Эхо твоих снов бесплатное чтение
Пролог
Мне снится шторм.
Это не метафора. Не сон в переносном смысле, когда «штормит» душу. Настоящий шторм. Соленые брызги летят в лицо так, что щиплет глаза, ветер пытается содрать одежду, а где-то внизу, под ногами, бешено пульсируют тяжелые волны, разбивающиеся о камень.
Я стою на балконе старого маяка. Чугунные перила холодные и скользкие от воды. Вокруг – только море и ночь. Ни огонька. Даже сам маяк не горит, только черный силуэт на фоне черного неба, и где кончается одно и начинается другое – непонятно.
Я знаю, что он придет.
Я всегда это знаю. За секунду до того, как за спиной раздаются шаги, мое тело уже напрягается в ожидании. Оно помнит то, что мой разум отказывается принимать.
Шаги тяжелые, мужские. Мокрые ботинки скребут по каменным ступеням.
– Ты замерзнешь, – говорит он.
Голос низкий, с хрипотцой. Я слышу его каждую ночь уже три месяца. Но если открыть глаза и обернуться – я никогда не оборачиваюсь. Потому что боюсь, что он исчезнет. Или что не исчезнет.
Сегодня я обернусь.
Медленно, стараясь не спугнуть, я поворачиваю голову.
Он стоит в двух шагах. Высокий, шире меня в плечах раза в полтора. Темные волосы намокли и прилипли ко лбу. Глаза… глаза я не могу разобрать в темноте, но чувствую их взгляд на своем лице. Он дышит тяжело, будто бежал вверх по лестнице, хотя я не слышала бега.
На нем черная футболка, прилипшая к телу. И татуировки. Я никогда не видела их так близко. Руки почти полностью покрыты рисунками – волны, якоря, лица… Кажется, лица.
– Ты дрожишь, – говорит он.
– Холодно.
– Нет. Ты дрожишь не от холода.
Он делает шаг вперед. Один. Второй. Теперь между нами меньше метра. Я чувствую запах моря, железа и еще чего-то… горелого? Или это не он? Это ветер принес с берега?
– Кто ты? – шепчу я.
– Ты знаешь.
– Я не знаю твоего имени.
– Имя не важно. Ты знаешь меня. Я тот, кого ты ищешь.
– Я никого не ищу.
– Врешь. – Он усмехается, и в темноте блестят зубы. – Ты ищешь. Всю жизнь. Просто боишься признаться.
Его рука поднимается. Медленно, очень медленно. Я смотрю на его пальцы – длинные, в мозолях, с обкусанными ногтями. Почему я различаю такие детали в полной темноте?
Пальцы касаются моего лица.
И мир взрывается.
Это не просто прикосновение. Это разряд тока, это удар волны, это падение с высоты. Я чувствую его кожу на своей щеке так остро, что у меня подкашиваются колени. Тысячи нервных окончаний оживают, кричат, плачут, требуют продолжения.
Я должна отшатнуться. Я всегда отшатываюсь, когда ко мне прикасаются.
Я не отшатываюсь.
– Открой глаза, – шепчет он.
Я не понимаю. Мои глаза открыты.
– Открой настоящие глаза, Алиса.
Откуда он знает мое имя?
– Просыпайся.
Я села на кровати так резко, что ударилась головой о стену. Боль была настоящей, осязаемой, выдергивающей из липкого марева сна в реальность.
Сердце долбило где-то в горле. Футболка прилипла к спине, волосы разметались по лицу мокрыми прядами.
За окном серый питерский рассвет цедился сквозь плотные шторы. Где-то внизу тарахтел трамвай. Пахло пылью, старыми обоями и моим одиночеством.
Я провела рукой по щеке – там, где только что были его пальцы. Кожа горела.
Я сжалась в комок под одеялом и закрыла глаза, пытаясь удержать ощущение. Его пальцы. Его дыхание. Его голос.
– Дура, – шепнула я в подушку. – Влюбиться в мужика из сна – это новый рекорд.
Но внутри, где-то глубоко, пульсировало другое: он знал мое имя. Откуда?
Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Семнадцать трещин. Я знала их наизусть – насчитала в первую ночь в этой квартире, когда сбежала от родителей. Семнадцать трещин, как мой возраст тогда. Как количество лет, когда всё сломалось.
