Пятая башня бесплатное чтение

Эпизод 0. Автор знает, когда ты умрёшь

Воспрепятствуй мне, — но услышь!

Рабиндранат Тагор «Залётные птицы»

Дом: — Когда ты вернёшься? [15:30]

Делаю затяжку. Дым стелется по языку. Оставляя привкус горечи, обволакивает лёгкие. Выдыхаю. Картина вечернего двора тает, утрачивая резкость очертаний.

Татьяна: — Не знаю. [15:30]

Взгляд скользит по припаркованным вплотную машинам, отталкивается от заснеженного капота и устремляется ввысь, к балконам панельных многоэтажек.

В глубине чужих квартир теплится свет, напоминая плоские свечи, запертые в фонарных гнёздах.

Дом: — Сообщение не прочитано. [15:31]

Внимание застревает в сплетении проводов над двором. Пепел на конце сигареты осыпается, успев дотлеть в хрупкий нарост.

Делаю следующую затяжку. Большим пальцем листаю мессенджер вниз. Поколебавшись, выбираю нужный чат.

Читаю сообщения, и пустота под рёбрами разрастается.

Илья: — Лежу, отдыхаю. Жду вызов. Ты? [19:42]

Татьяна: — Пытаюсь приготовить что-нибудь вкусное. [19:42]

Илья: — Поэтому ты решила не звонить 103, а сразу написать медработнику в личку? [19:43]

Татьяна: — Хоть какие-то связи по блату. [19:43]

Илья: — После смены заеду, если не против. [19:51]

Татьяна: — Ок. Только не кури в квартире, как в прошлый раз. Не переношу запах. [19:52]

Отстраняю от пересохших губ окурок, дотлевший до фильтра. Выдыхаю; никотин на пару секунд погружает мозг в расслабленную эйфорию.

Илья: — Всё, прилетело. Вызов. Едем. [19:52]

Татьяна: — На связи. [19:53]

В верхней строке мессенджера выбираю «удалить чат». Палец замирает над сенсором. Не могу заставить себя нажать.

К подъезду подходит пожилая женщина в длинном стёганом пальто, тащащая полиэтиленовые пакеты из супермаркета. Я торопливо тушу окурок о край урны и швыряю его внутрь. Прячу телефон в карман.

— Я! — громко отзывается в домофон женщина, шурша пакетами.

Морозную тишину двора прорезает резкий гудок.

Я встаю под козырёк чуть сбоку от жительницы дома, собираясь придержать дверь. Но женщина внезапно оборачивается и, не тая раздражения, жалит меня укоризненным взглядом.

— А вы это к кому?

Морщу лоб.

— Какая вам разница?

Женщина отодвигается на полшага.

— На третий? К Павлюхиным?

— Нет, а что?

— Все, кто без ключа, только к ним и ходят. А те над нами живут: Наташка вечно орёт, мужики пьяные туда-сюда шарятся.

Устав держать пакеты, женщина нехотя заходит в подъезд, стучит сапогами на площадке, сбивая снег. Я ступаю следом, вдыхаю запах старой краски и горячих батарей. Над рядами почтовых ящиков нервно мигает лампочка.

— А полгода назад что было? — женщина роется в кармане пальто. — Парня молодого из скорой зарезали.

Она достаёт связку ключей, перебирает. Аккуратно отворяет дверцу почтового шкафчика.

— Прям в подъезде.

Дверца со скрипом отъезжает в сторону. Внутри вместо писем и квитанций торчит пёстрый веер рекламных листовок.

— Убийцу арестовали, а нам что? Легче стало? — женщина выдёргивает листовки и начинает распихивать их по ящикам соседей, в приоткрытые щёлки. — Эти сверху как жили, так и живут.

Прячу руки в карманы. В кишках ворошится страх, и это гнилостное чувство отнимает решимость шагнуть вперёд и остаться одной в чужом подъезде.

— А вы… видели? — спрашиваю. — Тело?

— Нет, — женщина неуклюже поднимается по ступеням. — Я что, бежать должна была смотреть? За глаза хватило, как потом полиция с газетчиками по сто раз стучались.

Она встаёт перед лифтом, жмёт кнопку вызова.

— Молодой ведь был… фельдшер со скорой, — голос её делается тише. — У них там кому-то с сердцем плохо стало. А Мишка, хозяин квартиры, нажрался и с ножом полез. Бог знает, почему так. Эти гады до седых лет тянут, а такой молодой — раз и нет.

Женщина заходит в лифт.

— До свидания, — роняю.

Жду, пока створки сомкнутся и спрячут собеседницу. Кабина лифта уезжает, разрывая наше с ней мимолётное знакомство.

***

Под шагом хрустел снег; подле корчмы, слегка осипшая, надрывалась пастушья дудочка.

— Ага! Попался, рогатый! — колокольцы зазвенели ближе.

Девушки в берестяных масках, — с расписными щеками и растянутыми улыбками, — подступили к нему первые. Взяли под руки, смеясь и приплясывая, нарочно сбивая ход.

— Не вырвешься! — одна прижалась грудью к его руке, будто ненароком.

Стыдливый смех выдавал в них совсем ещё юных, незамужних девиц. Ладные, в полушубках нараспашку, они разглядывали чужака с цепким любопытством, не дичась его грозного вида.

Первая, та, у которой волосы выбились из-под платка, коснулась меха на его плаще, проверяя густоту.

Вторая ревностно потянулась выше, коснулась рога. Стыдливо провела кончиками пальцев от основания изгибу, будто трогала не часть наряда, а живого зверя.

— Пойдём плясать, рогатый!

— Пляшите, я погляжу, — мужчина в маске козла спокойно, едва отстранённо предпринял попытку высвободить руку.

Первая погладила его по груди, как зверя, которого не хотела спугнуть.

— Ну уж нет! — она улыбалась под маской. — Вместе хотим! Или ты плясать не умеешь? Так мы научим!

Человек в маске козла не спускал взгляда с пламени огромного костра, выше человеческого роста; свет искажал черты его звериного обличья, ожесточая и смягчая, пока огонь рвался в чёрное небо, раскидывая искры.

В зыбкой пляске света никто не обращал внимания на чужака в маске козла и двух девушек, держащих его за руки. Все голоса и мимолётные прикосновения становилось частью потехи. Люди в звериных шкурах и вывернутых тулупах смеялись, пели, пряча свои лица под масками. Плясали кругами, сбиваясь, нарушая лад.

Ведь царила самая тёмная пора зимы, и ночь тянулась, как страх, никак не находящий себе конца.

— Ну же! — капризничала первая девушка, забегая вперёд и маня его за собой. — Гордец какой выискался!

В такие часы грань между живыми и духами становилась тонкой и податливой, и последние являлись, чтобы плясать меж огней.

Время беззаботное, но опасное, как и всякое другое, если забыть об осторожности.

Человек в маске чёрного козла наклонился ко второй девушке, держащей за его рукав. Почувствовал, как она едва смутилась, хоть маски и скрывали лица. Или, может, вовсе напугалась, вспомнив, кого скрывала кривая личина.

— Веселитесь без меня, — он мягко снял её руку со своего рукава, сжал в ладони, задержав на миг, прежде чем отпустить.

Не слушая более просьб, он двинулся сквозь толпу, обходя стороной руки, тянущиеся увлечь его в хоровод.

***

Рука сжимает в кармане упаковку сигарет. Когда сверху доносится эхо шагов и хлопок тамбурной двери, направляюсь к лестнице. Медленно, совершая каждый шаг как отдельно взятое усилие, начинаю подъём по бетонному маршу.

На первом лестничном пролёте замираю у окна. За стеклом мерцают фонари. Кажется, что ещё не поздно повернуть назад.

На втором этаже — пустая площадка. Обитые дерматином двери и затоптанные коврики.

Перед пролётом третьего этажа медлю, сердце пропускает удар. Ожидаю увидеть на ступенях поблёкшие, но въевшиеся пятна крови, капли на стенах. Следы того дня. Кусок мозаики, который достанется мне вместо цельной картины.

Но вместо жуткой сцены вижу школьника, на вид ему лет десять. Шкет стоит вполоборота на ступеньке, в расстёгнутой куртке и шапке-бинни, сдвинутой на затылок.

Рюкзак с рисунком футбольного меча брошен на пол.

