за которую Павлик с готовностью хватается: Глеб, давай, я позже смотаюсь. Вечером?

– Утром деньги, вечером стулья, как завещал монтёр Мечников? Нет, не надо было ржать, как дятел, иди сейчас и чек принеси», – говорю медленно и что скрывать, наслаждаясь каждой секундой доминирования. Маленькая компенсация за то, что мама звонит ему чаще.

– Дятлы не ржут, они не кони, – оставляет он за собой последнее слово, покидая кухню.

– Павлуш, купи мне сигарет, – кричу ему в след: Только ползунки надень, иначе не продадут.

В ответ молчание. И почему он такой? Вернее, мы с ним такие. Не одна зараза-психолог не сможет заявить, что проблема в наших родителях. Они любили и продолжают любить нас одинаково. Хлопнула дверь, гонец в гастроном, не прощаясь, отправился в путь. От нечего делать совершаю экскурсию по отчему дому, всюду беспорядок, грязь. По углам на полу одежда, на всём горизонтальном немытая посуда и бесчисленные упаковки из-под быстрорастворимой лапши. Судя по этикеткам, братишка предпочитает со вкусом морепродуктов. Вишенкой на торте, в центре зала, использованный подгузник. Неплохо, по бардачности младший способен дать мне приличную фору. Подцепив памперс носком ботинка, отправляю его на диван, прямо на подушку.

Вернувшись на кухню, выглядываю в окно. С пакетом-майкой в руке Павлик на противоположной стороне улицы. Стоит, треплется с каким-то знакомым. На его фоне он совсем бледный, как печально знаменитая трепонема. Наверняка почти не выходил на улицу с тех пор, как родители отправились на свою Голубую Дачу. Иначе загорел бы. От этой мысли возвращаюсь во вчера и достаю из кармана её визитку. Позвонить? Не слишком рано?

Сомнения заканчивают щелчки замка входной двери, прячу картонку обратно.

– Павлик, ты сигареты купил? – вопрошаю, слыша, как младший завозился в прихожке.

– Да, только о куреве своем и беспокоишься, – шурша пакетом он входит на кухню и вытащив пачку, бросает мне через стол, явно метя в голову. С трудом, комично взмахивая руками, ловлю. И всё под аккомпанемент смеха дятла Вуди.

– А ты то, о чём размышляешь, Эразм Самарский? – злюсь на него за собственную неловкость: Про то как очередному мутанту хедшот сделать? Или у тебя эльфы на гномов опять за сапфировый дилдо всевласти войной пошли? – открываю пачку, закуриваю, глядя на него, не переносящего табачного дыма.

– У нас дома не курят, забыл уже? – садится напротив, достаёт пакет ряженки и оторвав уголок зубами, присасывается. Вот сейчас в своём подгузнике, он смотрелся бы органично.

– Павлуш, а у тебя кринж есть? – выпускаю дым в его сторону: Вообще когда-нибудь была?

– Чё? – отрывается от пакета, рукой разметая дым вокруг себя: Форточку хотя бы открой. Какой ещё кринж?

– Девушка или ты тут сидишь и язык современности мимо тебя прошёл? – по его довольной улыбке понимаю, видимо попал впросак. Как подтверждение, снова залп идиотского пернатого смеха: Кринж?! Скуф, бросай молодиться. Не кринж, а краш для бегина. Моя приват лайф тебя не касается.

– Как так, не касается? Ты же брат мне, ещё не забыл? – снова выпускаю в него дым: Подружка это начало семьи, семья – это дети, дети – это стакан воды в старости. Или ты думаешь мама о тебе всю жизнь будет заботиться, а потом передаст мне эстафетную палочку? А ты говоришь, не моё дело.

– Стремление оставить потомство – это животный инстинкт, – самодовольно улыбается покончивший с пакетом Павлик: А я тебе не животное, а человек, гомо сапиенс и буду точить лайф под себя.

– Расшифруй, токарь ты разумный? – своим заявлением младший удивляет, я в его годы дальше прелестей однокурсниц и пива не задумывался.

– Хочу просто гостить, быть в моменте, флексить, – тотчас разочаровывает Павлик, изрекая затёртую банальность словно новое откровение. Последней кто продвигал мне эту тему была Машка-Зажигалка, а теперь у неё пара неудачных ЭКО в анамнезе и плач Ярославны, а прогаженной молодости. Только братишка пока не поймёт. Молод ещё, гормонально горяч. Дурачок, одним словом.