В семнадцать я тоже видела сны. Только там был не маяк. Там была комната, чужие руки, и голос, который шипел: "Тихо, дура, сама захотела".
Я зажмурилась, прогоняя. Не сейчас. Не сегодня.
Сегодня мне снился он.
– Твою мать, – выдохнула я в пустоту комнаты. – Когда это закончится?
Глава 1
Телефон зазвонил в полдевятого утра, выдирая из тяжелого, липкого забытья. Я не спала – я просто лежала с закрытыми глазами, переживая заново каждую секунду сна. Губы горели. Щека горела. Между ног тянуло так, что хотелось сжать бедра и не разжимать.
– Алиса, мать твою, ты трубку брать собираешься? – заорала Ленка в ухо, когда я все-таки нажала на зеленую кнопку.
– Чего? – прохрипела я.
– Ты где? Ты чего не на работе? Марина бешеная уже, у нее этот художник, ну который с татуировками, картину не везет, а ты типа должна была с ним договариваться, она тебя обыскалась.
Я села на кровати. Голова кружилась.
– Какой художник?
– Даниил этот. Соболев. Ты чего, Алис? Ты пьяная что ли с утра?
– Не пьяная. – Я потерла лицо ладонями. – Просто… не выспалась. Скажи Марине, я сейчас приеду.
– Давай быстрей, а то она тут всех перестреляет.
Ленка отключилась. Я посмотрела на часы – 8:47. Я должна была быть на работе в девять, но добираться от моей дыры на Петроградской до центра минимум час.
– Твою мать.
Я вскочила, влетела в душ, стояла под ледяной водой ровно тридцать секунд – больше не выдержала. Натянула первое попавшееся – джинсы, свитер, кеды. Схватила сумку, вылетела из квартиры.
В метро меня трясло. От холода, от недосыпа, от воспоминаний. Я сжимала поручень и смотрела в черное окно, а видела его лицо. Его руки. Его глаза.
– Сдурела, – шепнула я себе под нос. – Совсем сдурела.
В галерею я влетела без пяти десять. Запыхавшаяся, красная, с мокрыми после душа волосами, которые теперь торчали в разные стороны.
Марина Сергеевна сидела в своем кабинете с каменным лицом.
– Алиса. – Голос ледяной. – Проходи. Закрой дверь.
Я закрыла.
– Я могу объяснить…
– Не надо. – Она сняла очки и уставилась на меня близорукими, злыми глазами. – Мне не нужны объяснения. Мне нужен результат. Ты знаешь художника Соболева?
– Знаю. То есть… слышала.
– Он должен был привезти работу еще в пятницу. Сегодня вторник. Открытие через неделю. Я звоню – он не берет трубку. Пишу – не отвечает. Мне нужна эта картина, Алиса. Это центральный экспонат выставки. Без него весь вернисаж – говно.
Я молчала.
– Ты поедешь к нему. – Марина Сергеевна ткнула пальцем в стол. – Прямо сейчас. И не вернешься без картины или без четкой даты, когда она будет. Поняла?
– Поняла.
– Адрес я тебе скинула в мессенджер еще в пятницу. Ты не видела?
– Я… не проверяла.
– Проверь. И езжай. – Она уже уткнулась в монитор, давая понять, что разговор окончен. – И Алиса…
– Да?
– Он странный. После того пожара совсем с катушек съехал. Так что будь осторожна. И не лезь к нему с нежностями. Просто возьми работу.
– Хорошо.
Я вышла из кабинета и прислонилась к стене. Сердце колотилось где-то в горле.
Пожар. Опять пожар.
Я открыла мессенджер. Адрес: Василеостровская, улица Нахимова, старый док.
Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри разрастается холод.
Василеостровская. Улица Нахимова. Старый док.
Я представила карту. Это почти у залива. Там, где вода. Там, где начинается моё море – из снов.
– Совпадение, – сказала я себе. – Просто совпадение.
Но пальцы, сжимающие телефон, дрожали. Потому что совпадений не бывает. Потому что три месяца я видела маяк, а теперь еду в док, который стоит на берегу. Потому что он снился мне задолго до того, как я узнала его имя.
Я сунула телефон в карман и вышла из галереи.
Чайки орали как сумасшедшие.
Васильевский остров. Вода. Залив.