— Здрасьте, — недовольно бормочет шкет.

— Здрасьте, — вторю.

Прохожу мимо, осматриваю плитку на полу. В лицо бьёт запах хлорки и старого мусора. Под ногами ворох окурков.

Ничего «сакрального».

Мне становится дурно, будто мою личную трагедию кто-то бессовестно заштриховал. Я достаю пачку сигарет, но взглянув на школьника, убираю обратно.

— Ты кого-то ждёшь? — вздыхаю.

— Артёма.

Шкет переступает с места на место, затем вытаскивает из рюкзака маркер, щёлкает колпачком. Краем глаза слежу за тем, как он делает пару быстрых штрихов на стене.

— Эй! — вырывается у меня. — Нельзя рисовать в подъезде.

Чувствую себя глупо. Зачем я только пришла сюда? Что это изменит? Ещё и к ребёнку пристала.

— А чё? — шкет даже не оборачивается, — тут и так все стены разрисованы. Хуже не будет.

— Всегда есть вариант сделать ещё хуже.

— Да я чуть-чуть.

Подхожу ближе, смягчая голос:

— Что рисуешь хоть?

Шкет отодвигает плечо.

Со стены на меня смотрит палочный человечек с пальцами-крючками. Вместо глаз у него два чёрных круга, краска из них лезет наружу. Над головой у человечка — размашистая надпись тэговым шрифтом.

— Мощно, — комментирую без особой острастки.

— Это типа Артём.

— Дай-ка я тоже, — протягиваю руку.

Шкет мнётся, но маркер всё-таки протягивает. Закрываю колпачок и спокойно убираю к себе в карман.

— Вы чё? Отдайте!

— Не. Мне нужно время подумать, что нарисовать. Как придумаю — верну.

— Это вообще-то воровство.

— Разве ж это воровство? Так, чуть-чуть.

На третьем этаже щёлкает замок. В подъезд выходит второй шкет, мало чем отличающийся от первого.

— Кирилл, пойдём! — зовёт он. — Опаздываем!

Первый шкет сверлит мой карман взглядом, бурчит неловкое ругательство и спешит вслед за другом.

— Прикинь, тётка маркер стырила!

Школьники выходят на лестницу. Голоса их уплывают всё дальше, а затем глохнут вовсе. Становится слышно, как в батарее потрескивает воздух.

Цепляюсь взглядом за стену. Между нарисованными тегами и кривыми сердечками всплывает надпись: «Выход есть, но я не знаю, где мне выйти».

Долго стою неподвижно, перечитывая надпись снова и снова. Наконец достаю из кармана маркер. Рисую маленького схематичного человечка рядом с надписью.

Несколько секунд просто смотрю на эту фигурку, чувствуя, как дрожат пальцы. И затем я рисую на стене второго человечка, чуть поменьше, рядом с первым.

Я рисую себя.

Рядом с Ильёй.

***

Дверь из толстых осиновых досок протяжно скрипнула.

В корчму ввалились деревенские. Снег с валенок таял, расползаясь грязной водой по утоптанному полу.

— Ба! — гаркнул широкоплечий бородач с осипшим голосом. — Хозяин, да у тебя тут так набито, коль кто пёрнет — стены рухнут!

Вошедшие принялись снимать с лиц маски и вешать на пояса или затыкать за кушаки.

Лавки вдоль стен ломились от тел, столы были заставлены кружками и мисками. Только у стойки, возле корчажного бочонка, можно было выпить стоя. Туда вошедшие и направились, в один голос громко приветствуя собравшихся.

Возле бочонка стоял человек в маске чёрного козла. Он нудился отдельно ото всех и в разговоры не вступал, словно весь шум и теснота корчмы его не затрагивали.

— Гля, — хмыкнул кто-то из деревенских, толкнув соседа локтем. — Это ж наш вражбит, мать его раз так!

— Эй, вражбит! — окликнул тот. — Сколько сглазов успел отвадить, а?

Кто-то позади прыснул:

— Каждой бабе по вражбиту — пущай за ручку держит, коли страшно в нужник выйти! Разоримся, мужики!

Деревенские громко расхохотались.

— На кой ляд нам вражба? — огрызнулся поддатый возле очага. — Коли нечистая сила вылезет, мы ей сами рога пообломаем!

Наконец подал голос и сам вражбит:

— Я не против, — произнёс он низким, сухим голосом. — Только глядите, чтобы пьянство не вышло вам боком, и вы не сцепились меж собой, позабыв про нечисть.

Деревенским его слова пришлись впору; те загалдели, поминая, что в пьяном больше силы. Но вражбит уже не слушал. Он не спускал взгляда с женщины с потёртом тулупе и выцветшем платке. Она смотрела на него в ответ.

Лицо её скрывала глиняная бесцветная маска зайчихи.

Не успел вражбит и шага ступить, как женщина сорвалась с места и, проворно огибая толчею, ринулась к выходу.

Вражбит поспешил за ней, не желая терять из виду.

***

Над площадкой тихо потрескивает лампа.

Прежде чем уйти, оглядываюсь в последний раз. На лестничном пролёте пусто. Грязные разводы, следы обуви. Ничто не напоминает о том, что произошло здесь полгода назад.

Подхожу к лифту и жму кнопку вызова. Жму ещё раз, сильнее и дольше. Кнопка не загорается.

Свет под потолком коротко мигает. Наверное, сбоит электричество. В таких домах это обычное дело.

Делаю шаг к ступеням. Холод усиливается. Дыхание рассыпается белым паром.

Свет мигает снова, на этот раз дольше. Подъезд на мгновение исчезает. Провожу пальцем по перилам и сразу отдёргиваю руку: металл обжигающе ледяной, к нему липнет кожа.

— Чёрт… — торопливо натягиваю перчатки.

Ступени повторяются, как навязчивая мысль, застрявшая в голове, всё время возвращающаяся на исходное. Пролёты меняются местами: то кажется, я спустилась слишком низко, ниже первого этажа, в подвал, то наоборот — будто поднимаюсь, а не спускаемся вовсе.

В конце концов лампа над головой вспыхивает, и свет гаснет насовсем. Достаю телефон и включаю фонарик. Сердце, как назло, бьётся всё громче, мешая здраво мыслить.

— Что за?.. — пар вырывается в пустоту.

Резко замираю, будто в позвоночник вогнали ледяной крюк.

Лестница снизу покрыта снегом. В тени проступают пятна: чьи-то безмолвные силуэты, застывшие вполоборота. Мерещится, будто из глазка одной двери кто-то наблюдает.

Наступаю на потёртый половичок, начинаю неуверенно стучать в чью-то дверь. У неё золотистые, кривовато приклеенные цифры. Одна чуть съехала набок.

— Откройте!

Паника перехватывает дыхание.

— Ну же, блять… — ударяю кулаком. — Откройте!

Фонарик дрожит, луч света срывается с ручек дверей, выхватывает трещины в стенах, обвалившиеся участки кладки.

Лестница уходит вниз, на ней мерцает снег, смёрзшийся с камнем.

Стучу и одновременно лихорадочно начинаю жать на звонок, раз за разом. Тишина, звонок не работает.

— Откройте! Пожар, откройте! Откройте!

Никто не отзывается, даже манёвр с «пожаром» не срабатывает.

Нужно скорее выбраться из этого замкнутого пространства, кажется, здесь моя кукуха съехала окончательно.

Переношу вес на следующую ступень, но она оказывается слишком узкой. Подошва соскальзывает. Луч фонарика подпрыгивает, вырывая из темноты кривую стену. Я поскальзываюсь, падаю. Снег подо мной подло скользит, не давая зацепиться.

Фонарик всё ещё светит, освещая последний пролёт.

Теперь я сижу на краю лестницы, не понимая, что происходит. Передо мной не подъездная дверь. Безумие какое-то! Двери нет вовсе.

Свет выхватывает куски камня, лёд и белые ворохи снега.

«Я сплю. Точно сплю».

С трудом поднимаюсь, игнорируя ноющую спину. Ноги дрожат, но я подхожу к выходу. Выглядываю наружу. Ветер режет глаза, отчего приходится старательно щуриться.

Фонарик телефона пересекает границу и прыгает на землю, устланную гладким настом. Светлое полотно тянется до самого горизонта.

