Закон крови бесплатное чтение

ДИСКЛЕЙМЕР

Данное произведение является художественным вымыслом.

Все персонажи, события, диалоги и описанные ситуации – результат авторского воображения.

Любые совпадения с реальными людьми или событиями являются случайными.

Книга содержит сцены и темы, которые могут быть эмоционально тяжёлыми или триггерными для некоторых читателей, включая, но не ограничиваясь:

организованная преступность / мафия

насилие и угрозы насилия

похищение

убийства

кровь и оружие

психологическое давление

шантаж и манипуляции

токсичные семейные отношения

морально неоднозначные персонажи

доминирующая динамика в отношениях

сцены сексуального характера

эмоциональная зависимость

травмы детства

Книга предназначена исключительно для взрослой аудитории (18+).

Автор не пропагандирует насилие, преступную деятельность, токсичные или деструктивные модели поведения.

Все сложные и противоречивые темы представлены в рамках художественного сюжета и не являются призывом к подражанию.

Цель произведения – исследование человеческих чувств, морального выбора, власти, ответственности и цены любви в экстремальных обстоятельствах.

1 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Открыв свои глаза, я почувствовала боль в груди. Я знала, что рано или поздно этот день наступит, но я и предположить не могла, что он изменит всю мою жизнь.

Взглянув на солнце, светившее из моего окна, мне захотелось верить в то, что сегодняшний день будет не таким уж и ужасным. Лёгкая штора едва колыхалась от дуновения ветра. Цветы, стоявшие на столике, заставили меня улыбнуться. Встав с постели, я зашла в просторную ванную комнату. Она была выполнена из нежно-розового камня, который создавал атмосферу уюта. Сделав свои утренние процедуры, переодевшись в голубой сарафан, я была готова встречать этот день. Стук в мою дверь отвлёк моё внимание.

–Мирабель, дорогая, ты проснулась?

Моя любимая подруга Нина, как всегда, заботится о том, чтобы мой день начинался со свежего кофе и хрустящих булочек. Она, наша домработница, работала в доме ещё задолго до моего рождения и порой знает мои желания лучше меня самой. В свои шестьдесят лет она была очень энергичной и мудрой женщиной, чьим советам я частенько прислушивалась.

–Да, я сейчас спущусь. Подожди пару минут, пожалуйста.

–Поторопись, милая, завтрак ждёт тебя на террасе. Отец сказал, чтобы его подали туда.

Мой отец, Рикардо Моретти, был Доном северной части Италии. Его правление началось после смерти дедушки. Когда умерла мама, его власть только укрепилась, и руки, связанные долгом перед семьёй его покойной жены, наконец развязались. Папа женился на дочери Дона – Софии Клименто. Такие браки редки в нашем мире: младший босс не может жениться на дочери главы мафии.

Мама влюбилась в него, и это стало его погибелью. Дедушка был против, но не мог разбить сердце своей дочери и отдать её за нелюбимого. Отец же смог убедить всех в благочестии своих намерений. Вскоре Дон Карло Клименто сыграл свадьбу своей дочери.

Родители часто ругались. Главным камнем преткновения было то, что его не подпускали слишком близко к делам семьи. Он срывал свою злость на маме и часто бил ее, она же скрывала это от окружающих.

Закончив свой образ аккуратной прической, я пошла к отцу.

Пройдя через огромный зал, я вышла на террасу. Беседка, которую обрамляли листья лозы, была моим любимым местом. Я часто завтракала одна, поэтому компания отца— была для меня новостью.

–Ты снова заставляешь меня ждать, девочка? Сегодня важный вечер. Ты же знаешь о том, что сегодня в этом доме будут присутствовать важные люди нашего мира.

Я заметила, что все звуки, окружавшие меня, стихли.

Дом всегда был слишком тихим. Не той спокойной тишиной, в которой отдыхают, а той, в которой ждут , когда ты оступишься, скажешь лишнее, вдохнёшь громче, чем разрешено.

Я сидела прямо, всегда прямо. Спина болела от напряжения, но я не позволяла себе опереться на спинку кресла. Отец говорил, а я слушала, кивая в нужных местах.

Я знала, что он ждёт ответа. Я знала, какого, но внутри меня всё сопротивлялось.

Слова подступали к горлу – горячие, опасные.

Я чувствовала, как они просятся наружу, как давят изнутри, как сердце бьётся быстрее, когда я думаю: а если сказать?

Я не сказала, я опустила взгляд. Молчание здесь было безопаснее правды.

Отец это видел. Он всегда видел.

– Ты понимаешь, – сказал он, не спрашивая.

Я кивнула.

И в этот момент я поняла: в этом доме даже согласие – не выбор.

–Возможно, если кто-то предложит мне выгодные условия, ты выйдешь замуж. Тебе уже восемнадцать лет, и я не собираюсь упускать возможность выгоды для моего дела. Сегодня вечером ты должна выглядеть идеально, как и этот дом. Проконтролируй прислугу, чтобы все было организовано так, как я сказал. И не вздумай расстроить меня.

Замуж? Он хочет найти для меня мужа среди этих стервятников?

Да еще и с выгодой для себя…

–Этот дом никогда не будет идеальным местом. Дом, стены которого пропитаны кровью невинных людей, не отмыть и не украсить, как бы ты ни старался.

Глаза отца стали красными, его ноздри раздулись, и дыхание стало неровным. Он зол.

Я зажмурилась, не хочу видеть то, как он приближается ко мне. Звонкая пощечина заставила меня открыть глаза. Моя щека горела. Я привыкла к этому. Он часто поднимал на меня руку, когда его что-то не устраивало или злило.

–Если ты меня не поняла, я объясню тебе это другим, более понятным для тебя языком. Не выводи меня, Мирабель, для твоего же блага.

–Твои кузины скоро приедут со своими отцами, встретишь их и не попадайся мне на глаза до вечера, иначе вторая щека тоже получит урок. Приведи себя в порядок. Я не хочу потерять возможность укрепить свое имя из-за глупой девчонки.

Отец развернулся и вышел с террасы.

Горький осадок поселился в моем горле. Неизбежность сегодняшнего вечера давила на меня тяжелым грузом.

Мир вокруг продолжал жить, в то время как мои собственные часы слишком быстро тикали и приближали меня к краху.

В нашем мире браки по любви-большая роскошь, которую позволить себе могут не многие. Выгодный брак— вот основа нашей реалии.

Свадьбы, на которых я присутствовала, были похожи на похороны: печальные девушки, которые пытаются незаметно смахнуть слезы, чтобы не позорить свою семью, мужчины, в глазах которых таилась только похоть и желание обладать молодым невинным телом, а после предоставить на всеобщее обозрение свои права на невесту в виде окровавленной простыни.

В пять лет, когда мы прогуливались с мамой по саду и увидели плачущую невесту, мы подошли к ней и стали её успокаивать. В тот вечер мама пообещала, что я буду самой счастливой невестой. Мамы не стало очень быстро. Мне было восемь, отец никогда не говорил мне подробностей о её гибели… Я знаю лишь то, что он нашёл её в спальне. В своей руке она держала бутылочку со снотворным. Отец сказал, что она предала его.

Когда мне сообщили, что мамы больше нет, мое сердце разбилось на миллион кусочков. Я плакала, кричала, но она больше меня не слышала. Нина говорила, что теперь мама присматривает за мной с облаков и всегда будет рядом. Мои тёти часто брали меня к себе, но ничто не могло заменить тепло материнских рук, которых я лишилась.

Отец с тех пор поменял своё отношение ко мне. Одним вечером он напился и сказал мне, что эти голубые глаза стали его проклятьем. Что он ненавидит меня за то, что я так похожа на неё.

Допив чашку кофе, я собралась с духом и пошла на помощь Нине. Я не хочу, чтобы эта прекрасная женщина справлялась с этим одна.

Зайдя в дом, я увидела множество людей: декораторы, которые командовали своими работниками, куда поставить цветы, где повесить гирлянду, где разместить фуршетные столики.

Среди этой суматохи я увидела Нину. Она о чём-то спорила с визажистами и стилистами, которые должны были собрать меня на этот вечер.

–Девочке всего восемнадцать лет, вы хотите, чтобы она выглядела как женщина?!

–Дон Рикардо приказал, чтобы Мирабель была сегодня представлена в виде взрослой женщины. Поймите, мы не можем пойти наперекор его слову. Он ясно дал понять это.

Отец хотел выставить меня в виде праздничной индейки, которую вот-вот подали бы на стол.

–Зато я могу. Покажите, какое платье вы выбрали для меня?

Девушки засуетились и достали из пакета короткое красное платье, вырез которого достигал пупка. Корсет был выполнен из кружева, которое давало немало места для фантазии. Оно было отвратительным.

–Нет, дорогая. Это никуда не годится. Ты не пойдёшь в этом.

–Я знаю, Нина, знаю.

– Мне нужно, чтобы вы помогли мне сделать причёску и макияж, пожалуйста. С выбором платья я справлюсь сама.

В этот момент за спиной раздался смех – живой, звонкий, такой редкий в этом доме.

– А может, это мы сделаем тебе прическу и макияж?

Я обернулась. В комнату вошли мои кузины – Габриэлла Амати и Эмма Моретти. Габри, как всегда, излучала энергию, будто мир был создан исключительно для удовольствия. Эмма – мягче, спокойнее, но с лукавым блеском в глазах.

– Вы сбежали от своих матерей? – улыбнулась я впервые за день.

– Конечно, – фыркнула Габриэлла. – Они обсуждают, кто из донов сегодня напьётся первым. Мы решили спасти хотя бы тебя.

Эмма подошла ближе, оглядела меня внимательно:

– Я очень соскучилась по тебе.

Габри уже копалась в сумке, доставая помаду и тушь.

–Пойдемте скорее в спальню, нам столько нужно обсудить!

Со смехом мы побежали вверх по ступенькам в мое крыло. Открыв дверь, Габриэлла прыгнула на кровать и начала раскладывать косметику.

– Кстати… ты слышала? Эмма посмотрела на меня с интересом во взгляде.

– Что именно? – насторожилась я.

– В Италию вернулся Даниэль Витторе.

Моё сердце пропустило удар.

Отец что-то говорил об этом клане, но никогда не вдавался в подробности при мне. Он произносил это имя редко, всегда вскользь – и каждый раз его голос становился холоднее.

Эмма переглянулась с Габриэллой.

– Да… – протянула она. – Мама сказала, что о них не принято говорить громко. Особенно сейчас.

–Почему?

– Ты правда не знаешь? – она посмотрела на меня так, будто сомневалась, стоит ли продолжать.

Эмма прижала колени к груди. Она всегда была мягче, и именно поэтому ей было страшнее говорить.

– Про Даниэля Витторе, – добавила она почти шепотом. – Все знают… просто не все говорят вслух.

Я нахмурилась.

– Знаю, что он опасен. В нашем мире других не бывает.

Габриэлла коротко усмехнулась – без веселья.

– Опасен – это когда стреляют. А он… – она замолчала, подбирая слова. – Он думает, выбирает самый жестокий способ и только потом убивает.

Эмма сглотнула.

– Говорят, он прошёл обряд посвящения в четырнадцать.

Я вздрогнула.

– В четырнадцать?..

– Да, – кивнула Эмма.

– Не дрогнул. Не отвернулся. Выстрелил так, будто делал это не в первый раз.

В комнате стало тише. Даже дыхание будто сбилось.

– Но это ещё не всё, – продолжила Габриэлла, наклоняясь ближе. – Он не просто жестокий. Он умный. Расчётливый. С ним нельзя играть. Ему нельзя переходить дорогу. Никогда. Год назад он сделал то— на что способны далеко не многие.

–Он лично казнил человека, предавшего его клан. Тот мужчина докладывал информацию ирландцам, не знаю, почему у семьи Даниэля такая ненависть к ним. Когда он казнил его, слух об этом прошёлся по всей Италии. Тогда все поняли, что, если предать клан Витторе, лучше самостоятельно спустить курок в свой висок.

– Почему? – тихо спросила я, хотя уже чувствовала, что ответ мне не понравится.

Габриэлла задержала взгляд на моём лице.

– Потому что он не убивает в ярости. Он наказывает, это лишь вопрос времени.

Эмма закрыла глаза. – Этого мужчину поймали, когда он хотел пересечь границу. Он думал, что его просто убьют.

– Что было потом?

Габриэлла произнесла это так же тихо, будто слово само по себе могло ранить.

– Он выдавил ему глаза. Медленно. Смотрел, как тот кричит. Потом сказал, что человек, который смотрит не туда, больше не имеет права видеть.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Я смотрела в одну точку, не моргая. В четырнадцать лет… Он уже знал, как лишить человека жизни. А я в четырнадцать боялась остаться одна в комнате.

– Зачем ты мне это говоришь…

Эмма осторожно взяла меня за руку.

– Потому что…Понимаешь, никто не знает, что теперь будет с южным кланом. Собирается ли он публично показать, что кресло его отца занял Даниэль. Это его первый публичный выход после отъезда. Я слышала, что отец говорил о том, что он не понимает, почему Даниэль уехал на шесть месяцев из Италии после смерти отца.

Север с Югом никогда не ладили, это знали даже дети.

Я почувствовала, как внутри что—то сжалось. Страх. И странное, пугающее ощущение – будто этот человек уже стоит где—то рядом, за дверью её жизни.

– Я не слышала ранее о жестокости этого клана – сказала я наконец.

– Говорят, его отец был другим, – вмешалась Габри, на мгновение перестав улыбаться.

– Он не держал женщин в страхе. И не любил показную жестокость. Говорили, что Витторе приходят за своей целью тихо, но эту тишину прерывают вопли мучений их врагов.

– А потом его убили, я слышала, как об этом шептались, никто не знает, что было на самом деле, – тихо добавила Эмма. – Трусливо. Не в бою.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– И сын вернулся, – продолжила она уже шёпотом. – Теперь все гадают, каким он стал. Наверняка он красавчик.

– Сколько ему лет?

Габри задумалась на секунду.

– Кажется…, двадцать пять.

Я опустила взгляд, делая вид, что меня это не волнует. Но сердце стучало слишком громко. Если даже отец не хотел говорить о них в нашем доме… значит, этот клан был опасен.

Отец как-то сказал, что хочет завладеть южной и западной территорией и убрать всех, кто помешает ему в этом. Значит ли это, что мы стали следующей целью Витторе?

– Он будет сегодня здесь? Вы уверены? – спросила я, сама не понимая, зачем мне это нужно.

Эмма пожала плечами: – Если слухи правдивы – да. Такие люди не пропускают подобные вечера.

– Сегодня же будут все семьи синдиката. Для них это отличная возможность посмотреть на тех, кого стоит опасаться, а кого можно убрать без лишних проблем.

– Я не понимаю, почему нельзя действовать открыто? ―Эмма, всегда сторонилась интриг и заговоров. ―Потому что, это тонкий мир, всё же завязано на хороших отношениях. Если у тебя есть поддержка тех или иных, ты на коне, если нет, то твое положение ставится под удар.

Я отвела взгляд к зеркалу. Почему-то в отражении я видела себя – растерянную, затаившую дыхание, будто стоящую на пороге чего—то, что изменит всё.

Прошло уже два часа с момента, как я сижу напротив зеркала. Мои волосы уложили в аккуратные волны, глаза обрамляли аккуратные стрелки, на губах была розовая помада.

Это было красиво. Я была красивой

–Спасибо девочки, без вас бы я не справилась.

–Мы все выглядим роскошно. ―Эмма поправляла подол своего изумрудного платья и напомнила мне о том, что пока одеваться.

Открыв шкаф, я достала платье тёмно-синего цвета. Оно было из струящейся ткани, которая доходила до моих щиколоток. Аккуратные бретели, украшенные кристаллами, подчёркивали мои хрупкие плечи. Корсет же делал акцент на моей ровной осанке. Босоножки, которые были усыпаны множеством кристаллов переливались при каждом движении.

Передо мной стояла девушка, которая не верила в происходящее. Отец хочет найти мне мужа сегодня. Сегодня всё решится. Возможно, я стану лишь очередной жертвой, принесенной на алтарь мужской похоти и разврата.

Кузины увидели печаль в моем взгляде—

– Он правда собирается… – Эмма не договорила, но я и так поняла.

Она аккуратно провела кистью по моим рукам, словно боялась сделать больно.

– Он ищет того, кто заплатит больше, – сказала я ровно. Слишком ровно.

– Не мужа. Покупателя.

Габриэлла резко повернулась:

– Ты не вещь, Мира. И не договор между кланами.

– Для него – да, – я пожала плечами. – Я его лучший актив.

В комнате повисла тишина. Та самая, в которой слишком много правды.

Эмма опустилась рядом со мной на край кровати.

– Послушай меня, – тихо сказала Эмма. – Если бы был хоть один реальный выход… мы бы его нашли. Не сбежали бы – просчитали. Но сейчас любой резкий шаг сделает только хуже.

– Пока у нас нет пространства для манёвра, – спокойно добавила Габриэлла. – Но это не значит, что его не будет.

Я слабо улыбнулась.

– Самое страшное даже не в свадьбе, – сказала я после паузы. – А в том, что я никогда не училась выбирать. За меня всегда решали – что надеть, с кем говорить, за кого выйти. И теперь я пытаюсь понять… есть ли во мне вообще что-то своё.

Эмма внимательно посмотрела на меня.

– Есть, – сказала она твёрдо. – И это видно. Именно поэтому тебя и пытаются контролировать.

Габриэлла кивнула.

– Главное – чтобы тот, кто окажется рядом, понял одну вещь.

Она выдержала паузу.

– Ты не ресурс. И не трофей. И если кто-то попытается тебя сломать – он просчитается.

– А если посмеет так думать… – Габриэлла подняла подбородок, в глазах вспыхнуло что-то дикое. – Мы найдём способ. Даже в этом мире есть границы, которые нельзя переходить.

Я посмотрела на них – таких разных и таких родных.

– Спасибо, – сказала я наконец. – За то, что вы со мной. Даже когда всё решено без меня.

Габри улыбнулась сквозь злость:

– Ничего не решено, Мирабель. Иногда цена оказывается слишком высокой – даже для донов.

Я справлюсь, Нина всегда говорила, что спину нужно держать прямо при любых обстоятельствах. Мне нужно пережить всего один вечер, на который придут семьи синдиката и большая часть важных людей, связанных с мафиозным миром.

Эти встречи обязательны. Раз в год Дон обязан устраивать такой вечер, в этом году очередь выпала на моего отца.

Среди таких вечеров часто завязываются семейные узы. Отцы договариваются о судьбе своих дочерей взамен на земли или же поддержку другого клана. Обсуждаются сделки связанные с бизнесом, логистикой, торговлей.

В прошлом году я видела, как девушка упала на колени перед своими родителями, потому что не хотела выходить замуж за мужчину втрое старше себя, но ее оттащили от отца и передали в руки того самого деда. До меня доходили слухи, что она покончила жизнь самоубийством, и теперь сеньор Джузеппе ищет новую партию.

В наших семьях не принято говорить о внутренних проблемах: если ты не смог укротить свою женщину, то ты не имеешь права быть доном.

Мужчины ломают своих женщин, отчего те выбирают единственный путь, который освободит их от тирании, закончить свои дни на земле.

Время уже подходило к шести часам вечера, снизу доносилась музыка, гул автомобилей заполонил пространство в нашем саду.

–Дамы, вы готовы покорить всех своей красотой? ―Мы с Эммой переглянулись и в один голос ответили: ―Готовы!

Спускаясь по винтовой лестнице со второго этажа, я впервые поняла, почему её сделали именно такой.

Она не просто соединяла этажи.

Она выставляла напоказ.

Сверху открывался весь зал – мраморный пол с тёмными прожилками, массивная люстра из хрусталя, разливающая по потолку холодный свет, тяжёлые бархатные портьеры цвета старого вина. Стены украшали картины в золочёных рамах – предки, сцены охоты, подписи с датами, напоминающие: здесь правят давно и не собираются уступать.

В воздухе висел густой аромат сигар, дорогого парфюма и выдержанного виски.

Разговоры стихали не сразу.

Сначала – тише.

Потом – почти шёпот.

Я чувствовала взгляды ещё до того, как окончательно вышла из тени верхнего пролёта.

Голодные. Оценивающие. Холодные.

Некоторые мужчины смотрели откровенно – не стесняясь.

Женщины – тоньше. С интересом. С расчётом. С пониманием, что я – часть сделки, о которой они уже слышали.

Лестница казалась бесконечной.

Каждый шаг отдавался эхом под сводами потолка.

Руки начали предательски дрожать, когда я встретилась взглядом с отцом.

Я не надела платье, которое он выбрал.

Я выбрала своё.

И по тому, как напряглась его челюсть, я поняла – он уже зол.

Он стоял в центре зала, в окружении пятерых мужчин. Дорогие костюмы, тяжёлые часы, кольца на пальцах. Они пили виски и держали сигары так, будто мир давно принадлежит им – и никто никогда не осмелится оспорить это право.

Отец слегка поднял подбородок.

– Господа, позвольте представить вам мою дочь.

Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь.

– Мирабель, милая, подойди ближе к нам.

Я сделала последние шаги.

Один из мужчин – с серебряными висками и масляной улыбкой – оглядел меня медленно, с головы до ног.

– Рикардо, ты не говорил, что твоя дочь так выросла… Сеньора, вы прекрасны.

Его жена стояла в паре метров, беседуя с другой женщиной, будто ничего не слышала.

Я выдержала его взгляд.

Не опустила глаз. Но внутри всё похолодело.

Мужчины переглянулись. Им всем было далеко за пятьдесят.

И я знала – если бы кто-то из них предложил достаточно выгодные условия, отец не колебался бы ни секунды.

Я – не дочь.

Я актив.

Резко по залу прошла волна шепота, все стали оборачиваться и суетиться.

Я еще не знала, кто зашёл в дом, но, судя по лицу отца и резко побледневшему лицу его друга— Франческо Меутти, по тому, как напряглись плечи мужчин вокруг, стало ясно: появился тот, кто встал костью в горле половине присутствующих.

– Я же сказал, что семьи Витторе здесь быть не должно, – прошипел отец.

Он говорил почти неслышно, но охранники за его спиной заметно заволновались. Руки легли ближе к оружию. Воздух стал плотным, тяжёлым.

Мужчины зашептались между собой.

Тот, кто вошёл в дом в этот момент, потревожил их покой.

Обернувшись, я увидела его. Я увидела самого дьявола, сошедшего в этот ад под названием мой дом.

Мужчина передвигался словно хищник, оценивающий обстановку вокруг себя, каждое движение было уверенным, он не смотрел по сторонам, он знал, что все смотрят на него.

Он шёл прямо к нам, отец крепко схватил меня за руку и хотел что-то сказать, но его перебил низкий и хриплый голос того мужчины.

Отец всем своим видом, пытался показать гостю, что он рад его присутствию, но выходило это очень плохо.

–Господа, добрый вечер.

Молодой мужчина стоял напротив меня, Чёрный костюм сидел на нём так, будто был частью тела, а не одеждой, и подчёркивал его мускулистое телосложение. Он был высоким, непослушная прядь волос спадала на лоб. Острые скулы покрывала лёгкая щетина. Весь его внешний вид говорил о том, что этот мужчина приходит и получает то, чего захочет.

–Даниэль, рад видеть.

–Прошу прощения за мою задержку, вы же знаете, как дела семьи отнимают драгоценное время.

–Конечно, бремя правления в начале пути грузом ложится на плечи. Но удержать этот груз способен не каждый.

Я забыла, как дышать. Мужчина, стоящий напротив меня, забрал весь воздух. Я хочу сделать вдох, но мои лёгкие скованны цепями. Я поймала на себе его цепкий взгляд. Он смотрел на меня, как сокол, который готовится поймать беззащитную мышку.

–Вы не представите меня своей дочери?

«В четырнадцать…»

Мои пальцы дрогнули.

Я подняла глаза – и увидела его.

Даниэль Витторе.

«Он не дрогнул. Выстрелил так, будто делал это не в первый раз…»

Я почувствовала, как сердце пропустило удар, и рассказы кузин о нём всплыли в моей голове.

Он остановился в нескольких шагах. Нас разделяло так мало – и всё же между нами пролегала пропасть из слухов, крови и мести.

«Он наказывает…»

Мои ладони вспотели. Я машинально сжала пальцы, будто ища опору.

Даниэль поднял взгляд.

И именно тогда страх стал настоящим.

Потому что в его глазах не было ярости. Не было жестокости. Не было того, что я ожидала увидеть.

Там был интерес.

Спокойный. Изучающий. Такой, от которого хотелось сделать шаг назад.

«Он выдавил ему глаза…»

Я резко втянула воздух, и Даниэль это заметил.

Его взгляд скользнул по моему лицу – задержался на губах, на шее, на дрожи, которую я не смогла скрыть. Он понял. Не сразу, но понял.

Я испугалась его.

И от этого ему стало… интересно.

–Конечно. Познакомьтесь, моя любимая дочь Мирабель. Возможно, что сегодня она приобретёт статус невесты, и у нас появится много поводов для праздников.

Даниэль перевёл свой тёмный взгляд на секунду и улыбнулся краем рта.

– Сеньора Моретти, – произнёс он негромко.

Голос был низким, ровным, без нажима, но от него по коже побежали мурашки.

Сердце билось слишком быстро, мысли путались.

Липкая рука отца отпустила мою ладонь, и её коснулись мягкие губы. Щетина приятно покалывала кожу, и новая волна мурашек прошла по моей спине.

–Очень приятно познакомиться. Моё имя Даниэль Витторе. Я слышал о вас и о вашей красоте, но не имел чести познакомиться раньше.

–Сеньор Витторе, я рада, что вы смогли посетить наш вечер.

Он отпустил мою руку и перевёл взгляд на отца, который заметно нервничал в отличие от Даниэля. Тот был спокоен.

– Сеньор Рикардо, думаю, нам вскоре нужно встретиться в более тихой обстановке, чтобы обсудить моменты, связанные с бизнесом. У меня появилось много вопросов, которые я хотел бы обсудить лично, без посторонних.

Отец заметно нервничал. За время отсутствия главы южной части, он хотел расширить свои границы, но, кажется, его план трещал по швам.

–Нам жаль, что ваш отец, Дон Антонио Витторе, отошёл от дел, – протянул Франческо. Печально. Он строил империю десятилетиями. Интересно, способны ли вы сохранить его наследие? Видите ли, мы не часто видели вас, лишь слышали о вашей… Хм, импульсивности. Может, вам стоит поднабраться опыта у консильери вашего отца?

В зале кто-то хмыкнул.

Франческо Меутти никогда не отличался большим умом, но кажется, сейчас он подписал себе смертный приговор.

– Вы уверены, что эта ноша вам по зубам? –Продолжил Франческо. –Бизнес, это не ринг для боя, сеньор Витторе.

Даниэль не ответил сразу. Он медленно поднял взгляд. В зале стало тише.

Тишина в зале стала плотной, вязкой – будто кто-то перекрыл кислород.

– Забавно, – сказал он негромко.

–Обычно такие вопросы задают те, кто не доживает до ответа.

Смех оборвался на полуслове. Франческо напрягся, но отступать было поздно.

– Но раз вы настаиваете… – продолжил Даниэль спокойно.

Он сделал шаг вперёд.

Он не спешил, не поднимал голос, не искал взглядов. Ему не нужно было

внимание – оно и так принадлежало ему.

Франческо ещё улыбался―та самая улыбка человека, который привык считать себя в безопасности.

– Югом правит тот, чью фамилию не произносят вслух без дрожи в голосе. И его фамилия – Витторе.

Кто-то побледнел. Несколько человек опустили глаза.

Это имя знали. Его не произносили вслух – будто боялись разбудить прошлое. Если Даниэль расправлялся со своими врагами щелчком пальцев раньше, то на что он будет способен в качестве главы клана.

– Сын Дона Витторе, – продолжил он, не повышая голоса.

Он посмотрел не только на Франческо —на всех сразу.

– Моё правление не будут обсуждать, – добавил он. —О нём будут шептаться.

Франческо стиснул челюсть.

– Это угроза?

Даниэль слегка склонил голову, будто действительно задумался над вопросом.

– Вы переживаете? Понимаете, сеньор Меутти, я не привык разбрасываться словами.

Пауза.

– Я просто приступаю к действиям. Полагаю, вы уже в курсе, как я устраняю проблемы.

Он перевёл взгляд на Рикардо.

– Дон Моретти, – произнёс он вежливо. – Я дам вам знать о месте нашей встречи.

Затем – шаг назад.

– Прошу меня извинить, господа. Этот приём больше не требует моего присутствия.

Когда он ушёл, никто не произнёс ни слова. Потому что каждый в зале понял одно: юг теперь под полным контролем молодого Дона.

Он появился из ниоткуда и исчез так же бесследно, как и пришёл. Я не была посвящена в дела семьи, но клянусь, имя Даниэль Витторе эхом разнесётся в нашем мире. Спустя пару секунд, которые показались мне вечностью, музыканты принялись играть мелодию, чем отвлекли всеобщее внимание от произошедшего.

Когда Даниэль ушёл— зал задышал, но я не могла сделать ни одного вздоха.

–Отец, прошу прощения, могу я отлучиться? – Мне срочно нужно было переключить своё внимание.

–Может, вы останетесь и скрасите нашу компанию своей изящной улыбкой?

Меня затошнило от склизкого взгляда Франческо. Это невысокий, лысоватый мужчина, уголки рта которого всегда покрыты слюной.

Говорят, его жена попала в психиатрическую лечебницу после того, как у нее случился очередной выкидыш.

Также я слышала, что ему вовсе нет до неё дела— это даже удобно, ему не придется думать о том, как избавиться от вечно болеющей и нервной жены, если дни её существования пройдут в закрытом помещении. Я уверена, он уже подыскивает себе новую партию.

Отец пристально посмотрел на Франческо и улыбнулся краем рта.

–Да, ты можешь идти.

Поспешив на веранду, я примкнула к своим кузинам, которые что-то обсуждали.

– Это он? – прошептала Эмма, когда мы оказались в стороне от зала. – Даниэль Витторе?

Я кивнула, сама не понимая, почему сердце до сих пор бьётся так быстро.

– Я слышала, как сказали, что он вернулся другим… – добавила Габриэлла. – После смерти отца… он стал холоднее.

– Он опасный, – сказала я тихо.

Кузины переглянулись.

– Опасный? – усмехнулась Эмма. – Мирабель, ты побледнела, как будто увидела привидение.

Я сжала пальцы в складках платья.

– Он посмотрел на меня, – сказала я тихо.

Эмма посмотрела на меня с опаской во взгляде.

– Как посмотрел? – осторожно спросила она.

– Я… – она замолчала, подбирая слова. – Я почувствовала, будто он увидел меня насквозь.

Габриэлла фыркнула, но в голосе не было насмешки:

– Все говорят, что у него такой взгляд.

– Нет, – я покачала головой. – Это не то. Мне было… страшно— От него исходит аура человека, которого стоит обходить стороной, —Такие мужчины не щадят.

Габриэлла наклонилась ко мне ближе.

– Зато такие мужчины никогда не бывают слабыми и никогда не лгут тем, кого выбрали.

– Он меня не выбирал.

Но внутри я уже знала: он меня заметил. Его взгляд сканировал меня полностью, такое чувство, что он может прочесть мысли.

И это пугало сильнее всего.

А если представить… – протянула Эмма с лукавой улыбкой, – вдруг он станет твоим мужем?

Я резко перевела на неё взгляд.

– Ты с ума сошла? – вырвалось у меня.

Габриэлла рассмеялась, прикрывая рот ладонью.

– Ну а что? Представь: Даниэль Витторе. Самый опасный мужчина в этом зале – и твой. Он же понимает, что такие вечера часто заканчиваются обретением новых семейных уз. Может, он тоже присматривает себе кого—то.

– Перестаньте, – прошептала я, чувствуя, как горят щёки. – Так не шутят.

– Почему же? – не унималась Эмма. – Отец ищет того, кто предложит больше. А Витторе, судя по взглядам, может позволить себе всё.

– Он бы никогда… Зачем ему я? – я замолчала.

«Никогда» прозвучало слишком неуверенно.

Габриэлла наклонилась ко мне, уже тише:

– Ты испугалась его. Но знаешь… страх и притяжение часто путают.

Я отвернулась, будто могла спрятаться от собственных мыслей.

– Он – хищник, – сказала я. – А я не хочу быть добычей.

Эмма улыбнулась мягче.

– Иногда хищники защищают то, что считают своим.

Сердце предательски дрогнуло.

Я снова вспомнила его голос. Спокойный. Холодный. Неумолимый.

И впервые позволила себе подумать о невозможном.

Мне стало душно.