Мой сон – маяк, шторм, море.
– Совпадение, – сказала я вслух. – Просто совпадение.
Ленка высунулась из-за монитора:
– Ты чего бормочешь?
– Ничего. Я уехала.
– К Соболеву? Ой, Алис, повезло тебе. Я его фото видела – горячий, хоть и псих. Если что, мой номер набери, я заявлению в полицию приму, хыхых.
– Смешно, – буркнула я и вышла.
Добираться пришлось долго. Сначала метро до «Василеостровской», потом пешком через весь остров, потом на какой-то маршрутке, которая тащилась как сонная муха.
Район был странный. Старые промзоны, гаражи-ракушки, заброшенные склады. Пахло морем, соляркой и еще чем-то гниловатым. Чайки орали так, что закладывало уши.
Я нашла нужный дом – длинное кирпичное здание в три этажа, с облупившейся штукатуркой и ржавыми воротами. Лифта не было. Я поднялась по железной лестнице, гулкой и шаткой, на третий этаж.
Дверь была обита железом. Ни звонка, ни таблички. Я постучала.
Тишина.
Постучала еще раз, сильнее.
За дверью что-то грохнуло, потом послышались шаги. Тяжелые. Медленные.
Дверь распахнулась.
Я ожидала увидеть кого угодно. Художника в берете. Хипстера с бородой. Неряшливого гения в заляпанной краской одежде.
Я не ожидала увидеть ЕГО.
Высокий. Широкие плечи. Темные волосы, взлохмаченные, будто он только что ворочался в постели – или не ложился вовсе. Обнаженный торс – он был без футболки, в одних старых джинсах, сидящих низко на бедрах. И татуировки. Волны, якоря, лица… все, как во сне.
Я смотрела на него и не могла пошевелиться.
Глаза. Его глаза. Светлые, серо-голубые, почти прозрачные. Но внутри – тот самый бешеный огонь, который я видела во сне каждую ночь.
У меня подогнулись колени.
– Вы… – выдохнула я.
Он моргнул. Один раз. Второй. И в его глазах что-то неуловимо изменилось. Узнавание? Или мне показалось?
– Допустим, – сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. Тот самый голос. Из сна. – А вы кто?
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Я смотрела на его руки – длинные пальцы, мозоли, обкусанные ногти – и не могла отвести взгляд.
Он проследил мой взгляд и усмехнулся. Криво, зло, без тени тепла.
– Руками не трогаю, не бойтесь. Если вы по поводу картины – заходите. Только осторожно, тут бардак.
Он развернулся и ушел в глубь мастерской, оставив дверь открытой.
Я стояла на пороге, вцепившись в лямку рюкзака, и пыталась вспомнить, как дышать.
Это он. Тот самый. Из сна.
Но этого не может быть. Потому что сны – это просто сны.
– Заходить будете? – донеслось изнутри. – Или мне закрыть? Я вообще-то работаю.
Я переступила порог.
Мастерская оказалась огромной. Высокий потолок с металлическими балками, окна во всю стену, затянутые мутной пленкой. Везде холсты, банки с краской, тряпки, кисти. Пахло скипидаром, маслом и чем-то горьким.
Он стоял у окна спиной ко мне и зажигал сигарету. Плечи широкие, лопатки острые. На пояснице – татуировка: волна, разбивающаяся о скалу. Или нет. Присмотревшись, я поняла – это женская фигура, тонущая в воде.
У меня внутри все сжалось.
– Вы долго будете рассматривать мою спину? – спросил он, не оборачиваясь. – Или по делу?
Я сглотнула.
– Я из галереи «Арт-пространство». Марина Сергеевна просила забрать работу.
– А, Марина. – Он выпустил дым в окно. – Передайте Марине, что работа еще не готова.
– Но открытие через неделю. Вы обещали.
– Я много чего обещал. – Он обернулся. Вблизи, при дневном свете, он оказался еще более… неправильным. Красивым той нездоровой, изможденной красотой, которая бывает у людей, которые плохо спят и мало едят. Глубокие тени под глазами, резкие складки у рта, небритость. – Вы можете идти.
– Я не могу идти. – Я сама удивилась своему голосу. – Мне нужно привезти работу. Или хотя бы узнать точные сроки. Марина Сергеевна меня уволит.
Он усмехнулся.