Над головой — небо. Его не разрывает свет фонарей, не режут фары машин. Ни асфальтовых жил, ни дорожных развязок, ни троп, присыпанных солью и песком.

Лишь белая стылая пустошь, уходящая в бесконечность, и над ней — бархатная чернота, засыпанное сверкающими звёздами.

Я оборачиваюсь, но подъезда больше нет. Лишь обломки занесённой снегом башни.

***

Вдалеке над деревней мерцало рыжее зарево костров.

Ветер завывал в еловых шкурах, гнал позёмку по гладко стеленным сугробам.

Вражбит вышел на заледеневший берег озера. В руке он нёс факел. Тёплый свет пролился на лёд, выхватывая тёмные жилы трещин и бугристый наст.

— Зачем преследуешь меня, человече? — голос у зайчихи оказался девичий, но с глухим, хриплым доносившемся из груди звучанием.

Женщина в глиняной маске и овчинном тулупчике стояла на льду озера. Край её понёвы и пряди, выбившиеся из-под платка, дрожали на ветру. Свет от факела таял бледной полосой в синей тьме возле её ног.

Вражбит остановился на краю берега.

— Узнать, зачем ты пришла.

«Зайчиха» притворно усмехнулась.

— В эту ночь духам и людям дозволено плясать вместе. Я лишь вышла в круг, как прочие.

— Не лги. Ты пришла не за весельем.

— Слыхала, что говорят о тебе люди. Староста нанял тебя, чтобы ты сберёг деревню от лиха в эту ночь. Мы с тобой не враги, вражбит. Я пришла не с худым умыслом.

Вражбит тяжело вздохнул, отвёл факел от порыва ветра.

— Хотел бы я, чтобы это оказалось правдой.

— Неужто вздумал со мной тягаться? Для тебя эта верная смерть, вражбит. Отступись.

— Зачем ты пришла?

«Зайчиха» умолкла, неподвижная, словно обратившаяся в соляной столб.

— Я пришла за своим убивцем.

— Стало быть, помнишь его?

— Иначе бы я сюда не ступила.

— Что же ты помнишь?

«Зайчиха» повела головой, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Помню его тяжёлое дыхание… помню грубые руки. Помню, как бранился, как смердело брагой. В ту ночь… нет, этой ночь он оборвёт ещё чью-то душу. Не стой на пути, вражбит. Покуда лихо не свершилось снова.

— Так я и думал... — он зацепился зубами за перчатку свободной руки, стянул её. Мороз тут же впился в кожу, прогрызая до крови.

«Зайчиха» ощетинилась, скрючила пальцы.

— Так не терпится стать моим палачом?

— Тебе пора упокоиться. Твоё воздаяние лишено смысла. Тот, кто тебя сгубил, уже давно мёртв, раз ты ни имени его не помнишь, ни лица.

— Тебе не удастся меня заговорить…

— Не первую зиму ты кровь льёшь. Невинных губишь. В каждом мужике, что хоть чем-то схож с твоим убивцем, тебе мерещится он.

Зайчиха отпрянула, будто он плеснул на неё кипятком.

— Врёшь, собачья душа! Врёшь!

— Для того меня и позвали: покончить с бедой, что всякий раз оживает зимою.

— Нет, — зайчиха закачала головой. — Неправда… Я помню! Всё помню! Зачем обманываешь?

— Тогда назови своё имя. Имена родичей. Друзей? Понимаешь теперь? Вижу, что понимаешь. Твой жизненный путь окончен, мне жаль. Позволь помочь.

Зайчиха схватилась за голову, сжимаясь и дрожа. Ветер терзал её фигуру, заволакивая во тьму.

— Заткнись! — срываясь на вопль, она отдёрнула руки, согнулась. — Думал, провести меня? Одурачить? Мнишь, за такую дерзость я позволю тебе уйти? Чтоб в потрохах твоих холодом звенело, поганец!

Она сорвала с лица маску и шагнула вперёд. Глиняная личина треснула об лёд, раскололась.

— Медленно тебя уморю, — губы мертвячки расползлись, обнажая чёрные, неровные зубы.

Между ними сочилась густая смола, пятнала впалые губы. Спина мертвячки согнулась, вытягивая в бугристый горб.

— За каждую каплю твоей поганой лжи!

На тёмном льду, где мгновение назад стояла хрупкая девушка, теперь шевелилось кривое чудище, стремительно утрачивающее человечье обличье.

Эпизод 1. Язык зверей

Армия теней надвигается,

И пусть она разбудит спящие воды

В самой глубине моей боли,

Лежащей рядом с трёхрогим дьяволом.

BrunoPelletier – L'arméedesombres

Ветер мешает видеть звёзды: порывы его режут глаза, превращают слёзы в снопы искр.

Проваливаюсь ногой по колено в снег. Неловко покачиваюсь, теряя равновесие. Не остаётся сил даже на слабый стон.

В паре метров виднеются очертания обрыва, устланного гладким покровом. Один неверный шаг, и можно распрощаться с жизнью.

Густая россыпь звёзд окрашивает снег в лиловато-пепельный, воссоздавая толику света: достаточную, чтобы различать заснеженные вершины, но недостаточную, дабы продержаться до рассвета. Суля неминуемую гибель, в невысоких редких елях завывает ветер, оборачиваясь во стылом мраке ночи огромным рогатым чудищем.

Но ни ужасающий холод, жгущий кожу до крови, ни вой вездесущего ветра не могли затмить громкую и беспорядочную мысль, равную крику.

«Перестать. Перестать сопротивляться. Ведь всё кончено, всё по-настоящему кончено… нужно всего лишь перестать сопротивляться…»

«Нет!» — зажмурившись, я вынуждаю себя двигаться дальше. — «Нельзя, это неправильно…»

Преодолев узкий гребень, начинаю спуск по голым камням, ощущая под немеющей поступью приминаемую поросль можжевельника, прорастающую из трещин.

Ноги подкашиваются. Падаю, скатываюсь вниз, ударяясь о камни с постепенно гаснущим криком.

«Когда я уже наконец проснусь? Это ведь не может быть взаправду, ага. Дурацкий сон».

Горячий влажный язык скользит по губам, слизывая кровь с разодранной щеки. Отнимаю лицо от чёрной проталины. Теперь я лежу ничком у подножья склона, посреди заснеженной опустелости. Боль не позволяет двигаться.

«Когда же это закончится?»

Вою, надеясь, что меня смогут услышать. Ледяной поток воздуха проникает в лёгкие, тяжеля дыхание, покрывая бьющееся сердце колющейся коркой.

И когда остаётся лишь закрыть глаза и припасть к земле, я замечаю свет: размытое пятно в низине. Мерцающее зарево посреди опустелости.

Населённый пункт. Железнодорожная станция или заброшенный посёлок — не имеет значения. Где-то там горят огни, есть стены и отопление. А значит, и шанс дожить до утра.

***

Жар лопал ветки; обуглившись, они подламывались и оседали в жар. Обвал поднимал к ночному небу снопы искр.

— Не лезь, дурёха! Кому сказано?

Снег вокруг дорожки светился медным, как от печной топки. Воздух казался прокопчённым, с привкусом обугленной корки.

Ватага ребятишек крутилась на границе света. Кто-то уже успел слепить корявого снежного «чёрта» и теперь пинал его валенком, разбрасывая клочья снега.

За крайним тыном, где деревня редела и обрывалась, из сугроба торчал перекошенный столбец. Вокруг крестом пролегали истоптанные тропы, переплетённые с колеями от саней.

По сторонам тянулись пустые, занесённые снегом поля.

Под звон бубна и лязганье деревянных трещоток мальчишки по очереди ныряли в полутьму и мчались к столбцу: кто-то касался его рукавичкой и сразу разворачивался, кто-то, хрипло смеясь, умудрялся и вовсе оббежать столбец по кругу.

Тот, кто оказывался самым смелым, плевал в сторону леса и шептал:

Чудище-борóвище,

вылезай из лóговища!

Неженька в овчинной шубейке топталась возле покосившегося плетня. Шмыгая носом, она косилась на старших ребят, которым было по целых десять годков. Они казались ей почти что взрослыми: громко смеялись, спорили, ругались в шутку, подражая родителям. От их голосов внутри Неженьки всё сжималось от зависти. Ей хотелось веселиться наравне с ними. Ведь у неё и маска была совсем как у взрослых. Мама вырезала из плотной тряпицы козью морду, пришила лоскуты белого меха по краю, чтобы казалось пушистой, и рожки из скрученной соломы, обмотанные цветной ниткой.