Разговоры, смех, взгляды – всё навалилось разом. Я извинилась перед кузинами и вышла в сад, почти бегом, будто боялась, что кто-то передумает и остановит меня.

Ночной воздух был холоднее, чем в зале. Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках.

Отец выберет.

Не спросит.

Просто поставит перед фактом.

Я подошла к перилам, обхватила их пальцами и закрыла глаза.

– С вами всё в порядке?

Голос прозвучал слишком близко.

Низкий. Спокойный. Чужой.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Он стоял в тени колонны – так близко, что я не услышала ни шагов, ни движения. Чёрный костюм, прямая осанка, взгляд, от которого холод пробежал по позвоночнику.

Даниэль Витторе.

– Я… – слова застряли в горле. – Да. Просто… здесь слишком шумно.

Он молчал несколько секунд. Не спешил отвечать. Смотрел.

Не на декольте. Не на губы.

На лицо. На глаза. Так, будто взвешивал.

– Вы не выглядите человеком, которого пугает шум, – сказал он наконец. – Вас пугает другое.

Я почувствовала, как сжались пальцы.

– Вы ошибаетесь.

– Нет, – мягко возразил он. – Вы боитесь не того, что происходит сейчас, а того, что решат за вас.

От этого у меня перехватило дыхание.

– Вы переходите границы, – сказала я тише, чем хотела.

Он слегка наклонил голову, будто признавая удар.

– Справедливо.

– Вы не хотите замуж, вы уверенны, что решение вашего отца вам не понравится – сказал он спокойно.

Это прозвучало не как вопрос.

Я сжала губы.

– А кто вообще захочет выйти замуж… – я запнулась, затем сказала тише, – без любви? Без возможности выбирать самостоятельно?

Он медленно перевёл взгляд на меня.

Впервые – не оценивая, а изучая глубже.

– Вы слишком молоды, – сказал он после паузы. – Поэтому верите, что любовь – условие.

– А вы слишком циничны, – парировала я. – Поэтому считаете её роскошью?

Уголок его губ едва заметно дёрнулся.

– Любовь – это редкость, сеньора Моретти. В нашем мире – почти ошибка.

– Тогда зачем вообще жениться? – спросила я. – Ради власти? Денег? Территорий?

– Ради выживания, – ответил он. – Ради договоров. Ради того, чтобы утром проснуться живым.

Я покачала головой.

– Это ужасно.

– Это честно.

Он сделал шаг ближе, не нарушая дистанцию – выбирая момент.

– Если вы выйдете замуж без любви, – продолжил он тихо, – вы проживёте долгую и пустую жизнь. Если же решите ждать… – пауза. – Вы станете уязвимой.

Я подняла на него взгляд.

– А вы? – спросила я. – Вы бы женились без любви?

Он задержался с ответом дольше, чем следовало.

– Я уже живу без неё.

Эти слова прозвучали не гордо и не с горечью.

Как факт.

Мне вдруг стало его жаль. И от этого – страшнее.

Я машинально сделала шаг в сторону – и ремешок сумочки выскользнул из пальцев. Она упала на каменную плитку с глухим стуком.

– Простите… – вырвалось у меня.

Я наклонилась почти одновременно с ним, но он оказался быстрее. Даниэль поднял сумочку и протянул мне. Когда наши пальцы соприкоснулись, по коже прошла дрожь – резкая, неожиданная, будто кто-то провёл холодным лезвием по запястью. Я резко отдёрнула руку.

Сердце ударило слишком громко. Он это заметил. Я увидела, как его взгляд скользнул по моим пальцам, задержался на лице.

– Вы боитесь меня? – спросил он спокойно.

Я покачала головой слишком быстро.

– Нет. Мне просто холодно.

Он наклонил голову набок – медленно, оценивающе. Не как мужчина смотрит на женщину, а как человек, который привык читать реакции.

– Здесь не холодно, – сказал он тихо.

Его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало. Я почувствовала это физически – как давление, как внимание, от которого невозможно спрятаться.

– Вы дрожите не от погоды, – добавил он.

Я сжала сумочку крепче, будто могла ею защититься.

– Вы слишком наблюдательны.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Привычка, выработанная с годами.

Он отступил на шаг, возвращая дистанцию, но ощущение его прикосновения не исчезло.

– Мне нужно вернуться, – сказала я.

– Конечно.

Он отступил ровно на шаг, освобождая мне путь.

– Спокойной ночи, сеньора Моретти.

Он произнёс мою фамилию так, будто уже давно знал её наизусть.

Я ушла, чувствуя его взгляд между лопаток.

И только вернувшись в зал, поняла главное: он не флиртовал. Он изучал.

2 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Я уже стоял в дверях.

Охрана ждала знака, машины были поданы, разговоры за спиной превратились в гул – вечер был закончен. Ещё один дом. Ещё одна змея под маской хозяина.

Я сделал шаг вперёд… и остановился.

Дочь Рикардо вернулась в зал, она стояла рядом с кузинами. Они говорили быстро, вполголоса, но она почти не слушала.

Её взгляд был потерянным.

Не испуганным. Не надменным. Растерянным.

Она сжала пальцы, словно не знала, куда деть руки, и на мгновение опустила глаза. В этом движении не было кокетства. Только усталость и одиночество.

Вот она – единственная весомая фигура своего отца. Будущая пешка. Цена за его земли и влияние.

Её судьба уже была решена. Без неё.

Я представил, как её ведут под руку к мужчине втрое старше. Как называют это союзом. Как она улыбается из вежливости, потому что её так научили.

Ей было страшно, я знал это.

Не по словам – она не сказала ни звука.

Не по жестам – она держалась безупречно, как учили.

По глазам.

Страх в них был не истеричный, не показной. Не тот, которым пугают, чтобы вызвать жалость. Это был тихий, глубинный ужас – такой появляется у тех, кто слишком рано понял, что мир может быть жестоким.

Я видел это сотни раз. Мужчины так смотрели перед смертью. Женщины – когда понимали, что их судьбу уже решили за них. Я хорошо знал этот взгляд.

Но сейчас что-то пошло не так. Меня кольнуло.

Не в груди – глубже. Где-то под рёбрами, там, где не было места для слабости.

Она испугалась меня.

Мысль была резкой, как удар.

Я привык, что меня боятся. Это было правильно. Это работало. Страх держал мир в порядке. Страх заставлял людей не делать глупостей.

Но её страх был… другим.

Она не видела во мне монстра – она ожидала, что я им стану.

И тут я понял, что эта девчонка вызвала у меня интерес, и я хотел бы узнать, что сокрыто в этой милой принцессе.

Мысль была чужой. Недопустимой.

Я стиснул зубы.

«Очнись, Витторе. Она – инструмент её отца. Она лишь пешка в этой игре.»

Гнев обрушился на меня мгновенно.

На себя. На слабость. На то, что позволил взгляду задержаться.

– Уходим, – бросил я охране.

Двери за спиной закрылись тяжело.

Я не оглянулся.

Потому что знал: если оглянусь – это будет началом войны не только с Рикардо, а с самим собой.

Когда я зашёл в их дом, я получил то, чего хотел. Они были растеряны.

Надежда на то, что великий клан Витторе больше не представляет угрозы.

Они смотрят на меня так же, как смотрели на отца в начале: с сомнением, с надеждой, что я оступлюсь.

Хорошо.

Сомнение – первый признак страха. А страх – это то, чем я умею пользоваться.

Я чувствовал их взгляды на спине, как прицелы. Каждый из них примеряет мою смерть, прикидывает, сколько крови придётся пролить.

Пусть.

Если они сомневаются – значит, я всё делаю правильно. Сильных не проверяют словами. Их проверяют выстрелами.

А до этого ещё далеко.

Я никогда не действую в порыве. Франческо Меутти? Он был всего лишь мелкой фигурой, ближайшим другом Рикардо Моретти, и позволил себе усомниться во мне, моём правлении, моей фамилии.

Но я не стал убивать его сразу.

Нет, моя месть была рассчитана.

Я знаю, что Рикардо – змея, обманом проникающая в семьи синдиката. Его действия всегда продуманы, но он не ожидал того, что под моим планом он сам станет пешкой.

После смерти отца я не кинулся мстить. Враги были слишком внимательны, слишком готовы к ударам.

Я ждал. Планировал. Ослаблял их внимание, пока тайно улаживал дела в Штатах, выстраивал союз с кланом Нью-Йорка, где живёт брат отца. Каждый шаг был рассчитан: каждая минута, каждый человек, каждая информация.

Месть должна была быть точной, неожиданной и публичной. И когда придёт час – никто не сможет сказать, что это было случайно.

Я медленно спустился по мраморным ступеням. Ночь была тёплой. Сицилийской. Пропитанной запахом жасмина и крови— запахами, к которым я привык с детства.

Вскоре я омою свои руки кровью. Кровью тех, кто отнял у меня семью. Кровью тех, кто решил, что имя Витторе можно стереть шёпотом за закрытыми дверями. Но сегодня…Сегодня мои мысли были не о них.

Голубые глаза. Я видел страх, но не сломленность. Она стояла рядом с отцом, словно жертва у алтаря, и все же держала спину прямо. Ни одной мольбы во взгляде. Ни одного лишнего движения. Интересно. Мирабель Моретти. Восемнадцать лет. И слишком чиста для этого мира. Рикардо даже не понял, что я уже принял решение.

Некоторые сделки заключаются за столом переговоров. Некоторые— одним взглядом.

Я сел в машину и позволил себе короткую улыбку. Это будет интересная история.

–Найди о ней все, —сказал я водителю.

–Все. Потому что этот мир не заберет её. У меня на неё другие планы.

Мой отец был великим человеком. Он никогда не руководствовался эмоциями. Только чистым расчётом. Его правление началось громко, но весть о его смерти прошлась лишь шепотом, в курс дел была посвящена только моя семья. Мои приближённые. Я знал, что смерть отца была подстроена. Это сделал тот, кто боится выступать открыто, тот, кто боится последствий за совершенное дело.

Я знаю, что это был Рикардо…

Я видел его в тот вечер, когда он приехал к отцу поговорить об очередной поставке товара на нашу территорию, Моретти слишком часто появлялся рядом.

Слишком настойчиво предлагал «союзы», намекал на расширение влияния, говорил о будущем юга.

И главное – после смерти отца, Рикардо выиграл больше всех, начал быстро укреплять позиции, словно ждал момента.

У отца констатировали остановку сердца. Этот ублюдок подмешал яд в его бокал, он не брал в расчёт меня. Он был уверен, что все выглядело как несчастный случай.

После похорон мне потребовалось всего лишь шесть месяцев, чтобы уладить все дела, связанные с семьёй. Мне нужно было ослабить его внимание. Мой отъезд был тихим, но моё возвращение услышат все, даже те, кто спрятан в самых тёмных углах.

Рикардо всегда хотел расширить свой бизнес. Сейчас он хочет отдать свою дочь, как товар. Товар, за который он получит гарантии поддержки влиятельной семьи.

Но у него это не получится. Я пришёл, чтобы отомстить, даже если мне придётся запачкать кровью белоснежные крылья малышки Мирабель.

Я отниму у них всё: имя, бизнес, жизни.

Он и его приспешники захлебнутся своей кровью.

Дорога было очень долгой.

Я не заметил, как оказался дома. Скорее – в замке. Огромные стены, пустые коридоры. После смерти прежних хозяев это место будто затаило дыхание.

Сад, который, когда—то благоухал, медленно умирал. Фонтан, который стоял у входа в дом больше не освежал меня своей прохладой. Тяжёлые двери, открылись со скрипом. И я вдохнул запах, опустевшего дома.

После смерти отца, я распустил половину прислуги, выплатив им приличную сумму, которая позволит жить безбедно еще много лет.

Я не хотел шума в доме.

Этот дом снова вдохнёт жизнь— когда я остановлю сердцебиение своих врагов.

– Брат, ты уже вернулся?

Фредо стоял у лестницы, прислонившись плечом к перилам. Он был моим младшим братом. Улыбка – наглая, глаза —наполненные юношеским бунтарством.

– Я думал, ты задержишься, – продолжил он. – Валерио и Сантино ждали твоего возвращения. Но, увы, тяга к хорошеньким цыпочкам оказалась сильнее долга.

Он усмехнулся и шагнул ближе.

– Ну что, твоё появление в доме старого хрена было эффектным? Почему ты не взял меня с собой?

– Потому что я не могу рисковать тобой, тебе нужно научиться держать себя в руках— спокойно ответил я. – Ты слишком часто тянешься к кобуре, даже когда нужно держать руки на виду. На сегодня им хватило одного Витторе в доме. Даю тебе слово, следующий визит мы совершим вместе.

Фредо скривился, но промолчал. Он знал, что я прав.

– Даниэль, – раздался голос из гостиной. – Как всё прошло?

– Да, Дон Витторе, – с усмешкой добавил второй. – Расскажи нам, как именно ты заставил северные задницы сжаться от страха.

Я узнал эти голоса мгновенно.

Валерио Бочелли вошёл первым. Высокий, спокойный, с тем взглядом человека, который никогда не стреляет первым – но если делает это, то всегда стреляет точно.

Начиная наш путь в юности, Валерио всегда отвечал за рациональность наших действий. За ним – Сантино Готти, вечно улыбающийся, пока дело не доходит до крови. Он смеётся там, где остальным становится жутко. Он не стратег— он оружие.

– Хах, – я усмехнулся. – Я думал, что не увижу вас сегодня. Неужели Сантино не смог справиться с двумя?

– Мелкий засранец опять что-то наговорил? – фыркнул Сантино.

– Как всегда, – ответил Фредо. – Но мы скучали.

Я прошёл в гостиную и сел, наконец позволив себе расслабить плечи.

–Всё прошло так, как мы планировали, – сказал я. – Ублюдок понял, что его конец близок. Франческо Меутти нанёс мне оскорбление, на которое я отвечу совсем скоро.

В комнате повисла тишина.

Валерио медленно кивнул.

– Значит, война неизбежна.

– Она уже началась, – ответил я. – Просто не все это поняли.

– Рикардо торопится, – сказал я ровно. – Он хочет выдать дочь замуж.

Фредо резко поднял голову. Валерио медленно отложил бумаги.

– За кого? – уточнил Валерио, уже зная ответ.

– Полагаю, за Франческо, – ответил я. – Старый, влиятельный, с доступом к нужным людям. После брака Рикардо усилит позиции и закроет несколько уязвимых направлений: деньги, логистика, люди. Всё.

Сантино усмехнулся, сделал глоток.

– Значит, свадьба, – протянул он. – Идеально. Ненавижу свадьбы.

– Её не будет.

В комнате повисла пауза. Та самая, когда никто не перебивает.

– Я помешаю этому, – продолжил я. – Это его главный ход. Его главный актив.

Валерио нахмурился.

– Актив… – повторил он задумчиво. – Ты сейчас про влияние или про девчонку?

Я посмотрел на него холодно.

– Про одно и то же. Есть много домов, которые с радостью породнятся с Рикардо.

Я отниму эту возможность.

Он выдержал мой взгляд, но не отвёл глаз.

– А как же она? – спросил он уже тише. – Девчонка. Что с ней будет потом?

Этот вопрос раздражал. Не потому, что он был неуместен – потому что он был слишком человеческим.

– Меня это не интересует, – отрезал я. – Моя задача – лишить Рикардо рычага давления. Забрать у него то, чем он торгует. Его дочь – часть сделки. Конец.

Фредо сжал челюсть, но промолчал. Валерио опустил взгляд, будто что‑то обдумывал.

Сантино тихо фыркнул.

– Звучит убедительно, – сказал он с ленивой улыбкой. – Почти поверил.

Я медленно повернул голову к нему.

– Почти?

Он встал, подошёл ближе, поставил бокал на стол.

– Даниэль, – сказал он нарочито легко, – ты только что был в доме врага. Видел его дочь. Он склонил голову набок. – И, если ты думаешь, что мы не заметим, когда тебе вдруг станет не всё равно, ты нас сильно недооцениваешь.

Я напрягся.

– Следи за языком.

– Я как раз за тебя и переживаю, – усмехнулся он. – Не влюбись в принцессу Мирабель.

Имя прозвучало неожиданно громко. Я не ответил.

Я налил себе ещё одну щедрую порцию виски.

– Пока тебя не было, – сказал Валерио, – Запад зашевелился.

– Конкретнее.

– Рим. Ливорно. Два склада. Люди перестали платить.

Тишина.

– Они забыли, кому принадлежат эти земли?

– Они помнят, – ответил Валерио. – Но твоё отсутствие восприняли, как возможность снова приобрести независимость.

–Значит нужно напомнить о том, кто позволил им дышать.

Запад всегда был сложнее Юга.

Юг подчиняется силе.

Запад – памяти.

Я смотрел на карту, разложенную на столе: Рим, Флоренция, Пиза. Линии маршрутов, порты, дороги, кровь, влитая в камень задолго до моего рождения.

– Они не принимают тебя, – сказал Валерио за спиной. – Для них ты всё ещё сын Антонио.

– Для них я его продолжение, – ответил я, не оборачиваясь. – А это хуже.

Я провёл пальцем по Западу.

Отец взял его быстро. Жёстко. Как он всегда делал.

Но он не стал выжигать всё до основания – и это была не слабость, а расчёт.

Он оставил Ломбарди.

Старого, осторожного, пережившего слишком много, чтобы не понимать, чем всё закончится.

– Формально Запад под Ломбарди, – продолжил Валерио. – Люди считают, что…

Я резко поднял взгляд.

– Люди считают то, что им позволяют считать.

Я повернулся к ним – к Сантино, Валерио, Фредо.

– Запад под Витторе, – сказал я спокойно. – Подо мной.

– Но Ломбарди… – начал Фредо.

– Жив, – перебил я. – Пока жив.

Я подошёл к окну. Внизу двор дышал тишиной.

– Отец оставил его не из жалости. Он оставил его как знак.

Знак того, что новый порядок не стирает старый – он стоит над ним.

Сантино усмехнулся.

– То есть старик – ширма.

– Нет, – ответил я. – Он мост.

Я обернулся.

– Запад боится резких движений. Боится крови, которая льётся слишком быстро.

Ломбарди – их успокоительное. Моё имя – их приговор.

В комнате стало тихо.

– Они знают, – продолжил я, – что если Ломбарди оступится, если Запад вздумает вспомнить старые флаги…

–Я не буду оставлять никого в живых, больше у них не будет такой возможности.

Сантино медленно кивнул.

– Значит, Запад под Витторе. Просто ещё не привык к этому.

Я сжал пальцы.

– Привыкнут.

Я посмотрел снова на карту.

Юг – мой по праву крови.

Запад – мой по праву силы.

И если кто-то ещё сомневается, я напомню.

Очень наглядно.

Валерио, словно почувствовав момент сказал. —Я прикажу, чтобы охрану дома усилили. Этот таракан попытается обезвредить тебя в тот момент, когда ты будешь уязвим больше всего.

–Почему мы просто не можем убить его? Если этот хрен уйдет к предкам, уверен, что все скажут нам спасибо. ―Сантино всегда рвётся в бой без тактики и не размышляет логически.

–Потому что Даниэль не будет действовать так опрометчиво. ―Валерио потёр переносицу и глубоко вздохнул. ―Нельзя отрубить одну голову гидре, на ее месте сразу же вырастут другие. Если уничтожать всю их шайку, то делать это нужно громко, чтобы имя семьи Витторе боялись произнести те, кто хоть допускает малую часть того, что кто-то может бросить нам вызов.

В моей груди появилось чувство благодарности своим друзьям.

Они не сомневаются ни на секунду, это и их месть тоже.

Месть за семью своего друга. Месть за свои семьи, которые когда-либо подвергались нападениям таких тварей, как Моретти.

Я посмотрел на них и понял— я не один. Мы связаны клятвой.

“Ни закон, ни власть, ни страх не разорвут её. Если боль коснётся одного—месть станет делом всех. Пока бьётся хотя бы одно из наших сердец.”

Эта клятва данная каждому присутствующему в этой комнате больше, чем слова. Это то, что высечено в наших сердцах.

Поднявшись на второй этаж, я зашёл в кабинет, который теперь принадлежал мне. Но я не мог сесть в кресло отца.

Дом снова замолчал, будто выдохся вместе с моими людьми. Я налил себе виски, но не притронулся к стакану. Алкоголь сейчас был лишним – он ослабляет контроль, а контроль был единственным, что двигало меня сейчас.

Я вспомнил ту ночь, которая отняла у меня отца.

Она была слишком тихой.

Та тишина, которая не успокаивает —она давит. Словно напоминает тебе о том, чтобы ты не расслаблялся слишком рано.

…

Вернувшись домой после деловой встречи, мне доложили, что Рикардо Моретти был у нас в доме час назад.

Я зашёл в кабинет и увидел отца, сидящего прямо передо мной.

В его руке была сигара, она тлела медленно, пепел давно нужно было стряхнуть, но он не двигался.

Запах кожи, дерева и старого табака всё ещё хранил его присутствие.

Отец сидел в кресле у окна.

Не лежал.

Не падал.

Сидел – как всегда.

Я вошёл, когда всё уже было почти закончено.

Я понял это сразу – по тишине.

– Отец? – позвал я.

Он повернул голову медленно. Слишком медленно для человека, который всегда двигался точно. Его взгляд был ясным, но в нём было что-то чужое. Не страх. Скорее – недоумение.

– Странно… – сказал он тихо. – Сердце будто… не моё.

Я шагнул к нему. В этот момент его пальцы дрогнули, когда он пытался опереться на подлокотник. Не упал. Не застонал. Просто не смог.

– Врача, – сказал я охране. – Сейчас.

Он поднял руку, останавливая меня.

– Не суетись, – произнёс он спокойно. – Это пройдёт.

Я видел, как он борется. Не с болью – с собой. Дон не показывает слабость. Даже сыну.

Его дыхание стало неглубоким. Лицо побледнело, но осталось спокойным. Слишком спокойным.

Он посмотрел на меня – долго, внимательно.

– Запомни, – сказал он, и голос был ровным. – Дон… не тот, кого боятся. Дон – тот, за кого идут умирать.

Это были его последние слова.

Голова чуть склонилась вбок.

Как будто он просто задумался.

А потом сердце остановилось.

Без крика. Без судорог. Без прощания.

– Ты бы не ушёл так, – сказал я в пустоту. – Не ты.

Я вызвал доктора. Он видел ранения, видел казни, видел последствия пыток. Его руки не дрожали.

Мы остались вдвоем.

Я и доктор.

Он был с нашей семьёй больше двадцати лет. Он долго слушал сердце, осматривал тело отца.

Потом выпрямился.

– Инфаркт? – спросил я.

Он не ответил сразу.

– Симптомы нехарактерные, – сказал он наконец. – Слишком чисто.

Я поднял на него взгляд.

– Говори.

Доктор понизил голос.

– Я видел подобное раньше. Дважды. – Он замолчал, подбирая слова. – Это был яд. Кардиотоксин. Медленный. Почти неуловимый.

В комнате стало холодно.

– Он не чувствовал боли? – спросил я.

– Почти нет, – ответил врач. – Только слабость. Сбой ритма. Сознание сохраняется до конца.

Я сжал челюсть.

– Можно было спасти?

Доктор опустил глаза.

– Если бы мы знали заранее. – Пауза. – Но тот, кто это сделал, знал, что делает.

Я кивнул.

– В документах?

– Сердечная недостаточность, – спокойно сказал он. —

И тогда мысль оформилась – не как крик, а как приговор:

Его не победили. Его убрали…

…

Я посмотрел на кольцо отца на своей руке.

– Я отомщу как сын, – тихо сказал я. – и как Дон.

Рикардо Моретти. – Его имя вращалось в голове, как лезвие. Я видел таких, как он. Слишком много раз. Мужчины, которые прячут кровь за фамильными гербами и называют это честью.

Он убил моего отца. Он правил, запугивая детей и женщин. Трус.

И тогда в моих мыслях появилась она.

Не сразу. Не как образ – как слабость.

Голубые глаза. Спина, выпрямленная вопреки страха. Тишина в её голосе, за которой скрывалась боль.

Я резко выдохнул и поставил стакан на стол.

– Нет, – сказал я вслух.

Это было не желание. Это была возможность.

Дочь. Единственное, что Рикардо считал по—настоящему своим. С помощью неё, он хочет укрепить себя.

Использовать её – логично. Холодно. Эффективно.

Через неё можно было дотянуться до него. Сломать его медленно. Заставить смотреть, как рушится всё, ради чего он убивал. Сорвать сделку с потенциальным женихом, было логично.

Он хотел укрепить своё положение используя дочь. Я не допущу этого. Я буду отрывать кусок за куском, пока он не поймет, что все козыри в его колоде закончились.

Я сжал челюсти.

Так делают доны. Так делают те, кто выигрывает войны.

Она – всего лишь инструмент.

Но в груди что-то сжалось. Неприятно. Неуместно. Я вспомнил, как она вздрогнула, когда старик потянулся к её руке.

Чёрт.

– Хватит, – процедил я. Мне не должно быть до неё дела. Она Моретти. Она – часть врага. Меня абсолютно не интересует дальнейшая участь его дочери.

Моя цель ясна. И я добьюсь того, чтобы она была исполнена.

Но если это так… Почему мысль о том, что кто-то другой возьмёт её, вызвала во мне глухую ярость?

Я отвернулся от окна. Это была не симпатия. Не интерес. Это была угроза моему расчёту.

А угрозы я устраняю.

– Ты не имеешь значения, Мирабель Моретти, – холодно сказал я в пустоту. – Ни для меня. Ни для этой войны.

Твоя судьба уже решена, ты лишь способ отнять у Рикардо возможность породниться с семьями Синдиката. Связь. Давление. Линия, по которой я могу добраться до него быстрее.

Я произнёс это без презрения. Без жалости. Просто как факт.

Но имя прозвучало слишком тихо, слишком осторожно. И это злило сильнее всего.

Её взгляд… Она не старалась понравиться мне, не пыталась привлечь к себе внимание. Я видел много девушек, я спал со многими, но они всегда были безразличны мне. —Да, чёрт, она заинтересовала меня больше, чем следовало, – признался я себе в этом.

3 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я проснулась уже за полночь. Проводив своих подруг и их семьи, я зашла на кухню, сделала себе чай и не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Все гости уже разошлись, и в доме повисла гнетущая тишина.

Лишь тиканье часов, которые висели на стене, звучало в этих стенах.

Они как будто говорили –Мирабель, торопись, твоё время на подходе.

Дедушка любил эти часы, он всегда говорил мне, что время самая дорогая вещь в мире. Их золотая оправа тускло поблескивала от света люстры и свечей.

Бабушка говорила, что эти часы волшебные: если подойти к ним ближе, можно услышать голоса тех, кого забрало время

Когда я была маленькой, то могла часами сидеть возле них в надежде услышать их голоса, но они молчали.

Я поднялась в свою комнату, она находилась в правом крыле дома, из окон которой открывался чудесный вид на сад.

Закрыв за собой дверь, я скинула со своих ног неудобную обувь, расстегнула платье, и оно упало к моим ногам. Приятная прохлада прошлась по моей коже.

Но это не сравнится с тем ощущением, которое я испытала сегодня на встрече с таинственным гостем.

Может, теории Эммы из психологических статей правы? “Жертва всегда видит своего карателя”

Я никогда не видела таких мужчин. Отец был трусом, и не подпускал близко к себе таких людей. Его окружение промышляло лишь тихими, коварными методами устранения соперников.

Отец никогда не бросает вызов тому, кто способен на него ответить.

Я знаю, он очень хитёр… Он может улыбаться, но в своей голове постоянно просчитывает, выгодно ли ему это или нет.

Человек, который отобрал власть, никогда не сможет построить её с нуля. Поэтому единственное, что для него дорого ―это его кожаное кресло, сидя в котором он отдаёт приказы.

Приняв душ, я легла в свою постель. Этот день прошёл так быстро, и неизвестность о моей будущей судьбе камнем легла на мою грудь.

Будильник на столике уже оповещал о начале нового дня.

Прислуга уже убрала дом после вчерашнего приёма, и мраморный пол снова стал переливаться от солнечных лучей, попавших в окна.

–Сеньора, отец просил вас зайти к нему в кабинет, как вы проснётесь. – Это что—то новое. Раньше он не ждал, когда я проснусь, он мог поднять меня из постели в любое время, если я ему понадоблюсь.

–Спасибо, Мари. –Я развернулась в сторону левой части дома и направилась в кабинет отца, дорога к нему была мрачной: тяжелые шторы давили и забирали весь свет.

Мелкие частички пыли смеялись над хозяином дома, давая ему понять, что как сильно ты бы ни наводил уборку, пыль найдет место, чтобы проникнуть в легкие, словно яд, оседающий на них.

Скрипучая дверь открылась, и передо мной сидел отец, сидящий как всегда в своем кожаном кресле за столом из тёмного дерева.

–Отец, ты хотел поговорить?

–Мирабель, скажи мне, тебе интересно узнать, как прошёл вчерашний вечер? —Я знаю, как он прошёл: они обсуждали, какие набеги совершить на беззащитные предприятия, кого подставить следующим, кто может потревожить их покой, и, конечно обсудили молодые тела девушек, представленных на этом вечере.

–Отец, скажи прямо, зачем ты позвал меня? Я хотела пойти в мастерскую и закончить картину.

–Хорошо, девочка, я скажу прямо. Я решил твою судьбу. Твоим мужем станет Франческо Меутти. – Мое сердце остановилось. Мой приговор был озвучен без единого шанса на помилование.

Удавка обвилась вокруг моей шеи и начала душить меня.

Звон в ушах, подступающие слезы, каждая клетка моего тела сопротивлялась сказанному.

–Он не молод, но очень богат. Он подпишет соглашение на раздел своего имущества сразу же после брачной ночи. Мне нужно это соглашение, – продолжил он, будто объяснял очевидное. – И ты дашь мне его. Делай что хочешь, – он наконец поднял глаза, и в них не было ничего человеческого, – но, чтобы он остался доволен.

Мир поплыл. Брачной ночи…Слова ударили по мне, как пощёчина.

– Отец… – мой голос прозвучал чужим, тонким, надломленным. – Прошу… не делай этого. Пожалуйста. Не отдавай меня ему.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, словно могла приблизиться и достучаться.

– Ты не можешь так со мной поступить, – слова срывались, застревали в горле. – Неужели ты… ты настолько меня ненавидишь, что готов отнять у меня право на счастье?

Глаза защипало. Я ненавидела себя за слёзы, но не могла их сдерживать. Всё внутри кричало, ломалось, рассыпалось.

Он усмехнулся.

– Счастье? – повторил он с презрением. – Ты всё ещё живёшь своими глупыми детскими сказками о принце на белом коне.

Он встал. Медленно. Его тень накрыла меня.

– Ты выйдешь за него, – отчеканил он. – И мне плевать, что ты чувствуешь. Ты – инструмент.

У меня подкосились ноги.

– Скажи спасибо, – добавил он тише, но от этого ещё страшнее, – что ему нравится твоя мордашка. Иначе я бы наградил тебя кулаком за эти истерики.

Я вздрогнула всем телом.

– Свадьба состоится через месяц, – сказал он уже снова ровным, деловым тоном. – Начинай готовиться.

Что-то внутри меня оборвалось.

Я не помню, как развернулась.

Не помню, как открыла дверь.

Я выбежала из кабинета, не дослушав, что он говорил мне вслед. Его голос тянулся за мной, как липкая паутина, но я больше не слышала слов.

Сердце грохотало так громко, что заглушало всё вокруг. Коридор плыл, стены сжимались, воздух стал тяжёлым, вязким. Мне хотелось исчезнуть. Испариться. Провалиться сквозь пол.

Не быть.

Я прижала ладонь к груди, пытаясь поймать дыхание.

Я не допущу этой свадьбы.

Я не позволю ему прикасаться ко мне.

Я не стану чьей-то сделкой.

Даже если ради этого мне придётся разрушить всё.

Я не слышу ничего, шум сердца заполнил всё вокруг. Мне нужно что—то сделать, я не допущу этой свадьбы, не позволю ему прикасаться к себе.

Забежав в свою спальню, я закрыла дверь на ключ. Зайдя в ванную комнату, я облокотилась у стены и прижалась к ней спиной. Камень был холодным, и этот холод проник сквозь платье, в кожу, в кости. Меня начало трясти. Не от холода – от осознания.

Брачная ночь.

Слово снова всплыло в голове, и меня затошнило. Я закрыла рот ладонью, сдерживая всхлип. Перед глазами вставал чужой мужчина, его руки, его дыхание, его вес – и я почувствовала, как внутри всё сжимается в болезненный узел.

Я не смогу.

Я не выдержу.

Дыхание сбилось. Воздуха стало мало, катастрофически мало. Я пыталась вдохнуть глубже, но грудь словно сдавило обручем. Сердце билось так быстро, что мне казалось – оно вырвется и упадёт на пол.