– Плевать я хотел на вашу Марину Сергеевну. Работа будет готова, когда я скажу.
Он отвернулся к окну.
Я должна была уйти. Проглотить, стерпеть, развернуться и уйти. Как всегда.
Но ноги не двигались.
Я смотрела на его спину, на тонущую женщину, и думала: почему я знаю запах его кожи? Почему я помню, как пахнет его затылок?
– Вы… – начала я и осеклась.
Он резко обернулся.
– Что?
– Ничего. Извините.
Я попятилась к двери, споткнулась о банку, она покатилась с грохотом, я чуть не упала, схватившись за край стола. Рука по локоть ушла во что-то мокрое – краска. Синяя. Как море.
– Черт, – выдохнула я.
– Спокойно. – Он вдруг оказался рядом. – Это просто краска. Смывается.
Он взял меня за запястье.
Я дернулась так, будто меня ударили током.
Он отпустил мгновенно. Отшатнулся сам. В глазах мелькнуло что-то странное – не удивление. Понимание.
– Прости, – сказал он. Первый раз на «ты». – Я не хотел…
– Ничего. – Я прижимала испачканную руку к груди. – Я просто… не люблю, когда трогают.
– Вижу.
Тишина. Густая, липкая. Он смотрел на меня, я смотрела в пол.
– В раковине есть уайт-спирит, – сказал он наконец. – Вон там. Отмой.
Я кивнула и пошла к раковине. Он стоял у меня за спиной. Я чувствовала его взгляд.
– Ты из галереи? – спросил он. – Давно?
– Год.
– Нравится?
Я пожала плечами, не оборачиваясь.
– Платят мало.
Он хмыкнул.
– Марина – дура.
Я обернулась. Он стоял ближе, чем я думала.
– Почему?
– Потому что не ценит людей. Ты приехала за тридевять земель, терпишь хамство, пачкаешься в краске – а она тебя уволит, если не привезешь работу. Правильно?
Я молчала.
– Послезавтра, – сказал он. – Приезжай послезавтра к вечеру. Будет готова.
– Я могу записать ваш телефон? Чтобы уточнить…
– Не надо. – Он отвернулся. – Если сказал – сделаю. Приезжай.
Я постояла еще секунду, глядя на его спину.
– Хорошо. До послезавтра.
Он не ответил.
Я вышла, спустилась по лестнице, вышла на улицу и глубоко вдохнула. Чайки орали. Пахло морем.
Ничего не случилось. Просто съездила к художнику.
Просто он был похож на человека из сна.
Очень похож.
Слишком похож.
Глава 2
Я шла к метро и пыталась успокоить дыхание.
Ничего не случилось. Подумаешь, художник оказался похож на человека из сна. Подумаешь, у него те же руки, тот же голос, тот же запах. Подумаешь, я стояла в двух метрах от него и чуть не грохнулась в обморок, потому что у меня подкосились ноги.
Это просто совпадение.
Я три месяца видела во сне незнакомого мужика. Рано или поздно я должна была встретить кого-то похожего в реальности. Мозг так устроен – он ищет знакомые паттерны.
К тому же я не видела его лица во сне. Только глаза. А глаза у половины мужчин серо-голубые.
– Успокойся, – сказала я себе вслух. Какая-то тетка с сумками обернулась и посмотрела с подозрением. Я ускорила шаг.
В метро было душно. Я сидела, прижимая рюкзак к груди, и смотрела в одну точку. Перед глазами стояла тонущая женщина у него на пояснице. Волны, разбивающиеся о скалу. Или это была не скала? Я не разглядела.
Надо было сфотографировать. Дура.
Я достала телефон, зашла в браузер и набрала: «Даниил Соболев художник».
Страница с результатами вывалилась мгновенно. Статьи, интервью, фото.
Я кликнула на первую ссылку.
Черно-белая фотография, явно студийная. Он сидит на стуле, обнаженный по пояс, и смотрит в камеру. Те же глаза. Те же руки. Татуировки – теперь я могла рассмотреть их подробно.
Волны, якоря, лица, рыбы, какие-то надписи. На левом запястье – компас. На правом – роза ветров. На ребрах – длинная трещина, похожая на береговую линию. На груди – женский профиль, утопающий в волосах-волнах.
Я приблизила фото и замерла.