Старший братец Радко, сдвинув шапку на затылок, строго цыкнул:

— Не мешайся, Нежка! Иди к бабам, пока не зашибли.

Неженька упрямо уставилась на перекошенный столбец в сугробе и почувствовала, как страх заползает к ней под шубейку. Чудилось, будто вот-вот из-под снега вынырнет мелкий лешачок, вцепится в валенок и потащит в чёрный лес. Или щёлкнет зубами и отгрызёт что-нибудь, как волк жилу.

Там, за столбцом, начиналась страшная ночь. Когда очередной мальчик с визгом нырял в темноту и возвращался, надрываясь со смеху, всё внутри Неженьки съёживалось от смятения.

Если все бегали, значит, и она могла — могла доказать, что не трусиха.

— Гля-ка, Нежка побежала!

— Эй, мелюзга! Сейчас шишиги вылезут, за косу тебя в лес утащат!

Кто-то для смеху завыл по-волчьи.

Неженька звонко рассмеялась, противясь страху. Снег под валенками хрустел, дышать становилось всё трудней, но она добежала до столбца, шлёпнула по дереву рукавичкой.

Сердце билось, заглушая голоса мальчишек.

— Я дальше всех! — Неженька побежала дальше, за столбец. — Дальше всех!..

Ночь заткала всё чёрной тканью. Неженька сбавила шаг, всматриваясь вдаль перед собой. За спиной гулом стояла деревня: мальчишки нарочно издавали звериные звуки: рычали и блеяли, поддразнивая, норовя напугать.

В темноте что-то ворохнулось. Белый огонёк отделился от полосы леса и, ступив на поле, медленно двинулся в сторону деревни.

Раздался вязкий скрип, будто кто-то тяжёлый переставлял ноги по насту. И тут же Неженька различила высокую фигуру. Леший! Или ещё какой уродливый дух, кого они раздразнили своими криками.

Неженька пронзительно заверещала и ринулась обратно. На глаза её выступили слёзы, и мир вокруг смазался в одно размытое пятно.

— Радко! Радко! Помоги! — голосок её надломился. — Чудовище! Там чудовище!

***

Свет от фонарика телефона скользит по покосившемуся деревянному столбцу, торчащему из сугроба.

Дышу и чувствую, как воздух обжигает изнутри, будто я глотаю стеклянную пыль. Городские ботики промокли насквозь. Снег забился сверху, и из-за этого ломит стопу. Джинсы холодные и липкие, будто на ногах у меня мокрая тряпка.

Холод лезет глубже, в голову. Не спасает даже капюшон, плотно натянутый поверх шапки. Пальцы в мокрых перчатках не слушаются. Пытаюсь сжать кулак, и не получается. Становится страшно, но не от боли, а оттого, что я теряю управление.

Поэтому, когда до посёлка остаётся совсем немного, я не верю глазам. Странное чувство. Как будто мне показали мираж, а я боюсь моргнуть — вдруг он исчезнет. Именно поэтому я не позволяю себе радоваться раньше времени.

— Кто-нибудь… помогите! — даже если это всего лишь сон, это не отменяет того факта, что мне нужна помощь. Ведь так?

Посёлок похож на фестивальный лагерь, построенный на холме. По краям посёлок ограждён рядом вбитых кольев. Чуть выше темнеют деревянные дома, сложенные из тёсаных брёвен, со щербатыми крышами. Между домами пролегают тропы, потемневшие от постоянного хода.

А затем я слышу звук. Из глубины посёлка доносится музыка. Не привычное звучание динамиков, а живое исполнение. Глухие, упругие удары по натянутой коже, с треском. Барабаны! Подумать только. Ритм их скачет, как шаги по снегу. Поверх визжит и смеётся дудочка.

Мелодия проста и цепляется за слух, будто заклинание. Заклинание, звучащее посреди пустоты, ветра и беспрестанного холода.

Замираю на входе в посёлок, стараясь осмыслить происходящее. Ветер всё ещё грызёт до кости, но музыка держит, не даёт упасть, словно чья-то рука за локоть.

Из оцепенения меня выводит тупой удар в грудь. Снег разлетается липкими крошками. Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать, что в меня бросили снежок.

Из темноты выныривают детишки. Они что-то кричат, но я не улавливаю смысла, только злость.

Дети кидают в меня снегом так, будто хотят прогнать. На них уродливые и жуткие маски, больше похожие на изуродованные лица после болезни: проваленные щёки, кривые рта и вздувшиеся бугры. На свету маски, наверное, выглядят просто деревом или кожей, испещрённой швами. Однако сейчас, в полумраке, эти рожи до отвращения безобразны.

Пытаюсь поднять руки в защитном, неуклюжем жесте.

— Эй! — я нахожу в себе силы подать голос. — Какого чёрта вы вытворяете? Совсем, что ли?

Вскидываю фонарик, и тогда происходит странное.

Как только свет ложится на детей, вся их бравада улетучивается. Дети ошалело кричат и, спотыкаясь, рассыпаются в разные стороны. Хаотично, совсем как тараканы под палящим лучом.

— Да вы издеваетесь? — стискиваю зубы так сильно, что сводит скулы.

Не понимаю, что страшнее: то, что дети на меня напали, или то, как легко они исчезли. Представляю себе здешних взрослых, столь же буйных, но тут же отдёргиваю себя. Нет, хватит. Я устала и выбилась из сил, мозг цепляется за самое страшное. Необходимо просто найти помощь и как можно скорее, пока я ещё способна хоть немного мыслить здраво.

В морозном воздухе угадывается смрад дыма и скота, спрятанного за деревянными стенами.

Выхожу между домами, в сторону колышущегося света.

Передо мной пылает огромный костёр. Пламя вздымается выше человеческого роста, трещит и плюётся искрами. Небо над головой дрожит, опалённое жаром.

Вокруг костра двигаются люди. Они скачут, кружатся, изображая выверчивающуюся, бесовскую пляску. В такт бубнам они задирают колени, хлопают в ладоши и запрокидывают головы. Снег под их ногами растаял до чёрной, влажной земли.

В моей голове вновь вспыхивает паническая мысль: я сплю. Сон продолжается. Но как же тогда из него выбраться?..

Прохожу мимо людей, сквозь рваный хоровод. Никто не оборачивается. А мне тем временем становится легче дышать. Тепло от костра медленно, настойчиво просачивается внутрь, как вода в пересохшую землю.

Подхожу близко к огню. Жар накрывает лицо. Глаза слезятся, внутри разливается сладкая усталость, от которой тянет лечь спать не раздеваясь.

— Всего лишь сон… — губы едва двигаются.

Делаю ещё полшага, и жар обнимает меня полностью. Протягиваю руку к всполохам пламени. Мне кажется, что, если я закрою глаза и сделаю ещё шаг — ничего плохого не случится.

Останется только тепло. И покой… долгожданный покой.

***

Чёрная маска лежала на земле, погруженная в снег.

Мужчина выпрямился, уложив женское тело лицом вверх на еловые ветви, подобно «обмёрзшей кукле». Он так торопился к озеру, что не успел никого предупредить. С собой у него не было ни саней, ни даже верёвки. Пришлось мастерить волокушу из ветвей, что он срубил неподалёку, и связывать их собственным поясом.

Он выполнил свою работу: успокоил упырицу, изводившую жителей деревни. Теперь же тело «зайчихи» следовало предать должному погребению. Пускай даже за оградой кладбища, на пустоши. А для этого нужно было вернуться в деревню.

— Пора ехать, — зачем-то обратился он к «зайчихе», прежде чем укрыть её сверху еловой ветвью.

Мужчина взялся за передние концы полозьев и потянул. Тело «зайчихи» не съехало, только чуть качнулось. Мужчина сделал шаг, второй. Волокуша с упрямством заскользила за ним.

Иногда мужчина всё же бросал взгляд назад. Но «зайчиха» больше не оживала, лишь тянулся низкий шорох под еловыми ветвями, оставляя след. Тогда мужчина снова опускал глаза в снег и шёл, наклоняясь вперёд.