Меня начнёт трясти ещё сильнее.

– Нет… – прошептала я, сама не понимая, кому.

Руки онемели. Пальцы перестали слушаться. Я смотрела на них и не узнавала – будто они не мои. Всё тело реагировало быстрее мыслей: колени подкашивались, желудок сжимался от ужаса, в висках пульсировала боль.

Мне стало по‑настоящему страшно, когда я поняла, меня не спросят, за меня уже решили.

Я взяла с полки лезвие. Дрожащими руками я сделала то—что освободит мою душу навсегда.

Тёплая струйка потекла по моей руке, и я начала проваливаться в сон.

4 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

–Братец, смотри, что передал курьер. Это приглашение на свадьбу, я так понимаю, можно начинать подготовку? – Улыбка брата уже начала трещать, когда он отдавал мне конверт.

На белой бумаге было написано:

“Семья Меутти и Моретти имеет честь пригласить вас на торжественное мероприятие, которое объединит Мирабель Моретти и Франческо Меутти узами вечной любви. Дата торжества-пятнадцатое июня.”

–Фредо, собирай всех. Мы приглашены на свадьбу. Преподнесём им подарок, от которого они не смогут отказаться.

Я налил себе щедрую порцию виски и залпом осушил бокал. Этот ублюдок отдаёт её в лапы старого хрена.

Франческо имел транспортную сеть, которая выручала Рикардо. Он платит немалый налог на поставку товара и захотел обойти их, отдав свою дочь на растерзание. ―Если она выйдет замуж за Франческо, – сказал я, – Рикардо получит то, чего добивается годами: легальный союз, кровь, фамилию, влияние. Он усилит свои позиции не оружием, а столами переговоров. И тогда война станет длиннее, грязнее, дороже.

Я сжал челюсть.

– Я не позволю ему этого.

Мой взгляд был ровным. Без злобы. Без эмоций. Это было важнее всего.

– Она – всего лишь способ. Способ закрыть ему дверь.

Способ лишить его будущего.

Способ добраться до него там, где он считает себя неуязвимым.

–Даниэль, какой план? – Валерио сразу же понял, что нам нужно создать грамотную тактику нападения.

–Мы не будем окрашивать эту свадьбу кровью невесты, нам хватит крови жениха.

–Сколько у нас времени на подготовку? –Сантино уже считал минуты до возможности воткнуть мой кинжал кому—нибудь в шею. ―Месяц.

–Даниэль, а что будет с девчонкой?

–Она должна остаться невредимой. Я позже решу, что с ней делать.

–Понял босс. Если пошла такая заварушка, мне нужно как следует набраться сил с близняшками. Встречи с ними меня бодрят лучше любой тренировки.

–Твой член, когда—нибудь отвалится.

– Да ладно тебе, Валерио, можешь присоединиться, если хочешь, девочки очень гостеприимные.

–Хах, наслаждайся, если конечно, они не оторвут его после того, как ты их бросил в баре. Мне нужно проверить готовность охраны.

Я улыбнулся, глядя на них.

–Хах, удачи парни, постарайтесь дожить до торжества. Женщина может быть опаснее самой страшной перестрелки. В моем сердце что—то щелкнуло, когда я подумал о Мирабель. Почему я не могу выбросить её из головы? Я должен думать о деле, о мести, о том, как разорвать эту свадьбу.

Всё логично: Франческо, Рикардо, контроль – всё это. Каждое движение должно быть рассчитано.

Я вспомнил её взгляд, словно она загнанный ягнёнок, который встретился с волком.

О том, как она встала передо мной, как будто не замечала остального мира.

Она была другой. Не такой, как остальные. Нет корысти, нет наглости. Чистая – и это раздражает.

И я злюсь на себя. Злюсь, что это заставляет меня терять концентрацию.

Каждый раз, когда я представляю, что она может оказаться в руках Франческо… Мои кулаки сжимаются.

И это ненормально. Это разрушает меня.

Я должен расторгнуть свадьбу.

Я должен разрушить планы Рикардо.

Я должен… остаться холодным.

Но я не могу.

Чувство собственничества, которое я давно не испытывал, оживает.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь другой касался её, смотрел на неё, говорил с ней. И чем сильнее я пытался отрицать это, тем яснее становилось: я сделаю её своей, неважно каким путём.

Если я чего―то хочу, то я это получаю.

5 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я не знаю, сколько времени просидела на холодном полу ванной.

Сознание то уходило, то возвращалось, словно море, накрывающее берег.

Когда я очнулась, первым, что я увидела, был белый потолок и заплаканное лицо Нины.

– Тише… тише, девочка моя, – её руки дрожали сильнее моих. – Ты жива. Ты со мной.

Я хотела сказать, что жива – это не то же самое, что свободна. Но голос не слушался.

В комнату вошёл он. Отец . Его лицо не выражало ни страха, ни вины. Только раздражение. – Ты хотела опозорить меня, – произнёс он спокойно. – Подобные выходки недопустимы.

Я смотрела на него и вдруг поняла: этот человек никогда не был моим отцом.

– Свадьба состоится, – продолжил он. – Через месяц.

И если ты ещё раз попытаешься лишить меня того, что принадлежит мне по праву – я найду способ сделать так, чтобы ты дожила до алтаря. Даже если тебе этого не захочется.

Он ушёл, оставив после себя холод, от которого не спасали даже одеяла.

Я закрыла глаза, представив, что это всё происходит не со мной.

До свадьбы осталось двадцать восемь дней. Стилисты кружили вокруг меня. Им пришлось подыскать платье длинными рукавами, чтобы никто не увидел шрам на моем запястье. Всё проходило как во сне.

Мне было все равно, какое платье они выберут для меня, какие будут туфли. Все это не имело значения. Меня готовят к тому, чтобы положить на закланье. Не все ли равно будущей жертве, в чем она будет встречать свою погибель?

Когда стилисты принесли мне на выбор нижнее белье, которое я буду обязана надеть в брачную ночь, меня вырвало прямо в мраморную раковину. Одна из девушек неловко отступила, другая извинилась, будто это была ее вина.

Они выбрали платье. Оно было пышным, россыпь кристаллов украшала корсет, глубокий вырез подчеркивал грудь, длинные рукава, которые прятали мои шрамы.

Платье кричало о том, что я не принадлежу себе, насмехалось надо мной. Я захотела снять его поскорее, чтобы не видеть себя в нём. Команда девушек ушла, оставив все выбранные для меня вещи в комнате.

Когда команда девушек ушла, оставив в комнате аккуратно разложенные вещи, дверь снова открылась – уже без стука.

– Мира… – тихо сказала Габриэлла.

За ней вошла Эмма. Обе остановились, увидев меня в этом платье.

Их лица изменились мгновенно.

– Боже… – прошептала Эмма. – Это… это они серьёзно?

Габриэлла подошла ближе, осторожно коснулась моего рукава, будто боялась, что я рассыплюсь.

– Ты не вещь, – сказала она резко. – Они не имеют права.

Я усмехнулась.

– В этом доме имеют, – ответила я.

Эмма сжала кулаки.

– Он старый, – выдохнула она с ненавистью. – Он мерзкий.

– Он предложил больше, – сказала я. – Этого оказалось достаточно.

Я сняла платье и случайно сорвала пластырь со своего запястья.

Эмма увидела мою руку и ее лицо сразу же побледнело.

– Мира… – её голос стал слишком тихим. – Это что?

Габриэлла первая схватила меня за запястье.

– Ты с ума сошла?! – резко. Слишком резко, потому что за злостью стоял страх.

Эмма всхлипнула сразу, как будто внутри что—то оборвалось.

– Скажи, что это случайно… пожалуйста…

Я попыталась вырваться, но Габриэлла держала крепко, почти больно.

– Ты понимаешь, что ты делаешь?! – прошипела она. – Ты понимаешь, что с тобой сделает твой отец, если узнает?!

– Он уже знает, – сорвалось у меня тихо, почти беззвучно. –Он сказал, чтобы я не смела его позорить.

Эмма опустилась рядом со мной на колени, дрожащими пальцами обхватила мою ладонь.

– Мы не злимся, – сказала она сквозь слёзы. – Мы просто… мы испугались. Мы не можем тебя потерять.

Габри отвернулась к окну, резко вдохнула.

– Ты не имеешь права так с собой поступать, – сказа она уже тише. – Ты не одна. Слышишь? Не одна.

Я почувствовала, как что—то внутри меня трескалось. Всё, что мне удавалось держать под контролем, высыпалось.

– Я просто… – голос сорвался. – Я хотела, чтобы стало не так больно. Хотя бы на минуту. ―Я не могу выйти за него, пожалуйста, поймите.

Эмма прижалась лбом к моему плечу.

– Обещай, что больше так не будешь, – прошептала она. – Ради нас.

Повисла тишина.

– Если бы… – начала Габриэлла и осеклась.

– Если бы кто? – спросила я, уже зная ответ.

Она посмотрела на меня внимательно.

– А если бы Витторе сделал предложение первым… – тихо сказала она.

Моё сердце болезненно дёрнулось.

Я отвернулась к зеркалу.

–Ты сама говорила о его жестокости и думаешь о том, чтобы он стал моим мужем?

–Эмма, судя по рассказам о нем, этот человек не знает пощады, ему чуждо милосердие. Когда он посмотрел на меня… Мне стало жутко, понимаете?

–Ты права, Мира… Я слышала, как мама и тетя Фина говорили о том, что Даниэль прославился жестокостью. Он вырвал язык человеку, который сказал, что его младший брат Фредо не дорос, чтобы сидеть за одним столом с представителями синдиката… Когда тот захлебывался, Даниэль сказал, что тот, кто посмеет бросить хоть тень сомнения на семью Витторе, повторит его участь.

Холодный пот ручьем прошёлся по моей спине.

–Габри, ты уверена? ―Лицо Эммы было белее снега.

–Уверенна. Мама сказала, что началось затишье перед бурей.

Каждая из нас мечтала надеть свадебное платье для любимого человека. Чтобы в его взгляде была только чистая любовь.

В голове всплыл образ Даниэля Витторе. Чёткий, опасный. Очертания его лица, лёгкое покалывание его щетины, пьянящий запах одеколона.

Этот мужчина был прекрасен настолько, насколько смертелен.

– Ты думаешь о нём, – тихо сказала Габриэлла за моей спиной.

Я не ответила.

– Все о нём думают, давайте честно, он очень красивый – добавила Эмма. – Но ты… по—другому.

Я закрыла глаза.

Я знала: он из тех мужчин, кто забирает твою душу – но взамен дарит самое сладкое опьянение. Он из тех, о ком сотни девушек тайно мечтают по ночам. Он из тех, кто приносит приговор без тени сомнения.

– Он будет на свадьбе. Нина сказала, что приглашены все семьи.

Габриэлла нахмурилась.

– Ты, что ты думаешь о нем, в этом нет ничего страшного. Мира, ты никогда не видела таких мужчин, это нормально, что он поселился в твоей голове. Хорошим девочкам часто нравятся плохие парни.

– Нет, – прошептала я.

Мирабель, ты мечтала о том, кого выберет твое сердце? Тогда смотри – вместо него ты получишь похотливую пиявку, которая высосет из тебя всю жизнь.

Эмма обняла меня. Крепко. По—настоящему.

– Ты не одна, – сказала она. – Что бы ни случилось. Помни об этом.

Я кивнула: но знала —в этом доме, с этим будущим, я была одна как никогда.

– Я знаю, что я не могу ничего сделать, не могу повлиять на решение отца. Никто не может.

Мне надо поговорить с ним. Я хочу плюнуть ему в лицо, и пусть обещанный кулак попадет в меня, может, тогда Франческо не захочет прикасаться ко мне.

Выбежав из своей комнаты, я пошла в кабинет отца. Подходя все ближе, я поняла, что он не один, он говорил со своими людьми. Затаив дыхание, постаралась понять, о чем идет речь.

– Витторе заигрался – говорил отец. —На свадьбе он должен быть. Но домой он уже не вернётся.

Его человек задает вопрос дрожащим голосом:

– А если начнётся война?

– Война началась давно. Просто он ещё этого не понял.

У меня подкашиваются ноги.

Он придёт, и его убьют. Мне нужно предупредить его. Эта мысль пронеслась в моей голове, как пуля. Я не хочу, чтобы человек пострадал от ножа в спину… Даже если этот человек― Даниэль Витторе.

Дверь кабинета отца резко открылась, и он заметил меня.

–Вы можете быть свободны, мне нужно поговорить с дочерью.

Всю храбрость, с которой я шла к нему, смело ветром.

Шторы закрыты. Свет приглушён. Воздух стоял неподвижно, как в склепе.

Отец сидел у стола, не поднимая головы.

– Подойди, Мирабель.

Я сделала шаг, потом ещё один.

Он поднял взгляд. В его глазах не было тепла. Только расчёт и уверенность.

– Ты знаешь, кто ты? – спросил он спокойно.

Я молчала.

– Ты моя кровь, – продолжил он. – Ты носишь мою фамилию.

Он встал. Подошёл ближе. Слишком близко.

– Ты можешь любить картины, музыку, тишину, – сказал он. – Но ты рождена не для этого. Ты рождена, чтобы продолжать мой род, мою власть, мои войны.

Мои пальцы сжались в кулаки.

– Я не хочу быть частью твоих войн, никогда не хотела.

Он усмехнулся, медленно, почти ласково.

– Хотеть – не имеет значения. Он поднял руку и коснулся моего запястья. Сильно, собственнически. – Кровь не спрашивает, Мирабель. Кровь обязывает.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх, а отвращение.

– Ты выйдешь замуж за Франческо, – продолжил он. – Ты родишь. Ты будешь улыбаться. А если прольётся кровь – ты отвернёшься. Так делают умные женщины.

– Я не хочу, чтобы на моих руках была кровь. Я н хочу быть продолжением этого.

Он рассмеялся. Тихо, без радости.

– Кровь уже на тебе. Ты просто слишком глупа и молода, чтобы это признать.

Эти слова стали точкой. Не ударом, не криком, а решением.

Я выдернула руку.

– Нет.

И в этом «нет» было больше силы, чем во всех его приказах.

Отец прищурился.

– Ты забываешь, кто перед тобой стоит.

– Нет, ты напоминаешь мне об этом каждый день, сейчас же я впервые вижу твоё истинное лицо.

Тишина стала опасной.

– Ты принадлежишь мне. – Произнёс он медленно. – И если ты когда-нибудь решишь пойти против моей крови… Он наклонился ближе. – Я напомню тебе, чья ты дочь.

– Ты забываешь, отец, во мне течёт не только твоя кровь, но и мамина. У тебя никогда не получится изменить это. Мы не похожи с тобой. Мы слишком разные, чтобы называться отцом и дочерью. Тебе плевать на мои желания, почему я должна беспокоиться о твоих?

Я развернулась и вышла, не дожидаясь разрешения. Сердце билось быстро. Руки дрожали. Но внутри было ясно: я не стану такой, как он, не пролью кровь.

6 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Приглашение от Рикардо Моретти пришло без лишнего пафоса: плотный кремовый конверт, аккуратный шрифт, вежливые формулировки.

“Обед. Не деловая встреча. Просто желание узнать, как поживает сын старого друга. Р.М.”

Я усмехнулся, читая строки, слишком мягко, слишком аккуратно.

Рикардо никогда не делал ничего просто так. Он хотел прощупать почву, посмотреть, кто я теперь: мальчик, унаследовавший имя, или мужчина, готовый удержать власть. Узнать, можно ли мной управлять – или хотя бы предсказать мои шаги.

Я принял приглашение.

Дорога до его дома была долгой, за окном сменялись пейзажи. Ранее солнце начинало будить Италию.

Я выехал ещё рано утром и приехал, когда солнце было на пике.

Я не любил этот путь – слишком много мыслей, слишком мало контроля.

Его резиденция выглядела пафосно: сад, утопающий в зелени, высокие кованые ворота, охрана, садовники и слуги. Дом дышал властью, накопленной десятилетиями, но в этом запахе было то, что не спрятать сотней роз― гниль.

Меня встретили с почтительной учтивостью.

В столовой был накрыт длинный стол: белая скатерть, серебряные приборы, хрусталь. Слишком показательно – как и всё у Рикардо. Он сидел во главе стола. По обе стороны – его младшие боссы. Молодые, голодные, слишком внимательные. Они смотрели на меня так, будто пытались решить, кем я буду для них: союзником или будущей угрозой.

– Даниэль, – поднялся Рикардо, улыбаясь той самой улыбкой, за которой всегда скрывался расчёт.

– Рад видеть тебя. Ты вырос… и стал удивительно похож на отца. Извини меня, твоё появление на том вечере застало меня врасплох.

Я ответил тем же – вежливым наклоном головы.

– Спасибо, вы тоже хорошо выглядите, дон Рикардо.

Он жестом пригласил меня сесть.

– Садись. Сегодня мы не говорим о делах. Только семья. Только воспоминания.

Ложь, – отметил я про себя. Но улыбнулся.

Мы начали с банального: вино, еда, погода. Италия, которая «меняется не в лучшую сторону».

Потом он перешёл к главному – так, будто это просто дружеский интерес.

– Как твои дела? – спросил он, медленно вращая бокал. – Как… дела семьи Витторе?

Я почувствовал взгляды младших боссов. Они ловили каждую интонацию.

– Мы справляемся, – спокойно ответил я. – Семья всегда умела выживать.

Рикардо кивнул.

– Твой отец был сильным человеком. Жёстким. Но справедливым. Пауза. – А ты? Как ты планируешь вести бизнес? Я слышал, что на западе были небольшие бунты, удалось их подавить?

Вот он. Вопрос без вопроса. Попытка заглянуть под кожу.

Я слегка улыбнулся.

– Это дела семьи, дон Рикардо. – Мой голос был ровным. – А о таких вещах я не привык говорить за чужим столом.

Он прищурился. На мгновение – совсем чуть-чуть – с его лица исчезла добродушная маска. Но тут же вернулась.

– Осторожный, – усмехнулся он. – Как и должен быть.

Один из младших боссов тихо рассмеялся. Другой напрягся.

– Ты уехал после смерти отца, – продолжил Рикардо, будто между делом. – На полгода. Многие удивились. Некоторые… делали догадки.

Я отложил приборы.

– Я не знал, что моё отсутствие вызовет такой интерес, – ответил я спокойно. – Если бы знал – возможно, вернулся бы раньше.

Это был не ответ. И он это понял.

– Италия не любит пустоты, – сказал он мягко. – Особенно во власти.

– Зато любит тех, кто умеет ждать, – ответил я.

Наши взгляды встретились. В этом мгновении не было улыбок. Только два хищника, оценивающих друг друга.

Но он первым отвёл глаза.

– Рад, что ты вернулся, Даниэль, – сказал он уже громче. – Старые времена требуют новых лидеров.

И новых ошибок, – добавил я мысленно.

Когда обед подошёл к концу, я поднялся первым. Прощания были учтивыми, почти тёплыми. Слишком.

После разговора с Рикардо воздух в доме казался тяжёлым – пропитанным ложью, скрытыми смыслами и взглядами, в которых всегда ищут слабость. Мне нужно было пространство. Тишина. Что-то настоящее.

Сад Моретти был ухоженным до показной безупречности: ровные дорожки, подстриженные кусты, белые статуи, которым давно уже не было места среди живых людей. Всё здесь говорило о контроле. О власти. О том, что даже природа должна подчиняться.

Я вышел из дома и сделал несколько шагов по каменной дорожке – и тогда увидел её.

Мирабель.

Она сидела чуть в стороне, под тенью старого дерева, с книгой в руках. Солнечный свет падал на её светлые волосы, делая их сверкающими, почти нереальными. На ней было простое светлое платье – без украшений, без попытки привлечь внимание. Она была полностью погружена в чтение – губы едва шевелились, брови чуть хмурились от сосредоточенности.

Она не видела меня.

И в этом было что-то… поразительное.

Ни напряжения, ни страха, ни желания произвести впечатление. Только тишина. Только она и страницы.

Невинность, – подумал я неожиданно. В каждом её движении. В том, как она держала книгу. Как заправляла прядь волос за ухо.

Она выглядела… спокойно.

Не как дочь человека, который строит империю на крови. Не как пешка в чужой игре. А как девушка, которой просто нравится быть среди цветов.

Я почувствовал странное раздражение.

Ей не место здесь. И одновременно – ей не место нигде, кроме этого сада.

Мысли о ней ворвались слишком резко. Неуместно. Опасно.

Я заставил себя отвернуться. Но, уходя, я уже знал.

Свадьбы не будет. И не потому, что это выгодно, а потому, что она не должна принадлежать никому другому.

Не сейчас. Не здесь. Не она.

Я вернулся в свой дом уже ближе к ночи, ноги сами вели меня к кабинету, в котором меня уже ждали.

Месяц. – чтобы разрушить союз, который не должен был состояться.

Месяц – чтобы вытащить наружу всё гнильё семьи Моретти.

– Охрана Меутти усилилась, – доложил Валерио. – Он боится.

– Пусть, – ответил я. – Страх делает людей глупыми.

Я снова и снова видел перед глазами её лицо. Спокойное. Горделивое.

Слишком чистое для этого мира. Она была не разменной монетой.

И уж точно не его собственностью.

– Мы действуем тихо до дня свадьбы, – сказал я.

–Ни одного лишнего шага. Ни одной утечки.

– А на самом торжестве? – спросил Фредо.

Я поднял взгляд.

– На торжестве правда выйдет наружу. А жених не доживёт до первой брачной ночи.

В комнате повисла тишина.

– И ещё, – добавил я, уже тише. —Девчонку не трогать.

Они поняли без лишних слов.

Я не знал, кем она станет для меня – способом отомстить, проклятием или же игрушкой в моих руках. Но я знал одно: я не позволю этому миру забрать её.

7 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я узнала об этом случайно.

Не из разговоров за столом – там всегда говорили слишком осторожно.

– Вы закончили читать книгу, которую вам подарила сеньора Эмма?

– Да, я так увлеклась, что не заметила, как прошёл день.

– Сегодня у нас был гость, – сказала Глория между делом, расставляя посуду. – Дон.

Я замерла.

– Какой дон? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно.

– Дон Витторе.

Имя ударило, как пощёчина.

Даниэль.

В груди что-то болезненно сжалось, будто воздух стал гуще. Я не сразу смогла вдохнуть.

– Он… был здесь? – спросила я тихо.

– Да, – кивнула она. – Недолго. Уехал быстро.

Быстро.

Значит, не гость. Проверка. Или предупреждение.

Я поднялась и пошла по дому, сама не зная куда. Коридоры, в которых я выросла, вдруг показались чужими. Каждый поворот – как скрытый разговор, в который меня не пустили.

Он был здесь.

В доме моего отца.

Того самого отца, который говорил о нём как о глобальной проблеме. Того самого, который шептал его имя сквозь зубы. Того, кто собирался убить его.

И всё же… он пригласил его.

Я закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной.

Почему?

Если ты хочешь смерти человека – ты не зовёшь его под свою крышу. Ты не наливаешь ему вино. Ты не улыбаешься.

Это было неправильно.

Это было грязно.

В голове всплывали обрывки фраз, сказанных отцом раньше – холодных, расчётливых.

«Иногда врагов нужно подпускать ближе».

«Не всё решается пулей, Мирабель».

Я сжала пальцы.

Значит, он играл.

Я подошла к окну. Внизу сад был залит мягким светом. Всё выглядело спокойно. Слишком спокойно.

– Ты не должен был приходить, – прошептала я в пустоту.

Я не понимала, почему мысль о его присутствии в этом доме вызывает во мне не только страх, но и странное, болезненное напряжение. Как будто он перешёл границу, которую никто не имел права переходить.

И теперь эта граница проходила через меня.

Я опустилась на край кровати.

Мысль оборвалась, потому что я вдруг ясно поняла: молчание – тоже выбор.

И если я ничего не сделаю, кровь, которая прольётся, будет не только на руках моего отца.

Я ещё не знала, как. Ещё не знала, что именно сделаю.

Но впервые за всё это время я поняла: я больше не просто наблюдатель.

Я села.

Передо мной – чистый лист.

Он пугал больше, чем оружие.

Пальцы дрожали. Я сжала их в кулак, потом разжала снова.

«Это всего лишь бумага», – сказала я себе.

Но сердце знало: это приговор или спасение.

Я закрыла глаза.

Передо мной встал его образ – не как Дон, не как имя, от которого замирают люди.

А как мужчина, стоящий слишком близко.

Слишком спокойно.

Я взяла ручку и листок бумаги.

Первая буква далась тяжело. Почерк вышел неровным – я никогда не писала в страхе, никогда – в такой тишине.

Как предупредить человека, который привык быть опасностью для других?

Я писала медленно, останавливаясь, будто прислушивалась к дому, к шагам, к тишине, к собственному дыханию.

Рука замерла над бумагой.

Я не подписалась полностью, не назвала себя. Но я знала – он поймёт.

Я перечитала написанное один раз. Больше не смогла.

Сложив бумагу, я прижала её к груди.

Сердце билось так громко, будто хотело вырваться.

– Прости, – прошептала я. – Если это ошибка… пусть она будет моей.

Я положила записку в конверт – простой, без печатей. И в этот момент поняла: я больше не принадлежу только себе.

Потому что где-то далеко человек, которого я почти не знаю, держит свою жизнь – и часть моей – в руках.

Я поднялась и подошла к двери.

Я не помню, как вышла в коридор. Дом спал, но я знала, куда идти. Нина не спала почти никогда. Свет в её комнате был приглушённым. Она подняла взгляд, едва я переступила порог, – и сразу всё поняла.

– Деточка… – сказала она тихо.

Я закрыла дверь за собой. И в этот момент слова закончились. Я просто покачала головой – и это движение означало больше, чем любое признание. Нина встала и подошла ко мне.

–Нина, прошу тебя, отправь эту записку в дом Витторе. Я не хочу, чтобы на этой свадьбе пролилась кровь человека… Его хотят убить, когда он будет уязвим, это неправильно. Они хотят убить гостя в своём доме… Если я этого не сделаю, чем я буду лучше отца?

–Дорогая, ты понимаешь, как это опасно?

Нина была в ужасе, но она поняла, что мне это необходимо, иначе я бы не просила.

– Ты знаешь, кому ты пишешь. Но ты не знаешь, чем это закончится.

Я сжала записку сильнее.

– Мой отец хочет ударить в спину, Нина.

Слова вышли хриплыми, как будто я произнесла их впервые вслух – и они стали реальностью.

–Прошу, помоги мне. Что ещё он может сделать со мной…?

Сделав глубокий вздох, она забрала записку из моих рук.

–Ты для меня как дочь. Если это важно для тебя, я сделаю всё необходимое.

–Но, Мирабель, ты уверена, что этому человеку необходимо знать то, что может навредить этому дому?

– Я знаю, – прошептала я. – Я не защищаю его. ―А главное, что вредит этому дому, это его хозяин.

Я подняла на неё взгляд, и слёзы наконец прорвались.

– Я просто… не могу позволить, чтобы его убили вот так. Тайно. Трусливо. Я не хочу быть частью этого.

Нина медленно выдохнула.

–А если он расскажет об этом твоему отцу?

– Не расскажет, я уверена.

Когда она ушла, у меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене, чувствуя, как по телу прокатывается дрожь.

Я знала, что бы ни произошло дальше – обратно пути нет.

В моём животе появились бабочки.

Это было так неуместно, так неправильно, что я сначала разозлилась на себя. Волнение – тёплое, глупое, почти подростковое – не имело права возникать сейчас. Не здесь. Не из-за него.

Я пыталась убедить себя, что это просто страх. Адреналин. Напряжение. Что угодно – только не это странное чувство, от которого внутри становилось одновременно легче и больнее.

Умом я понимала: ему не нужна защита.

Даниэль Витторе – не тот человек, за которого переживают. Не тот, кому шепчут предупреждения. Он сам – опасность. Сам – нож, сам – выстрел, сам – приговор.

И всё же сердце кричало.

Не логично.

Не разумно.

Почти отчаянно.

Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.

Эта мысль возникла сама – резкая, ясная, без оправданий. Я даже не сразу поняла, откуда она взялась. Почему именно он.

Я сжала пальцы, чувствуя, как дрожь проходит по телу.

Эта маленькая записка…

Кусочек бумаги, несколько слов – и теперь между нами было что-то, чего нельзя было отменить.

Секрет.

Опасный. Тихий. Такой, который не кричит, но связывает крепче любых клятв.

Секрет, который знали только мы.

И от этого становилось страшно – и странно правильно одновременно.

Он поселился в моей голове незаметно.

Я ловила себя на том, что думаю о нём слишком часто. Его лицо всплывало само – карие глаза, тёмные, внимательные, будто видящие насквозь. Чёрные волосы. Острые скулы. Спокойствие человека, который привык решать, а не сомневаться.

Я знала, что он делал, знала о крови.

О смертях, о приказах, после которых кто-то не просыпался утром.

Его поступки были ужасными. Их нельзя было оправдать. Нельзя было обелить.

И всё же…

Я понимала, что в мире мафии нет места милосердию.

Там либо ты —либо тебя.

Он не был монстром, рождённым из жестокости, он был её продуктом.

И, возможно, именно это пугало меня сильнее всего.

Потому что, если даже такой человек мог вызвать во мне трепет – значит, дело было не в нём.

А во мне.

Я приложила ладонь к груди, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро.

Я не понимала, что со мной происходит. Не понимала, почему мне не всё равно.

Не понимала, почему мысль о его боли отзывалась во мне почти физически.

Но я знала одно: обратно в прежнюю себя я уже не вернусь.

Я долго сидела, глядя в пустоту. Моя казалась чужой.

Слишком открытой. Слишком уязвимой. Мне вдруг стало холодно, хотя окна были закрыты.

Я пыталась убедить себя, что поступила правильно. Что это был просто импульс. Просто человеческий жест.

Но тело не верило, пальцы дрожали, живот сжимался от страха.

Каждый звук за дверью заставлял сердце подпрыгивать.

А если отец узнает? А если он уже знает?

Я поняла-назад дороги нет.

Эта записка больше не принадлежала мне.

Она жила где-то там – в руках человека, которого я не должна была даже вспоминать.

И хуже всего было не это. Хуже было то, что вместе со страхом внутри поселилось ожидание.

8 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Я работал с документами, изучал, каких людей подкупил Рикардо. Если они продажны, то я могу перебить его цену и использовать этих людей в своих целях.

Валерио положил на стол папку – аккуратно. Так кладут не документы. Так кладут итог.

– Болонья больше не задаёт вопросов.

Я не сразу открыл её, просто смотрел на обложку, будто знал, что внутри. Знал – и всё равно давал тишине время.

Когда папка раскрылась, там не было фотографий. Никакой крови. Никаких тел.

Только имена. Адреса. Подписи.

Те, кто стоял за бунтами. Те, кто отказался платить. Те, кто решил проверить, что будет, если ослушаться.

– Организаторы устранены, – продолжил Валерио ровно. – Посредники тоже. Деньги снова идут. Порты работают. Люди… поняли.

Я медленно перелистнул страницу. Затем закрыл папку.

– Хорошо, – сказал я спокойно. – Я буду надеяться, что они услышали меня. Потому что второй раз я повторять не стану.

Валерио кивнул.

– Сальваторе прислал людей, – добавил он после короткого молчания. – Пытались «уточнить границы твоего влияния». Мы вернули их. По частям.

– Отлично, – произнёс я тихо. – Мы вернули память.

В комнате повисла плотная тишина.

– Ломбарди ничего не сказал, он не связывался с нами. – заметил Валерио.

Я усмехнулся едва заметно.

– Пусть молчит. Он знает, что если скажет хоть слово против меня… – это будет приговор для всего запада.

Валерио больше ничего не добавил.

Именно так и выглядел порядок. Без криков. Без показных казней.

В комнату вошёл Фредо, его лицо было красным, боксёрские перчатки свисали с его плеча. Он тренировался. Последнее время он стал чаще проводить время с Сантино на ринге.

–Брат, скоро я буду брать с тебя плату за работу почтальоном, тебе передали конверт.

–Ты слишком рассеян для работы почтальона, но из тебя получится неплохой доставщик проблем на мою голову.

Фредо закатил глаза и вышел из комнаты.

Я посмотрел на конверт. Он не был подписан, кто-то пожелал остаться анонимом?

Открыв конверт, я увидел маленькую записку, на которой был женский почерк, аккуратные завитки обрамляли буквы.

“Они хотят убить тебя, не приходи на свадьбу. Это ловушка. М.”

Коротко и по делу. Это написала Мирабель. Она беспокоится обо мне? Почему она вообще решила предупредить меня об этом? Кажется, тихой мышке стало скучно, и она решила выйти поиграть. Хорошо, потому что мне тоже стало интересно.