– Бытие глиста, вот что это. Без цели, без смысла.

– Можно подумать у твоей есть смысл. – торопливо перебивает младший: И только не надо затирать мне про детей. Зачем? Что этот ребёнок увидит? Пойдёт на завод и будет горбатиться с семи до девяти, для обогащения других? Нет, я не хочу воспитать ещё одного раба для системы. И главное, сам не хочу им быть. Я просто хочу чилить в свое удовольствие.

– Как скажешь, гедонист-оппозиционер, но помни, кисломолочный продукт ты пил за счёт раба, которому уже пора ехать пахать на фармсистему, – вижу у Павлика заготовленный ответ и вынимаю из рукава главные козыри: Мама спрашивала, что у тебя с экзаменами?

– Нормально, ботаю, – он, как по классике отводит потупленный взгляд: Готовлюсь.

– Павлик, зимняя сессия тебя ничему не научила? Давай Голум, волоки свою Прелесть.

– Глеб, ну пожалуйста, не сейчас, – на его лице искреннее страдание: У меня финал на следующей неделе, мне прокачиваться надо…

– На следующей неделе у тебя экзамен, культурист хренов. Вот, где настоящий финал, – не выдерживаю чужого легкомыслия и взрываюсь: а на учебниках грязные тарелки в стопку! Павлик, ты придурок?! Кому сказал, тащи сюда ноутбук!

– Ну, Глеб, – страдальчески заглядывает в глаза, будто вот-вот расплачется: Пожалуйста, только финал…

Сверлю его взглядом. Неужели я был таким же? Вроде бы нет. на сессии выходил, экзамены, не без скрипа, но сдавал. В задницу инфантила-зуммера. Молча поднимаюсь, иду в комнату к его Прелести. Младший, наблюдая, замирает в дверном проеме, руки скрещены на груди, взгляд исподлобья.

– Ни в жизнь тебе этого не прощу, – неожидано по-детски всхлипывает он, когда с ноутом подмышкой протискиваюсь мимо: Фиксируешь, никогда! Всё, габелла!!

– Нет, Павлуш, это я себе не прощу, если ты придурок, по итогу пойдешь в армию. Пойми тебе добра хотят.

– А моё? Моё мнение вас не интересует? Хорошими намерениями вымощена дорога в ад, слышал такое?

– Благими, Павлик, благими намерениями вымощена дорога в ад. Цитируй хотя бы правильно.

– Не большая разница, ты же просёк меня. Я Библию не читал.

– А это не оттуда. Самюэль Джонсон, английский писатель. К чему ты вспомнил?

– К тому, – вижу, злится всерьёз: Вот тебе пример. В Штатах, пару лет назад одного слона собирались отправить на бойню. Он толи старый, то ли больной. Но нет, вмешались доброходы, типа тебя, подняли хайп. Памела Андерсон и этот, как его… Из Битлз…

– Джим Моррисон? – издеваясь предлагаю в двойне абсурдную версию. Павлик на пару секунд задумывается, однако не чувствуя подвоха, соглашается: Да, точно Моррисон. Так вот, они выкупили этого Джамбо, а он потом, прибил чувака, который хотел сделать с ним селфи. Просёк о чём я?

– О том, что не надо быть дебилом и делать селфи со слоном. Выгонят из универа и хрен с тобой, но ты о маме подумай, – и уже выходя в подъезд: На выходных заеду, наведи в квартире порядок, ты понял?

– Принял-понял, Большой Брат, – Павлик весь кривится от злости: Фиксанул, что ты гандон поганый, – под дурацкие трели дятла Вуди с хлопком закрываю дверь. Ясно, ничего младший не понял, но это уже не моя проблема.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ…Пчёлка Майя…

Сижу и ожидая возможности предстать пред светлыми очами зав кафедры, привычно трачу драгоценную жизнь на ленту новостей. Это нормально, должен же я прочувствовать свое ничтожное положение просителя, потешить чужое самолюбие. Ладно, хоть на колени падать пока не требуется. Азиатчина, одним словом.

Поверх очередной вести от заокеанского сумасброда возникает иконка звонка, на экране пятачковое альтер эго Борюсика. Как же я тебя ненавижу, прогресс. Хорошо было прежде, никаких сотовых, одни таксофоны. Знал бы раньше, в школьные годы, когда грезил о собственном мобильнике, какой он принесёт с собой геморрой. Прав был Михаил Афанасьевич, будьте осторожны со своими желаниями, они имеют свойство сбываться.