Когда безмолвие становилось слишком плотным, мужчина поднимал взгляд на звёзды. Звёзды можно было зачерпнуть рукой. Над тёмным краем леса угадывалось созвездие Лося.

Против воли мужчина тотчас вспоминал детство.

«Нет, не сейчас», — упрямствовал он, не давая памяти развернуться и потянуть его назад. Затем резко выдыхал, пытаясь сосредоточиться на шаге. — «Рано расслабляться».

Когда потянуло дымом, и послышался глухой собачий брёх, из-за крайнего плетня выбежали двое мужиков. Будто караулили за углом, у сарая, не решаясь выйти на дорогу.

— Где же тебя, лешего, носило?! — разом накинулись они, перебивая друг друга. — Худо у нас… идём! За что тебе, бесстыжему, Будимир платит? Как нужен — шляешься хрен знает где!

Вражбит поводил плечами, разминая спину после того, как волок волокуши.

— У вас найдётся чего хлебнуть? Чтоб покрепче. С собой.

— Нашёл время! Леший тебя задери, пьянь… толку-то от тебя хоть будет?

Пока мужики шумели, вражбит неторопливо, пропуская ругань мимо ушей, обошёл волокуши. Присел и смахнул с тела «зайчихи» сырую еловую лапу; иглы посыпались на снег.

— Эй… — один из мужиков осёкся. — Это… что там у тебя?

Они подошли ближе. Один поднял факел. Пламя дрогнуло, освещая тело на волокушах: по присыпанным снегом волосам и уродливо вывернутой шее.

— Жница божья! — мужик прочертил пальцами в воздухе знак оберега, косясь на тело. — Что ж это ты приволок?!

Вражбит разогнул спину.

— Нечисть, что терзала ваших людей. Я сделал свою работу. Теперь ваша очередь — надо бы похоронить.

Второй мужик в ужасе стянул с себя шапку, будто остужая голову.

— Что же это делается… ещё одна, стало быть!

— Хоронить, говоришь… — просипел первый. — А как такое в землю-то класть?

Вражбит пошёл мимо мужиков, оставив волокуши.

— Это уже вам решать, где ей лежать.

— Эй, стой-ка, куда это тебя понесло?

— В корчму, надо выпить.

— А со второй что делать прикажешь?!

Вражбит остановился, бросил взгляд через плечо.

— Со второй?

Мужики суетливо топтались на месте.

— Ну… с той, что мы в сарае заперли.

— В каком ещё сарае? — голос вражбита сделался опасно тихим.

— Ты, стало быть, и не видел, пока по лесу за этой гонялся. К огню одна из этих вышла. Давай народ стращать: шипит, рычит. Чуть головы всем не поотрывала! Еле-еле её в сарай загнали, да на засов.

Второй мужик сжал крепче шапку.

— Уж было сарай палить хотели… да загорится — вся деревня, не дай бог, вспыхнет. Вот и бегаем, тебя выискиваем.

Вражбит помолчал, изучающе глядя на них из-за маски, будто решая, шутка это или новая обуза. Затем горестно вздохнул, осознав, что у него нагловато выдернули кружку крепкого пойла из-под носа.

— Показывай этот ваш сарай.

***

Кто-то кладёт мне руку на плечо. Распахиваю глаза, очнувшись от наваждения. Мои пальцы в перчатке почти коснулись пламени.

— … ты? — рядом со мной возникает девушка в выструганной маске с острыми ушками. Девушка тяжело дышит после пляски.

— Что? — отступаю.

Девушка смеётся, а я не могу оторвать взгляда от её бурого крепкого полушубка. Неожиданно ко мне приходит осознание. Я не понимаю языка, на котором девушка говорит: звучание его кажется мне наполовину родным, словно песня, которую я знала в детстве, но успела позабыть. Некоторые слова будто бы касаются знакомого корня и тут же ускользают.

Мне удаётся понять слова «ночь» и «чудно». Во всяком случае, мне так кажется.

— Вы не могли бы, пожалуйста, повторить?.. — морщусь, будто от головной боли, ведь мне с трудом удаётся сконцентрироваться на разговоре. Я порядком измучилась, пока пересекала заснеженную пустошь.

Заметно, как девушка смущается. Теперь она говорит короче и чуть тише. И вновь я ничего не понимаю. Кажется, она спрашивает — всё ли со мной в порядке.

Вспоминаю о телефоне. До этого связи не было, но вдруг теперь всё иначе? Достаю из кармана телефон и непослушными пальцами открываю браузер. Значка сети нет. Значит, придётся объясняться без помощи переводчика. Язык жестов никто не отменял, ведь так?

— Интернет, мне нужен интернет, — отчётливо проговариваю. — У вас есть вайфай?

Поднимаю взгляд от экрана и умолкаю.

Сквозь прорези маски вижу распахнутые до белков, остекленевшие глаза девушки. Она смотрит на телефон в моих руках и пятится, будто я показала ей взрывчатку. Не успеваю спросить, в чём дело. Девушка пронзительно визжит и срывается с места. Врезается в приземистую женщину, сбивая ту с ног. Женщина падает с глухим «ух».

Следом вспыхивает запоздалая ругань. Кто-то оборачивается. Какой-то мужчина перехватывает кричащую девушку за плечи, удерживает, чтобы она не рванула дальше.

Девушка пытается вырваться, вытягивает руку и показывает на меня, словно метя источник опасности.

— «Страхолюдина»! — различаю я. — «Страхолюдина»!

Слово будто камнем падает в воду, и по толпе проходит рябь. Кто говорил — осекается, кто смеялся — тот затыкает рот. Люди оборачиваются, смотрят в нашу сторону. Слышно, как скрипит под валенками снег.

Чувствую, как вокруг зреет давление, как на меня смотрят с молчаливой, угрюмой решимостью, будто каждый уже знает, что делать, и только ждёт, кто первый двинется. Моё присутствие на этом празднике выглядит теперь не просто лишним. Оно выглядит запретным.

Замечаю, как какая-то женщина вытаскивает из пазухи образок и тянет вперёд, будто это способно отогнать меня от костра.

— Простите, — мямлю. — Простите, я… я потерялась. Я не хотела… не хотела её пугать. Просто спросила…

Слышу детский крик. В меня летит снежок. Попадает мне прямо в голову. Если бы не капюшон, льдистый комок наверняка бы расцарапал мне щёку.

— … «там ей место»! — различаю.

Несколько мужчин выходят вперёд, отрезая мне путь к отступлению. Выставляют вперёд смоляные факелы — длинные прутья с чадящим огнём на концах.

Пячусь, онемев от удивления.

— «От огня попятилась, видали»? — один из них машет прутом.

— Стойте… — выставляю руки ладонями вперёд, изображая готовность сдаться. — Я не хотела… простите. Я уйду. Я могу уйти, правда. Мне просто нужна была помощь. Я не знаю, где нахожусь, я…

Не замечаю, как по щекам ползут слёзы, теплеющие от близкого огня.

— Я вас не понимаю, клянусь, я… do you speak English? I just… need help. Please.

Брошенный кем-то камень врезается мне в скулу. Кожа лопается, и по щеке тут же стекает тёплая, липкая полоска крови.

***

Горящие в руках смоляные факелы чадили в лица.

— Пожаловал, вражбит… — староста Будимир вышел из тесной полосы людей.

Возле входа топтались мужики, будто своим гуртом подпирая дверь. Бабы держались чуть поодаль: кутались в платки, перешёптывались и осеняли себя обережными знаками. Детвора, как всегда, лезла вперёд, но их рывками одёргивали и прижимали к себе.

— Расскажи по порядку, что произошло, — глухо велел вражбит.

Будимир пригладил ладонью бороду, кашлянул.

— Да что здесь говорить… мужики у меня не робкого десятка. Заметили её сперва у костра. Душанка говорит, вещицу та какую-то вынула, зажгла. Как огнём во тьме сверкнуло. Бабы в визг. Ну мужики её в круг взяли, оттеснили. Она, правда, смирная вышла… не огрызалась. Видать, огня испужалась. С него всякая нечисть задом пятится. Вот заперли. Засов на два клина, мужики караулят. Сидит тихо, не шуршит… Не знаю, вражбит. На душе неспокойно. Отчего эта тварь так на живого человека смахивает?