Я поднял глаза на парней.

–Даниэль, что в записке?

Я сжал записку в своей руке. —Она думает, что я отступлю, испугаюсь.

–Кто передал? –мой голос был тихим.

–Девчонка. Служанка. Сказала, что это важно и письмо нужно передать тебе лично в руки.

–Валерио сдвинул брови вместе и посмотрел на меня вопросительным взглядом.

–Мы идём на свадьбу, всё как планировали.

Ягнёнок решил поиграть с волком? Что ж, от этого игра становится только интереснее.

Я перечитал записку ещё раз.

И ещё, в ней не было просьбы.

Не было подписи, которая требовала ответа, не было попытки выторговать безопасность.

Она не просила ничего.

Это было первое, что насторожило.

Женщины вроде неё не лезут в чужие войны. Дочери донов не предупреждают врагов.

И уж точно – не рискуют собой, чтобы спасти того, кого им велели бояться.

Я сжал бумагу в пальцах.

– Почему? – спросил вслух.

Если бы она хотела моей смерти – она бы молчала, если бы хотела выгоды – оставила бы след, если бы хотела понравиться – написала бы иначе.

Но она выбрала самый опасный вариант, предупредить и исчезнуть.

Это был не поступок влюблённой девчонки.

Это был поступок человека, который пошёл против своей крови.

И это было хуже.

Я поднялся из-за стола и прошёлся по комнате. Медленно. Размеренно.

Она нарушила порядок.

Но при этом – слишком чистый ход для игры.

И вдруг меня накрыло осознанием, холодным и злым:

Она не боится меня так, как должна, не потому что смелая.

А потому что увидела во мне человека, а не монстра.

Это было опаснее любой пули.

Желание – это слабость. Слабости я не позволяю.

– Подготовьте машину, без охраны. Я поеду сам.

Пауза.

– Если это ловушка? – осторожно спросил Валерио.

Я усмехнулся.

– Тогда я хочу видеть лицо того, кто решил, что может меня поймать.

Надев пиджак, я вышел из дома.

Я поеду, потому что не понимаю её мотивов. А всё, что я не понимаю – я должен увидеть сам.

Я должен был посмотреть ей в глаза и понять: она глупа, отчаянна или она – ошибка, которая может стоить мне войны?

Вот тогда это станет проблемой.

Сев в свою машину, которая была одной из моих любимых в коллекции спортивных машин "Бугатти Чентодиечи". Я нажал педаль газа, рев мотора будоражил меня лучше любой тренировки. Гонки, скорость – это отличный способ выпустить пар, а это именно то, что мне нужно в этот момент.

Я ехал не на встречу с женщиной, я ехал проверить, почему одна девчонка решила, что может сохранить мне жизнь – и остаться в живых сама.

Я выехал днём. Запад остался позади, а север встречал меня прохладным воздухом и узкими дорогами. Ближе к вечеру я был там, где не должен был быть, и откуда не собирался уходить без ответов.

Ночь приняла меня без вопросов, дорога слилась в одну сплошную линию. Я никогда не поступал так, на что рассчитываю? Хочу поговорить с ней, или же использовать её в своей мести, или же… просто хочу увидеть любопытный взгляд.

Мой путь до особняка Моретти прошёл в раздумьях о хозяйке маленького клочка бумаги.

Я остановился за километр от их дома.

Дальше двигаться нужно пешком. Мой визит был тайным. Я не хочу нарушать правил ее игры. Скрытность? Хорошо, Мирабель. Сегодня я позволю тебе эту возможность.

Летняя ночь опустила занавес, пение птиц стихло, слышен лишь шум ручья у заброшенной беседки.

Мне доложили, что она почти каждый вечер приходит к руинам старой беседки у ручья. Уверен, малышка Мирабель там.

Я пошёл на звук плеска воды и увидел там её. Она стояла спиной ко мне, лунный свет падал на голые плечи, волосы аккуратно спадали на спину.

Я стоял в тени, за деревьями, холодно оценивая всё вокруг, но мысли о ней не давали покоя. Я могу забрать ее жизнь, могу сделать всё, что захочу. Но я не сделал ни одного шага.

Она вырисовывала круги на воде своими пальцами, её движения были лёгкими, непринуждёнными, будто весь мир подчинялся только ей. И в этот момент мне хотелось шагнуть вперёд, сказать что-то, прикоснуться…

Почему я хочу её трогать, когда должен быть холодным и расчётливым?

Каждый взгляд на её силуэт сжимал моё сердце, а разум кричал: «Это невозможно! Она – инструмент, ничего больше! Миссия важнее! Месть важнее!»

И всё же я наблюдал. Я не мог отвести глаз.

Её волосы ловили свет луны, лёгкая улыбка скользнула по её губам, и я понял, что впервые за всю жизнь хочу кого-то не потому, что это стратегически важно, а потому что… она вызывает странное чувство во мне. Чувство, которое я не признавал.

Собственничество.

Я знаю, что это оно. Если мне что-то нравится, я делаю это своим. Но это… это не просто нравится. Я хочу, чтобы никто другой не смог даже дотронуться до неё. Чтобы никто не смеялся рядом с ней. Чтобы никто не смеялся вообще.

Моя задача – расторгнуть её свадьбу, разрушить планы Рикардо, уничтожить угрозу Франческо. И я сделаю это. Холодно, безжалостно, как я умею.

Я вдохнул ночной воздух, сжал кулаки.

Я должен был понять, что с ней делать, как сохранить контроль и не дать себе потеряться в этом новом чувстве.

И всё же я шагнул.

Только на шаг ближе.

Сердце колотилось так, будто оно хотело выпрыгнуть. Я знал – это только начало. Начало чего-то, что разрушит все мои прежние принципы.

Она стоит такой беззащитной, такой хрупкой, что при желании я мог бы сломать её прелестную шейку без усилий. Но в ней было что-то, что притягивало меня.

Её трепещущий взгляд, когда она впервые посмотрела на меня, то как поднималась её грудь в неровном дыхании, еле уловимый шлейф ее парфюма. Всё это манило меня.

И чем сильнее я пытался отрицать это, тем яснее становилось: она уже моя. Не по праву, не по закону, не по выбору. Она просто моя.

9 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Старое крыло поместья пустовало уже много лет – отец не любил это место. Слишком много воспоминаний, слишком мало контроля. Именно поэтому я выбрала его. Старая беседка покрылась зеленью, скрипучие доски трещали от каждого движения. Я часто прихожу сюда подумать, побыть в одиночестве. Здесь стены не имели ушей.

Я услышала треск веток, предательские мурашки вновь побежали по моей спине, те самые, которые появились на встрече с ним.

Я не видела, но знала, что именно он стоит за моей спиной. Моё сердце начало биться быстро―быстро, сигнализируя о том, что тот, кто дышит мне в спину, хочет окончательно и бесповоротно забрать мою душу.

– Вы не должны были приходить. – Я сказала это почти шёпотом.

– А вы не должны были отправлять записку. —Голос за спиной прозвучал тихо. Низко. Слишком близко.

Когда я повернулась, Даниэль уже стоял в нескольких шагах от меня. Тень подчёркивала резкие черты лица, взгляд был внимательным, тяжёлым – таким смотрят не на женщину, а на решение, которое может стоить жизни.

– Я хотела вас предупредить, не более. Это ловушка, – Мой отец…

– Я знаю, – перебил он спокойно.

Почему? – спросил он. – Почему вам не всё равно?

– Потому что это неправильно, – сказала я наконец. – Ударить в спину – неправильно. Даже если вы… такой.

Я не договорила.

Но в этом «такой» было всё: его репутация, кровь, слухи, страх.

– Вы должны меня бояться, – сказал он.

Это было не предупреждение.

Это был факт.

Это выбило меня из равновесия.

– Тогда почему вы здесь? Как вы вообще нашли меня?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Не как мужчина, который хочет. Как мужчина, который борется.

– Потому что вы попросили не приходить.

– Это нелогично.

– В моем мире логика часто умирает первой. Я хотел снова увидеть вас. Понять, зачем вы предупредили врага своего отца?

Он сделал шаг ближе, не касаясь, но воздух между нами стал плотным, будто его можно было разрезать ножом.

– Вы понимаете, что если вас увидят со мной…

– Тогда вас используют против меня, – закончил он. – Или меня против вас.

– Но вы всё равно пришли. Я просто не хотела, чтобы пролилась кровь. Если можно остановить нечто ужасное, я сделаю всё, что в моих силах.

– Да, я пришёл потому что захотел. Поверьте, милая Мирабель, кровь прольётся, но она будет не моей. Вы не в силах остановить то, что начал ваш отец.

Мои пальцы сжались в складках платья.

– Вы должны уехать до свадьбы. Я слышала, как он говорил… он хочет вашей смерти.

– Я знаю и это.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Тогда вы безумец.

Уголок его губ едва дрогнул.

– Возможно.

Он перевёл взгляд на моё лицо, словно запоминая.

– Но вы – возможно, причина моего безумия.

–Я не могу быть «вашей» ни безумием, ни чем-либо ещё. Вы знаете, что скоро состоится моя свадьба, не ставьте меня в неловкое положение.

Я не верю, что говорю это вслух: «Свадьба» боже…

– Я и не прошу, чтобы вы принадлежали мне, – ответил он сразу. Но вы уверены, что ваш брак с ним состоится? Я уверен, что он не предел ваших мечтаний.

Он подошёл ко мне почти вплотную, и запах его одеколона окутал всё вокруг.

– Вы предупредили меня, вы понимали все риски и всё же сделали это. Разве вас не учили, что милым барышням не следует связываться с опасными мужчинами?

Я подняла голову и посмотрела прямо в его чёрные глаза.

– Мне стоит вас опасаться?

Уголки его рта дрогнули в лёгкой улыбке.

– Вы заинтересовали меня, Мирабель. Мне кажется, что вам хочется расправить свои покорно сложенные крылышки и упорхнуть, как птичка.

– Я не собираюсь оправдываться перед вами, и у меня нет никакого желания развлекать вас. Если вы ищете скрытый смысл моего поступка, то можете не стараться. Всё просто. Я не хочу крови на своих руках.

Он отступил на шаг. Этот жест почему—то ранил сильнее, чем если бы он приблизился.

–После этой ночи всё изменится, – сказал Даниэль. – Вы должны быть готовы.

– К чему?

Он посмотрел на меня в последний раз – тяжело, будто приняв решение, которое мне явно не понравится.

– К тому, что я не отдам вас этому миру. Даже если за это придётся заплатить кровью. Если я что—то захотел, оно непременно станет моим. Вопрос лишь во времени.

Его слова ударили по моему сердцу, пробудив странное чувство – смесь тревоги и странной и почти пугающей надежды. Почему меня влечёт к человеку, который может бросить меня в пламя? Почему я всё ещё стою здесь, когда мозг кричит: «Беги!»

Он говорил это с такой силой, такой уверенностью, будто уже знает все шаги наперёд. Но это значит, что я тоже втянута в эту войну…

Я боюсь его… боюсь этого притяжения… и всё же не могу отвести взгляд. Его слова разорвали что—то внутри меня…

Он исчез так же тихо, как появился.

Я осталась одна в лунном свете, с бешено бьющимся сердцем.

Вернувшись в свою комнату, я закрыла за собой дверь. Словно маленький замок мог уберечь меня от всего того, что происходило за этой дверью.

Сердце стучало так громко, что казалось, будто весь дом слышит мои удары.

Я присела на край кресла, опустив лицо в руки, и тихо заплакала.

Почему я думаю о нём? – шептала я – Почему он поселился в моей голове, если он… если он тоже из этого мира?

Каждая мысль о Даниэле сжигала изнутри. Он был таким чужим, таким опасным, таких людей надо обходить стороной… и в то же время он был тем, кого невозможно забыть.

Я боюсь его. Боюсь, что если позволю предательским мыслям проникнуть в сердце, то стану ещё одной пешкой в его мире.

“ Если я что—то захотел, оно непременно станет моим”

Во что ты вляпалась, Мира…? Мысли о нём не отпускали: что он имел в виду?

Даниэль поселился в моей голове, как тень, которая движется вместе со мной, даже когда свет кажется ярким и безопасным.

Я сжала ладони, ощущая холодный металл браслета на запястье, и поняла: моя свобода скоро исчезнет. Мои дни сочтены. И изменить уже ничего нельзя.

10 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Я возвращался домой.

Ехал тихо, но внутри меня бурлили мысли о ней.

Глупая мышка, бежит напрямую в мышеловку.

Её попытки показать мне свою храбрость были смешными. Она не хочет крови на своих руках? Но ногами она уже стоит в ней.

Я уже не сомневался. Моё решение было окончательным.

Совсем скоро… Малышка Мирабель окажется в моих руках.

Мне доложили. Не слух. Не предположение. Факты.

Рикардо в обход подписанного договора провозил свой товар через мою границу.

Тихо. Через второстепенные порты. Через людей, которые думали, что их никто не видит. Но на моей земле не бывает «никто».

Валерио положил передо мной папку.

Фредо стоял чуть в стороне, скрестив руки.

– Два контейнера, – спокойно сказал Валерио. – Ночью. Через западный коридор. Без уведомления. Без процента.

Я пролистал документы.

Подписи, маршруты, имена посредников.

Он не просто нарушил договор. Он проверял границы, проверял меня.

Я закрыл папку.

В комнате стало тихо.

– Он думает, что я слишком занят, – сказал я спокойно. – Или слишком мягок.

Сантино хмыкнул.

– Он думает, что сможет пролезть под дверью, пока я смотрю в другую сторону, – продолжил я. – Что я не замечу пару ящиков. Пару машин. Пару миллионов.

Я поднялся.

– Ошибка.

Фредо шагнул ближе.

– Что прикажешь?

Я взял телефон.

– Я сообщу Рикардо, что навещу его. Лично.

Валерио чуть прищурился.

– Это риск.

– Пусть думает, что это риск, – ответил я. – Пусть думает, что я не решусь прийти в его логово.

Я застегнул пиджак.

– Но он должен понять одну простую вещь.

Я остановился у окна.

– Я не боюсь его. И тех червей, которые ползают у него под ногами.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

– А товар? – спросил Фредо.

Я посмотрел на него.

– Сожгите.

– Весь?

– До последней коробки.

Пауза.

– И оставьте одну у ворот его склада.

Валерио едва заметно улыбнулся.

– Как напоминание?

– Нет, – спокойно сказал я. – Как предупреждение.

Я набрал номер.

Когда Рикардо взял трубку, его голос был ровным. Слишком ровным.

– Даниэль.

– Сеньор Моретти. Через день я буду у вас. Нам нужно обсудить дела.

Короткая пауза.

Он думал.

Просчитывал.

– Конечно. Буду ждать.

– Я знаю, – ответил я.

Я отключился.

Он думал, что я играю в равного.

Но в этой игре я уже перестал быть соперником. Я стал границей. И он только что попытался её перейти.

Сантино, прислонившись к дверному косяку, усмехнулся.

–Я поеду один.

– Один? Ты собираешься просто так зайти в его дом и вести переговоры?

– Да, один. Это бизнес. Я не пришёл устраивать драку, я пришёл показать, как я сейчас держу юг и запад.

Валерио нахмурился и шагнул ближе.

– Если это бизнес, нужно быть готовым к тому, что он не будет играть по правилам. Ты уверен, что это хорошая идея? Нужен план.

– План есть, – положив ладонь на карту, я осмотрел нашу территорию. – Он думает, что может использовать мою землю для своих игр. Я дам понять, что так больше не пройдёт. Всё остальное – детали.

Фредо покачал головой.

– Это рискованно. Они не будут сидеть сложа руки, если почувствуют, что мы наступаем.

– Именно поэтому я и еду сам, он должен услышать это лично от меня. Прямо в том месте, где он считает деньги полученные с этого дела.

Сантино сжал кулаки:

– Ты уверен, что это не закончится перестрелкой?

– Перестрелки не будет. – Я покажу, кто держит власть, и пусть никто не думает, что я буду бездействовать.

Друзья переглянулись. Они понимали: что я хожу по тонкой грани. Но в моём взгляде была уверенность, которую невозможно было игнорировать.

– Хорошо, – сказал Валерио наконец. – Мы держим твою спину, если что—то пойдёт не так. Но я поеду с тобой. Я подожду в машине. Мы не можем так рисковать.

Я не хотел спорить с ним. Лишняя помощь не помешает, если что—то пойдет не так.

Сегодня начинается новая глава. И север узнает, что Витторе – это имя, которое стоит бояться произносить в своих тёмных углах.

Мы проделали слишком долгий путь, чтобы это было простым визитом.

Никто не едет через пол-Италии просто из вежливости.

Я остановил машину у ворот особняка Рикардо. Вечернее солнце садилось за горизонтом, окрашивая каменные стены в кроваво—оранжевый цвет. Я вышел, медленно проходя по выложенной плиткой дорожке, глаза оценивающе скользили по каждому движению охраны.

И тут я увидел её.

Мирабель стояла у окна на втором этаже. Тонкая тень её фигуры вырисовывалась на фоне мягкого света, который лился из комнаты. Она была так близка и одновременно недостижима. Она словно свет, который готовится к встрече с тьмой.

Её взгляд, растерянный и любопытный одновременно, встретился с моим. Я почувствовал, как моя привычная решимость дрогнула – но лишь на мгновение.

Я улыбнулся ей, она же смущённо отвела глаза в сторону.

«Невинная девушка… и её хотят сделать разменной монетой из-за отца», – я сжал кулаки.

Мой разум подсказывал быть осторожным, держать эмоции в узде, но в глазах Мирабель была не только тревога. Там было что—то ещё – притяжение, которое я не хотел признавать даже самому себе.

– Я здесь ради Рикардо. Всё остальное – второстепенно.

И всё же, прежде чем подняться к двери, мои глаза невольно снова остановились на окне.

Но её уже там не было.

Я поправил пиджак и направился к двери, где меня ждала встреча с Моретти.

Дворецкий проводил меня к его кабинету. Тяжёлые портьеры были задвинуты, в камине тлели угли, запах дорогого табака смешивался с чем‑то металлическим – страхом, который хозяин дома пытался скрыть.

– Даниэль, – Рикардо поднялся, улыбаясь слишком широко. – Рад, что ты смог приехать. Правда, я думал, что мы встретимся в другом месте.

Я не ответил на улыбку, прошёл вглубь кабинета, не спрашивая разрешения, и остановился напротив стола.

– Ты не рад. Давай честно, ты надеялся, что я закрою глаза.

Улыбка Рикардо дрогнула на долю секунды.

– Ты молод, Даниэль. Твой отец был мудрее. Он понимал, что бизнес – это компромиссы.

– Мой отец понимал значение слова честь. А компромиссы ты используешь как прикрытие для грязной работы.

Рикардо опёрся ладонями о стол.

– Я предложил ему сотрудничество. Выгодное. Товар, маршруты, деньги. Юг и север могли бы зарабатывать вдвое больше. Я готов предложить то же самое тебе.

Я медленно наклонился вперёд, и мой голос стал тише – и от этого опаснее.

– Наркотики не пойдут через мою землю. Ни сегодня, ни завтра, ни когда‑либо. Ты пускал товар через мою границу и думал, что я одобрю это?

В кабинете повисла гробовая тишина. Даже камин будто перестал потрескивать.

– Ты слишком категоричен, – Рикардо усмехнулся. – Мир меняется.

– Не мой мир.

Рикардо выпрямился.

– А как насчёт твоей территории, Даниэль? Мои люди жалуются. Говорят, их встречают слишком… негостеприимно.

– Если мои люди возвращают твоих солдат без ног – значит, им повезло. В следующий раз они могут не вернуться вовсе, если ты ещё раз посмеешь отдать приказ о набегах или перевозках через мои земли.

Я выдержал паузу и улыбнулся ублюдку: —Ты думал, что я не узнаю? Я знаю про тебя всё. Каждый твой шаг, твои мысли, твои дальнейшие действия.

Молчание стало густым, вязким.

– Ты угрожаешь мне в моём доме? – процедил Рикардо.

– Я предупреждаю. И запомни одну вещь, Рикардо: я не отступаю. Я уберу любого, кто встанет у меня на пути. Семьи, титулы, старые связи – всё это не имеет значения.

Я сделал шаг назад, собираясь уходить, но остановился у двери.

– Ты привык действовать исподтишка. Я – нет.

Рикардо сжал челюсть.

– Ты ещё пожалеешь об этом, Даниэль. Горько пожалеешь.

Я вышел, не обернувшись. Уверен, он впервые за долгое время понял: что не контролирует эту игру, и времени у него почти не осталось.

–Как всё прошло? – голос Валерио был спокоен, но его взгляд был немного растерянным.

–Всё прошло так, как я и думал. Я дал понять, что его власть больше не такая крепкая.

–Хорошо, я рад, что ты вышел оттуда живым. Иначе Фредо бы убил меня подушкой во сне.

–С тобой всё в порядке?

Я понял, что Валерио мыслями был не здесь.

–Да…, кажется я видел подруг Мирабель. Я не знаю, как её зовут. Девушка, у нее были длинные черные волосы.

–Девушка? –Наверно это была ее кузина. Я видел их на приеме. Они очень близки.

Валерио редко кто―то мог заинтересовать.

–Она подмигнула мне… – Я рассмеялся. —Что она сделала?

–Даниэль, она, мать его, подмигнула мне, потом улыбнулась и завиляла своей попкой в сторону дома.

–Если бы сейчас здесь был Сантино, то он сказал бы, что ей наверняка что—то попало в глаз. Я понял о ком ты, её зовут Габриэлла.

Я слышал о её семье Амати. Её отец Микель женился на сестре Рикардо, после переезда из Мексики и владел долей в акциях компании. Он не был похож на здешних бизнесменов. Его главный атрибут на всех встречах –это фляга с текилой.

Он был в нашем доме несколько раз и каждый раз спорил с отцом о том, какой напиток лучше— текила или виски.

–Ты помнишь, что у старика Джузеппе скоро юбилей? Он отправил приглашение ещё месяц назад.

–Что ж, Италия решила встретить меня приёмами и банкетами, не станем ей отказывать.

Я смотрел в окно машины. Город начинал зажигаться огнями.

– Поехали в клуб, – внезапно предложил Валерио, бросив взгляд в зеркало заднего вида. – Сбросить напряжение. Нам всем не помешает.

Я хотел отказаться. Уже открыл рот.

Но вместо этого перед глазами снова возникла она.

Её лицо.

Спокойное.

Чужое.

– Поехали, – сказал я после короткой паузы.

Клуб встретил нас привычным хаосом: музыка, алкоголь, тела, движение. Здесь всё было знакомо, безопасно в своей порочности. Здесь не нужно думать.

Сантино сразу нашёл бар. Фредо появился откуда-то сбоку – уже навеселе, как всегда, будто родился в этом шуме.

– Дон! – он хлопнул меня по плечу. – За удачные переговоры!

Я поднял бокал. Сделал глоток. Потом ещё один.

Но даже здесь, среди дыма и смеха, что-то было не так.

Я ловил себя на том, что смотрю на женщин – и не вижу их. Слышу смех – и он раздражает. Чувствую прикосновения – и они пустые.

– Ты сегодня странный, – заметил Сантино, прищурившись. – Обычно ты либо в игре, либо вообще не приходишь.

– Просто устал, – ответил я.

Музыка била в грудь, как пульс.

Свет резал пространство вспышками – красный, фиолетовый, золотой. Запах алкоголя, дыма и дорогих духов смешивался в один тяжёлый фон, от которого обычно я чувствовал себя спокойно. Контроль. Власть. Привычная территория.

Я сидел в своём секторе, откинувшись на спинку дивана, с бокалом виски в руке. Лёд давно растаял, вкус стал резче – и это почему-то раздражало.

Я снова поймал себя на мысли, что думаю не о делах.

И не о клубе.

Она всплывала в голове слишком ясно.

Слишком не к месту.

Я сделал ещё глоток – и в этот момент почувствовал движение рядом.

Сначала – лёгкое прикосновение к колену.

Потом – тепло чужого тела, запах сладких духов, слишком навязчивый. Женская фигура медленно опустилась рядом, почти подползла, намеренно нарушая дистанцию. Стриптизёрша. Молодая. Красивая.

– Хочешь компанию, красавчик? – её голос был тягучим, отрепетированным. Она наклонилась ближе, так, чтобы я видел всё, что она хотела показать.

Её пальцы скользнули по моей руке.

И меня накрыло.

Не желанием.

Злостью.

Резкой. Глухой. Неадекватно сильной.

Я посмотрел на неё – и в моём взгляде не было ни интереса, ни тепла. Только холод. В другой вечер я бы без раздумий трахнул её. Но не сейчас…

– Убери руки, – сказал я тихо.

Она, очевидно, не сразу поняла. Улыбнулась шире, будто решила, что это игра.

– Ну же, не будь таким серьёзным…

Она не успела договорить.

Я резко выпрямился, сжал её запястье – не больно, но достаточно крепко, чтобы она сразу всё поняла – и наклонился к ней так близко, что она увидела выражение моего лица.

– Я сказал. Убирайся, – произнёс я медленно, отчётливо. – Сейчас же.

Музыка продолжала греметь, но вокруг нас будто образовалась тишина.

Она побледнела, улыбка исчезла.

– Прости… я не знала, – быстро пробормотала она и почти бегом исчезла в толпе.

Я отпустил её руку и сел обратно, чувствуя, как внутри всё кипит.

– Чёрт, – тихо выдохнул Сантино сбоку. – Ты её напугал.

– Мне всё равно, – отрезал я.

Я смотрел на сцену, на танцующих девушек, на привычный мир удовольствий – и впервые за долгое время чувствовал отвращение.

Это было неправильно.

Раньше это работало.

Раньше этого было достаточно.

Я сжал бокал так, что костяшки побелели.

Перед глазами снова возникло её лицо.

Спокойное.

Чужое.

Совсем из другого мира.

А я уже знал: если меня злит чужое прикосновение, если я не хочу никого рядом, если одна случайная девушка из дома врага способна выбить меня из равновесия —значит, всё серьезно.

И мне это не нравилось.

– Домой, – сказал я. – Хватит.

Валерио кивнул, будто ждал этого.

Сантино пожал плечами.

А я уже знал ―это было начало проблемы, которую я ещё не собирался признавать.

11 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я думала, что самое страшное уже случилось, что хуже той ночи у ручья быть не может.

Я ошибалась.

Днём дом наполнился криками.

Я услышала их ещё из коридора – глухие, яростные, будто отец спорил не с человеком, а с самой судьбой. Его голос срывался, бился о стены, и каждое слово было пропитано злостью.

Я не подслушивала. Мне не нужно было.

Я знала, о ком он кричит.

О нём. О Даниэле Витторе.

Я закрылась в своей комнате, но ощущение не ушло. Оно осело под кожей – липкое, тревожное. Я села на край кровати и вдруг ясно поняла: он рушит планы отца.

Не нападая. Просто существуя.

Я вспомнила ту ночь. Нашу первую тайную встречу. Как будто она была не со мной – с другой, более смелой версией меня.

Во что я вляпалась?

Я обхватила себя руками, будто могла удержать сердце на месте. Оно билось слишком громко. Я – Мирабель Моретти, дочь человека, который строит войны так же хладнокровно, как другие строят дома.

Если отец кричит – значит, он взбешён.

Если он взбешён – значит, что-то выходит из-под контроля.

А если из-под контроля выйдет Даниэль… то под ударом будут все.

Включая меня.

Я вдруг ясно поняла: это уже не тайная встреча.

Это точка, после которой ничего не будет прежним.

И самое интересное – я не была уверена, что хочу, чтобы было иначе.

Вечером в мою комнату заглянули подруги – Габриэлла и Эмма. Мы все были сплошными противоположностями друг друга, но понимали чувства каждой из нас как свои собственные.

Нина принесла поднос с ароматными сладостями, и на мгновение в комнате стало тепло и спокойно.

– Ой, Эмма, осторожно! – вскрикнула Габриэлла, когда та споткнулась о коробку с моими свадебными туфлями.

Я перевела взгляд в угол комнаты, в который я перенесла все свадебные вещи.

Кружевные коробки, праздничные пакеты, я не могу смотреть на эти вещи.

– Эти туфли… только напоминают, что меня скоро заставят танцевать на своих похоронах.

– Мира… – Эмма присела рядом и на секунду замолчала, будто искала правильные слова. – Я не знаю, что сказать, чтобы тебе стало легче. Но ты не одна. Слышишь? Не одна.

– Я не могу обещать, что всё будет хорошо, – сказала она после паузы. – Но я обещаю, что ты не останешься с этим в одиночку.

Габри сложила руки на груди и хмуро посмотрела в окно:

– Мир такой… гнилой. Сколько ни стараешься, всё равно придётся подчиняться правилам этих старых ублюдков. Это неправильно, что тебя так используют.

– Но мы здесь, Мира, и мы всегда за тебя, – вмешалась Эмма, улыбаясь. – Мы не позволим, чтобы кто-то рушил твою жизнь просто так.

Я вздохнула и откинулась на спинку кресла.

Эмма взяла маленький кусочек шоколадного тортика, который принесла Нина, и закрыла глаза, наслаждаясь сладостью.

– Через неделю юбилей Дона Джузеппе, – сказала Габри, словно между делом.

Я кивнула.

Это означало одно: будут все.

– Вчера отец разговаривал с кем-то в кабинете, – тихо добавила Эмма. – Я не подслушивала… просто проходила мимо.

Она замолчала.

– И?

– Он злился. Очень. И несколько раз повторил одно имя.

Я уже знала, какое.

– Даниэль Витторе.

Имя повисло в воздухе.

Не как сплетня. Как предупреждение.

Я не осознанно выпрямилась.

– Его пригласили, – продолжила Эмма. – Или… он сам дал понять, что будет.

Габри хмуро усмехнулась.

Тишина стала гуще.

– Если честно… – Эмма посмотрела на меня внимательнее, чем нужно. – Я его немного боюсь.

– Все его боятся, – тихо сказала Габри.

Я отвела взгляд.

Не потому что не согласна. А потому что страх – это не единственное, что я чувствовала, когда слышала его имя.

– Почему в нашем мире всё так…? Почему нет места романтике и чувствам? Вот если бы появился герой и спас тебя от Франческо, Мира. Только представь, в зале полная тишина и тут появляется он. Хотела бы я посмотреть на лицо дяди Рикардо.

Эмма как всегда витала в облаках.

–Герой не сможет её спасти, потому что, если он это сделает—начнется война.

Габри сказала то—о чем я боялась подумать вслух.

–Почему ты так думаешь?

–Потому что это очевидно, сама посуди. Украсть невесту, тем более дочь дона… Это значит…—это значит поставить на кон многие жизни. А если начнётся борьба за территорию, можешь представить, сколько невинных людей может погибнуть, только лишь потому, что он захотел сделать её своей?

–Я понимаю, но Мира наша сестра… Мне трудно принять тот факт, что старый, мерзкий Франческо станет её мужем. Мне хочется верить, что случится чудо, и эта свадьба не состоится.

–Если такое и произойдёт, то тот, кто решится сделать это—будет не просто смелым человеком, а тем, кто поменяет закон… Хотя возможно тогда браки будут заключаться по согласию обеих сторон.

Мы все ощутили горечь во рту.

Когда подруги ушли, я снова осталась одна наедине со своими мыслями.

Сердце сжималось при мысли о Даниэле.

Я предупредила его, но мысль о том, что он придёт на свадьбу и его могут убить, не давала покоя.

Он был слишком опасен, слишком сильный, слишком… всё, чего я не могла позволить себе. Его мир был наполнен кровью, властью и правилами, которые мне не хотелось принимать.

В воздухе ещё висел запах сладостей, духов Эммы, смеха, – но всё это быстро растворялось, уступая место пустоте.

Я смотрела в одну точку.

Если свадьба сорвётся – начнётся война.

В нашем мире чувства не были личным делом. Они становились поводом для выстрелов, для крови, для расправ.

Если из-за него… если из-за меня…

Грудь сжало. Я опустила лицо в ладони. Слёзы текли тихо, почти незаметно – так плачут те, кто не имеет права на истерику. Только боль. Глухая, тянущая.

– Мне нужно перестать думать о нём… – прошептала я в пустоту. – Просто… отпустить.

Слова звучали правильно.

Сердце – нет.

Дверь скрипнула едва слышно.

– Деточка… – мягко произнесла Нина.

Нина подошла ближе, опустилась рядом, осторожно, будто боялась спугнуть мою боль. Тёплая рука легла мне на плечо. По—матерински.

– Я слышала, как ты плачешь, – тихо сказала она. – И, кажется, я знаю почему.