– Борис Максимович, внимательно внимаю каждому вашему слову, – привычно начинаю лицемерить. Стыдно, но что поделать, хорошее воспитание помноженное на этику деловых отношений.

– Глеб, привет, – слышно, как он тяжело дышит, видимо куда-то спеша: Слушай, а ты сейчас где?

Опять, двадцать пять. Как не позвонит, один и тот же вопрос. Когда-нибудь не выдержу и скажу, что это не его, поросячье дело. Когда-нибудь, но не сегодня.

– Борис Максимыч, я вас уважаю, но даже не просите, за пивом на разлив на Дно не поеду. Занят, на кафедре, жду Цыплакова, согласовать его доклад в программе конференции, – в ответ из трубки краткое молчание под аккомпанемент тяжёлого дыхания, почти физически ощущаю, затевается что-то не хорошее. Предчувствия, естественно, не обманывают.

– Александр Александрович, велел передать, – и почему нашему солнышку, всегда в общении со мной требуется «прокладка» в виде Борюсика, – Что пришёл мейл от Майи Леонидовны, и чтобы ты сегодня к ней обязательно заехал. Хорошо?

Нет, блин, плохо и даже больше, просто отвратительно, ведь только собрался после обеда отдаться сытой дрёме. Дёрнуло же меня вчера вечером открыть Павлушину Прелесть и на полночи залипнуть. Ладно, хоть без подгузника обошёлся.

– Хорошо, Борис Максимович, я вас услышал. Заеду. Только солёная вобла с вас, – покоряюсь судьбе-злодейке и отключаю его. Это просто рыбный день, Глеб Сергеевич. Просто четверг, день всяких щук. Сеанс самообмана не помогает, настроение по резкой параболе стремится к абсолютному нулю. Забывшись где нахожусь, по привычке лезу в карман за сигаретами и вместе с пачкой выуживаю визитку. Катрин, памятные загар и жемчуг. Без колебаний набираю номер, долго никто не отвечает. Может принимает за мошенников или очередного спамера из стоматологии? Или вообще, визитка – это пустышка для назойливых кавалеров? Уже намереваюсь сбросить, но слышу долгожданный отклик.

– Добрый день, я вас слушаю, – от её голоса замираю, уходя в слух, внезапно не зная с чего начать: Алло? Здравствуйте…

– Ка… Катрин, добрый день, – спохватываюсь, беру себя в руки. Ведь давно уже не школьник, что б молча дышать в телефонную трубку: Это Глеб, позавчерашний укротитель бутылочных крышек, мы болтали в сквере на Мичурина, помните? – сейчас последует секундная заминка, будто она меня вспоминает, чтоб сразу показать кто здесь свинопас, а кто принцесса. Знаю я эти приёмы. Детский сад, штаны на лямках.

– Конечно, Глеб, – ответ без паузы, и ещё больше удивляя: Я ждала вашего звонка. Давайте в воскресенье, в семь вечера, у «Теремка» на Полевой, согласны?

– Ну, да, – только и могу выдать от неожиданности разворачивающегося диалога.

– Тогда договорились. Простите, но сейчас я занята. До воскресенья, – вот и весь разговор, в трубке короткие гудки, в голове почти тоже самое. Что это вообще только что было?

Не успеваю осмыслить, дверь кабинета открывается и на пороге, присутствующие падите на колени, появляется Он. Доктор медицинских наук, профессор, врач высшей категории. Местное божество, берущее приношения исключительно в виде симпатичных студенток и денежных знаков. Про первое со слезами рассказывала Алёна, про второе знаю на собственном опыте. И ещё хорошо, что не наоборот. Меня он уже конечно не помнит, много нас через это прошло.

– Ах, вы ещё ждёте, – моего имени этот любитель юных филейных частей, так и не соблаговолил запомнить: Очень сожалею, но не могу принять вас. Давайте завтра или лучше, на следующей неделе?

– Хорошо, Аркадий Семёнович, – покоряюсь главному правилу кафедрального существования, зачем делать сегодня то, что можно сделать завтра? Конечно, можно встретиться и в следующем месяце, только конференция уже на будущей неделе: Тогда приеду завтра.