— Да чего ты несёшь, старик! Глазами обнищал? — из-за плеча старосты высунулся взъерошенный мужик. — Она же на меня чуть не кинулась! Лицо мне выцарапать норовила! Как глядела… Я ей разок вдарил — аж кубарем в снег улетела! Не вру же, мужики, видали?..

Будимир обернулся к нему, как к назойливой собаке.

— Не про твою рожу речь.

Вражбит глухо помычал, как бы споря сам с собой. Затем спросил:

— Кого-нибудь цапнула? Раны от нечисти не по-простому лечат.

Будимир помотал головой.

— Вроде нет. Но я людей поспрашиваю.

Вражбит стянул с пояса топорик с расписным лезвием. Рукоять привычно легла в ладонь.

— Я там, на краю, оставил тело. Пущай у вас в леднике до весны побудет. Не дело так останки бросать. Только без лишнего. Всё-таки человечьи останки. Одной из ваших была.

— Наших? Разве же…

— Потом объясню, — оборвал вражбит устало, чертя золой обережный знак у входа. — Отворяйте засовы. Надо покончить поскорее.

— Вырвется же! — загудели мужики. — Давайте до рассвета держать! Пущай присмиреет на солнышке.

— Наоборот, — отрезал вражбит. — Рассвет ей сил предаст. Надо успеть управиться до зари, а то куда трудней будет.

Пока мужики, споря и огрызаясь, снимали засовы, а староста прикрикивал и подгонял их, будто скотину к ледяному броду, вражбит молчал и думал. Что-то в этом всём ему не нравилось. Почему упырица никого не ранила? На такой породы была, чтоб смирно стоять. Что она делала тогда, у огня? Зачем лезла к пламени так близко? Не сходилось.

Перебирая в уме все возможные исходы, вражбит мрачно хмурился. Чем дальше, тем было яснее: ничего хорошего за этой дверью его не ждало.

— Стойте тут, — буркнул он и шагнул к двери, отбирая из рук одного из мужиков факел.

Он вошёл боком, плечом вперёд, протягивая факел на вытянутой руке. Топорик во второй руке лёг у груди, лезвием к проходу.

В углу, где-то в темноте, раздался шорох сена.

Вражбит резко перевёл свет, обернулся. Замер, уже готовый бросить топорик в цель.

У стены, на полу сидела девушка. Прижав к себе колени, она сутулилась, щуря глаза от света. Она часто и прерывисто дышала, будто ещё миг, и она была способна задохнуться. Девушка смотрела на него во все глаза, и в них не было ярости загнанного зверя, ищущего, куда бы вцепиться. Это был скорее взгляд осиротевшего детёныша, беспомощный, переполненный ужасом.

Одежда девушки казалось чудной, но не рваной. Волосы девушки были тёмные, густые, ровно срезанные по плечо. Не свежая топорная работа. Не верилось, что кто-то вздумал нечисти волосы ровнять. Значит, такой она уже пришла.

Но по лицу девушки была размазана кровь. Тёмные полосы на щеках, запёкшиеся капли у губ.

Кровь. Если никто из деревни не был ранен, значит — её собственная.

Вот только нежить не способна проливать кровь.

Вражбит опустил топор. Девушка шевельнулась, вжалась спиной в стену. Губы её дрогнули, она хотела что-то сказать, но голос её не слушался. Она сглотнула, попыталась вновь.

Вражбит старательно вслушался, но вдруг с тяжестью понял: он не понимал её речи. Ни слова.

— Кто ты такая?..

Девушка судорожно вздохнула. Ещё миг, и она разрыдалась бы в полный голос. Её взгляд метнулся к двери. Она явно хотела выскочить отсюда и больше никогда не возвращаться.

— Эй, тише, — повторил вражбит. — Нет, так дело не пойдёт.

Он опустил топор, медленно выставил свободную руку вперёд, ладонью к ней, будто приглашая её поговорить. Сделал медленный шаг, не спуская с неё взгляда.

Девушка выдохнула что-то на своём языке и вдруг дёрнулась, как от удара, прижалась к стене.

— Я не причиню тебе вреда, — выговорил он. — Но тебе надо говорить. Говорить. Мы можем… поговорить?

Он нарочно старался говорить рублеными фразами, вдруг какие-то слова могли быть ей знакомы.

— Моё имя… Овод, — он чуть присел, чтобы не нависать над девушкой. Но та вовсе умолкла от ужаса. — Прозвище. Понимаешь?

Овод коснулся своей груди. Потом чуть повёл рукой:

— Твоё имя? Как тебя звать?

Девушка молчала. Тогда Овод взялся одной рукой за край своей маски и потянул вверх. Маска сошла с лица. Овод опустил её и положил между ними на пол.

И тогда в лице девушки что-то переменилось. На миг Овод подумал, что она сейчас рухнет и замрёт. Задохнётся от звериного ужаса. Будто без маски он стал для неё ещё большим чудовищем.

— Илья?.. — девушка медленно оторвалась от стены. Протянула к Оводу руку, будто слепая.

Покачнувшись, девушка поднялась на ноги.

— Илья…

Овод не стал отталкивать её. Девушка, как молодая вдова, с надрывом рванулась к нему, кинулась на шею. Пальцы её метнулись вверх, но замерли в воздухе, так и не коснувшись его лица.

Губы девушки тронула слабая, печальная улыбка. Оводу уже приходилось видеть такое выражение: так улыбались те, к кому на порог возвращались умершие, которых ждали.

Эпизод 2. Хворь

Слюнявая пасть рванулась к нему. Цепь дёрнулась, плетёные кольца натянулись, бряцая. Челюсти клацнули о прутья решётки, и тварь мотнула головой. Металл дрогнул, по стенам пробежала дрожь.

Густая, нитями тянущаяся слюна потекла по прутьям, капая на пол тёмными кляксами.

— Славный… пёсик, — с презрением высказался Векша, на мгновение утрачивая способность подобострастно лыбиться.

Тварь встала на четыре лапы и отступила, не сводя с Векши косого взгляда. Мерзко думать о том, как эта пасть, кажущейся продолжением черепа, как мощный «клин» могла захлопнуться и больше не разжаться где-то на… человеческом теле.

Впрочем, чего ещё было ожидать от химер? Химеры. Именно так Хозяин называл этих существ, которых он вывел с помощью вражбы. Они были его любимчиками. Эти слюнявые, вонючие четвероногие твари, способные с лёгкостью переломать человеку кости. Ходячие капканы.

Векша без особой весёлости усмехнулся. Чтобы заслужить расположение Хозяина, мало быть верным — надлежало быть для мира уродцем, неугодным естеству. Таким Векша и являлся. К счастью или нет, но лишь наполовину.

— Чуют гнилую кровь, — равнодушно высказался Хозяин, без обиняков намекая на то, что Векша был полукровкой.

— Так зачем… ты хотел меня видеть, господин?

Хозяин стоял к нему спиной, и Векша не мог видеть его лица. Но сейчас бы он Хозяина и в толпе не отличил: тот был облачён в простую рубаху и штаны, перепачканные кровью. Если не знать, можно подумать, очередной работник с длинными поседевшими волосами, забранными в хвост.

Выдавали только руки. По локоть в свежей крови и покрытые татуировкой преобразовательных заклинаний.

Хозяин брал куски мяса из ведра и подходил к решёткам. Химеры царапали лапами пол, раздували ноздри. Если одна из них кидалась на Хозяина, тот остужал их заклинанием.

— Запоминай… — глухо проговорил Хозяин, будто самому себе.

Хозяин никогда не позволял слугам заниматься кормлением своих подопечных. Слуги всего лишь подносили вёдра и выгребали за тварями дерьмо.

Кормёжкой Хозяин занимался сам и только сам. Тем самым твари привыкали к Хозяину, запоминали, что сытость приходила вместе с его шагами и голосом у прутьев.

— … выдвигаешься через час, — стало быть, Хозяин обращался не к химере за решёткой, а к нему. — В городе отыщешь лудильщика Жадко. Вотрёшься к нему в доверие. Он водится с Камышовыми Котами, знает к ним дорогу.

«Камышовыми… котами? Неужто тот самый сброд, что лодки в затонах грабит?» — усомнился мысленно Векша, но перебивать не стал — ему ещё была дорога собственная шкура.

— Скажешь, что сбежал от Хозяина, вознамерившегося отправить тебя на виселицу, и терять тебе нечего.