На спине, там, где лопатки – тонущая женщина. Та самая, которую я видела. Теперь я разглядела: у нее длинные волосы, они тянутся вверх, к поверхности, а тело уходит в темноту.
– Господи, – шепнула я.
Я пролистывала дальше. Интервью, какие-то умные слова про искусство, про современную живопись, про то, что он хочет сказать своим творчеством. Мне было плевать. Я искала одно.
Нашел.
Статья трехлетней давности. Заголовок: «Трагедия в мастерской художника: погибла женщина».
У меня похолодели руки.
Я читала, и строчки прыгали перед глазами. Пожар. Ночью. Короткое замыкание. Девушка, двадцать шесть лет, натурщица. Не смогла выбраться. Художник не пострадал, пытался войти в горящее помещение, получил ожоги рук. Следствие не нашло состава преступления. Несчастный случай.
Дальше шли комментарии. Кто-то соболезновал, кто-то писал гадости: «сам поджег, чтобы картины не достались», «она была его любовницей, он ее убил», «этот тип вообще ненормальный, я его знаю».
Я закрыла статью и откинулась на спинку сиденья.
Пожар. Девушка погибла. Три года назад.
И запах гари во сне.
– Это ничего не значит, – сказала я себе. – Ты узнала про пожар сегодня утром от Марины. Мозг просто достроил картинку.
Но я узнала про пожар уже после того, как увидела сон. Сны снились три месяца. А про пожар я услышала только сегодня.
– Заткнись, – шепнула я своему внутреннему голосу. – Заткнись, это просто совпадение.
Внутренний голос заткнулся. Но страх остался.
Дома я долго стояла под душем. Горячая вода обжигала кожу, пар застилал глаза, но я все равно не могла согреться. Меня трясло.
Я терла руку, ту самую, которую он коснулся. Место, где были его пальцы, горело до сих пор.
– Идиотка, – сказала я вслух. – Ты просто давно не была с мужиком. Вот мозг и выдает фантазии.
Но это была неправда. Я не была с мужиком никогда. Нет, формально был один раз, в семнадцать лет, но это не считается. Это было не «была с мужиком». Это было «он меня трахнул, а я хотела умереть».
Я закрыла глаза и встала под струю воды, пытаясь смыть воспоминания.
Старший брат друга. Красивый, взрослый, ему двадцать. Я влюбилась по уши. Он пригласил на вечеринку, напоил, затащил в комнату. Я была согласна? Я не помню. Кажется, я была согласна. Но когда он начал, мне стало больно, я попросила остановиться, а он зажал рот рукой и сказал: «Тихо, дура, сама захотела».
После этого я полгода не выходила из дома. Мать думала, что у меня депрессия из-за экзаменов. Она не знала. Никто не знал.
Я научилась не трогать. Научилась отстраняться, когда кто-то подходит слишком близко. Научилась делать лицо кирпичом, когда парни в компании пытаются обнять или поцеловать.
«Снежная королева», – называли меня в универе.
«Серая мышь», – говорили на работе.
«Фригидная дура», – думала я про себя.
Но во сне, с ним – я была другой. Во сне я хотела. Во сне я таяла. Во сне я сама тянулась к его губам.
Я выключила воду и стояла мокрая, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале.
– Кто ты такой? – спросила я у пустоты. – И почему я тебя вижу?
Из зеркала на меня смотрела чужая женщина. Глаза блестели, губы припухли, щеки горели. Я провела пальцами по своему отражению, стирая капли воды.
– Только не влюбись, – сказала я ей. – Только не влюбись в того, кого не существует.
Отражение молчало. Но в глазах плясали чертики.
Я вздохнула и вышла из ванной.
Пустота не ответила.
Ночью мне снова приснился маяк.
Шторм усилился. Волны били в основание башни так, что дрожали стены. Ветер завывал в щелях, и этот вой проникал в самую середку, в кости, в мозг.
Я стояла на балконе, вцепившись в перила так, что белели костяшки. Вода доставала почти до ног – волны перехлестывали через ограждение.
– Ты пришла.
Его голос раздался прямо над ухом. Я даже не слышала, как он подошел.
Я обернулась.
Он стоял вплотную. Слишком близко. Я видела каждую ресницу, каждую трещинку на губах. Он был мокрый, с головы до ног, и вода стекала по его лицу, по шее, по груди, уходя в татуировки.