– Значит до завтра, – вкладывает мне в ладонь вялую руку, глядя куда-то в сторону и не пожимая, быстрым шагом оставляет один на один с пустым коридором. Замечательно, план четверга на большую часть выполнен. Осталось доехать до вечно недовольной пчёлки Майи, послушать очередные претензии и домой. Спать, спать и еще раз спать. Как завещал Илья Ильич.

Радость оказалась поспешной. Человек предполагает, траффик располагает. Не доехав несколько сотен метров, пополнил пробку. В сухом итоге, сорок минут созерцания грязного бампера грузовика, четыре сигареты, два телефонных звонка. Была здравая мысль, припарковавшись, дойти пешком. Но нет. Почему? Наверное, просто оттягиваю неприятную, это точно предвижу, встречу. А возможно, заразился прокростинацией в кафедральном коридоре, мать её, кафедру…

Обречённо постучав, тяну ручку двери. Закрыто. Неужели повезло и уже ушла? Нет, глупые мечты, ещё слишком рано. Тогда может самому, пока не поздно, уйти, а Санычу наплести, что не застал?

– Я здесь, Глеб Сергеевич, – слышу из-за спины, оборачиваюсь. Майя Леонидовна собственной, перманентно недовольной, персоной. Совсем близко, даже могу разобрать грани янтарных серёжек и чувствую запах жасмина её духов: Отойдите, дайте я открою кабинет.

– Простите, – отступаю в сторону под её холодным взглядом. Просто снежная королева и белый халат только усиливает это впечатление. Однако, чего ещё ожидать от не замужней бабы-ягодки, проводящей всё время на работе. Десяток лет назад она, видимо, была ничего. Не красавица, конечно, но с изюминкой. А теперь…

Открывает дверь и резким взмахом руки приглашает или скорее повелевает войти. От этого жеста из глубин памяти всплывает, оставь надежду, всяк сюда входящий, но у меня выбора нет, даже если придётся складывать слово «вечность» из четырёх букв.

– Присаживайтесь, – продолжая пронизывать взглядом, опять распоряжается Пчёлка Майя, так она записана в телефоне. Подчиняюсь, мне не в первой. Почти все, с кем приходиться держать контакт, считают нас, медпредов, за унтерменшей: Ну, что сказать, Глеб Сергеевич. После очередного ознакомления, предложение вашей фирмы лучше не стало, – протягивает через стол пухлую пачку бумаг. Мельком пролистываю, в глаза бросаются столбцы цифр и целые абзацы выделенные красным маркером. Забираю нашу мукулатуру. А чего я хотел? Это четверг, щучий день.

– Что мне передать своему руководству, Майя Леонидовна? – интересуюсь исключительно для галочки. Здесь и так, всё ясно, дело гиблое. Четыре буквы сами собрались в нужное слово.

– Глеб Сергеевич, вы же сами всё понимаете, в данном виде ваше предложение нам не подходит. По соотношению цена-качество сейчас на рынке можно найти более приемлемые варианты, – Пчёлка продолжает ещё что-то «жужжать», но какой смысл слушать. Понимаю, финишная лента пересечена, месячный марафон досрочно завершён, лавровый венок гарантировано мой и Саныч, обливаясь крокодильими слезами, проведёт церемонию награждения.

– Значит Майя Леонидовна, наше деловое сотрудничество прекращено? – задаю вопрос с самым очевидным ответом. Замолкает, недовольно глядя на меня поверх очков. Не нравится, что перебил твоё бессмысленное жужжание? Терпи насекомое, мне больше незачем пресмыкаться.

– На данном этапе, Глеб Сергеевич, полагаю, что да. Всё зависит от уступок в ваших предложениях и моего руководства.

Как и от моего. Ненавижу свое положение, когда каждая мелкая тварь может гнуть перед тобой пальцы, а ты вынужден смотреть, терпеть и по возможности получать удовольствие. Только последней пункт точно не про меня. Вот и страдаю. Охота в ответ сделать какую-нибудь гадость, пускай даже потом самому будет стыдно.

– Ясно, – натягиваю приятную улыбку: Тогда, Майя Леонидовна, что вы делаете сегодня вечером?

Такого оборота не ожидала, даже отпрянула. Смотрит не моргая, точно рыба на берегу. Вижу, чувствую, ощущаю: вот этим предложением Пчёлка заинтересовалась.