Хозяин метнул мясо в пасть ближайшей твари.

— Станешь у Котов своим. Любой их приказ — исполнять.

— Запомнил, — мрачно отозвался Векша, наблюдая за жрущими химерами. — Ну а потом что? У этого ведь есть какая-то… цель?

Хозяин стряхнул с руки кровь.

— Твоя забота — исполнять, не спрашивать.

— Ну… хоть немного ясности не повредит.

— Жди следующего приказа.

— Как же я этот приказ узнаю? От кого?

— Догадаешься.

— От Таволги? — Векша поскрёб отросшую щетину и крохотный шрам на подбородке. — Или… от тебя самого, господин?

Хозяин обернулся. В дрожащем свете факела стало видно его лицо. Седые волосы были аккуратно приглажены назад, открывая крепкий лоб и жилистую шею. Хозяин был уже не молод, но в нём не чувствовалось дряхлости, только сухая, выработанная сила.

Векша тревожно застыл. Раскосые глаза Хозяина уставились на него, пристально, безжалостно выверяя каждый изъян. Один глаз Хозяина был светлым, выцветшим, как зимнее небо. Другой — тёмный, напоминающий мутную воду в яме.

— У тебя час до того, как тебя вздёрнут на виселице. Не растрачивай зря время.

Векша поднял руки, наигранно сдаваясь:

— Понял. Не стану больше мозолить тебе взгляд, господин.

— Ступай.

***

В тишине избы было слышно, как трещит лучина.

— Ты нанял меня оберегать вас от нечисти, а не от ваших страхов, — прохрипел Овод.

Будимир не ответил. Он сидел на лавке, не сняв полушубка, весь ссутуленный. Слушая, как внутри него, подобно пламени в печке за заслонкой, скребётся подлая дума.

Его жена Любица, дородная, отяжелевшая совсем после пятых родов, поставила на стол чашки и принялась разливать из глиняного кувшина тёплый взвар. Будимир заметил, как жена, думая, что никто не видит, скоренько осенила себя обережным знаком.

Их старшая дочь Малуша осторожно подсела рядом с избитой девкой, тронула на ней овчину, укутывая покрепче.

Гостья сидела ближе всех к тёплой печи. Лицо её успело стать опухшим, на губах выступала запёкшаяся кровь.

— Потерпи, милая, — промурлыкала Малуша. — Авось отогреешься.

Будимир наморщил лоб. Вина была на нём. Оплошал, дал страху взять верх. Страшно подумать — чуть невинную душу не сгубили! Грех-то какой.

И Будимир, — сам не ведая как, — вдруг представил на месте избитой девушки свою дочь. С расплетённой косой, кровью на щеке и взглядом, каким глядит русак на смыкающуюся пасть гончей.

Будимира затошнило от собственного малодушия.

— Отойди от неё! — резко зашипела жена, маша ладонью, словно курицу от помойного ведра отгоняя.

Малуша и бровью не повела. Будимир уловил, как в глазах дочери вспыхнуло упрямство. То самое, что некогда жило и в нём самом. Да только годы взяли своё: сердце очерствело настолько, что признавать свою неправоту стало вразы тяжелее.

Малуша тяжело глянула на мать, затем перевела взгляд на него. И в этом взгляде был и упрёк, и просьба и… немой вопрос. Что скажешь, отец? Что же нам всем делать?

Будимир измученно потёр переносицу.

— А есть ли у тебя доказательства повесомее? — простонал он, будто за последнюю соломинку хватаясь. — Чтоб народ унять, пока беды не натворили. Ох! Не привыкли мы с такой пакостью связываться. Я, окромя того случая, как мальцом был, ходячих мертвецов не встречал. Да и тогда — издали только приметил.

Овод разом опрокинул чашку, поглотив кипяток даже не поморщившись.

Будимир сглотнул, проталкивая ком в горле. Неужто у этого вражбита нутро было состряпано из железа?!

— Если взглянете на тело, что я привёз, — начал Овод, опустив чашку на стол, — увидите не кровь, а белую гниль. Её ещё называют «беломутью». На воздухе она помалу портится, а как подсохнет — трескается, будто глина на припёке. Беломуть держит плоть на ходу, не даёт каменеть на морозе, а гнили — разрастаться. Поэтому мертвец ходит, будто в нём неостывшая кровь.

— Тьфу ты, Господи! — молчавший до этого момента старший сын Судимир чуть было не сплюнул на пол. — Эка пакость. Чего только лукавый не измыслит! Видать, при жизни-то грешны эти мертвецы были, раз с телами их такое творится.

Будимир хотел было осечь сына, чтобы тот не молол попусту языком, но отчего-то удержался и промолчал. Слова сына побудили в нём тихую, стыдливую надежду: а ведь правда, не могло же подобное случиться с праведными и добрыми людьми...

— От этого не убережёшься, — отрезал Овод. — Не только грешники поднимаются. Бывает, и доброго человека зацепит. Это больше похоже на хворь. Словно злое поветрие… Где пройдёт, там оставит на телах отметину. Впрочем, изыскания об этом ещё не окончены. Больше догадок, чем знаний…

— Грех это, против веры такое говорить! — не сдюжила Любица, сорвавшись на крик: — Неужто не ясно, что это суд Господень? Души ведь искры Единого Господа, не просто так живём! Стало быть, они свою искру загасили, зло в себя пустили! Вот и ходят теперь не упокоенные! Вам бы, дурням, не языками чесать, а молиться как следует, чтоб нас божья кара стороной обошла!..

— Цыц! — рявкнул на жену Будимир. — Не встревай, женщина.

Жена было раскрыла губы, но под его горячечным взглядом притихла, смяла пальцы на переднике.

— Как я уже сказал, — спокойно отозвался вражбит, — нам в этом мире ещё многое неведомо. Может статься, вера в Единого и вправду как-то держит эту хворь в узде. По моему опыту скажу одно: тех, кого хоронят с прощанием и молитвой, редко видят встающими из могил. Непогребённые — другое дело. Они будто бегут от смерти. Или... от памяти о том, что случилось с ними в самый последний миг.

Будимир пытался перевести дух. Грудь его ходила ходуном, на языке горчило.

— Стало быть… — он повернулся к вражбиту, — ты уверен, что эта девушка — человек. Тогда откуда она взялась? Не с неба же свалилась! И что за речь у неё, скажи на милость? На каком бесовском наречии она лопочет?

Вражбит помолчал, не отводя взгляда.

— Не знаю. Но если дадите время… я попробую выяснить.

— Что, если она опасна? — встрял Судимир.

— Опасна? — недоверчиво повторил вражбит, словно не понимая значения этого слова. — Взгляните. Сейчас она не опасней зайца, попавшего в ловчую петлю. Я же сказал. Прежде чем вывести её к людям, я провёл должный осмотр.

Будимир заставил себя глянуть на побитую девку. Жалкое было зрелище. Он сжал губы, дёрнул бороду, будто пытался выдрать из себя слабину. Затем окинул взглядом детей, — старшую дочь и младших на печке, сына, жену, — и тяжело вздохнул. Опустил глаза.

— Я давал клятву беречь деревню. Потому и… не вправе испытывать судьбу. Пускай она и вправду лишь заблудшая девка, да люди нынче, как сухой хворост. Тронь, и полыхнёт. Случись хоть малая напасть, — у кого корова молоко убавит, или дитя прихворнёт, — всё на неё свалят. Накинутся и слушать не станут. А если я возьму её под свой кров, под удар попадёт и моя семья.

— Но, отец! — вспыхнула было дочь, но Будимир зыркнул на неё, и она тут же умолкла.

— Могу выторговать ей два дня, — продолжил Будимир. — Народ поприжать, чтобы не совались. Дам девке срок оклематься. А там в город бы ей, или в монастырь. Пусть там, где люди грамотные, с ней и разбираются.

Вражбит с пониманием кивнул, будто и ждал именного такого исхода. Видать, был научен с разными людьми дела иметь, хоть и был молод на вид.

— Я вас услышал, — Овод встал, лавка под ним скрипнула. — Дайте нам немного времени передохнуть, и мы уйдём.

— За поимку той… — Будимир замялся. — Я тебе должен денег. Получишь сполна, да ещё сверху прибавлю. Мне жаль, вражбит, да большего я не осилю.