– Я… я не понимаю, что со мной, – вырвалось наконец. – Это неправильно. Я знаю, что это неправильно. Я тысячу раз сказала себе забыть его. Не думать. Не вспоминать. Но он всё равно там… – я коснулась виска дрожащими пальцами. – Слишком часто. Слишком ясно.

Будто признание было физической болью.

– Я не хочу думать о нём, – почти прошептала я. – Я заставляю себя не верить в это. Говорю себе, что это страх, слабость, глупость… Но каждый раз, когда закрываю глаза, вижу его.

Нина вздохнула.

В её взгляде не было ни осуждения, ни удивления. Только понимание – глубокое, прожитое, такое, которое приходит слишком поздно.

– Сердце не спрашивает разрешения, – сказала она тихо. – Особенно в таких домах, как этот.

Я покачала головой, будто могла вытолкнуть слова обратно.

– Я не хочу выбирать, да и не могу. У меня просто нет права на выбор, – прошептала я. – Я не могу. Это разрушит всё. Зачем я отправила ту записку, зачем слушала истории о нём, зачем я позволила ему проникнуть в мою голову?

Нина не ответила сразу.

Она медленно поднялась, словно принимая решение за нас обеих, и достала из кармана чёрный конверт – простой, без печатей, без имени. Он выглядел чужеродным в её руках. Опасным.

Она вернулась и протянула его мне.

– Когда дон Витторе был здесь сегодня… – сказала она. – Он попросил передать это тебе. Лично. Я ждала подходящего момента.

Мир на секунду сузился до этого конверта.

– Письмо?.. – прошептала я.

Пальцы задрожали, когда я взяла его. Бумага была плотной, тяжёлой, будто внутри лежало не послание, а приговор.

– Я не читала, – добавила Нина. – Но по его взгляду… я поняла всё.

Я знала: если открою – пути назад не будет.

И всё же…мои руки уже разрывали край конверта.

Потому что как бы я ни убеждала себя, как бы ни сопротивлялась, я слишком часто думала о Даниэле, чтобы притворяться, будто он ничего не значит.

“Я не умею писать красивые слова.

Я не привык просить, но сегодня―прошу.

Я хочу увидеть тебя.

Если ты скажешь «нет» – я уйду.

Я буду ждать тебя в полночь у ручья”

Внизу – только имя.

Даниэль.

Слёзы сорвались сами собой – горячие, неконтролируемые.

– Он не понимает… – прошептала я, сжимая письмо. – Если он придёт… всё рухнет.

Нина снова обняла меня – крепче, чем раньше.

– А если он не придёт, – тихо сказала она, – рухнешь ты.

Я закрыла глаза.

Я знала: с этого момента пути назад уже нет.

Мне нужно поставить точку. Мне нужно забыть имя Даниэль Витторе.

12 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Ночь была слишком тихой.

Я стоял у дерева и слушал шум ручья.

Я считал удары сердца – привычка, оставшаяся с тех времён, когда я ждал выстрела, а не женщину.

Она могла не прийти.

И это было бы разумно.

Сзади послышались шаги, лёгкие, неуверенные, почти неслышные.

Я повернулся и поднял взгляд прежде, чем увидел её. И когда она вышла из темноты, сердце сжалось так,будто в грудь снова вошла пуля.

Мирабель была без украшений, в тёмном плаще, с распущенными русыми волосами. Лицо бледное, глаза блестят – от слёз или от страха, я не знал. И это бесило меня сильнее всего. Тёмный плащ казался слишком большим – как будто она взяла его, чтобы спрятаться, а не согреться.

Она остановилась. Не приблизилась. Не убежала.

И это было первое, что я отметил.

– Ты пришла, – сказал я.

Голос прозвучал ровно. Спокойно.

Она остановилась в нескольких шагах.

– Я… – голос дрогнул, но она выпрямилась. – Я не должна была приходить.

Я ничего не сказал. Только сделал шаг навстречу – медленно, давая ей возможность уйти. Она не ушла.

– Это ошибка, – продолжила она быстрее, будто боялась, что если замолчит, то передумает. – Всё, что происходит между нами. Мы не можем… Ты не понимаешь, чем это закончится. Эти тайные встречи. Я не глупа, я знаю, что вы с отцом враги.

– Я понимаю.

– Нет, – она качнула головой. – Нет, ты не понимаешь. Если это станет известно… если мой отец… если семьи… начнётся война. Люди погибнут. Я не хочу, чтобы из-за меня…

Я подошёл вплотную к ней. Не коснулся. Просто был слишком близко.

– Посмотри на меня.

Она посмотрела.

– Я не трону тебя,– Не потому, что не хочу, а потому, что если начну – не остановлюсь.

Её дыхание сбилось.

– Тогда зачем ты написал мне? – прошептала она. – Зачем заставили меня прийти?

– Потому что ты вмешалась в мою жизнь. И это хуже любой войны.

Она отступила на шаг.

– Я не хочу быть причиной крови, – сказала она тихо. – Я не хочу жить, зная, что кто-то умер из-за моего имени.

В этот момент я понял: она сильнее, чем кажется.

– Ты думаешь, в этом мире можно прожить и не быть причиной? Твой отец уже сделал тебя разменной монетой. Не я.

Её глаза наполнились слезами.

– Я должна прекратить это, – выдохнула она. – Я должна это сделать. Иначе… иначе мы оба погибнем. Зачем ты появляешься в моей жизни. Чего ты от меня хочешь?

Её голос переходил на крик.

–Ты пришёл и разрушил мой покой. Зачем это тебе? Разве ты не понимаешь, мы не можем быть вместе, даже этот разговор-ошибка.

Я смотрел на неё долго. Слишком долго.

– Ты не спасаешь меня, Даниэль. Ты меня погубишь.

Я сделал шаг назад – сознательно, через силу.

– Уходи, – сказал я, взяв всю силу в кулак. – Сейчас.

Она замерла, будто ждала, что я передумаю. Но я понимал: если она останется, я не отпущу её.

Она ушла.

Шаги стихли, ночной воздух сомкнулся, ручей продолжал шуметь, как будто ничего не произошло. Мир не изменился – изменилось только что-то внутри меня, и это было куда опаснее.

Я стоял там же, где сказал ей уходить. Где отпустил.

Я никогда никого не отпускал. Это пришло не сразу – не паникой, не яростью.

Хуже.

Пустотой, в которой не было привычных расчётов. Я всегда знал, что делать дальше. Если враг – уничтожить. Если союзник – использовать. Если женщина – взять или забыть.

С Мирабель это не работало.

Она должна была стать лишь средством для достижения цели.

Когда я планировал свою месть, естественно я узнал все о дочери своего врага.

Я хотел отобрать её у Рикардо, хотел, чтобы он лишился единственной возможности укрепить своё положение, используя выгодную связь.

Она должна была опорочить свою фамилию и этот дом.

Я узнал о ней всё.

Что она любит на ужин, какие книги она читает, каким цветам она дарит улыбку.

Чем больше я узнавал о ней, тем сильнее рос мой интерес к этой девушке.

Она не знает, что я видел её раньше, на приёме в честь Нового года.

Я стоял в тени, наблюдал за девушкой, которая запуталась в своем красном платье, ее попытка поправить ситуацию была успешной —никто не заметил этого, кроме меня.

Она вышла на балкон, я же стоял позади колонны. Ее цветочный аромат проник в мои легкие. Она была очень красивой: пухлые губы, миниатюрное телосложение, большие голубые глаза― все это заставило меня смотреть только на нее в тот вечер.

Когда мы встретились лицом к лицу, я увидел напуганную девочку, которая лишилась материнского тепла, которая жила в тирании отца.

И жизнь, которая была ей уготована, – она готова встретить с гордо поднятой головой.

Она была похожа на дрожащий лепесток розы, который готовился ко встрече с ветром.

Этим ветром буду я.

Я никогда не боялся крови, не боялся врагов, не боялся войны.

Но в эту ночь я понял, что есть вещи, которые нельзя взять силой, и которые ломают даже тех, кто привык ломать других.

Если я позволю себе захотеть её по-настоящему —я либо уничтожу её, либо разрушу себя.

13 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Прошла неделя после нашей встречи у воды. Никаких писем, никаких встреч— ничего.

Отец сказал, что на днях к нам придет Франческо, обсудить детали свадьбы.

Я просила его отложить помолвку, дать мне время свыкнуться с этой мыслью.

Но он не захотел меня слушать.

Я видела их в саду, Франческо что—то передал отцу, это был черный чемоданчик.

За что тот похлопал его по плечу.

Он увидел меня в окне и оскалил кривую улыбку.

Я резко задвинула шторы.

Праздничный вечер настал.

Дом был наполнен светом и голосами, но в моей комнате стояла тишина.

Я надела нежно-розовое шёлковое платье. Ткань мягко скользнула по коже, будто не хотела касаться меня слишком настойчиво. Цвет был выбран не случайно – достаточно светлый, чтобы казаться невинной, и достаточно сдержанный, чтобы не выглядеть вызывающе.

Высокие перчатки я натянула медленно. Шрам на запястье ещё не зажил.

Тонкая полоска – напоминание о том, как легко можно пораниться, когда сопротивляешься слишком резко.

Я убрала волосы в аккуратный пучок. Ни одного выбившегося локона. Ни одного намёка на беспорядок.

Сегодня я должна быть безупречной. Макияж – лёгкий, почти прозрачный. Только чтобы скрыть бессонную ночь.

Бриллианты в ушах ловили свет ламп и отражали его холодными вспышками.

Чего не скажешь о моих глазах. Они блестели иначе. Не от счастья. От усталости.

Я смотрела на своё отражение и пыталась понять – где заканчиваюсь я и начинается образ, который им нужен?

Я связалась с человеком, который может уничтожить меня одним словом.

С тем, чьё имя шепчут с опаской. С тем, кто не просит – он решает.

И теперь я стою между двумя пропастями.

С одной стороны – грязные руки человека, который уже примеряет меня к своей фамилии. С другой – хищник, который может забрать мою душу.

И я не знаю, что страшнее: быть проданной… или быть выбранной.

Я провела пальцами по ткани платья.

Если сегодня всё решится – я хочу, чтобы это было по моей воле.

Пусть они думают, что я трофей. Пусть улыбаются. Сегодня я буду смотреть им в глаза.

Внизу хлопнула дверь. Пора. Я выпрямила спину.

Если уж идти в логово – то с поднятой головой.

–Мира, деточка, ты готова? Тебя ждут внизу, – Нина старалась не говорить со мной о Даниэле, она знала, что я не смогу сдержать слез.

–Да, я уже спускаюсь. —Мне было трудно передвигаться: из-за стресса я почти не ела.

Выйдя из дома, я сразу почувствовала, как воздух стал холоднее.

Телохранители уже ждали. Дверца машины открыта. Никаких лишних слов.

Меня сопровождали так, будто я – не гостья, а груз особой ценности.

Я села внутрь. Дверь мягко захлопнулась. Стекло отразило моё лицо – спокойное, собранное. Почти чужое.

Мы поехали в дом Джузеппе.

Особняк сиял огнями ещё издалека. Каменные стены, подсвеченные золотым светом, выглядели торжественно и неприступно одновременно.

Машина остановилась. Мне открыли дверь. Отец уже стоял рядом.

– Улыбайся и покажи всем, как ты счастлива, – процедил он сквозь зубы, не глядя на меня.

Я улыбнулась сразу.

Он кивнул.

Мы стали подниматься по каменным ступеням. Каждый шаг отдавался в груди глухим ударом.

Музыка лилась по залу мягко, почти лениво. Смех, звон бокалов, запах дорогих духов и сигар – всё было таким, каким и должно быть на празднике, где никто не имеет права на слабость.

Здесь не плачут. Здесь договариваются.

Я чувствовала на себе взгляды ещё до того, как мы вошли в главный зал.

Женщины скользили по мне оценивающими глазами. Мужчины – внимательнее, чем следовало бы.

Я улыбалась. Правильно. Вежливо. Без лишнего тепла.

Так, как меня учили.

Белые перчатки скрывали руки – я не снимала их ни на минуту. Они были частью платья, частью образа.

Частью защиты.

– Мирабель, – окликнул меня Джузеппе.

Он стоял в центре зала, окружённый людьми, словно солнце, вокруг которого вращаются орбиты.

– Вы сегодня очаровательны.

Я сделала лёгкий реверанс.

– Сеньор Джузеппе, примите мои поздравления. Для нас честь быть здесь.

Он рассмеялся довольным, хрипловатым смехом.

– Благодарю вас, дитя. Наслаждайтесь вечером.

Наслаждайтесь.

Слово прозвучало почти издевательски.

Я взяла предложенный бокал. Холод стекла приятно коснулся перчатки.

–Отец, я поищу Габриэлу и Эмму, ты не против?

–Как только поприветствуешь своего будущего мужа. – Голос отца был стальным.

Я обернулась и увидела Франческо. Он шёл уверенной походкой прямо к нам, параллельно шутя и улыбаясь окружающим, словно крича о том:

“Смотрите, у меня молодая жена, смотрите все, скоро я лишу ее невинности своим членом и выставлю всем напоказ окровавленные простыни.”

–Дон Рикардо, милая Мирабель, как я рад нашей встрече!

–Добрый вечер, – мой голос был похож на писк мышонка.

–Франческо, Мирабель очень рада видеть тебя. Она смущена. Ты же понимаешь, молодые девушки слишком чувствительны.

–О да, я это понимаю. Мне уже не терпится назвать тебя своей женой.

Он наклонился ко мне ближе и взял мою ладонь, чтобы поцеловать её. Мокрые губы оказались на моей руке. Это было противно, спасибо перчаткам, которые создавали барьер между нами.

Он подошёл ко мне вплотную. Чтобы услышать его, могла только я.

–Совсем скоро, малышка Мирабель, ты узнаешь, где эти губы хотят побывать ещё.

Кажется, меня стошнит. Волна паники подступает к горлу. Глаза начинают предательски щипать от выступающих слёз.

–Прошу прощения, мне нужно отлучиться. – Я резко побежала на выход, выйдя в сад я поняла, что нахожусь в полном одиночестве.

Вечер был в самом разгаре. Всем не терпелось рассказать или узнать новые сплетни,

Похвастаться или позавидовать состоянию тех или других.

Я устала. Я так сильно устала.

Лучше я погибну в мечтах о нём, чем закончу свою жизнь под потным и мерзким телом Франческо.

Внезапно разразился гром, и крупные капли дождя упали на моё лицо.

Сад утопал в темноте.

Дождь шёл ровно и тихо, будто не хотел мешать чужой боли.

«Мне не терпится назвать тебя своей женой», – эхом звучало в голове.

От этих слов меня мутило.

Тонкое платье быстро намокло, ткань липла к коже, светлые волосы прилипали к вискам.

Я бросила перчатки в лужу, не хотела ходить с меткой поцелуя Франческо на себе.

– Дыши… просто дыши… – прошептала я, но дыхание сбивалось.

Я не услышала шагов.

Даниэль появился тихо, как всегда. Он появился из полумрака.

И этого хватило, чтобы воздух вокруг неё изменился.

Он остановился совсем близко. Слишком.

– Ты промокла, – сказал он негромко.

Его голос был низким, спокойным – и от этого ещё страшнее.

– Тебя не должно здесь быть… – прошептала я.

Он не ответил.

Просто медленно поднял руку и коснулся моего запястья – кончиками пальцев, будто проверяя, реальна ли я. От прикосновения по коже побежали мурашки. Потом – шея. Лёгкое, почти невесомое касание, интимное, личное.

Потом шагнул ближе. Вспышка молнии – и тонкая линия на запястье стала явной.

Он перехватил мою руку резко, но не грубо. Слишком контролируемо – это пугало сильнее.

– Что это?

Я попыталась отдёрнуть руку.

– Ничего. Это…

– Ничего? – его шёпот стал ледяным. – Это не «ничего», – почти рычал он.

Я почувствовала, как дыхание сбилось, как в нём борется желание – разорвать мир, который тронул меня, и не сделать мне ни единой капли зла.

Он сжал кулаки. Вены на шее выступили, плечи напряглись.

И я поняла: он вот-вот сорвётся. Но… не сорвался.

– Ты должна была сказать, – проговорил он тихо, почти приглушённо. – Ты должна была…

Он опустил руку, не дотрагиваясь.

– Ты хотела умереть, – сказал он глухо.

Тишина была оглушающей.

Каждый вдох ощущался как угроза и обещание одновременно.

– Я не позволю им сломать тебя, – сказал он наконец, голос низкий, но сдержанный, ледяной и горячий одновременно. – Ни отец твой, ни Франческо, ни кто-либо. Никто.

Я знала: он сдержался ради меня. Ради того, чтобы не оставить на моих руках его ярость.

Я смотрела на него, дрожа, и впервые увидела всю тяжесть его силы.

Он – Дон. Он – король этой тьмы.

– Я думал о тебе, – сказал он тихо. – Слишком часто. Слишком неправильно.

– Мы не можем… – слова давались с трудом. – Мой отец… он никогда не позволит. Никогда.

– Меня не интересует его позволение.

– Я знаю, что тебя мало интересуют последствия – мой голос сорвался, и это прозвучало страшнее крика. – Я знаю, что, если позволю этим чувствам взять верх… если перестану сопротивляться хоть на мгновение, это меня погубит.

Дождь стекал по волосам, по лицу, смешиваясь со слезами.

– Ты не имел права, – я шагнула к нему, почти ударяя словами. – Не имел права появляться в моей жизни. Я жила… как умела. Я знала, чего от меня хотят, я знала, как выжить.

А потом пришёл ты – и всё разрушил!

Я почти кричала. Шум дождя заглушал всё происходящее.

– Зачем ты появился в моей жизни? Зачем заставил чувствовать, что я могу хотеть большего?! Зачем ты лишил меня покоя?!

Даниэль молчал.

Он смотрел на меня, и каждое слово словно било точно в грудь.

Я замолчала, тяжело дыша, будто выложила из себя всё.

– Я боюсь тебя и себя рядом с тобой.

И в этот момент он сорвался.

Он сделал шаг – резкий, решительный – и обхватил мое лицо ладонями, будто боялся, что я исчезну. Его губы нашли мои жадно, властно, без просьбы.

Это был поцелуй не нежный – завоевательный.

Я обмякла в его руках.

Он целовал меня так, будто ставил клеймо. Будто говорил без слов:

Ты уже моя. Хоть ты и боишься этого.

Моё дыхание сбилось, пальцы вцепились в его пиджак, прежде чем разум успел остановить тело. На одно короткое мгновение мир исчез – остались только дождь, его вкус, его горячее дыхание.

Он отстранился первым.

Лоб к лбу. Тяжёлое дыхание. Его голос был низким, сдержанным, опасным.

– Ты можешь кричать. Можешь ненавидеть меня, он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. – Но больше никогда не говори, что я разрушил твою жизнь.

Он посмотрел на меня так, что внутри всё сжалось.

– Я показал тебе, что ты жива.

И в этом было страшнее любой угрозы.

– Я не хочу быть причиной крови. Я не могу… не могу любить тебя ценой чужих жизней.

Даниэль замер.

На мгновение его лицо стало жёстким, почти каменным.

– Ты уже причина, – сказал он глухо.

Он сжал мои пальцы – крепко, но не больно.

– Ты проникла мне в голову, Мирабель. И знаешь, как избавить меня от этого? – он посмотрел мне прямо в глаза. – Только выстрелом. В упор.

Моё дыхание перехватило.

– Не говори так…

– Это правда, – его голос был пугающе спокойным. – Я привык избавляться от слабостей. Но ты – не слабость. Ты – проклятие.

– Тогда отпусти меня… – почти мольба. – Пожалуйста.

Он закрыл глаза.

На секунду – всего одну – его рука легла ей на спину, притягивая ближе.

А потом он резко отстранился.

– Я не умею отпускать то, что стало моим, – сказал он тихо. – Даже если это уничтожит меня. —Ты станешь моей, и мне плевать, сколько крови прольется.

Он развернулся и ушёл в темноту сада, оставив меня под дождём – дрожащую, разбитую, с сердцем, которое уже не принадлежало мне одной.

Я стояла в саду слишком долго.

Это стало понятно по холоду в пальцах и по тому, как дрожь перестала быть острой -стала ровной, глухой. Такой дрожат не от холода. Такой трясёт, когда внутри что-то уже произошло, а тело всё ещё пытается догнать.

Воздух пах апельсиновыми деревьями и влажной землёй. Где-то вдалеке смеялись гости. Музыка доходила сюда приглушённо, словно мир по ту сторону живой изгороди всё ещё существовал – но ко мне уже не имел отношения.

Я машинально коснулась губ.

Это было ошибкой.

Потому что в памяти тут же вспыхнуло ощущение – не сам поцелуй, нет. А то, что он означал.

Не нежность. Не слабость. А решение, которое было принято за нас обоих.

Я прижала ладонь к груди, словно могла удержать его внутри.

Что я только что сделала?..

Я закрыла глаза. В голове – хаос. Страх. Вина. И что-то ещё… тёплое, запретное, от чего хотелось плакать.

– Мирабель?

Голос Габриэллы прорезал ночь резко, как нож.

Я вздрогнула.

– Ты здесь? – добавила она уже ближе. – Мы тебя ищем по всему дому.

Я поспешно провела ладонями по щекам. Они горели. Я знала – я выгляжу иначе. Не как обычно. Не как «хорошая девочка Моретти».

Из-за живой изгороди появились они.

Габриэлла – прямая, внимательная, сразу оценивающая. И Эмма – чуть позади, как всегда, будто боялась нарушить пространство.

– Вот ты где… – Габри нахмурилась. – Ты пропала. Что случилось?

– Ничего, – слишком быстро ответила я.

Слишком.

Эмма сделала шаг ко мне. Она всегда чувствовала меня лучше всех.

– Ты плачешь? – тихо спросила она.

– Нет, – я выдохнула, но голос дрогнул.

Габриэлла прищурилась. Она медленно оглядела меня с головы до ног – растрёпанные волосы, сбившееся дыхание, пальцы, вцепившиеся в ткань платья.

Эмма побледнела.

– С тобой кто-то был?

Я молчала.

Это молчание сказало им больше, чем любые слова.

– Кто, Мирабель? – Габриэлла понизила голос. – Это был кто-то из гостей?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.

– Я… просто вышла подышать, – прошептала я. – Мне стало плохо.

Эмма осторожно взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой.

– Ты вся холодная, – сказала она.

Я посмотрела на неё – и вдруг поняла, что если открою рот, то расплачусь. Слишком много чувств. Слишком мало сил.

– Мы уходим, – сказала Габри. Спокойно, так, будто решение было принято мгновенно и не подлежало обсуждению.

– Сейчас, – добавила Эмма. – Пока никто не смотрит.

Они не тянули меня, не подталкивали. Они вели.

Я шла между ними, почти не чувствуя ног. Гравий хрустел под каблуками слишком громко – мне казалось, что каждый шаг слышен всему саду, всему дому, ему.

Я не оглядывалась.

Мы шли вдоль живой изгороди, в тени, там, где свет от фонарей был редким и тусклым. Один раз кто-то прошёл совсем близко – мужской голос, смех – и Габриэлла тут же остановилась, заслонив меня собой, будто я была ребёнком.

– Всё хорошо, – бросила она кому-то. – Мы сейчас вернёмся.

Ложь прозвучала легко, привычно.

Меня посадили в машину через боковой выезд. Водитель ничего не спросил, только коротко кивнул, встретившись взглядом с Габриэлой. Этого было достаточно.

Эмма наклонилась ко мне в салон, убирая прядь волос с моего лица.

– Просто доедешь домой. Хорошо?

Я кивнула.

Это было всё, на что я была способна.

Дверь закрылась мягко. Машина тронулась.

Сад остался позади. Дом. Музыка. Он.

Я смотрела в окно, пока огни не начали расплываться от слёз снова.

Я так и не сказала им ни слова.

Потому что некоторые поцелуи не рассказывают.

Их переживают внутри себя.

14 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Когда я вернулся в зал, я не мог оставаться здесь ни на минуту.

Музыка звучала слишком громко. Смех резал слух. Свет люстр раздражал глаза. Моя походка была ровной, с выправкой Дона, но внутри всё было сорвано – будто кто-то выдернул предохранитель и оставил меня один на один с взрывом.

Я подошёл к Джузеппе, сжимая бокал, но не забывая о времени.

– Спасибо за приглашение, – сказал я ровным тоном. – Вечер замечательный, но мне нужно уехать.

– Я рад, что ты пришёл, – улыбнулся Джузеппе, хотя глаза его выдавали тревогу. – Знаешь, твоё присутствие многое значит для всех нас.

– Я знаю. Но есть дела, которые не ждут.

– Понимаю, – Джузеппе положил руку на моё плечо на секунду. – Поверь старику, твоё место захотят отобрать. Удачи тебе, Даниэль. И будь осторожен… особенно с теми, кто кажется слишком любезным.

– Всегда, – коротко ответил я, уже поворачиваясь к двери, оставляя за собой тихую тревожную тень.

Фредо заметил меня сразу.

Он не подошёл, не задал вопрос – просто выпрямился.

Фредо бросил короткий взгляд на Валерио. Тот понял без слов.

– Мы уезжаем, – сказал я спокойно, как всегда, будто речь шла о погоде.

–Где Сантино? –Я огляделся по сторонам и увидел его.

Сантино стоял, прислонившись к колонне, расслабленный, с бокалом в руке – и улыбался. Не своей привычной хищной, насмешливой улыбкой, а иначе. Мягко. Почти неловко.

Перед ним стояла девушка.

Хрупкая. С рыжими волосами.

Эмма.

Она что-то говорила, сбиваясь, жестикулируя, и вдруг – рассмеялась. Искренне. Громко. Так, как смеются люди, которые ещё не знают, что такое страх.

Сантино наклонился к ней ближе, что-то ответил – и Эмма смутилась, опустила взгляд, закусила губу. Но не отступила.

Я знал Сантино много лет. Видел его в крови. Видел его под пулями. Видел, как тот умирал и возвращался. Но таким – никогда.

– Ты чего так смотришь? – он заметил меня, обернувшись.

Эмма подняла глаза – и тут же выпрямилась. Взгляд у неё был осторожный, но не испуганный.

– Это Эмма, – сказал Сантино неожиданно серьёзно. – Кузина Мирабель.

Я коротко представился.

Эмма кивнула: – Я знаю.

И снова посмотрела на Сантино, словно ища в его взгляде поддержку.

–Нам пора уходить.

– Кто-то умер? – пробормотал он. – Или пока только собирается?

Попрощавшись с Эммой, мы пошли к выходу.

Никто не стал спорить. Ни прощаний, ни лишних жестов.

Дом встретил нас тишиной.

Фредо первым прошёл к бару. Его движения были чёткими, выверенными – слишком аккуратными для человека, который не нервничает. Он налил виски сразу всем. Щедро. До края. Руки у него не дрожали, но он ни разу не посмотрел мне в глаза.

Валерио сел напротив, расстегнув пиджак. Он всегда занимал позицию так, чтобы видеть всех – привычка человека, который просчитывает исходы на несколько ходов вперёд.

– Ну, – протянул он, прищурившись, – судя по твоей роже, босс… сад был красивый, но разговор – дерьмо.

Я взял бокал. Покрутил виски, наблюдая, как свет ломается в стекле.

– Я облажался.

Фредо резко поднял голову. – Ты?

– Да, – я усмехнулся без радости.

Валерио чуть наклонился вперёд. – Говори.

Сделав глоток виски, я посмотрел на парней.

– Мирабель Моретти, – сказал я ровно. – Я не должен был к ней подходить. Я сделаю её своей и мне плевать, какую цену придётся заплатить за мой выбор.

В комнате стало тише, чем прежде.

Фредо медленно выдохнул. – Чёрт…

Он отвернулся, будто ему нужно было время, чтобы не сказать лишнего.

Сантино, напротив, усмехнулся – слишком легко.

– А я думал, ты просто хочешь выбить почву из-под её папаши. Ну, знаешь… по старой схеме.

Я посмотрел на него.

– Если бы всё было так просто, – сказал я, – я бы уже это сделал.

Брат повернулся обратно.

– Ты понимаешь, что она – дочь Рикардо?

– Я понимаю, – сказал я. – Именно поэтому я здесь, а не у неё.

Валерио кивнул. – Значит, это не игра.

– Что ты собираешься делать?

Я поставил пустой бокал на стол.

– То же, что и всегда.

– А именно?

Я поднял на них взгляд.

– Взять ответственность за то, к чему прикоснулся.

Сантино хмыкнул. – Ну… – он сделал глоток. – Еще у неё неплохие кузины.

Фредо фыркнул, не удержавшись. – Ты вообще можешь думать не членом?

– Иногда, – пожал он плечами. – Но это скучно.

Даже я усмехнулся – впервые за вечер.

– Помнишь, – продолжил Сантино, – когда нам было пятнадцать нас чуть не пристрелил отец Карлы и Глории, к которым мы залезли в окно?

– Это была твоя идея, – тут же ответил Валерио.

– Нет, это была идея Даниэля. Твоя была – зайти через дверь.

– А вы оба тогда согласились, – я поднял бокал.

Мы смеялись уже громче. Вспоминали как мой отец учил нас держать оружие. Первые задания. Ошибки. Кровь. То, как выживали, потому что всегда были вместе.

Фредо слушал и улыбался, но время от времени бросал на меня взгляд – будто проверял, на месте ли я. Жив ли.

Когда ночь стала глубже, разговоры стихли.

Они разошлись по комнатам.

Я остался один.

Сняв пиджак и расстегнув рубашку, сел на край кровати. Лампа горела тускло.

Я посмотрел на свою руку. На ней было кольцо—это фамильная реликвия, переходящая от отца к сыну.

Мне было пятнадцать лет. Как и Фредо, я часто рвался в бой, требовал от отца, чтобы тот взял меня с собой, но тот отказывался.

В тот вечер отцу доложили, что совершено покушение на наши склады. Ирландцы— они подожгли наш товар и убили около десяти наших солдат. Они хотели открыто бросить вызов Дону клана Витторе.

Отец собрал своих людей и отправился на встречу с главой ирландцев.

Я тайно прокрался в одну из машин и поехал вместе с ним. Когда я спрятался за ящиками, то увидел напуганное лицо Ошина Маккайна: он кричал и размахивал оружием.

Отец выглядел устрашающе, говорил спокойно, без лишних эмоций. Каждое движение, каждая фраза―все было под контролем.

Но я услышал в тени развалин щелчок курка. Они хотели убить отца в спину.

Я резко выскочил и закрыл собой отца. Пуля ударила в моё плечо, пронзила плоть и заставила сердце бешено стучать. Боль пронзала тело жгучим огнём.

Наши люди открыли огонь, началась перестрелка. Я видел, как падали те, кто ещё секунду назад стоял на ногах.

Сознание начало покидать меня.

Отец схватил меня за руку, его глаза были полны страха и уважения одновременно.

«Ты стал равным, Даниэль», – сказал он тихо. – «Дон – это не тот, кого боятся. Дон – это тот, за кого идут умирать».

В тот момент кольцо оказалось на моей руке. Оно больше не было украшением – это был знак ответственности, клятва защищать тех, кто рядом. Особенно семью. Каждая капля крови, каждая рана теперь – дело моей руки.

“Закон крови” —так он мне сказал. Наша кровь будет отмщенной.

Этот закон не знал пощады, это кольцо всегда будет омыто кровью врагов.

Печать на моей руке – знак моей ответственности.

Любовь, кровь и верность клану – выше всего.

Я клянусь: человек, отнявший тебя у нас, тот, кто посмел подумать, что сможет победить клан Витторе, —захлебнётся своей кровью совсем скоро.

Я выпил залпом стакан и ощутил, как легкое тепло развивается по моим венам. Расстёгнутая рубашка спадала с плеч, кожа всё ещё помнила прохладу ночного дождя. Виски обжигал горло, но не мог заглушить то, что жгло изнутри.

Я закрыл глаза – и тут же увидел Мирабель такой, какой она была в саду: мокрое платье, потемневшая ткань, подчёркивающая изгибы, и затвердевшие соски от ветра, которые она даже не пыталась скрывать.

Как дождь сделал её незащищённой – и от этого ещё более желанной. Как она дрожала не только от холода. Её губы были вкуснее самых сочных ягод.

То, как она расслабилась в моих руках, её робкие постанывания, когда я пировал на ее губах.

Я стиснул челюсть.

Чёрт возьми.

Мысль о том, как близко она стояла – слишком близко – снова и снова возвращалась, будто нарочно.

Мне хотелось продолжить этот поцелуй как можно дольше. Я помнил линию её шеи―тонкую, изящную. Её бёдра, которые мне хотелось ощутить на своём члене.

Это сводило с ума.

Моё тело реагировало быстрее, чем разум. Интересно, какой она будет, если перестанет сдерживаться. Каким будет её дыхание, если я наклонюсь ближе. Станет ли она звать его по имени – или будет молчать, прикусывая губу так же, как сегодня.