– Глеб Сергеевич, если это попытка коммерческого подкупа, – говорит медленно и чуть ли не шепотом, не сводя выразительного взгляда: Я должна сообщить об этом своему руководству…

– Майя Леонидовна, ну что вы, – продолжаю улыбаться: Мы же решили, что наше деловое сотрудничество завершено. Просто встретимся, поужинаем, наконец забудем про работу.

Её губы складываются в неуверенную улыбку. Точно не помню, но кажется, вижу подобное в первый раз и это за несколько месяцев еженедельных рандеву. Видимо, королева-сугроб начала таять.

– Я, Глеб Сергеевич, заканчиваю в семь, – её ответ неожидано скор, даже уговаривать не пришлось.

– Тогда, буду ждать вас у центрального входа. До вечера, Майя Леонидовна, – многозначительно улыбаюсь на прощание и покидаю кабинет.

Толстую пачку раскрашенных розовым маркером листов бросаю в багажник, там этим дохлым берёзкам и ёлкам самое место. Удивительно сколько тратим бумаги на всякую дрянь. Ждать эту дуру в семь вечера, конечно не собираюсь. Ещё чего не хватало. Пусть испытает толику моего разочарования. Теперь можно и домой, спать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ…Не по сценарию…

С долгожданным царством Морфея опять не срослось. Сам виноват, забыл поставить на беззвучный режим и как результат, проснулся от звонка. На экране, брюнетка на фоне золота осеннего леса и очень уместная под момент именование, Галина-Казань-Геморрой. Последнее, крайне подходящая ей характеристика, однако просто отражает продажную специализацию. Свела пьяная судьба-злодейка в подмосковном санатории на семинаре по продажам. А что поделать, с девяти до восемнадцати учёба, потом культурный отдых. Вот, мы и отдохнули. Предполагал, это будет разовая акция, но нет, не прокатило. Уже трижды побывала в гостях. И это вопреки почти четырём сотням километров и живому мужу с двумя дочерьми.

– Салямчик, Глеб, – журчит из своей Казани Галя бархатным голоском. Вот, что скорей всего, тогда дернуло меня подкатить, слушал бы и слушал. Только пристрастие к уменьшительно-ласкательным суффиксам раздражает: Ты про меня совсем забыл? Не звонишь…

– Привет, привет, Галчонок, – без результата стараюсь скрыть сонливые ноты в голосе: Привет, как твои дела-продажи?

– Я что, тебя разбудила? Гафу ит, в смысле прости, прости миленький, – ей, как обычно, собеседник нужен только на старте: Тогда я быстренько. У вас там на следующей недельке конференция намечается, так? Вот, угадай кто будет нашего Шарипова сопровождать? Конечно, твоя девочка. Ты рад? Я еле вырвалась, наш региональный хотел Андрюшку отправить, но я вовремя подсуетилась. Правда, здорово? Я же молодец?

Ну, спрашивается, за что, за какие грехи? Вот только этой бесшабашной матери двоих детей мне сейчас и не хватает. Вместо ответа многозначительно мычу, пусть решит, что от безмерной радости потерял способность к членораздельной речи. Галя похоже, так и думает.

– Так и знала, ты будешь рад. Привезу вам профессорчика на парочку деньков. Глеб, ты слышишь? Парочку деньков и ночек! А Равилька, – это она про мужа, у нас ни одного разговора без упоминания о нём: Как услышал, сразу надулся, опять в свою Самара-городок собралась? Говорит, тебе, что там, мёдом намазано?! – она заливается мелодичным смехом: Слышишь, Глеб, мёдом намазано! Может и правда, что-нибудь медком намажем?

– Можно попробовать. Каштановым, – вяло отвечаю, уже догадываясь, откуда взялась медовая тема в этом разговоре. Уверен, ничего подобного Равиль ей не высказывал. Наоборот, рад был, наверное, на пару дней избавиться.

– Ладненько, слышу ты ещё спишь на ходу, – принимает эта сладкоежка отсутствие у меня энтузиазма за сонливость: в среду привезу вам профессора, а тебе чак-чак и ещё кое-что. Ну, всё, жди. Пока-пока, чмокинг!

– Пока-пока, – имитирую на прощание душевный подъем, но она уже отключилась. Этот её загадочный «чмокинг», что он означает? То ли я король поцелуев, то ли король… Нет, на такую изощрённость Галя не способна. Галя, Галочка, Галина. Интересно, её родители знали, что на латыни, это значит курица? Смешно, меня разбудил не утренний петух, а вечерняя курица.