– Ты мокрая, – сказала я глупо.
– Шторм. – Он усмехнулся. – Ты тоже.
Я посмотрела на себя. Футболка прилипла к телу, и я вдруг остро осознала, что под ней ничего нет. Совсем. Я голая под этой мокрой тряпкой.
– Где моя одежда? – спросила я, чувствуя, как краснею.
– А здесь нет одежды. – Он пожал плечами. – Здесь вообще ничего нет. Только ты и я. И море.
– Это неправильно.
– Что именно?
– Всё. Я не должна… ты не должен…
– Я не должен что? – Он шагнул еще ближе. Теперь между нами не было расстояния. Я чувствовала его тело – горячее, несмотря на ледяную воду. – Скажи.
– Ты не должен так смотреть.
– Как?
– Как будто… как будто ты меня знаешь.
– А я тебя знаю, Алиса. – Он поднял руку и убрал мокрую прядь с моего лица. Я вздрогнула, но не отшатнулась. – Я знаю тебя лучше, чем ты сама.
– Откуда? – шепотом.
Он не ответил. Его пальцы скользнули по моей щеке, по скуле, остановились на подбородке. Приподняли мое лицо так, что я смотрела прямо в его глаза.
– Ты замерзла, – сказал он.
– Нет. – Я правда не чувствовала холода. Только жар. Жар от его пальцев, от его взгляда, от его близости.
– Врешь.
– Я не…
Он поцеловал меня.
Это не было нежным. Это было как удар волны, как падение в воду с высоты. Жестко, требовательно, жадно. Его руки сжали мои плечи, притягивая ближе, мое тело вжалось в его, и я чувствовала каждую татуировку, каждый шрам, каждое ребро.
Я должна была оттолкнуть его. Я всегда отталкиваю.
Я не оттолкнула.
Я обхватила его шею руками и ответила.
Я не умею целоваться. Опыта было мало, и весь он был плохой, страшный, болезненный. Но здесь, во сне, тело знало само. Оно помнило то, что разум отказывался помнить.
Он оторвался от моих губ и посмотрел в глаза. Дышал тяжело, как после бега.
– Ты даже не представляешь, – сказал он хрипло, – как долго я тебя искал.
– Я не…
– Тсс. – Он приложил палец к моим губам. – Не говори ничего. Просто будь здесь. Со мной.
Его рука скользнула вниз, по шее, по ключице, остановилась там, где бешено колотился пульс.
– Ты боишься, – сказал он. Это не было вопросом.
– Да.
– Меня?
– Тебя. Себя. Этого.
– Чего?
– Того, что я хочу, чтобы ты продолжал.
Он смотрел на меня долго, очень долго. Ветер выл, волны били в башню, а мы стояли и смотрели друг на друга.
– Тогда я буду продолжать, – сказал он.
Он подхватил меня на руки – легко, будто я ничего не весила – и понес внутрь маяка.
Я проснулась от собственного крика.
Сердце колотилось так, что, казалось, ребра треснут. Простыня сбилась подо мной мокрым комом. Я была вся мокрая – хоть выжимай.
Я села на кровати, обхватила голову руками и зарыдала.
Потому что это был просто сон.
Потому что я хотела, чтобы это было реальностью.
Потому что я не имела права этого хотеть.
Я просидела так до утра, глядя, как за окном сереет небо. А потом встала, сходила в душ, выпила кофе и поехала на работу.
Жить дальше.
Глава 3
В галерею я вползла ровно к девяти. Чудо, что не опоздала – всю дорогу бежала, в метро задыхалась, а на выходе чуть не сбила с ног какого-то деда с тростью. Дед матерился, я извинялась, но в голове было пусто и звонко, как в колоколе.
После той ночи – после сна с поцелуем – я не спала вообще. Лежала, смотрела в потолок и думала. О его губах. О его руках. О том, что было дальше – я помнила всё. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое слово, которое он шептал мне в шею.
Я не имела права так думать. Я не имела права этого хотеть.
Но хотела.
– Ого, – раздалось над ухом, едва я плюхнулась на свой стул. – Алиска, ты чего такая зеленая? Заболела?
Ленка. Собственной персоной. Стояла в дверях моего закутка с чашкой кофе и плотоядно улыбалась.