Но желание увеличивалось с каждой секундой. Мне срочно нужна разрядка иначе мой член лопнет от притока крови.

Я снова посмотрел на кольцо на своей руке – символ власти, долга, крови. И впервые за долгое время подумал, что есть что—то, что может заставить меня забыть о нём хотя бы на мгновение.

15 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

До свадьбы оставалось две недели.

Четырнадцать дней – и каждый из них ощущался как шаг к пропасти.

Я сидела в гостиной, где на длинных столах разложили образцы украшений: ожерелья, серьги, диадемы, браслеты – золото, платина, бриллианты. Всё сияло так, будто пыталось ослепить меня, заставить забыть, ради чего всё это.

– Это сицилийская работа, – с воодушевлением говорила женщина в строгом костюме. – Камни подобраны вручную. А вот это колье особенно подчеркнёт вашу шею во время венчания…

Я не ответила.

Мой взгляд скользил по столу, но не задерживался ни на чём. Какая разница – жемчуг или бриллианты, если меня готовят не к празднику, а к жертвеннику?

Венчание пройдёт здесь же, в особняке? ―Организатор улыбнулась, думая о том, что я буду рада, если всё это произойдет под крышей дома.

–Всё верно, сеньора. Священник приедет прямо сюда.

Я думала о том, как он будет говорить о любви и верности, а я буду стоять рядом с человеком, от прикосновений которого меня мутило.

– Мирабель? – осторожно позвала Нина, стоявшая чуть поодаль.

– Мне всё равно, – тихо сказала я. – Выбирайте что угодно.

Женщины переглянулись. Кто-то кашлянул. Разговоры продолжились – о цветах, о белых розах и лилиях, о скатертях цвета слоновой кости, о многоярусном торте с сахарными цветами.

Я слышала, но не слушала.

Дверь в гостиную открылась без стука.

Франческо.

Он вошёл уверенно, слишком уверенно для гостя. Его взгляд сразу нашёл меня – оценивающий, липкий, медленный. Он улыбался, будто уже имел право на мое тело.

– Моя будущая жена, – произнёс он с самодовольством. – Я принёс тебе подарок.

В его руке была бархатная коробочка.

В комнате стало тише.

Франческо подошёл ближе, открыл коробку. Внутри – кольцо. Крупный камень, холодный блеск. Оно было дорогим. И чужим.

– Протяни руку, – сказал он.

Я замерла, но почувствовала, как Нина напряглась за спиной, и отец был где—то рядом. Я знала – отказ будет иметь последствия.

Медленно протянула руку.

Франческо взял мои пальцы. Слишком долго. Его большой палец скользнул по коже, задержался, и я едва сдержалась, чтобы не отдёрнуть руку.

Его мысли читались слишком ясно.

Это было хуже слов.

Он надел кольцо.

Сжал руку чуть сильнее, чем нужно.

– Прекрасно сидит, – сказал он с улыбкой. – Как и всё остальное. –Он наклонился к моему уху и прошептал: —Ты уже выбрала трусики, которые мне нужно будет снять? К чёрту белый цвет, я хочу, чтобы ты надела красные.

Меня затошнило.

Я резко выдернула руку.

– Мне нужно выйти, – сказала я, уже сбегая по ступенькам.

Не дожидаясь ответа, я вышла из гостиной и почти побежала – через коридоры, мимо колонн – в сад.

Свежий воздух ударил в грудь. Я остановилась, оперлась ладонями о каменную балюстраду, пытаясь вдохнуть глубже.

Слёзы подступили внезапно.

– Я не могу… – прошептала я в пустоту.

Шаги за спиной были знакомыми.

– Мира, – мягко сказала Нина.

Я обернулась и, не сдержавшись, прижалась к ней, как ребёнок. Всё напряжение, которое я держала в себе, прорвалось.

– Мне так страшно, Нина, я не хочу выходить за него. Нина, что же мне делать? – прошептала я. – Я совершила поступок, который изменил всё.

– Почему ты так говоришь? – Нина гладила меня по волосам.

– Потому что… – Потому что я поцеловала его. Тогда. В саду Джузеппе. Под дождём.

Я закрыла лицо руками.

– Я не должна была этого делать. Это неправильно.

Нина мягко взяла мои ладони, заставляя посмотреть на себя.

– Послушай меня, – тихо сказала она. – Ты всю жизнь жила среди старых мужчин, приказов и страха. Ты никогда не видела другого мира.

Я всхлипнула.

– А он… он другой, – продолжила Нина. – Красивый. Умный. Сильный. Гордый. Из тех мужчин, которые входят в комнату – и мир подстраивается под них. Из тех, кто способен положить весь мир к ногам женщины, если выберет её.

– То, что ты почувствовала, – это не грех, – сказала Нина. – Это жизнь. Это сердце. И ты не виновата в том, что оно ещё умеет биться.

– Но всё равно ничего не изменится… Он поселился в моём сердце, он украл мой первый поцелуй. – прошептала я.

Нина вздохнула и прижала меня к себе крепче.

– Иногда, – сказала она, – надежда – это единственное, что нам остаётся. И пока ты дышишь, ты имеешь право верить в лучшее. Даже если сейчас это кажется невозможным.

Я закрыла глаза.

В голове снова всплыло его лицо.

Его голос, манящие губы, широкая спина, его взгляд.

Нина продолжала гладить меня по волосам, и я начала успокаиваться.

–Милая, отец хотел, чтобы ты зашла к нему в кабинет после примерки. –Она прикусила губу и шёпотом произнесла: – Будь осторожна, он может о чём-то догадываться, я слышала, как Франческо, сказал, что ты стала слишком нервной.

Я сделала глубокий вздох. Он о чём-то догадался, может, нас кто-то видел?

–Нина, я пойду… помолись за меня.

Я зашла в самое ненавистное место в доме. Отец сидел в своём кабинете у окна, когда я вошла.

Он не поднял головы сразу. Дал мне несколько секунд – ровно столько, чтобы я почувствовала себя маленькой девочкой, которая снова стоит перед отцом и не знает, за что сейчас будет наказана.

– Подойди, – сказал он наконец.

Сделав шаг вперёд. Потом ещё один. Старалась держаться ровно, но внутри всё сжималось. Я знала: он чувствует. Он всегда чувствовал, когда что-то выходит из-под его контроля.

Он внимательно посмотрел на меня. Медленно. Изучающе.

– Ты изменилась, – сказал он без эмоций. – В последнее время.

– Ты стала тише, – продолжил он. – Но не покорнее. Это разные вещи.

Он встал, подошёл ближе, остановился напротив меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах.

– Мне не нравится, когда от меня что—то скрывают.

Моё сердце забилось быстрее.

– Мне нечего скрывать, отец, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он усмехнулся.

– Все так говорят, когда лгут. Скажи мне… ты ничего не хочешь мне рассказать?

Сделав паузу.

Длинную.

Опасную.

Я вспомнила сад. Дождь. Его руки, его голос.

– Нет, – сказала тихо. —Мне нечего сказать.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул.

– Хорошо, – сказал он спокойно. – Я надеюсь, ты понимаешь, что сейчас не время для глупостей. Через неделю ты станешь женой и частью сделки, которая важнее любых чувств. Я знаю, что девчонки твоего возраста волнуются перед свадьбой. Но возьми себя в руки.

Он наклонился ближе, так что я почувствовала его дыхание.

– И, если ты вдруг решишь, что можешь поставить под угрозу мой дом… – он улыбнулся холодно, – я напомню тебе, чья ты дочь.

Я опустила взгляд.

– Ты свободна, – сказал он.

Когда я наконец вышла из кабинета, мои ноги дрожали.

Он не знал.

Но он подозревал.

И это было почти хуже.

16 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Я сидел возле камина, когда в комнату зашёл Валерио.

– Он надел ей кольцо. Сегодня. В их доме. Служанка сообщила мне это час назад. Я отправил её в их дом год назад, когда начались подозрения о Рикардо, она регулярно докладывала нам информацию.

Слово отозвалось в груди чем—то глухим, тяжёлым. Как удар.

– Какое? – спросил я наконец.

– Большое. Показное. Такое, чтобы все видели, кому она принадлежит.

Через два дня состоится официальная помолвка.

Я медленно выдохнул и представил это слишком ясно:

чужие пальцы на её руке, чужое право, чужая уверенность.

Моя челюсть сжалась.

– Он торопится, – сказал я глухо. – Значит, боится.

– Или считает, что уже победил, – ответил Валерио.

– Ошибка, – сказал он. – Самая опасная.

– Он прикасался к ней? – мой голос стал тише.

– Нет, – быстро ответил Валерио. – Но пытался. Она отступала. Видно было – ей страшно.

Я отвернулся к стеклу.

В отражении я увидел себя – тень. Лицо без эмоций. Человека, который не должен был чувствовать ничего.

– Где он сейчас? – спросил я.

– В своём доме.

– Отправь к нему людей, – произнёс я. – Без следов и без имён.

– Что им сделать?

– Напомнить, – сказал я спокойно. – Что он ничего не решает.

– Насколько? – уточнил Валерио.

Я подумал ровно секунду.

Перед глазами встало её лицо. То, как она сжимала книгу в руках. То, как опустила взгляд, будто извиняясь за собственное существование.

– Пусть он испугается, – сказал я. – Но останется жив. Пока что.

– Понял.

Он хотел уже отключиться, но я остановил его:

– И ещё.

– Да?

– Ни одного слова о Мирабель. Ни одного намёка, что это из-за неё. Он должен думать, что это просто… предупреждение рынка.

– Сделаем, – ответил Валерио.

Связь оборвалась.

Я стоял у окна кабинета, спиной к комнате.

За спиной – шаги. Тихие, выверенные.

– Даниэль , – голос Валерио прозвучал ровно. ―Всё сделано. Налоговая проверка у Франческо. Не поверхностная, полный аудит. Три ведомства. Его счета заморожены частично, документы изъяты.

– Юристы Меутти в панике, – продолжал Валерио. – Он звонил Рикардо дважды за вечер. Говорят, был… не в себе.

Сантино усмехнулся где-то сбоку, коротко, без веселья.

– Старый хрен начал понимать, что земля под ногами – не камень, а пепел.

– Он боится, – сказал Валерио. – Это видно по его действиям. Он хочет ускорить свадьбу, закрыться браком, как щитом.

Я повернулся к парням с тем выражением лица, от которого даже Сантино перестал улыбаться.

– Конечно, хочет, – произнёс я спокойно. – Когда крысы чувствуют воду, они бегут к берегу.

Фредо, сидевший в кресле у стены, поднял взгляд.

– И что дальше?

Я подошёл к столу, положил ладони на тёмное дерево, наклонился вперёд. Свет лампы очертил резкие линии его лица – тень легла под глазами, сделав взгляд тяжелее.

– Дальше он начнёт ошибаться.

– Франческо слишком долго жил с ощущением, что ему всё можно. Что деньги решают, что фамилия защищает.

Я усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. – Страх ломает таких быстро.

Сантино внимательно смотрел на меня.

– Ты уверен, что не хочешь надавить сильнее? Можно закрыть ему кислород окончательно.

– Нет.

Я подошёл ближе, остановился напротив друзей.

– Пусть он боится. Это только начало.

В комнате повисла тишина, не пустая, насыщенная, как воздух перед грозой.

Фредо сглотнул. Валерио кивнул – коротко, принимая приказ.

Сантино смотрел на меня дольше остальных, словно видел в нём что-то новое… или давно забытое.

– Он даже не знает, кто именно за этим стоит, – сказал Сантино.

Я отвёл взгляд, снова к окну.

– И не должен знать, пока.

Где-то далеко, в другом доме, Франческо Меутти не мог уснуть, сжимая телефон в потной ладони.

Кольцо отца холодно блеснуло в полумраке.

“Дон – это не тот, кого боятся. Дон – это тот, за кого идут умирать.”

Я сжал кулак.

– Он думает, что ставит на неё клеймо, но он просто даёт мне ещё одну причину.

– Ты злишься, – осторожно сказал Валерио.

– Нет. Я думаю о том, каким ножом лучше отрубить его пальцы, которые посмели прикоснуться к ней.

В комнате повисла тишина, она была наполнена полумраком и запахом алкоголя.

Я стоял у стола, разложив на тёмном дереве план особняка Моретти. Белые линии коридоров, выходы в сад, лестницы, балконы – я знал этот дом уже слишком хорошо. Знал, где легко потеряться и где легко умереть.

Валерио выпрямился: – Свадьба пройдёт в их доме, – начал он, не тратя слов впустую. – Это их слабость.

Сантино подошёл ближе, посмотрел на план.

– Толпа, – сказал он. – Музыка. Алкоголь. Слуги. Охрана расслабится.

– Именно, – ответил я. – Мы войдём как гости.

Он указал на несколько точек.

– Наши люди займут сад, галерею и западное крыло. Без суеты. Без оружия на виду.

– Смешаться, – усмехнулся Сантино. – Люблю такие вечера.

В углу комнаты Фредо сидел на диване, молча разбирая пистолет. Его движения были спокойными, отточенными. Ни одной лишней эмоции. Но я знал: внутри брат был напряжён, как натянутая струна.

Фредо не поднял головы.

– Я возьму балкон над залом, – сказал он. – Оттуда видно почти всё.

– Ты не геройствуешь, – сразу отрезал я.

Фредо посмотрел на меня – спокойно, без вызова.

– Я прикрываю. Не лезу вперёд.

Задержав взгляд на брате чуть дольше, чем следовало, я увидел не мальчишку, а взрослого парня. Ему уже исполнилось восемнадцать лет, и мне нужно довериться брату.

– Хорошо.

Валерио достал папку из своего портфеля. Его лицо было спокойным, почти холодным – таким он становился, когда всё уже было просчитано.

– Инструкции переданы, – сказал он. – Каждый знает своё место. Если начинается хаос – действуют по второй схеме. Если отключается свет – по третьей.

Он положил папку на стол.

– Никто не стреляет первым, пока ты не дашь знак.

– Я войду как почётный гость, – сказал я. – Без охраны. Без оружия на виду. Они должны видеть во мне уверенность, не угрозу.

Сантино хмыкнул.

– Ты уверен, что сможешь спокойно смотреть на этого старого ублюдка?

В комнате повисла пауза.

– Нет. Но я смогу подождать.

Он поднял взгляд.

– Франческо уже подписал свой смертный приговор.

Валерио кивнул.

– А Рикардо?

Я медленно сжал руку в кулак.

– Он попытается сбежать и это тоже часть плана. Я хочу, чтобы все семьи севера, запада и востока увидели лицо предателя, который поступил как трус.

Фредо собрал пистолет, проверил магазин и только тогда поднял голову.

– А она?

В комнате стало тише.

Имя не прозвучало, но все знали, о ком речь.

Я не отвёл взгляд.

– Её не трогать, – сказал твёрдо. – Ни при каких обстоятельствах.

– Понял, – коротко сказал Валерио.

Сантино ухмыльнулся, но без привычной насмешки.

– Значит, всё—таки она.

– Это не обсуждается.

Сантино поднял руки.

– Ладно, босс. Я просто рад, что у тебя есть причина не превращать этот вечер в мясорубку.

Даниэль усмехнулся краем губ.

– У меня есть причина сделать всё правильно.

Я взглянул на план в последний раз.

Свадьба. Музыка. Белое платье.

И кровь, которую увидят все.

– Готовьтесь, – сказал он тихо. – Через две недели этот дом перестанет быть их крепостью.

Я ушёл в свою комнату. Парням нужно отдохнуть, всё это время они плотно работали над планом.

Мне нужно связаться с дядей.

Предупредить его, что возможно, эта война коснётся и его территории.

Связь была защищённой. Короткой. Без лишних слов.

– Ты не звонишь просто так, – сказал голос с другой стороны. – Значит, всё готово.

Я не стал юлить.

– Скоро они ответят за содеянное.

Пауза.

Слишком длинная.

– У тебя всё готово? Я могу послать своих людей тебе на подмогу.

– В этом нет необходимости, мои люди готовы полностью.

Ещё одна пауза. Затем – тяжёлый выдох.

– Тогда слушай внимательно, – сказал дядя. – И не перебивай.

Я напрягся.

– За неделю до его смерти ко мне приходили люди, – продолжил дядя. – Говорили о новом балансе сил. О том, что Юг скоро «освободится». Имя твоего отца звучало… в прошедшем времени.

Я закрыл глаза.

– Кто?

– Люди Моретти, – без колебаний. – Не напрямую. Через посредников. Грязно. Как он любит.

Тишина ударила сильнее выстрела.

– Почему ты молчал?

– Потому что ты ещё не был готов, – ответил дядя. – А теперь… ты не импульсивен и можешь рассуждать с холодным расчётом.

Я сжал челюсть.

– Он отравил его.

– Да, – сказал дядя. – И сделал это так, чтобы все подумали, что твой отец просто… устал жить.

Последние слова повисли в воздухе.

– Что ты собираешься делать? – спросил дядя.

– То, что он не осмелился сделать сам, – сказал он. – Я выйду из тени и убью его так, чтобы это стало уроком для всех, кто решил, что сможет встать у меня на пути.

– Публично? – уточнил дядя.

– Показательно. – Он выбрал яд. Я выберу нож.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на кольцо отца на своей руке.

– Я отомщу не как сын, а как дон.

Я отключил телефон.

Экран погас, но слова дяди всё ещё стояли в голове.

Я медленно положил телефон на стол. Не спеша. В груди бушевала ярость. Спустившись вниз, я открыл дверь. Тренажёрный зал встретил меня тишиной. Дверь закрылась за мной глухо.

Металл щёлкнул в замке – звук, который всегда означал одно: здесь нет свидетелей.

Я снял пиджак, бросил его на скамью. Медленно. Слишком спокойно для того, что бурлило внутри.

Груша висела напротив. Неподвижная. Терпеливая.

Как всегда.

Я сделал шаг вперёд.

Первый удар был резким, почти ленивым.

Проверка.

Второй – сильнее.

Третий – с яростью.

Цепи заскрипели, груша пошла из стороны в сторону.

Я бил не за что-то конкретное. Я бил потому, что не мог не бить.

Она появилась там, где не должна была.

В моей голове. В моих решениях. В паузах между выстрелами и приказами.

Я ударил снова.

– Чёрт… – выдохнул я сквозь зубы.

Я позволил. Это было главное.

Я, который всегда знал, где заканчиваются свет и начинается моя тьма, впустил её туда, где раньше был только холод.

Груша дёрнулась от удара.

– Ты не должна была быть там, – сказал я в пустоту.

Но я солгал. Правда была хуже.

Я хотел, чтобы она была там.

Я хотел взять её за руку и увезти. Просто увести. Закрыть за ней двери моего дома. Моей жизни.

Чтобы никто не смотрел. Чтобы никто не прикасался. Чтобы она была под моей защитой – даже от меня самого.

Я ударил так сильно, что боль вспыхнула в костях.

Хорошо.

Боль была понятной. Чистой.

В отличие от того, что происходило внутри.

Любовь – это не слабость, если ты готов её защищать. Но я знал: в моём мире любовь – это мишень.

Я остановился.

Дышал тяжело. Медленно.

Смотрел на свои руки. Кровь выступила на костяшках, тёплая, настоящая.

Я сжал кулак.

– Ты слишком близко, – сказал я тихо.

Не ей.

Себе.

Я не мог забрать её сейчас. Не мог поставить рядом с собой, пока вокруг всё ещё пахнет кровью.

И именно это злило больше всего.

Я, который привык брать всё, что хочет, впервые ждал.

Я ударил ещё раз. Последний.

Груша качнулась и замерла. Я выпрямился.

Тьма всё ещё была во мне. Но теперь в ней было имя.

17 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я плавала в нашем бассейне, вода всегда успокаивала меня.

Сегодня отец уехал на встречу. Он сказал, что возможно на этой свадьбе будут представители и из других стран. Его тщеславие достигло пика. Он хочет, чтобы каждый увидел то, как дон Рикардо расширяет свои возможности.

Я рада тому, что дом опустел и я могу расслабиться.

Выйдя из бассейна, я легла на шезлонг и позволила палящему солнцу обжечь мою кожу.

Дни тянулись, ожидание только росло.

Я хотела увидеть его. Снова вдохнуть аромат его одеколона.

Моя кожа покрылась мурашками от этих мыслей.

Я услышала шаги сзади.

–Сеньора, Габриэлла Амати ждет вас. Я могу ее пустить?

–Почему ты спрашиваешь? Конечно, впусти ее.

Габри выглядела как всегда роскошно и уверенно. Каждый шаг был словно она ходит по подиуму. Она присела на край бассейна.

–Решила уплыть, да, Мира? –Ее смех всегда был звонким и заражающим.

–Я рада тебя видеть! А где Эмма?

–Наша зубрилка решила отстаивать свои права на то, чтобы поступить в университет Англии, но, как видишь, пока это не завершилось успехом.

–Отец ее не отпустит, ты же понимаешь это?

Она посмотрела на горизонт печальным взглядом.

–Мира, я прекрасно все понимаю. Но малышка Эмма верит в чудо, и мне не хочется расстраивать ее.

–Да, мне тоже.

–Подожди, а почему в доме так тихо?

–Отец уехал на встречу.

Её взгляд стал коварным.

–Кажется, я знаю, чем мы займемся этой ночью. Одевайся скорее, пошли в дом.

Мы зашли в мою комнату, и Габриэлла открыла шкаф.

–Мы идем в клуб. – Она сказала это шёпотом, чтобы никто не смог ее услышать.

–Что? Габри, ты же это несерьезно? ―Меня бросило в жар от ее идеи.

– Мира, послушай, ―она наклонилась ближе, её глаза сверкали. – Ты никогда не ходила в клубы, на вечеринки. Ты никогда не позволяла себе простую девчачью жизнь… А скоро старый хрен закроет тебя в своей золотой клетке.

Я почувствовала, как в груди разгорается что-то между страхом и запретным азартом.

– Но… – начала я, и голос сорвался на полуслове.

– Никаких «но», – перебила она, уже расстёгивая замки своей сумки. – Сегодня ты будешь другой. Сегодня ты будешь Мирабель, которая смеется, дышит и танцует.

–Она сказала это прямо, как умела: ―Я понимаю, что тебе сейчас очень трудно. Я хочу помочь тебе, позволь своим мыслям развеяться.

–Хорошо, давай сделаем это… что еще они смогут сделать со мной…?

Габриэлла открыла пакет с платьями, которые я никогда не надевала. Это были подарки от тетушки Фины, когда она приехала из Франции, то завалила мою комнату десятками пакетов с различными нарядами. Ее вкус в одежде был очень экстравагантным, но я дала ей обещание, что когда-нибудь надену эти платья. Пришло время сдержать обещание.

–Мира, смотри, я думаю, тебе это пойдет. Она достала короткое черное платье. Его вырез был очень глубоким, низ платья обрамляло тонкое кружево. Тонкие бретели изящно украшали черные кристаллы.

Себе же она выбрала ярко-красное платье с эффектным вырезом на ноге.

Когда я надела платье, то не поверила своим глазам.

– Ты серьезно? Это же… слишком.

– Слишком для кого? – ухмыльнулась Габриэлла. – Для остального мира ты будешь сиять.

Я вздохнула. Сердце билось быстрее, когда я смотрела на свое отражение. Платье облегало талию, подчёркивало силуэт, который я обычно прятала под длиной макси. Когда я взглянула в зеркало, то впервые увидела себя не дочерью Дона, не помолвленной девушкой, чью судьбу продали, а той, кто способна выбирать сама.

Мы сделали макияж. Я согласилась на смоки, но отказалась от красной помады.

Габриэлла же решила сделать все по максимуму: алые губы, черные тени, красное платье.

Мы были шикарны.

–Мира, пожалуйста, не переживай. Ничего страшного не случится.

– Ладно, – сказала я тихо. – Пошли, пока никто не видит.

Мы осторожно спустились по лестнице. Сердце сжималось при каждом шаге – охрана, двери, тихие голоса слуг.

Но азарт был сильнее страха. Мы проскользнули мимо охраны, открыли её машину, и рев мотора почти заглушил наш смех.

–А куда мы поедем? ―Мой интерес возрастал с каждой минутой.

– Secret desire, это новый клуб, он открылся буквально пару дней назад в Риме. Находится правда не близко, но мы приедем в разгар вечеринки.

–Секретное желание…? Интересно.

Мы мчались по ночной дороге, минуя привычные улицы Милана. Город постепенно оставался позади, а за окнами сменялись тёмные деревни и пустые автострады. Габриэлла управляла машиной как профессионал, обгоняя редкие автомобили, будто сама ночь принадлежала нам.

– Ты знаешь, что мы нарушаем все правила, да? – спросила я, прижимаясь к дверце.

– Разве это когда-нибудь останавливало нас? – улыбнулась она, и её глаза блестели в свете фар.

Примерно через час мы подъехали к клубу, который выглядел как нечто среднее между арт-галереей и сверхмодным ночным пространством. Вход охраняли мужчины в строгих костюмах, их взгляд говорил: «Лучше проходи мимо». Габри кивнула им, и мы прошли внутрь, словно нам открыли тайную дверь в другой мир.

Клуб встретил нас дымкой света, низкой музыкой и гулом разговоров. Я ощутила, как волнуется каждый нерв. Но отступать уже было поздно. Габриэлла взяла меня под руку, и мы прошли в центр. Свет стробоскопов отражался в наших глазах, музыка качала тело, заставляя забыть о запретах и страхах.

– Вот это… – я прошептала, едва осмеливаясь сделать шаг.

Она засмеялась. Её смех казался вызовом всему миру.

– Добро пожаловать, Мира. Это твой новый мир на одну ночь. Сегодня ты не Мирабель Моретти, а просто очень красивая девушка, которая приехала повеселиться.

Я чувствовала, как каждая клетка во мне напрягается и одновременно раскалывается от волнения. Люди вокруг смеялись, танцевали, пили коктейли с ледяной роскошью. Казалось, здесь всё возможно: каждый взгляд, каждый жест – игра, где нет правил.

Габри потянула меня за руку к бару:

– Давай начнём с чего-то, что разбудит твою смелость.

Бармен подал нам флюоресцентные коктейли, которые светились в темноте, как маленькие лампы. Я робко взяла стакан, ощущая, как холодное стекло обжигает пальцы.

Алкоголь сразу ударил в голову. Я почувствовала, как мое тело расслабилось и поддалось музыке.

Мы вышли в центр танцпола. Мы танцевали, смеялись, кружились между людьми. Я впервые почувствовала вкус свободы. Мои волосы растрепались, но мне было всё равно. На несколько часов я перестала быть «Мирабель Моретти, дочерью Дона», я была просто девушкой, которой хотелось смеяться и жить. Время остановилось.

Габри отошла к бару за напитками, оставив меня среди пульсирующей толпы. Я продолжала танцевать, стараясь раствориться в музыке, будто эта ночь была последней, которую я когда-либо проживу.

Толпа начала давить, руки, плечи и спины сжимали меня со всех сторон, и я растеряла из виду Габриэллу. Сердце билось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди.

И вдруг – чья-то рука резко ущипнула меня за ягодицу. Я резко обернулась и увидела двух высоких мужчин. Их глаза были холодными, стеклянными, без признаков человечности. Они хотели что-то сказать, но музыка била в голову так, что слова растворились в шуме.

Один из них схватил меня за талию и резко притянул к себе. Паника охватила меня мгновенно: ноги подкашивались, руки тряслись, дыхание сбилось. Я пыталась вырваться, но хватка была железной, не давая ни шанса, ни времени на мысль.

Они потащили меня к заднему выходу. Музыка, смех и свет клуба остались позади, а перед глазами – только тёмный коридор и их безумные, жадные взгляды. Я попыталась закричать, но мой голос словно застрял в горле. Всё вокруг вертелось, ноги едва держали меня, сознание начало плыть.

– Такая хорошенькая, да? – один из них сказал низко, с улыбкой, которая заставила меня содрогнуться.

– Маркус, чур, я первый попробую эту… киску, – произнёс другой, и холод прокатился по позвоночнику.

Они прижали меня к стене, их руки пытались поднять платье. Тепло их тел, удушающий запах алкоголя и пота, глухой смех в ушах – всё это вызывало неконтролируемую дрожь.

Мир вокруг начал терять очертания. Паника захлестывала меня, дыхание прерывистое, сердце – оглушающее. Я не знала, как выбраться. Казалось, что каждая секунда – вечность, и мир начинает исчезать под тяжестью страха.

Я хотела вывернуться, ударить, кричать, бежать, но тело не слушалось. Каждый вдох давался с трудом. Всё, что оставалось, это ужасная ясность: я совершенно одна, слишком слаба и слишком пьяна, чтобы защитить себя.

18 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Я сидел в кабинете и смотрел в документы, не видя ни строчки.

Запад нарушал торговые соглашения, которые мне нужно было устранить.

Цифры, маршруты, имена – всё это было фоном. Механикой. Я работал на автомате, потому что иначе нельзя. Потому что Дон не имеет права выпадать из реальности, даже когда мысли упорно возвращаются к одному лицу. К одному голосу. К одному взгляду.

Телефон завибрировал.

Валерио.

Я ответил сразу.

– Говори.

На том конце была пауза. Короткая, но тревожная.

На том конце была пауза. Короткая, но тревожная.

– Я вижу Мирабель, – сказал он тихо, напряжённо. – Она в клубе… с Габриэллой. Обе пьяны.

Мир сузился до одной точки. Сердце заклинило. В голове стучало одно слово: «А если с ней что-то случится?»

– Валерио… следи, – сказал я низко, ровно, но голос дрожал от ярости. – Не светись слишком открыто. Я выезжаю, скоро буду.

– Понял.

Я сбросил вызов, даже не попрощавшись.

Ключи. Пистолет. Пиджак. Я взял всё на автомате.

Дорога до клуба стёрлась из памяти. Я помню только, как сжимал руль так, будто хотел сломать его пополам. В голове стучало одно и то же: Я должен успеть.

Я ворвался в зал, и шум ударил по ушам. Музыка. Смех. Алкоголь. Чужие тела.

Я искал её.

У барной стойки – нет.

У диванов – нет.

На танцполе – нет.

В груди начало холодеть.

Я резко развернулся и пошёл к женскому туалету, игнорируя взгляды. Дверь была приоткрыта. Внутри – пусто. Только разбросанные салфетки и запах дешёвых духов.

Не здесь.

И тогда я услышал звук.

Тихий. Почти неразличимый.

Писк. Не крик – именно писк. Сломанный, задушенный.

Он шёл от чёрного выхода.

Я не помню, как оказался там.

Дверь распахнулась – и время остановилось.

Мирабель.

Её тело было обмякшим, голова бессильно запрокинута. Один из мужчин держал её за руки, второй поднимал её платье.

В голове что—то оборвалось.

Я не слышал собственного рычания, но оно вырвалось. Мир стал красным.

Первый упал сразу – я даже не понял, чем ударил. Кулак? Нож? Второй успел повернуться – и тут же получил в челюсть. Я бил его, пока он не перестал двигаться, пока не перестало существовать то, что позволило себе тронуть её. Хруст костей, кровь, все это было неважно.

Каждый удар – месть за её страх, за её слёзы, за то, что кто-то осмелился тронуть то, что принадлежит мне. Они посмели тронуть моё. Моё. Моё.

Я схватил Мирабель и прижал к себе.

Она была лёгкой. Слишком лёгкой.

– Я здесь, – выдохнул я, сам не зная, слышит ли она. – Я здесь.

Я смотрел только на неё.

Её лицо было бледным. Губы приоткрыты. Она дышала – слабо, но дышала. И только тогда я понял, что меня трясёт.

По—настоящему.

Меня накрыла волна ужаса, запоздалая и липкая.

Если бы я опоздал.

Если бы…

Я не закончил мысль. Я не имел права.

Я резко поднял её на плечо, чувствуя, какая она лёгкая. Слишком лёгкая. Это пугало сильнее крови и костей. Её тело было тёплым, но безвольно обмякшим, и каждый её неровный вдох бил мне прямо в грудь.

В этот момент я понял одну вещь: если бы я потерял её сегодня, я бы сжёг этот город дотла. И никто не смог бы меня остановить.

Я подошёл к машине и посадил Мирабель на сиденье.

Моя злость закипает с каждой минутой.

–Ты что, чёрт возьми, творишь?! – рявкнул я. Она задрожала, вжимаясь в кресло.

– Если бы не Валерио, я бы никогда не узнал, что ты здесь! Ты играешь с огнём, Мирабель!

Я держал руль так, что пальцы побелели.

Машина рванула вперёд, педаль газа утоплена почти до упора.

Всё вокруг – размытая ночь, дождь по лобовому стеклу – но я видел только её.