Тяжело поднимаюсь, на старом дедовском будильнике всего лишь пять вечера. Пчёлку Майю ещё не поразило разочарование от моего отсутствия. Пара часов и эта дура будет стоять у главного входа, крутя по сторонам головой, выискивая своего кавалера. Может съездить и взглянуть, всё равно планов на вечер нет. Или стоит зайти ещё дальше?

– Пожалуй, да, – вслух соглашаюсь со своим предложением и ползу в душ, чистить перья, которые сегодня ещё придётся пораспускать.

На циферблате ровно девятнадцать часов. Побритый, в свежих рубашке и носках, благоухая парфюмом, стою у главного подъезда, поджидаю. Пчёлка, девушка пожилая наверняка росла и созревала на песнях про белые розы и Светку Соколову, потому по дороге обзавёлся пятнашкой «голландцев», розовых и шипастых на длинном стебле. Хотя, наверное, зря, если пойдёт не по сценарию, мне же этими острыми шипами может и прилететь. Ладно, кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Пять минут восьмого выходит. Без медицинского халата, с распущенными, до плеч волосами, Майя Леонидовна смотрится вполне ничего. Знойная женщина, мечта поэта.

– Добрый вечер, Майя Леонидовна, – смотрю максимально восхищённо и улыбаясь, протягиваю цветы: Это вам.

– Ах, какая красота! Как вы узнали? – принимает букет и перспективно улыбнувшись: Только давай Глеб, перейдем на ты.

– Конечно, Майя. Автомобиль за углом, столик заказан. Едем?

– Непременно, вдохнув аромат из ближайшего нежно-розового бутона, берёт под руку, позволяя вести себя на встречу приключениям.

Закатное солнце над Волгой уже померкло, пляж и река исчезли во мраке, но набережная в Самаре живёт не по часам. Горят фонари, гуляют, наслаждаясь долгожданной прохладой люди, местами гремит музыка. Мы в кафе, на веранде. Пьём вино, приканчивая, кажется, четвертую бутылку. Пчёлка лениво ковыряет вилкой в горячем и громко смеётся над бородатыми анекдотами, бросая в мою сторону с каждым новым глотком полусладкого всё более откровенные взгляды. Эмпирически доказано, алкоголь и воздержание, лучший афродизиак. Чтож, бежать сейчас или поглядеть что будет дальше? Первый вариант надёжный, знаю на собственном печальном опыте, второй…

– Глеб, может пойдём? – делает Пчёлка за меня выбор, откладывая вилку: Прогуляемся.

– А десерт? – делаю формальную попытку вернуться к своему первоначальному плану.

– Я на диете, – сказала, как отрезала и смотря, так словно читает мои мысли, зовёт официантку: Девушка, счёт, будьте добры.

Расплачиваюсь, выходим на воздух. Вечерняя свежесть немного трезвит, ставя вопрос что предстоит дальше ребром. Так далеко в своих коварных планах я не заходил.

– Прохладно, – жалуется словно в никуда Пчёлка. Инстинктивно стягиваю пиджак и набрасываю ей на плечи, отрезав себе последний путь к отступлению. Теперь пойду до конца, мой премиальный лапсердак в качестве трофея Майе Леонидовне не достанется.

– Прогуляемся до СКА, а там закажем такси? – вновь берёт на себя инициативу предусмотрительная Пчёлка. Не возражаю, подставляю руку. Идём, она что-то тихо говорит, я плохо слышу и слушаю, ещё хуже соображаю. Мимо совершают променад парочки, менее гормонально озабоченные индивидуумы проносятся на самокатах. Пчёлка с моим пиджаком на плечах и со своим розо-розовым букетом на перевес крепко висит на руке, ловлю чужие любопытные взгляды. Ощущаю себя под ними каким-то Жюльеном Сорелем. Конечно разница в возрасте есть, но всё же. Даже обидно за неё, за нас. Хреновы предрассудки, херов эйджизм…

Пока ждём такси, машину придётся забирать завтра, начинаю осозновать, что последняя пара бокалов были излишни. Сложившаяся ситуация ощущается крайне легко, сопротивляться лень, чрезмерно лень. Майя, нет не так, Майячка крепко держит под руку и через лёгкую ткань пиджака чувствую жар её кожи, тела. Какая она горячая. Может у Пчёлки температура, она простужена? Или ещё хуже, внутрибольничная инфекция? Лишь бы не заразиться. А чем болеют пчёлы? У них бывает что-то венерическое?