– Не выспалась, – буркнула я, утыкаясь в монитор.
– Не выспалась она. – Ленка зашла и плюхнулась на стул для посетителей, который я принципиально не предлагала никому. – Рассказывай. Была у художника?
Я молчала.
– Была-была, я по роже вижу. – Ленка отхлебнула кофе. – Ну и как он? Псих? Нормальный? Приставал? Ты чего молчишь?
– Лен, отстань. Работать надо.
– Работать она будет. – Ленка понизила голос до заговорщического шепота. – Ты знаешь, что про него говорят?
Я замерла.
– Что?
– Ой, всего. – Ленка устроилась поудобнее, явно готовясь к долгому рассказу. – Я вчера специально про него почитала. Ты же знаешь, у меня подруга в «Собака.ru» работает, она мне все сливы дает. Короче, мужик он странный. Талантливый, это да. Его картины бешеных денег стоят. Но после того пожара…
– Что после пожара? – спросила я. Голос предательски дрогнул.
Ленка посмотрела на меня с подозрением.
– А тебе прям интересно? Или ты просто из вежливости?
– Интересно.
– Ну слушай. – Ленка отставила чашку и загибала пальцы. – Три года назад у него в мастерской сгорела девушка. Натурщица. Красивая такая, модельной внешности. Поговаривали, что она его любовница. Хотя он вообще ни с кем не встречался, затворник хренов. И вот ночью – пожар. Она внутри, он снаружи. Вытащить не смог, обжегся сильно, до сих пор, говорят, шрамы на руках.
Я вспомнила его руки. Длинные пальцы. Мозоли. Я не видела шрамов – или не обратила внимания.
– И что? – спросила я. – Несчастный случай?
– Официально – да. Несчастный случай, короткое замыкание. Но бабки у подъезда, сама знаешь… – Ленка понизила голос до шепота. – Говорили, что он ее убил. Что они поссорились, он ее ударил, она упала и ударилась головой, а он поджег мастерскую, чтобы скрыть. Но доказательств не нашли. И потом, он же сам полез ее спасать, обжегся. Если бы убил, не полез бы, логично?
– Логично, – кивнула я.
– А еще говорят, – Ленка прямо светилась от удовольствия, – что он после этого с катушек съехал. Вообще перестал с людьми общаться. Работает только ночью. Способен послать матом любого, даже заказчика. Девушек к себе не водит, хотя бабы вешаются – красивый, богатый, талантливый. Типа траур по погибшей носит.
– Траур? – переспросила я.
– Ну да. В смысле, может, и не траур, но осадочек остался. – Ленка посмотрела на меня внимательно. – А ты чего так побледнела? Испугалась? Не бойся, он маньяк только в интернете, в реале, говорят, просто мудак. Картину-то отдал?
– Сказал, послезавтра будет готова.
– О, уже прогресс. – Ленка хмыкнула. – Марина-то бешенная была, что ты поехала, а сейчас отмякла. Ладно, работать надо, поболтали и хватит. – Она встала, но у двери обернулась. – Алис, ты только аккуратнее с ним. Мужик он видный, а ты у нас девочка доверчивая. Не влюбись там случайно.
– Иди ты, – буркнула я.
Ленка засмеялась и ушла.
Я осталась одна в своем закутке. Монитор моргал, бумажки ждали, но я не могла заставить себя работать.
Не влюбись.
Смешно. Влюбиться можно в человека, с которым разговариваешь, который тебя замечает, который есть в реальности. А он? Он даже не спросил мое имя. Он смотрел сквозь меня. Он говорил "вы". Он отшатнулся, когда я дернулась от его прикосновения.
Я для него – пустое место. Очередная серая мышь из галереи, которая пришла за картиной.
А для меня он – человек из сна. Тот, кто целовал меня так, что подкашивались колени. Тот, чьи руки я чувствовала на своем теле.
Я сжала виски руками.
– Сдурела, – шепнула я. – Полностью сдурела.
День тянулся бесконечно. Я раскладывала бумажки, отвечала на дурацкие письма, носила кофе Марине. К пяти вечера голова раскалывалась, а глаза слипались.
– Алис, ты как? – Ленка сунулась снова. – Нормально? А то вид у тебя больной. Может, домой иди?