Ночь расплывалась за лобовым стеклом. Дождь бил по нему, как пощёчина за пощёчиной.

Но я видел только её.

Она сидела рядом – сжавшись, будто пыталась стать меньше. Плечи дрожали, дыхание сбивалось, губы беззвучно шевелились, словно она просила кого—то – не меня, не Бога – просто чтобы это закончилось.

Чёрт.

Я ненавидел этот вид.

Ненавидел себя за то, что допустил его.

Ненавидел весь мир за то, что он осмелился её коснуться.

Секунда. Одна проклятая секунда её слабости – и меня накрыло понимание, от которого стало по—настоящему страшно.

Если бы с ней что—то случилось…

Если бы я опоздал…

Если бы она исчезла —

Я резко сбросил скорость. Машину дёрнуло.

Она вздрогнула.

Я замолчал резко, как будто кто-то выдернул звук из мира.

Только мотор, дождь, её неровное дыхание.

Я посмотрел на неё – по-настоящему посмотрел, не через гнев, не через адреналин.

Она вздрагивала от каждого моего движения. Пальцы сжаты в кулаки, колени подтянуты, плечи подняты – защитная поза. Та, в которой не сидят рядом с мужчиной. В ней сидят рядом с угрозой.

И до меня дошло.

Она боится меня.

Не потому что я кричал, а потому что я – тот самый мир, который только что чуть не раздавил её.

Грудь сдавило так, будто в неё вогнали клин.

Я сбросил скорость. Медленно, контролируемо. Машина перестала рваться вперёд, дождь стал просто дождём, а не ударом.

– Мирабель… – сказал я тише, намного тише, чем позволял себе раньше.

Она не ответила, даже не посмотрела. Только дыхание – короткое, будто каждое даётся через силу.

Я сжал руль, но уже иначе – не от ярости, а чтобы удержать себя на месте, чтобы не сорваться снова.

– Я не злюсь на тебя, – солгал я наполовину. – Я… испугался.

Слово повисло в воздухе. Чужое, непривычное, опасное.

Она медленно повернула голову. Наши взгляды встретились на долю секунды – и я увидел в её глазах то, что не видел никогда.

Не страх смерти, а страх, что ей больше некому довериться.

– Ты могла не выйти оттуда, – продолжил я глухо. – Ты понимаешь это?

Её губы дрогнули. Она кивнула, едва заметно.

– Я… – голос сорвался. – Я думала, Габриэлла рядом…

И всё. Больше она не смогла.

Что-то внутри меня треснуло.

Я остановил машину у обочины. Просто остановил – посреди ночи, дождя, города. Мир мог подождать.

Я повернулся к ней всем корпусом. Медленно, без резких движений.

– Посмотри на меня, – сказал я тихо.

Она колебалась. Потом всё-таки подняла глаза.

– Ты не одна, – сказал я, не отводя взгляда. – Не сегодня. Не больше.

Между нами было расстояние в одно сиденье – и пропасть, которую я был готов закрыть собой.

Я не прикоснулся к ней. Не сейчас.

Потому что впервые понял: чтобы защитить её – мне придётся быть не только зверем.

– Прости меня, – вырывалось у неё хрипло. – Я… я не хотела…

Это ломает меня.

Я резко сворачиваю к обочине, тормоза визжат. Машина останавливается так внезапно, что тишина после кажется оглушающей.

– Никогда.

Голос низкий, сорванный.

– Никогда больше не говори так.

Она выглядела такой напуганной и беззащитной.

– Что может быть хуже, Даниэль, скажи мне— прошептала она. – Меня продали, моя жизнь больше не принадлежит мне, мой родной отец отдает меня в руки этого чудовища.

Я резко повернул голову.

– Не сравнивай.

– Почему? – её голос задрожал. – Потому что здесь я хотя бы дышала. Потому что это был единственный раз, когда я не была дочерью Дона. Не была невестой. Не была разменной монетой.

Слёзы покатились сами. Она не вытирала их.

– Это была моя свобода, Даниэль. Пусть на несколько часов.

Я резко сбросил скорость. Машина дёрнулась.

– Свобода не должна стоить тебе жизни.

– А жизнь без свободы – это жизнь? – она посмотрела на меня сквозь слёзы. – Или просто отсроченная смерть?

Я замолчал.

Тишина была тяжёлой, как приговор.

Я ненавижу, когда она боится. Но ненавижу ещё больше, когда она рискует сама. Когда кто-то решает, что может прикоснуться к ней.

И тогда я увидел: на моих руках, на рукавах рубашки, тёмные пятна. Кровь. Их кровь. Ублюдков из клуба. Тех, кто осмелился дотронуться до неё.

Она обернулась и увидела это тоже. Её глаза расширились, губы задрожали.

– Они тронули тебя… – мой голос был тихим, но каждая буква рвалась из меня как выстрел. Никто больше не посмеет.

Она пыталась отвернуться. Дрожь пробежала по всему её телу. Я видел, как страх и что—то другое, непостижимое, переплетаются в её взгляде.

– Ты… убил их? – её шёпот дрожал.

– Да, – сказал я ровно, холодно. – И если бы дотронулись ещё раз – я бы убил всех, кто был рядом.

Я увидел, как в её глазах вспыхнул ужас. Она не осознавала до конца, что я – смертельная сила. Но теперь знала.

Я наклонился к ней, рукой слегка смахнул капли дождя с её лица. Я слышал, как её дыхание снова сбилось.

– Пожалуйста… – она выдохнула, сжав пальцы в складках платья. – Не приходи на помолвку. Мы зашли слишком далеко. Мне больно. Я больше не выдержу.

Я не ответил сразу.

– Прекрати это, – прошептала она. – Прекрати нас. Между нами ничего не может быть, как ты этого не понимаешь?

Её лицо было бледным, глаза – красными, слёзы блестели в свете приборной панели.

Я наклонился ближе.

Смахнул слёзы с её щеки большим пальцем – неожиданно нежно, почти бережно.

– Я никогда тебя не отпущу, – сказал я тихо, словно боясь напугать её ещё больше.

Она закрыла глаза.

– Ты разрушишь всё…

– Чтобы построить что-то новое, нужно разрушить старое.

–Даниэль… в клубе осталась Габриэлла, она ничего не знает, вдруг с ней что—то случится?

–С ней всё в порядке, мой друг Валерио забрал её и везет домой.

Мирабель выдохнула.

Я остановил машину возле её дома. Медленно. Аккуратно. Слишком аккуратно для того, кто был так зол минуту назад.

– В доме сейчас безопасно, – добавил я уже холоднее. —Людей твоего отца нет, как и его самого.

–Даниэль, если бы не ты… Спасибо тебе, спасибо, что оказался рядом…

Она вышла из машины, пошатываясь. На секунду обернулась.

– Пожалуйста… – ещё раз. Почти шёпотом. – Не приходи.

Я смотрел на неё через открытое окно.

И вдруг – улыбнулся.

Спокойно. Уверенно.

– Спокойной ночи, Мирабель.

19 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Дом спал.

Коридоры были пустыми. Свет бра тихо дрожал на стенах, отбрасывая тени, похожие на решётки.

Я шла медленно, стараясь не издавать ни звука, будто сама боялась быть пойманной – не охраной, не отцом… собственными мыслями. Алкоголь в моём организме еще давал о себе знать.

Дверь спальни закрылась за мной почти беззвучно.

Только тогда я позволила себе сесть на пол, прислонившись спиной к кровати. Платье было грязным, мятым.

Дыхание сбилось. Сначала просто часто. Потом – слишком быстро.

– Нет… – прошептала я в темноту, прижимая ладонь к груди. – Нет, нет, нет…

Паника накатила волной. Сердце билось так сильно, что казалось – оно вот—вот вырвется наружу. Воздух застревал в горле. Я попыталась вдохнуть глубже – и не смогла.

Я обняла себя за плечи, раскачиваясь вперёд—назад, как в детстве.

Зачем ты это делаешь?..

Мысль возникла сама собой. Не как обвинение – как мольба.

Зачем ты спас меня, Даниэль? Зачем смотришь так, будто я – твоя? Зачем держишься рядом, если всё уже решено?

Я встала и подошла к зеркалу.

Отражение было чужим. Бледное лицо, покрасневшие глаза, растрёпанные волосы. Я выглядела не как невеста – а как девочка, которую загнали в угол.

–Я выйду за другого, – сказала это вслух. Голос дрожал. – Это уже решено.

Слова повисли в воздухе – пустые, лживые.

Если Даниэль придёт… Если он вмешается… Будет кровь.

Я знаю это так же ясно, как своё имя.

Люди отца. Люди Даниэля. Невинные. Те, кто просто выполняет приказы.

– Я не могу быть причиной этого…

В памяти всплыл его взгляд. Не жестокий. Не властный. Испуганный.

“Если бы с тобой что—то случилось…”

Эти слова жгли сильнее любого прикосновения.

– Я тебе не принадлежу, – сказала я в пустоту. – И не хочу, чтобы ты погиб из-за меня.

Но сердце не слушалось.

Оно билось так, будто уже сделало выбор.

Я закрыла дверь ванной и провернула замок, только тогда позволила себе выдохнуть.

Вода обрушилась на плечи сразу – горячая, почти обжигающая. Я прислонилась лбом к холодной плитке и закрыла глаза.

Перед глазами снова вспыхнул клуб.

Руки, лица.

Спокойствие Даниэля. Его голос. Он убил тех парней…

Меня затрясло.

Я взяла мочалку слишком резко и начала тереть кожу – шею, плечи, руки. Сильно. До красноты. До боли.

Будто могла стереть с себя: запах дыма, взгляды, их жестокость.

Слёзы смешались с водой. Я не сразу поняла, что плачу – только когда горло сжало так, что стало трудно дышать.

– Я не такая… – прошептала я, не зная, кому. – Я не из этого мира…

Я тёрла сильнее, почти отчаянно, словно если нажать ещё – всё исчезнет.

Но образы не уходили.

Его лицо – спокойное. Его голос – ровный. Его руки – уверенные.

Я сползла по стене вниз и села прямо на кафель, обхватив колени.

Мне было страшно.

Когда я наконец выключила воду, кожа горела, а внутри осталась пустота.

Я обернулась полотенцем и посмотрела на своё отражение – покрасневшее, уставшее, чужое.

– Соберись, – сказала я себе тихо.

Но знала: то, что я увидела сегодня, уже нельзя развидеть.

Я проснулась от криков внизу. Их источником были служанки, спорящие между собой, куда лучше разместить цветы. Помолвка состоится уже завтра. Я боюсь думать об этом.

Я сидела у окна, обхватив колени, когда услышала быстрые шаги в коридоре – слишком резкие, слишком нервные. Через секунду в комнату буквально влетела Эмма.

– Всё, – выдохнула она и тут же разрыдалась.

Она опустилась на край кровати, спрятала лицо в ладонях. Рыжие волосы рассыпались по плечам, как огонь, который гасили слезами.

Следом вошла Габриэлла. Её чёрные волосы были собраны небрежно, взгляд – острый, злой, как лезвие.

– Это конец, – бросила она, захлопывая дверь. – Чёртов фарс.

Я быстро поднялась.

– Что случилось?

Эмма всхлипнула сильнее.

– После твоей свадьбы… – она с трудом сглотнула. – Нас тоже выдадут. Отец уже говорил с дядями. Они смотрят на нас как… как на сделки.

Габриэлла резко развернулась.

– Они думают, что если ты се пойдёшь под венец, то мы тоже проглотим это и скажем спасибо, – её голос дрожал от ярости. – Но у них ничего не выйдет. Я не стану чьей—то наградой.

– Эмма…

Я села рядом, обняла кузину. Та была тёплой, живой – и такой напуганной.

– Я не хочу, – прошептала Эмма. – Я хотела учиться, хотела уехать… Я не готова. Я просто не готова.

Габри отвернулась к окну, сжала кулаки.

– Они ломают нас по очереди, – тихо сказала она. – Сначала ты, потом мы. Думают, мы привыкнем. Я не позволю, чтобы кто-то решал мою судьбу за меня.

Комната наполнилась тишиной – тяжёлой, вязкой. Тишиной девочек, которых учили быть красивыми и послушными, но не счастливыми.

– Я боюсь, – призналась я. Каждый день.

Эмма подняла заплаканные глаза.

– Ты… ты сильная. Ты справишься.

Габриэлла резко посмотрела на неё.

– Она не должна справляться одна, этого вообще не должно было происходить.

Я глубоко вдохнула.

Слова, которые я держала в себе, жгли грудь.

– Есть кое—что, что вы должны знать.

Обе кузины замерли.

– Я… – голос дрогнул. – У меня есть тайная связь.

Габриэлла нахмурилась.

– С кем?

Я на секунду закрыла глаза – и всё же сказала:

– С Даниэлем Витторе.

Тишина стала абсолютной.

Эмма перестала плакать.

– Что?.. – прошептала она.

Габри медленно выпрямилась.

– Ты… ты сейчас серьёзно?

–Мира, что ты наделала?

– Я не планировала этого. Я сопротивлялась. Я знала, чем это грозит. Но… – Я, кажется, что-то чувствую к нему.

Эмма ахнула, прикрыв рот ладонью.

– Он же… – она не договорила. – Это же война.

Габриэлла рассмеялась – коротко, нервно. —Так вот кто увёз тебя вчера из клуба.

Валерио сказал, что ты едешь домой с надёжным человеком.

– Господи… – сказала она. – Ты выбрала самого опасного мужчину из всех возможных.

– Я не выбирала. Это случилось.

– Он знает? – тихо спросила Эмма.

– Да.

– И он?..

– Он не отступит. – Я подняла глаза, и в них мелькнуло что-то опасное, почти отчаянное. – Я пыталась остановить это… правда пыталась.

Габриэлла прошлась по комнате, тяжело, словно каждый шаг отзывался эхом в груди.

– Ты понимаешь, что, если это вскроется… – она резко остановилась. – Нас всех сметёт, хотя, возможно, это то, что нужно.

– Я знаю, поэтому я и молчала.

Эмма снова заплакала, но теперь иначе.

– Ты влюблена в него – сказала она сквозь слёзы. – По—настоящему.

Я кивнула.

– И именно поэтому мне страшнее всего. Я не могу думать о другом, о том, что ждёт меня.

Габри медленно подошла ко мне и неожиданно обняла.

– Ты сумасшедшая, – прошептала она. – Но… ты не виновата в этом. Твоё сердце сделало свой выбор…

Эмма тоже обняла нас.

Три девушки. Один дом. И судьбы, которые уже начали трещать.

– Завтра официальный приём. По случаю помолвки. Приедут все семьи.

Габриэлла отстранилась.

– Все?

– Все.

Эмма побледнела.

– Это значит, что он тоже будет там.

Я опустила взгляд.

– Да. Я просила его не приходить. Зачем травить душу, когда уже все решено?

Габриэлла медленно улыбнулась – опасно, дерзко.

– Ну что ж… – сказала она. – Похоже, завтра будет очень интересный вечер.

А за окном тучи сгущались, будто небо тоже затаило дыхание, зная: что—то неизбежное уже на пороге. Кузины расспросили меня обо всём: о том, как я поняла, что что-то чувствую к нему, о наших встречах, о нашем первом поцелуе…

–Погодите… –Эмма встала и посмотрела на нас с Габри.

–Кто такой Валерио? Вы что, куда—то ходили вчера?

Габриэлла рассмеялась, и я позволила себе лёгкую улыбку.

–Да, вчера ночью мы с Мирабель сбежали в клуб.

Я не стала рассказывать им о том, что со мной произошло, не хочу, чтобы Габри винила себя за свою идею пойти туда.

–Потом, Мира куда—то пропала, а ко мне подошёл тот красавчик, которого мы видели в машине Даниэля. Он сказал, что ты попросила отвезти тебя домой и он отправил тебя со своим человеком. Меня же он пытался оттащить от бара, но я его поцарапала.

Мы все рассмеялись в один голос.

–Как он вывел тебя оттуда?

– Он сказал, что покажет мне самый красивый вид на Сицилию, – Габриэлла закатила глаза, но уголки губ дрогнули. – Я, конечно, не поверила ни на секунду. Думала, сейчас начнёт втирать чушь, как все.

Она прошлась по комнате, явно смакуя момент.

– А он просто вывел меня на террасу. Без рук, без попыток прижаться. Стоял рядом, молчал. Спросил, хочу ли я курить. Представляете? – она фыркнула. – Впервые мужчина спросил, чего я хочу, а не решил за меня.

Эмма улыбнулась сквозь слёзы.

– И?..

– И вид действительно был красивый, – признала Габриэлла. – Потом он сказал, что его работа – следить, чтобы такие, как мы, возвращались домой живыми. Посадил меня в машину, довёз до ворот дома. Даже не вышел.

Она пожала плечами.

– Пожелал спокойной ночи и уехал. Ни номера, ни обещаний. Скучно? – она усмехнулась. – Зато честно.

Я слушала рассказ Габриэллы и улыбалась вместе с ней, но в глубине всё ещё стояла тревога.

Я поняла, что этот мир – как натянутая струна, и один неверный шаг может разорвать её.

Но странно – чем сильнее страх, тем сильнее притяжение.

Я закрыла глаза и вздохнула. Сила, власть, запретное… Всё это одновременно пугает и манит.

Я подумала о Даниэле. О том, как он был рядом со мной в клубе. Как он убил тех, кто хотел причинить мне боль, и как этот мир, которого я боялась, теперь казался одновременно чудовищем и втянувшим меня полностью.

–Девочки, может, вы останетесь у меня с ночёвкой?

–Отличное предложение, я не хочу, чтобы ты оставалась сегодня одна.

–Мы вместе соберёмся на эту помолвку и поможем тебе.

Я долго уговаривала отца. Слишком долго, слишком настойчиво. Отец смотрел на меня внимательно, словно что—то примерял в голове, но в итоге коротко кивнул. Он всегда считал, что ночь в компании кузин безопаснее, чем ночь наедине с собственными мыслями.

Если бы он знал.

Эмма лежала на животе, уткнувшись подбородком в подушку, время от времени вздыхала. Габриэлла сидела у изголовья, поджав ноги, крутила в пальцах прядь своих чёрных волос – привычка, появлявшаяся у неё, когда злость и страх смешивались.

– Помнишь, – вдруг тихо сказала Эмма, – как мы прятались на чердаке у тёти Лины и клялись, что никогда не выйдем замуж за стариков?

Габри фыркнула.

– Я тогда сказала, что если меня попытаются выдать – я сбегу. До сих пор готова.

Эмма слабо улыбнулась.

– А я… я просто хотела любви.

Я лежала на спине, глядя в потолок. Слова кузин проходили сквозь меня, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же образу.

К дождю. К его рукам. К голосу Даниэля, сказанному так тихо, будто он говорил это только для неё одной.

– Ты молчишь, – заметила Габриэлла, повернувшись ко мне. – О чём думаешь?

Я сглотнула.

– Я не знаю, как мне быть.

Голос прозвучал почти шёпотом.

– Если я пойду под венец… я предам себя. Если не пойду – может начаться война. Люди погибнут. Из-за меня.

Эмма приподнялась.

– Это нечестно, – сказала она горячо. – Ты не должна отвечать за их жадность.

– Но отвечаю, потому что я – его дочь.

Габриэлла легла рядом со мной, положив голову мне на плечо.

– Ты не обязана решать всё сегодня, – сказала она уже мягче. – Иногда достаточно просто дожить до утра.

Ночь тянулась долго.

Мы говорили обо всём и ни о чём: о детстве, о глупых влюблённостях, о том, куда бы уехали, если бы могли выбрать сами. Иногда смеялись – коротко, почти виновато. Иногда замолкали, слушая, как за стенами дышит огромный дом.

Когда Эмма наконец уснула, Габри тихо прошептала:

– Он стоит того, чтобы так мучиться?

– Да, – ответила я без колебаний. – И это пугает больше всего.

Она ничего не сказала, только сжала мою руку.

Под утро я так и не уснула, лежала между двумя спящими кузинами и понимала: время, когда можно было просто ждать, закончилось.

Я не знала, как быть. Но знала одно – назад дороги уже нет.

Мы проснулись рано утром. Я не хотела открывать глаза. Все мои движения были на автомате.

Умыться, накраситься, одеться, выйти к гостям.

Эмма всё ещё тихонько плакала. Габри же, наоборот, была зла как никогда.

–Это платье они выбрали для твоей помолвки? –Я не знаю, там всё подписано, я не смотрела.

Эмма подошла ко мне и тихонько сказала —Мира, пора одеваться, они тебя ждут.

Белое платье облегало мою фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Оно казалось красивым, как будто специально создано для праздника, но в нём я чувствовала себя пленницей. Кузины помогли мне надеть его, поправляя складки, гладя волосы и пытаясь улыбаться, чтобы моя тревога не выдала меня.

– Ты выглядишь прекрасно, – сказала Габриэлла, сжимая мои плечи. – Дыши. Всё будет хорошо.

– Хорошо… – ответила я, но голос звучал пусто.

Эмма пыталась улыбнуться, но я видела, как дрожат её руки. Мы все знали, что это не радость. Это – спектакль. И каждый, кто сегодня здесь, будет наблюдать, как я исполняю чужую волю.

В комнату вошла тётя Линда, мать Габриэллы. Её взгляд сразу упал на меня. Он был мягким, почти больным от сожаления.

Она подошла и, почти шёпотом, сказала:

– Мирабель, деточка… Мне жаль. Я понимаю: изменить уже ничего нельзя. Но подними голову. Стой прямо. Позволь себе встретить свою судьбу с достоинством, даже если сердце разрывается.

Я кивнула, пытаясь уловить в этих словах хоть каплю силы, которую могла бы использовать.

Внизу уже слышался шум гостей. Пышное убранство зала отражало свет канделябров, свечей и люстр. Цветы, бело—розовые и кремовые, были расставлены в высоких вазах, будто охраняя нас от взгляда, которого так хотелось избежать.

Я пыталась улыбнуться, вдыхая аромат белых лилий и роз, расставленных вдоль перил и у подножия лестницы. Их сладость казалась приторной, чужой – как чужой сон, в который меня заставили войти.

Внутри бушевала тревога. Паника. Страх.

И мысль, которая возвращалась снова и снова: Даниэль не здесь. Если бы он пришёл… всё было бы иначе.

Я закрыла глаза всего на секунду, представляя его взгляд – тяжёлый, внимательный, опасный. Представляя, как меняется воздух, когда он входит в комнату. Как мужчины невольно выпрямляются. Как мой отец начинает говорить осторожнее.

Мои пальцы невольно сжали ткань платья. Я держалась за него, как за якорь.

– Всё будет хорошо, – прошептала я себе.

Но даже я знала – это ложь. За дверью произнесли моё имя. Тонкий звон бокалов стих. Я сделала вдох. И спустилась вниз. Каждый шаг – репетиция. Лёгкая походка. Спокойный взгляд. Правильная улыбка. Сердце билось слишком быстро.

Я знала: каждый из этих людей видит не меня. Они видят альянс. Контракт. Будущую гарантию безопасности.

Франческо ждал у подножия лестницы.

Белый костюм натягивался на его фигуре, подчёркивая тяжесть тела. Он громко смеялся, положив руку на плечо моему отцу, словно они уже делили прибыль.

Отец выглядел довольным, почти торжествующим. Как человек, который вот-вот получит желаемое – деньги, влияние, усиление позиции.

Когда я подошла, разговоры вокруг сменились на аплодисменты.

Франческо взял мою руку. Слишком уверенно, слишком крепко.

– Моя будущая невеста, – произнёс он, и в его голосе было больше собственничества, чем нежности.

Гости начали подходить один за другим.

– Прекрасная пара.

– Сильный союз.

– Италия только выиграет от этого.

Каждое поздравление звучало как деловое соглашение.

Один из мужчин наклонился ко мне ближе, чем позволяла вежливость:

– Вы принесёте много спокойствия вашему отцу, сеньора.

Я кивнула.

Его взгляд скользнул к моему запястью, скрытому перчаткой, и я ощутила, как по коже прошёл холод.

Женщины подходили мягче.

Некоторые с сочувствием в глазах.

– Вы такая юная… – прошептала одна, сжимая мою ладонь чуть дольше положенного.

Молодые девушки смотрели на меня иначе.

С тревогой, с пониманием.

Они знали, что сегодня я стою здесь.

Завтра – кто-то из них.

Взрослые женщины понимали больше. Именно поэтому их улыбки были особенно выверенными.

Франческо говорил за нас обоих. Рассказывал о будущих планах, о совместных проектах, о расширении маршрутов. Отец кивал, иногда добавлял детали. Я же стояла рядом. И чем дольше длилась эта сцена, тем сильнее я ощущала, как что-то внутри меня медленно гаснет.

Когда Франческо поднял бокал:

– За нашу помолвку.

Зал ответил одобрительным гулом.

Стекло звякнуло о стекло. Я сделала глоток шампанского. Оно было холодным. И таким же пустым на вкус, как этот вечер.

И в этот момент – среди света, золота, смеха и поздравлений – я впервые по-настоящему поняла.

Если никто не вмешается, я останусь здесь навсегда. В роли, которую для меня написали другие.

Я сдерживаю слёзы как могу.

Дверь дома открылась.

Он вошёл. Молча. Без слова. Без объяснения.

И вся весёлая музыка, смех и шелест платьев будто затихли.

Даниэль.

Весь зал почувствовал его присутствие, даже если не знал, кто он. Тень силы и власти шагнула на праздник, и я почувствовала, как грудь сжимается от страха и волнения одновременно.

Он посмотрел на меня. Злость закипала в каждой клетке его тела.

Я ощутила, как в груди разливается жар. Как будто весь мир вокруг сжался до этих секунд, до его взгляда.

Смех гостей, звон бокалов, хруст столовых приборов – всё исчезло. Только он. Только он и я.

Сердце дрогнуло, но я пыталась удержаться в роли идеальной невесты. Хотя чувствовала, что буря внутри меня – смесь страха и ужаса – уже начала вырываться наружу.

Он медленно прошёл через зал, каждый шаг точный, уверенный, как удар молота. Валерио и Сантино держались рядом, но его фигура казалась просто тенью, эхо того, что Даниэль нёс с собой.

Даниэль пошёл прям к отцу.

– Витторе всё-таки пришёл… – прошептал кто-то рядом.

Даниэль шёл спокойно, не торопясь, не осматриваясь. Как человек, которому не нужно проверять, кто в комнате – комната сама подстраивается под него.

Он остановился в нескольких шагах от Рикардо.

– Дон Витторе, – сказал отец с натянутой вежливостью. Он знал, что на публике нельзя давать слабину. – Не ожидал.

Даниэль усмехнулся – легко, почти лениво. Он подошёл ближе к отцу, почти вплотную.

– Лжёшь, – ответил он тихо. – Ты ожидал. Просто надеялся, что я не приду.

Рикардо сжал челюсть.

– Это семейный вечер.

– Именно поэтому я здесь, – Даниэль наклонил голову, разглядывая зал. – Ты же хочешь, чтобы я был у тебя на виду.

Он сделал шаг ближе, не нарушая приличий, нарушая равновесие.

– Так удобнее, – продолжил он. – Ты можешь смотреть на меня. Считать. Оценивать риски.

Пауза.

– И понимать, – добавил он мягче, – что они никуда не исчезли.

Отец натянуто улыбнулся.

– Ты играешь опасно, Даниэль.

– Нет, – ответил тот спокойно. – Я играю честно. Я пришёл без оружия, без угроз. Просто своим присутствием.

Он оглядел гостей.

– Видишь? Я ничего не делаю.

– И именно это тебя пугает.

Музыка снова стала громче. Кто-то засмеялся слишком резко. Помолвка продолжалась.

Но теперь каждый знал: это не праздник.

Это перемирие, которое может закончиться в любую секунду.

Он склонил голову набок, оценивающе наблюдая всё происходящее в зале. Его взгляд пробегал по каждому гостю, но останавливался на одном – Франческо.

– Даниэль Витторе, вы не поздравите меня? – послышался голос, дребезжащий на фоне смеха.

Франческо выглядел глупо рядом с ним.

–Мою постель вот-вот согреет молодая жена, разве вы не хотите поздравить меня? Я предлагаю вам забыть то недоразумение, которое произошло у нас на приеме.

–Сеньор Франческо, помните старую поговорку?

Даниэль сжал кулак под пальто. Он не сказал ни слова сразу, просто посмотрел на него, и этот взгляд был холоден, как лезвие.

Франческо побледнел, его улыбка сжалась в тугую линию. Он хотел сделать вид, что ему всё равно, но каждая мышца выдавала страх. Его гордость треснула на первой же секунде.

Сеньор Франческо, – наконец произнёс Даниэль, мягко, почти учтиво. – Вы помните старую поговорку? Он сделал шаг ближе. Теперь между ними оставалось слишком мало воздуха. – Не играй с чужим, пока хозяин держит руку на твоей шее.

Всё вокруг будто замерло. Шум гостей, музыка, крики смеха – исчезли, оставив лишь напряжение между двумя мужчинами, где каждый шаг, каждое слово могли разрушить маску вежливости и обернуться кровью.

Франческо замолчал. В его глазах мелькнуло понимание – резкое, болезненное. Он проиграл. Не сейчас. Не сегодня. Он проиграл в тот момент, когда решил, что может позволить себе больше, чем ему дали.

Даниэль отвернулся от него, будто вопрос был исчерпан.

И подошёл ко мне.

Настолько близко, что я почувствовала холод, который он принёс с собой.

– Сеньора Моретти, – произнёс он, и голос его стал другим. Не мягким – точным. – Вы выглядите ослепительно.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Я уверен, у алтаря вы будете стоять с мужчиной, которого выбрало ваше сердце.

Это была не фраза.

Это было словно обещание.

Я сделала глубокий вдох, подняла голову и улыбнулась гостям, как того требовала эта жестокая, лицемерная игра.

Но сердце моё уже не принадлежало залу.

Оно было там – в холодном, подавляющем взгляде Даниэля.

Во власти, которую он даже не демонстрировал – она просто была.

Его взгляд не отпускал меня. В нём была надежда – не глупая, наивная, а тихая, сильная. Надежда, что всё ещё можно исправить, что он рядом, что он – моя опора.

–Мирабель, милая, подойди же к нам.

Отец стоял в центре зала, окруженный своими приближенными.

Франческо поднял бокал за будущую жену, улыбаясь с самодовольным видом.

– Благодарю, Рикардо, за твою дочь, – произнёс он, и голос его звучал торжественно, словно он и правда считал, что это честь.

Он наклонился и поцеловал меня в щёку. Сердце сжалось. Я почувствовала, как пульс ударил в виски, а внутри всё сжалось от ужаса.

Я бросила взгляд в зал. Даниэля уже не было. Его отсутствие было ощущалось, как дыхание тишины, как пустота в груди.

Тихая слеза скатилась по щеке. Я даже не пыталась её смахнуть.

– Мирабель… – шепнул отец мне на ухо тяжело, низким голосом, от которого кровь стыла: – Не смей меня позорить.

Франческо продолжал быть навязчиво близко. Он пытался обнять меня, прижать к себе, пытался поцеловать – я всячески уворачивалась, делая вид, что всё это лишь формальность. Но внутри меня горела тревога, смешанная со страхом.

– Свадьба состоится через несколько дней, – сказал отец твёрдо.

Франческо медленно надел на мою шею колье, украшенное бриллиантами. Холодный металл коснулся моей кожи, и я почувствовала странное сочетание унижения и тревоги. Бриллианты блестели под светом люстр, но для меня они были как кандалы, которые он теперь надел на мою жизнь.

Я прижала ладони к груди, сдерживая желание разрыдаться и убежать. Музыка, разговоры, смех вокруг – всё было фальшиво, пусто. А в голове крутилось одно: сли бы Даниэль был здесь… если бы он мог увидеть всё это… он бы…

Моё сердце билось так громко, что казалось, будто слышат все гости. Я улыбнулась на публику – холодно, идеально – но внутри уже горела тревога и страх, которых никто не видел.

Франческо уже был заметно пьян. Поставив бокал на стол, его взгляд снова упал на меня. Он пытался сдерживать себя, но алкоголь усиливал его нахальство, и маска приличия треснула.

– Ах, Мирабель… – протянул он, оглядывая меня сверху вниз. – Ты такая… красивая. Просто невозможно устоять. Что ж, моя будущая жена, – он наклонился ближе, воздух между нами пах вином и перегаром, – надеюсь, ты понимаешь, что скоро я буду… наслаждаться каждым сантиметром твоей нежности.

Я отшатнулась, сердце бешено стучало. Тело предавало меня: дрожь, паника, тошнота от смеси страха и отвращения. Пальцы вцепились в подол платья, словно пытаясь удержать себя от крика.

– Франческо… – попыталась я тихо, но голос вышел срывающимся шепотом. – Пожалуйста… хватит.

Он рассмеялся, откидываясь назад, едва не сбивая бокал с рук.

– Хватит? – переспросил он, словно это слово было шуткой. – Ах, Мирабель, ты такая сладкая, что нельзя удержаться. Скажи мне… ты уже боишься? ―Он подошёл ко мне сзади, и выпуклость из его брюк упиралась мне в спину.

Я почувствовала, как дрожь проходит по всему телу. Каждая клетка кричала: убежать, спрятаться, исчезнуть, но здесь – под светом люстр, среди гостей – сделать это было невозможно.

Мои глаза невольно искали Даниэля. Где он? Почему он ещё не появился, чтобы остановить это?

– Скажи… – Франческо приблизился, обхватил мою талию, – разве ты не чувствуешь… как сильно ты мне принадлежишь?

Я хотела закричать, истерика подступала к моему горлу очень быстро.

– Франческо, позволь нам побеседовать с милой Мирабель в женском обществе.

– Мы тоже хотим полюбоваться будущей сеньорой Меутти, – добавила другая, и обе тётушки Линда и Фина взяли меня под руки, ведя в сад.

– О, дорогая, – тихо сказала Линда, – мне так жаль, что твой отец решил распорядиться твоей судьбой именно так.

Тетя Фина достала из сумочки портмоне и зажгла сигарету, делая вид, что это совершенно обычное действие.

– Я помню, как это страшно, – сказала она с улыбкой, – когда мой старый муж отошёл к предкам, я решила потратить всё его состояние на себя. Ни одной слезинки не пролила.

– Мира, может, бог сжалится над тобой и заберёт к себе этого хрыча так быстро, что ты и не успеешь моргнуть, – ухмыльнулась Фина.

– Фина, что ты несёшь? – вскрикнула я, сердце сжалось. – Девочка и так трясётся, а ты ещё примеряешь на неё роль вдовы!

– Линда, не всем так везёт, как тебе с твоим мужем, который пересмотрел порядки в Мексике только ради тебя, – ответила Фина, пожимая плечами.

– Это правда, но давай не будем пугать малышку ещё больше, – вставила Линда, слегка касаясь моей руки. – Мы всё видим, понимаем… Такая судьба женщин клана, милая.

Я вздохнула, ощущая тяжесть в груди. – Спасибо вам, что спасли меня сейчас. Но боюсь, что дальше мне не удастся так просто убежать…

– Мы знаем, дорогая. И мы рядом, – сказала Линда тихо. – Даже если никто другой не видит, мы видим.

Когда я вернулась в зал, гости уже расходились.

Отец был пьян и куда—то уехал со своими приятелями.

Франческо уснул, и его телохранители вынесли на руках из зала.

Подарки, которые мне подарили сегодня были аккуратно сложены в моей комнате.

Наконец этот день закончился.

Эмма и Габри уехали со своими родителями.

Я снова осталась одна. И меня это устраивало.

Раздевшись, я рассматривала своё тело.

Оно было измученным: гематомы на бедрах, выступающие ребра— всё это мне захотелось спрятать под слоем одежды.

Мне страшно, мне так страшно. Сейчас я понимаю, почему я позволила себе тогда ответить на его поцелуй. Мне нечего терять. Моя жизнь, мое тело, мои желания – все это не принадлежало мне.

Я легла на кровать и позволила себе расслабиться, впервые за этот вечер.

Даниэль…Я произнесла его имя вслух, смакуя каждую букву его имени.

В голове сразу всплыл наш первый поцелуй: его губы, его руки, запрет и одновременно обещание. Узел сжался внизу живота. Я хотела почувствовать это снова, вкусить его губы, но одновременно паника сжимала грудь: всё было неправильно, всё было опасно.

Я не могла сопротивляться. Желание переплеталось со страхом, словно два голоса спорили в моём теле. Волна возбуждения накрыла меня с головой, рука машинально потянулась к краю нижнего белья.

Моя голова кружилась, сердце стучало так громко, будто весь мир узнал о моих мыслях. Я растворилась в мечтах о нём, боясь и желая одновременно. Бояться было естественно. Желать – невозможно. Но я не могла остановить себя.

Каждое воспоминание, каждый образ Даниэля, каждое прикосновение – и страх, и притяжение разрывали меня изнутри.

20 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Когда мы приехали домой, я захлопнул дверь так, что стены дрогнули. Пиджак полетел на пол, бокал с виски – следом, разбившись о камин. Я стоял посреди зала, сжав челюсти, грудь тяжело поднималась, будто я только что вышел из боя.

Перед глазами снова и снова вставала она.

Белое платье.

Рука Франческо на её талии.

Слеза, которую она не позволила себе вытереть.

– Сукин сын… – глухо выдохнул я.

Сантино молча налил новый бокал и поставил на стол, не протягивая. Он знал: сейчас лучше не прикасаться.

– Ты сдержался, – наконец сказал Валерио. – Любой другой уже утопил бы зал в крови.

Я резко повернулся.

– Я не сдержался, я просто отложил неизбежное.

Фредо сидел на подлокотнике кресла, сжимая в руках телефон. Лицо напряжённое, бледнее обычного. Он всё это время молчал – и это было плохим знаком.

Я почувствовал это раньше, чем услышал слова.

– Говори.

Фредо резко встал.

– Только что, – голос его дрогнул, но он взял себя в руки, – попытка взлома склада у Катании. Наши ребята успели. Никто не вошёл внутрь, но двери резали, замки пытались вскрыть. Работали быстро. Профессионально.

В зале стало холодно.

Сантино выругался сквозь зубы.

Валерио уже мысленно прокручивал маршруты и имена.

Я не сказал ни слова, подошёл к столу, взял ключи.

– Машины. Сейчас.

Склад стоял на окраине – бетон, железо, запах топлива и моря.

Фары светили на искорёженные замки, следы инструментов, свежие отпечатки шин.

Я медленно прошёл вдоль ворот, провёл пальцами по надрезу.

– Они хотели не товар. Они хотели показать, что могут дотянуться.

– Моретти, – мрачно произнёс Сантино.

Я выпрямился. – Они думают, что я связан. Что я буду ждать, но они ошибаются.

–Валерио, созови всех наших людей. Все дома Юга должны быть на собрании.

–Сделаю, босс.

Через пару часов зал был полон людей: младшие боссы, капитаны, солдаты. Мужчины, за плечами которых кровь, сделки и десятилетия войны. Кто-то пришёл настороженно, кто-то уже зная, зачем его позвали.

Я стоял перед ними без оружия в руках.

– Я не собирал вас, чтобы просить.

Пауза. Взгляд – прямой, холодный.

– И не для того, чтобы оправдываться.

Я медленно прошёлся взглядом по лицам. Люди, которые выросли на крови. Которые теряли братьев, которые знали цену слову «война».

– Мой отец говорил: Дон – не тот, кто правит. Дон – тот, за кого идут умирать.

Я положил ладонь на стол. Кольцо Витторе тихо стукнуло о дерево.

– Сегодня они проверили нас. Не силой – подлостью.

Думали, что если ударят в тени, мы промолчим.

Думали, что если я терпелив – я слаб.

Я усмехнулся – коротко, без радости.

Голоса в зале стихли окончательно.

– Я не начинаю войн ради гордости.

Но если война пришла в мой дом – я уничтожу каждого, кто посмеет бросить мне вызов.

Я поднял голову.

– Я не обещаю, что будет легко.

Я не обещаю, что все вернутся.

Но я обещаю одно: никто из вас не будет стоять один.

– За каждого из наших будет заплачено.

За каждую попытку – ответ.

За каждый шаг против Витторе – кровь.

Если боль коснётся одного—месть станет делом всех. Пока бьётся хотя бы одно из наших сердец.

Тишина стала густой.

– Я иду до конца.

И я не отступлю.

Пауза.

– Кто идёт со мной? – Идёт до последнего вздоха?

–Кто пойдет мстить за дона Антонио?

–Кто обогреет кровью врагов свои руки?

В зале воцарилась тишина. А затем один за другим мужчины кивнули.

– Мы с тобой, дон Витторе.

– Юг за тобой.

– Если кровь – то по правилам.

Сантино сжал кулак.

Фредо выдохнул – впервые за ночь.

Валерио уже знал: карта региона меняется.

– Будьте готовы, – сказал я напоследок. – Я не отступлю. Ни перед кем.

Я вышел из зала, и дверь тихо закрылась за мной.

21 ГЛАВА

ВАЛЕРИО

Ещё несколько секунд в зале стояла тишина – не неловкая, а выжидающая. Та самая, в которой старые волки прислушиваются не к словам, а к эху власти.

Марко Ланца медленно сел. Провёл ладонью по седым вискам.

– Он не сомневается в себе, – сказал он наконец.

– И не спрашивал, – отозвался другой, Сальваторе Риццо, с лицом, исчерченным морщинами и старыми ранами. – Антонио всегда сначала смотрел, кто дрогнет.

Марко усмехнулся – без веселья.

– Этот даже не проверял.

– Потому что знает, – тихо сказал третий, Паоло Моретто. – Он уверен в своих словах.

Кто-то налил себе виски.

– Антонио мог пойти на уступки в некоторых моментах, —Не похоже, что Даниэль перенял эту черту характера.

– Он опаснее отца, – сказал кто-то негромко.

– Антонио правил силой, – продолжил Паоло. – А этот…Люди идут за ним не потому, что боятся. А потому что верят в него.

Марко кивнул.

В зале снова повисла тишина.

–Моретти сделал ошибку, – произнёс Сальваторе. – Он думал, что Даниэль будет мстить сразу. А тот ждал. Вырос. Уладил дела. И только потом поднял голову.

Марко медленно выдохнул.

– Если он сказал, что кровь прольётся… – он посмотрел на остальных. – Значит, она уже пролилась. Просто ещё не здесь.

Кто-то перекрестился. Не демонстративно. По привычке.

– Юг его территория, запад его примет, будет сопротивляться, но в конечном итоге склонится. Север и Восток… Бонелло правит востоком уже давно, он не ввязывается в воины других семей. Рикардо будет пытаться ударить по Даниэлю, когда тот расслабится. – сказал Паоло.

Марко встал.

– Тогда нам остаётся одно, – он взял пиджак. – Подставить свою грудь для защиты нашего Дона.

Они начали расходиться – не спеша, без суеты.

За дверью уже шла другая ночь.

И в ней новый Дон не нуждался в подтверждении.

Мы с Сантино вышли последними из зала.

Коридор был узким, каменным, пах старым домом и оружейным маслом. Где—то в глубине хлопнула дверь – старейшины разъехались, каждый унося с собой одно и то же понимание.

Сантино первым нарушил молчание.

– Слышал? – он усмехнулся краем рта. – Опаснее отца.

Я застегнул пиджак, не глядя на него.

– Они правы.

Сантино остановился.

– Антонио был легендой. Его боялись даже тогда, когда он просто присутствовал на собрании.

– Да, а Даниэля боятся даже тогда, когда он просто думает, никто не знает, кто умрет следующим.

Сантино выдохнул, провёл ладонью по затылку.

– Знаешь, что их напугало больше всего?

– То, что он не искал одобрения, – сразу сказал я. – И не оставил им выбора.

Сантино хмыкнул.

– Старики привыкли, что Дон либо давит, либо торгуется.

– А он просто… объявил реальность.

Мы пошли дальше.

– Он не повторяет отца, – продолжил Сантино тише. – Он его перерос.

Я остановился у окна. Снаружи была ночь, редкие огни, тишина перед бурей.

– Антонио правил страхом и уважением.

– А этот… – он на секунду задумался. – Этот правит верой.

– Чёрт! Когда старейшины начали говорить, я понял одну вещь.

– Какую?

– Если бы Даниэль сегодня приказал идти в ад – они бы спросили только, с какой стороны заходить.

Я едва заметно улыбнулся.

– Именно поэтому они его и боятся.

Сантино посмотрел в сторону кабинета, где исчез Даниэль.

– А он… – Сантино понизил голос. – Он понимает, что делает?

– Да.

– И всё равно идёт.

– Ради власти? – спросил Сантино.

– Ради мести и возрождения.

Сантино тихо выругался.

– Когда всё это закончится, – сказал Сантино, – либо мы войдём в историю…

– Либо нас будут вспоминать шепотом.

Сантино усмехнулся – мрачно.

– Зато не стыдно.

Я кивнул.

– С ним – никогда.

И в этот момент мы поняли: дороги назад нет.

22 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Я сидела в кабинете отца, слушая, какая я дрянь и что испортила ему настроение на вчерашней помолвке. За окном была уже ночь, как вдруг в кабинет кто-то постучал.

Отец не любил, когда его тревожили поздно ночью.

Это означало только одно: кто-то уже мёртв.

Он сидел в кабинете, освещённом одной лампой. Дерево стола тёмное, отполированное десятилетиями власти. Вино в бокале оставалось нетронутым.

Дверь открылась без стука.

– Говори, – сказал он, не поднимая взгляда.

Человек перед ним был бледен. Слишком.

Не испуган – потрясён.

– Мы потеряли связь с группой у южной границы, сеньор.

Отец медленно поднял голову.

– Потеряли связь или потеряли людей?

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ стал очевиден.

– Их нашли, – сказал человек глухо. – Утром. На дороге у старых складов.

– Сколько?

– Всех.

Вино в бокале дрогнуло, когда отец наконец взял его в руку.

– Как?

– Тихо, – ответили ему. – Без стрельбы. Без шума.

Он сглотнул. – Им перерезали горло. Всем. Оставили тела… так, чтобы мы нашли.

– Сообщение, – произнёс он.

– Да.

Тишина в кабинете стала плотной. В этой тишине больше не было власти – только расчёт и тревога.

Кажется, он совсем забыл, что я всё ещё нахожусь в кабинете.

– Это была не засада, – продолжил человек. – Это была… чистка. Они знали, где именно ждать. Кто едет. И во сколько.

– Витторе.

Это было не вопросом.

– Да, сеньор.

Он откинулся в кресле. – Он не ответил мне сразу, – тихо сказал он. – Значит, мы просчитались.

Человек перед ним не понял, но не осмелился спросить.

Рикардо поднялся, подошёл к окну. Ночь была спокойной. Слишком спокойной.

– Антонио бы ударил громко, – продолжил он, будто говорил сам с собой. – Чтобы все знали.

Он усмехнулся – криво.

– А его сын… – пауза. – Его сын режет границы.

Он резко обернулся.

– Передай всем: никаких самостоятельных шагов.

– Усилить охрану?

– Нет, – отрезал Рикардо. – Усиление – это страх.

Он медленно вдохнул. – Мы будем выглядеть спокойно.

Человек кивнул, но было видно – он не верит в это спокойствие.

– И ещё, – добавил Рикардо.

– Да, сеньор?

– Узнай, кто именно их вёл.

Он сделал шаг ближе. – И кто из моих людей знал маршрут.

Лицо подчинённого побледнело ещё сильнее.

– Вы думаете…

– Я знаю, – оборвал его отец.

– Ты начал, Даниэль, а я закончу.

Меня обдало холодным потом. Даниэль. Он в опасности. Отец не играет честно.

Мои мысли смешались в один клубок. Паника подступала к моим ногам.

–Ты еще здесь? Быстро иди в свою комнату, чтобы я тебя не видел. – Он выглядел очень встревоженным. Я не знала, какой у него был план, но кажется Даниэль убирал все фигуры с его доски.

Я вышла из кабинета, ноги были совсем ватными.

Что теперь будет…

Мне совсем не хотелось есть, но Нина заставила меня съесть две порции пасты.

После ужина она сделала нам вкусный чай, мы прошли в сад и устроились на лавочке.

Сад утонул в ночи. Фонари горели лениво, будто и им было не по себе. Нина поставила поднос с чаем между нами, но я не притронулась. После кабинета отца всё внутри было стянуто в тугой узел.

– Нина… – я понизила голос. – Это были люди моего отца.

Она не вздрогнула. Только медленно кивнула.

– Я знаю…

Я сжала пальцы на фарфоровой чашке.

– Не контрабандисты. Не случайные солдаты. Его люди. Те, кого он держал ближе всего к себе.

Нина вздохнула – тихо, устало.

– Значит, Даниэль Витторе перестал ходить вокруг.

А Даниэль… – она сделала паузу. – Он выбивает опору из-под ног.

– Это начало войны? – спросила я.

– Это объявление, – спокойно ответила Нина. – Просто без слов.

Я обхватила себя руками.

– Значит, теперь все будут знать, что это он.

– Они уже знают, – сказала Нина. – Именно поэтому тела оставили так, чтобы их нашли.

Мне стало тяжело дышать.

– Он не скрывается, – прошептала я.

– Нет, – покачала головой Нина. – Он выходит на свет. И говорит: теперь играю я.

Я смотрела в темноту сада и понимала: это больше не слухи, не догадки и не тени.

Даниэль Витторе сделал шаг.

И этот шаг был направлен прямо против моего отца.

–Нина, думаешь, Даниэль, что—то задумал?

Я спросила это, сама не понимая зачем.

–Деточка, такие люди, как Даниэль, просчитывают каждый шаг на сто ходов вперед.

–Тебе не стоит забивать свою голову этим.

Но он жил уже не только в моей голове, он проник в каждую клеточку моего организма.

Я вспомнила, когда впервые услышала это имя.

Мне было лет восемь. Дом тогда казался бесконечным – длинные коридоры, высокие потолки, голоса взрослых, которые всегда звучали тише, чем должны были. Я сидела на полу у лестницы, рисовала, стараясь не шуметь. В такие вечера отец не любил, когда его беспокоили.

Дверь в кабинет была приоткрыта.

– …Витторе усиливаются, – сказал кто-то из мужчин.

Имя прозвучало непривычно. Оно будто не вписывалось в разговор – резкое, чужое.

Отец отреагировал сразу.

– Говори конкретнее, – сказал он холодно.

Я подняла голову. Тогда я ещё не знала, почему, но внутри что-то сжалось.

– Запад. Антонио взял его под контроль, – продолжил голос.

Я видела спину отца. Он стоял у стола, пальцы медленно постукивали по дереву – один раз, второй. Этот жест я знала: так он делал, когда что-то его раздражало.

В кабинете стало тихо.

Я тогда не понимала слов. Но понимала интонации. В этой тишине не было пренебрежения. Там было внимание. Настороженность.

– Следите, – наконец сказал отец. – Пока он думает, что может играть в силу.

Я снова опустила взгляд на рисунок, но линии дрожали. Я не знала, почему это имя так застряло у меня в голове. Почему оно прозвучало иначе, чем все остальные.

Позже, уже ночью, отец зашёл ко мне в комнату. Сел на край кровати, поправил одеяло.

– Ты сегодня была очень тихой, – сказал он, внимательно глядя на меня.

– Я рисовала, – ответила я.

Он кивнул. Провёл ладонью по моим волосам.

– Это хорошо, Мирабель. Иногда лучше просто слушать и молчать.

Только сейчас, спустя годы, я поняла: в тот вечер имя Витторе впервые прозвучало в нашем доме не как фамилия – а как предупреждение.

Через несколько дней вновь пришли декораторы. Они составляли меню блюд и напитков, выбирали музыку, которая будет играть на свадьбе, цветы, приборы, всё то, о чем мне не хотелось думать.

–Сеньора Моретти! —Высокая, стройная девушка стояла в центре гостиной. Я узнала ее, она приносила мне украшения на выбор.

–Да, я вас слушаю.

–Сеньора, вы чем-то недовольны, вам что—то не нравится? —У нас еще впереди целая неделя до вашей свадьбы, мы можем что—то изменить, если хотите.

Неделя, всего одна неделя.

–Нет, Моника, я доверяю организацию в твои руки полностью.

–Как скажете… но если что—то потребуется, прошу, сразу скажите мне об этом.

Я поднялась в спальню почти на автомате. День был слишком долгим, слишком тяжёлым – хотелось просто закрыть дверь и остаться одной.

И тогда я увидела конверт.

Он лежал на моей постели.

Аккуратно. Почти вызывающе.

Сердце дёрнулось так резко, что я остановилась посреди комнаты. Улыбка появилась сама – быстрая, непрошеная, слишком живая для этого дома. Даниэль. Мысль вспыхнула первой.

А потом пришло другое.

Как он сюда попал?

Кто ещё знал, что я поднимусь именно сейчас?

И если это ловушка – то для кого?

Я не подходила к кровати несколько секунд. Просто смотрела на конверт, словно он мог пошевелиться. Бумага была плотной. Без имени. Без печати. Только моя комната. Моя постель. Моё имя – даже без букв.

Интерес победил осторожность.

Он всегда побеждал.

Я взяла конверт. Пальцы дрожали – совсем чуть-чуть, но я заметила. Внутри был сложенный лист. Ни запаха духов, ни следов чужих рук – и всё равно казалось, будто он уже здесь.

Я развернула бумагу.

«Принцесса.

Я хочу увидеть тебя.

Приходи к ручью в полночь.

Я буду ждать.

Д.»

Я перечитала письмо дважды. Потом ещё раз – медленно, смакуя каждую строку.

Принцесса.

Он называл меня так не впервые. Не насмешливо. Не снисходительно.

Как будто видел во мне не дочь Дона, не разменную фигуру, а кого-то, кого держат взаперти в высокой башне. Того, кто принадлежит не власти – а себе.

Я подошла к окну и посмотрела на часы. До полуночи оставалось два часа. Сердце билось быстрее, будто уже решило за меня.

Переодевшись в тонкое платье, которое идеально подходило погоде за окном, я села перед зеркалом и стала делать прическу.

Я пришла раньше – не потому что хотела, а потому что не могла усидеть. После дождя земля ещё дышала влагой, трава прилипала к подолу платья, воздух был холодным и чистым, как перед грозой.

Я подошла ближе к воде.

И в следующую секунду всё исчезло.

Нога поехала по мокрой глине, тело дёрнулось – и я упала в воду. Холод ударил резко, оглушающе. Водоросли обвились вокруг лодыжек, потянули вниз, будто кто-то держал меня.

Я вдохнула воду.

Паника вспыхнула мгновенно – липкая, животная. Я билась, царапала воду, но она только скользила между пальцами.

И вдруг – руки.

Сильные. Уверенные.

Меня резко потянули вверх, к воздуху. Я вцепилась в него, не думая, уткнулась лицом в шею, захлебываясь кашлем и страхом.

Даниэль.

Он вытащил меня на берег, почти вынес, опустил на траву. Я дрожала всем телом, не понимая, холод это или адреналин.

– Ты взяла привычку доводить меня до ужаса, – сказал он хрипло.

Я подняла на него взгляд. Он был мокрый, тёмный, злой и… испуганный. Из-за меня.

– Я рада тебя видеть, – вырвалось у меня.

Он будто сломался.

Он притянул меня к себе так резко, что я ахнула. Его руки были горячими, крепкими, и в этот момент я поняла: если он отпустит, я развалюсь.

Его губы примкнули к моим нежно. Я прикусила его за губу, на что он издал тихий рык.

Его губы жадно поедали мои, я издала тихий стон, и этот звук заставил его наклониться ниже. Его губы коснулись моей шеи медленно, осторожно – и по мне прошла дрожь, опасная и сладкая.

Он спустился ниже, его язык прошёлся вдоль от моего уха до ключицы, колючая щетина приятно покалывала кожу. Всё это заставило моё тело обмякнуть. Тонкое платье прилипло к телу, как вторая кожа, и мои соски предательски торчали от всего спектра эмоций.

Даниэль снова примкнул к моим губам, уже более настойчиво. Я чувствовала выпуклость, которая упиралась мне в живот. Мои щёки горели от стыда и наслаждения одновременно.

Я резко отстранилась, потому что его руки уже нашли мои бёдра.

– Даниэль… – я покачала головой, пытаясь вернуть дыхание. – Я не могу.

Он замер. В его взгляде мелькнуло всё сразу: злость, боль, контроль.

– Я слышала отца, – сказала я быстро, потому что если замолчу – снова утону в нём. – В его кабинете. Он говорил не о свадьбе. Он говорил о тебе. О границе. О людях, которых больше нет.

– Это не закончится. Он готовит что—то ещё.

Даниэль медленно выпрямился. Нежность исчезла, будто её никогда не существовало. Передо мной снова был он – опасный, собранный, чужой для этого мира.

– Я знаю, – ответил он спокойно.

Он посмотрел на меня так, что у меня сжалось сердце.

Ручей тихо журчал рядом, будто ничего не случилось.

И самое страшное было не то, что он опасен.

А то, что я рада, что он здесь.

Я глубоко вдохнула, собираясь с силами, будто собиралась прыгнуть с обрыва.

– Свадьба состоится на днях, – сказала я тихо. Я не хочу причинять боль ни себе, ни тебе. Я не хочу видеть тебя там. Даниэль, нам нужно признать, что всё, что произошло между нами, было ошибкой. Я устала мысленно сокрушаться о невозможном.

Слова упали между нами, как нож.

Даниэль замер.

А потом что—то в нём сорвалось.

– Нет, – сказал он резко. – Этого не будет.

Я вздрогнула.

– Никто, – продолжил он уже глухо, с такой серьёзностью, что воздух вокруг будто сжался, – не посмеет к тебе прикоснуться.

–Прекрати говорить это! Он уже прикоснулся. Он уже заявил свои права на меня. Даниэль, я больше не хочу встречаться так, тайно, боясь каждого шороха за спиной. —Прошу, пойми, я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь. – Я… – голос дрогнул. – Я никогда не видела насилия. А у тебя… слишком много крови на руках. Как ты этого не понимаешь, это опасно и невозможно.

Он резко выдохнул.

–Я сказал тебе однажды, что ты станешь моей. Ничего не изменилось. Никто не сможет помешать этому. Ты не веришь мне, но не ляжешь с ним в одну постель. Что касается крови, меня вынуждали, – сорвалось с него. – Ты думаешь, я родился таким?! Тот, кому я выдавил глаза, хотел предать мою семью. Продать нас. А те, кого я убивал раньше… – он почти зарычал, – они были предателями либо теми, кто не заслужил право дышать.

Его голос начал повышаться.

– Ты не понимаешь, в каком мире мы живём!

– Понимаю, – прошептала я. – Именно поэтому я не хотела, чтобы между нами что—то было.

Он резко повернулся ко мне.

– Тогда зачем?! – закричал он. – Зачем ты предупредила меня?! Зачем отправила записку в мой дом?!

Я отшатнулась.

– Ты знала последствия, Мирабель. Знала – и всё равно сделала это.

Он подошёл ближе. Слишком близко.

– Ты разбудила во мне то, что я держал под замком, – сказал он уже шепотом. – И теперь думаешь, я просто отдам тебя другому?

Он резко ударил кулаком в стену рядом с моей головой.

Глухой треск.

Я вскрикнула.

– Я не отдам тебя никому, – прошептал он, страшно спокойно.

Это было не обещание.

Это было предупреждение.

Мне стало по-настоящему страшно.

Я развернулась и побежала.

–Не ходи за мной. Не пиши мне. Больше не будет встреч. Все кончено. Оставь меня!

Я крикнула это, слова прошлись ударами по моему сердцу.

Слёзы застилали глаза, платье цеплялось за ветки, ноги скользили по мокрой земле, но я не останавливалась. Я слышала только собственное дыхание и бешеный стук сердца.

Я бежала от него.

И от себя.

Я знала, что так будет. Знала о его жестокости, но все равно пропала в его руках.

Это нужно прекратить.

23 ГЛАВА

ДАНИЭЛЬ

Я остался один. Гнев закипал в моих венах. Эта девчонка, неужели она так глупа и не понимает, что остановить то, что уже началось, просто невозможно.

Я пошёл к машине, сев за руль, посмотрел на своё кольцо.

Мне нужно сосредоточиться на мести, а не на ней.

Я нажал педаль газа и помчался домой.

В доме горел свет – низкий, тёплый, будто кто-то пытался притвориться, что всё ещё нормально. В гостиной сидели его люди. Карта на столе. Стаканы с недопитым виски. Тихие голоса.

Я вошёл – и разговор оборвался сам.

Сантино первым поднял взгляд. Он сразу понял: что—то произошло.

У меня было лицо человека, который перешёл черту и понял, что дороги назад нет.

– Садись, – просто сказал Сантино.

Мы сели кругом. Без приказов. Без напряжения. Как когда—то давно – ещё до того, как мир решил, кем они станут.

Валерио показал мне план тактики нападения. Всё было просчитано до мельчайших деталей.

Карты развернули.

Имена были произнесены.

Варианты – взвешены.

Осталось только дождаться.

24 ГЛАВА

МИРАБЕЛЬ

Комната была наполнена шёпотом, шелестом тканей, лёгким запахом духов и свежих цветов. Я сидела перед зеркалом, мои колени были сжаты в объятиях, пальцы дрожали. Визажисты аккуратно водили кистями по моему лицу, пряча свои взгляды под маской профессионализма. Каждый их штрих казался мне попыткой превратить меня в куклу, в красивое тело для чужих целей.

Габриэлла стояла рядом, спиной к окну, её глаза были остры, как клинок. Она долго уговаривала меня сбежать.

Эмма сидела на краю кровати, теребя край своего платья, лицо её было красным от слёз. Нина держала украшения в руках, её пальцы дрожали, будто она держала живую пулю.

Я посмотрела в зеркало.

Белое платье облегало мою фигуру, подчёркивало талию, спускалось тяжёлыми складками к полу. Оно было безупречным. Слишком безупречным. Как клетка, сделанная из шёлка и кружева.

В зеркале стояла не я. Там было что-то бледное, с застывшими глазами и искусанными до крови губами.

– Моя жизнь закончена… – прошептала я.

Голос был таким тихим, будто я уже исчезала.

– Всё пропало. Всё, кем я могла стать… всё потеряно.

Слёзы текли беззвучно, оставляя солёные дорожки. Эмма тихо всхлипнула.

– Не говори так… пожалуйста… – она подалась ко мне, но не знала, куда прикоснуться, будто я могла рассыпаться.

– Это не свадьба, – прошептала я. – Это казнь.

Габриэлла резко отвернулась к окну. Я вспомнила Даниэля. Его голос. Его ярость. Его кулак, врезающийся в стену. «Я никогда тебя не отдам».

И от этого стало только хуже.

Потому что его здесь не было.

И если быть честной, я не хочу, чтобы он видел меня такой. Даниэль не связывался со мной. Это означало либо то, что он что-то задумал, либо всё-таки послушал меня и опустил руки… Если бы мы существовали в параллельной вселенной, возможно, там мы были бы счастливы, но в этом мире… нас ждёт лишь боль.

Мои ноги дрожали так, что я едва держалась. Платье сдавливало рёбра, как будто хотело выжать из меня последний воздух. Я не могла сделать полный вдох.

Я повернулась к Габриэлле.

Искала в её глазах хоть что-то – план, протест, безумную идею.

Она смотрела на меня с отчаянием.

Эмма отвела взгляд первой.

И в этот момент я поняла: спасения не будет. Мне нужно смириться со своей участью.

Шаги внизу.

Моя грудь сжалась.

Я подняла взгляд в зеркало. Он появился.

Отец был в идеально скроенном тёмно-синем костюме, с платком в нагрудном кармане, подобранным к галстуку. Запонки поблёскивали. Часы на запястье – дорогие, тяжёлые. Он выглядел так, будто шёл не выдавать дочь замуж, а подписывать самый выгодный контракт своей жизни.

Он улыбался.

Гордой, удовлетворённой улыбкой.

Его взгляд скользнул по мне – не как у отца. Как у человека, оценивающего товар перед передачей.

– Прекрасно, – сказал он спокойно. – Ты выглядишь так, как должна. Давай, доченька, – произнёс он тихо, наклоняясь ближе. – Сегодня мы укрепим наше будущее.

Я почувствовала, как его пальцы сжали мою кисть.

Слишком крепко.

Я обернулась к кузинам. Последний раз. Эмма закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Габриэлла смотрела на отца так, будто готова была его убить – но знала, что не сможет.

Я искала в их глазах чудо.

Хоть намёк.

Но чудо не пришло.

Я шагнула к лестнице. Каждая ступень казалась бесконечной.

Я вздрогнула, отстранилась, хотела исчезнуть, раствориться в воздухе.

И тут я его увидела – Даниэля. Моя голова резко поднялась, глаза искали его в толпе. Я заметила его силуэт у входа, неподвижного, холодного, как тень. Его глаза пронзали меня сквозь шум и улыбки гостей. В этот момент всё вокруг исчезло. Музыка, смех, цветы – не существовало ничего, кроме него.

Я почувствовала облегчение, что он здесь, и страх одновременно. Отец ждал реакции. Франческо тянул меня ближе, а я ловила взгляд Даниэля, пытаясь найти хоть малейшую защиту, хоть намёк на спасение.

2