– Не могу. – Я потерла глаза. – Дел полно.
– Дела подождут. Иди, я Марине скажу, что ты отпросилась.
Я посмотрела на нее с благодарностью. Ленка была трепло еще то, но по-своему добрая.
– Спасибо.
– Да не за что. Иди, поспи. Завтра новый день.
Я собрала рюкзак и вышла на улицу. Вечерний Питер дышал сыростью и холодом. Зажглись фонари, по Неве бежала рябь.
Я шла к метро и думала: завтра новый день. Послезавтра я снова поеду к нему.
Что я скажу? Как посмотрю ему в глаза, зная, что видела во сне?
Или он тоже знает? Тоже видит?
Глупости. Сны – это просто сны.
Но когда я закрывала глаза в метро, я снова видела маяк. И его. И шторм.
Дома я не стала включать свет. Прошла на кухню, налила воды, села на подоконник и уставилась в окно.
Мой район – спальный, скучный, одинаковые дома, одинаковые дворы. Где-то там, за заливом, стоит старый док. В нем мастерская. В ней он.
Интересно, он сейчас работает? Или тоже сидит и смотрит в окно? Или спит?
И снится ли ему я?
– Хватит, – сказала я вслух. – Хватит думать о нем.
Я заставила себя поесть. Заставила себя принять душ. Заставила себя лечь в постель.
Одеяло пахло порошком и одиночеством. Я свернулась калачиком, поджала ноги к животу – поза эмбриона, поза защиты. Психолог говорил: "Ты всё ещё пытаешься спрятаться в утробу, Алиса. Вылезай. Там темно и безопасно, но там нет жизни".
Я вылезать не хотела. Там, снаружи, были руки. Чужие руки, которые трогают без спроса.
Кроме его рук.
Его руки во сне были другими. Они не давили, не ломали. Они гладили.
Я закрыла глаза и провалилась.
И всю ночь проворочалась, боясь закрыть глаза.
Потому что знала: он придет.
И я не хотела, чтобы он приходил.
И я хотела этого больше всего на свете.
Я уснула под утро.
И он пришел.
Шторм стих. Море было спокойным, почти зеркальным. Луна дорожкой лежала на воде. Маяк возвышался черным силуэтом, и впервые за долгое время в его окне горел свет.
Я стояла на балконе, но не мерзла. Воздух был теплым, почти летним.
– Ты не спишь, – сказал он.
Я обернулась.
Он стоял в двух шагах. Без футболки, в одних джинсах. Татуировки блестели в лунном свете.
– Я боюсь спать, – ответила я.
– Почему?
– Потому что здесь ты. А в реальности… – я запнулась. – В реальности тебя нет.
– Я есть. – Он шагнул ближе. – Я есть везде. Ты просто не видишь.
– Я видела тебя вчера. В мастерской.
Он замер.
– В мастерской? – Голос изменился. Стал напряженным. – Ты была в мастерской?
– Ты не помнишь? – удивилась я. – Я приходила за картиной. Мы разговаривали. Ты сказал "послезавтра".
Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то странное. Страх? Недоверие?
– Я не помню, – сказал он медленно. – Я не помню никакой девушки в мастерской.
– Но… – я растерялась. – Как это? Ты открыл дверь. Ты был без футболки. Я испачкалась в краске…
– Постой. – Он схватил меня за плечи. – Ты серьезно? Ты была там? Наяву?
– Да.
– И ты меня видела?
– Да.
– И говорила со мной?
– Да.
Он отпустил меня и отшатнулся. Провел рукой по лицу.
– Этого не может быть, – сказал он. – Я никого не впускаю в мастерскую. Я ни с кем не разговариваю. Я… – Он замолчал.
– Что? – спросила я.
Он посмотрел на меня. Долго, пристально.
– Я думал, ты только здесь, – сказал он тихо. – Во сне. Я думал, я тебя придумал.
У меня внутри все оборвалось.
– Ты… ты тоже меня видишь? Во сне?
– Три месяца. – Он смотрел не отрываясь. – Каждую ночь. Ты стоишь на этом балконе, и я не могу к тебе подойти. А сегодня подошел. И ты сказала, что видела меня в реальности.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Луна светила. Море дышало.
– Кто ты? – спросила я шепотом.
– Я не знаю, – ответил он. – Но, кажется, мы связаны.