Будимир глянул в сторону, на обережь, вывешенную в углу: медную бляшку с выбитым знаком.

Вера Истока, некогда навязанная его деду, Будимиру сызмальства стала родной. Прежде их род держался на поклонении лесным духам и на поминании пращуров. С Единым Истоком стало проще: людям не приходилось метаться меж разных сил, прикидывая, кому нынче кланяться и чем откупаться.

Где много хозяев, там вечная грызня и страх. Будимир это понимал, ведь и сам был представителем власти.

Однако в деревнях духов ветхих лет не забывали, перед важным дело и нынче одаривали по-тихому. Церковь двоеверие бранила, да где той церкви до деревенской нужды? Ей бы в городах да при княжьих дворах порядки чинить, а не где кругом лес и голодное зверьё рыщет. Здесь всякая была защита впрок.

И всё бы ладно, кабы не одно. Почему никто не усмотрел? Ни Исток, ни духи? Как допустили, чтоб мёртвые вставали и шастали по земле?

От этой мысли Будимиру делалось страшно и обидно, как сопливому дитяти. Неужто выходило, что человека никто не укроет, окромя него самого?..

— К востоку отсюда есть приют при божьем доме, — Будимир упёрся ладонями о колени. — Попробуй её туда пристроить. Авось примут, разберутся. А если сладится — возвращайся. Нынче времена лихие, туго тебе одному придётся. А уж если лошадь держать неподобно — и вовсе беда. Зимой дерут втридорога.

Вражбит и бровью не повёл.

— Благодарен, — голос его не дрогнул, — но возвращаться я не намерен.

Будимир растерянно помолчал. В словах вражбита ему почудилось презрение.

— Дело твоё, вражбит. Дело твоё.

***

Дыхание девушки сбилось, стало чаще.

Овод напрягся, как от внезапного шороха в тёмном лесу. Лёжа на краю полатей, он не сводил взгляда с лучины, зажатой в железном светце. Под светцем стоял горшок, куда осыпалась зола.

Девушка шевельнулась, то ли в полубреду, то ли просто хотела улечься поудобнее, но боялась потревожить его, лежащего рядом. Она оставалась лицом к стене, закутанная в полушубок по самую макушку. Овод же лежал на краю, стараясь занимать меньше места, чем ему требовалось.

Настил едва заметно качнулся, отозвался под рёбрами: девка поджала ноги, словно никак не могла согреться. Овод ловил её движения всем тело.

В избе хозяева давно спали. От лавок тянуло ровным сопением и редкими, тяжёлыми вздохами.

Один лишь Овод, хоть и уставший до головокружения, не мог провалиться в сон. Следить за девушкой не было нужды: она ослабла так, что стала беспомощней самого малого ребёнка в горнице.

Нечто иное, стервозное, как мышь под полом, глодало Овода изнутри, не давая отпустить мысли и хоть немного дать себе вздремнуть.

— Мне хватит места в сенях, — сказал Овод ранее.

— В сенях мы собак держим, не гостей, — староста отмахнулся от его слов, как от какой-то несусветной глупости. — Лезь наверх. Да и жене моей так спокойнее будет: чужачка будет под присмотром, если вдруг обратится в чудовище и ринется пить кровь из наших детей.

Жена старосты, услыхав мужа, торопливо опалила себя обережным знаком.

Овод почувствовал, как к лицу подкатывает жар. Но не только от печи или духоты, а от мысли, что его собирались уложить на почётное место в доме. Редко кто обходился с ним уважительно, а уж чтобы в избе на самые тёплые полати класть — такого с ним не бывало вовсе.

— Я… не думаю, что… — начал было Овод, но староста уже приставил к полатям лесенку.

— Залезай. Как-никак, почётный гость. Деревню уберёг. Мы перед тобой в долгу.

«Почётный гость, стало быть», — мрачно размышлял Овод, лёжа спиной к девушке. — «Вроде, этот старик говорил искренне. Не в том он положении, чтобы насмехаться над вражбитом».

Может, он всё же что-то упустил? Недоделал? И деревне и правда ещё грозила беда? Например, упырей было несколько, и эта девушка пострадала от них? Допустим, она ехала с обозом, на обоз напали и…

Нет, это всё пустые догадки. Никакой ясности! Надо бы сперва поспать, хоть немного смежить глаза, а поутру как следует расспросить девушку.

Овод вспомнил, как девушка сидела возле печи, глядя в пустоту, будто не слыша, что происходило вокруг. Вряд ли она понимала, что с ней собираются делать.

Овод нахмурился, думая, что старосте он высказался не до конца. Происходило что-то неладное. Но сеять смуту сейчас было не время. Овод подавил горестный вздох. Он успел отлежать себе бок и терпеть дальше не было мочи. Ещё немного, и он вовсе глаз не сомкнёт. Овод перевалился на другой бок, сложил руки на груди и уставился на затылок девушки. Одеяло тихо приподнималось и опадало на её плече.

И тогда до его обоняния добрался иной запах, выбивающийся из привычной смеси дыма, печного жара и человеческого пота. Едва уловимый, но из-за вынужденной близости весьма отчётливый.

От волос девушки пахло чем-то странным, словно размятыми в ладони цветами, пополам с какой-то морской пряностью.

Овод закрыл глаза, ощущая рядом с собой не просто человека, но будто кусочек иного, незнакомого мира. От этого становилось тревожно, но отчего-то тянуло приблизиться и вдохнуть запах глубже. Овод как бы невзначай подался к девушке плечом. Подстилка еле слышно шевельнулась.

Овод сделал вдох.

Запах ударил яснее. Значит, не показалось… Незнакомый дух с пряной горчинкой. На миг голову кольнуло, будто от крепкого вина натощак. Овод задержал дыхание, прислушался. Затем неспешно отстранился, вжал подбородок в мех на плаще и попытался загнать себя в сон, как зверя в тесную загородку.

***

— Что скажешь, козлёночек? — женщина расхохоталась.

Овод помнил первую встречу с наставницей столь ясно, будто это случилось вчера. Впрочем, сложно забыть вещи, которые будят страх такой силы, что тот будто въедается в кости.

Случилось это ранней весной, в ту пору, когда снег уже сошёл, а земля ещё не успела оттаять. В тот вечер козы не вернулись с пастбища. Видно, ушли далеко в лес за кормом и решили заночевать где попало, а не в хлеву.

Тогда Овод звался другим именем, и было ему всего двенадцать лет. Дед его, узнав, что козы не вернулись, выругался и отправил внука на поиски со словами:

— Сам прохлопал — сам и ищи. Чтоб к утру все были дома.

Начинал накрапывать мелкий дождик; в лесу подвывал ветер, шумел в голых ветвях.

Овод уже почти отчаялся, что не успеет отыскать коз до темноты, как вдруг услышал короткий, жалобный крик.

Ругаясь вполголоса, Овод полез на звук.

Одинокий белёсый козлёнок, завидев знакомого человека, радостно устремился навстречу из зарослей.

Овод подхватил козлёнка под брюхо, прижал к себе.

— Ну и куда вы делись? — проворчал. — Мне же дед за вас шкуру спустит…

Он присвистнул, созывая стадо, и прислушался. Над головой завыл ветер, ветки гудели, будто корчась в невидимых муках. Овод продрался сквозь мокрые кусты ещё немного вперёд, но никто не вышел ему навстречу. Лишь из самой чащи тянулось невнятное звучание.

Стало боязно, по спине прошла холодная дрожь. Овод вспомнил деда, его тяжёлую руку, розги, и крепче прижал к себе тёплое дрожащее тельце козлёнка.

Всё нутро его кричало, рвалось вон. Но когда он выглянул на поляну, прижавшись плечом к шершавому дереву, его ноги будто примёрзли к сырой земле. Овод стоял, не в силах ни шагнуть назад, ни отвести глаз от того, что творилось посреди тёмной, заросшей поляны.

По пояс в мокрой траве стояла женщина. Дождевая вода стекала по ней ручьями, рубаха липла к грудям. Тёмная грива волос была откинута за спину и металась вихрем при каждом движении.

В руках женщина держала короткие серпы.

Напротив, сгорбившись, стояли двое мужчин в рваных одеждах. Овод не знал их, но что-то сразу показалось ему неладным. В том, как они двигались, как сутулили плечи, было нечто неправильное.

Когда один из них рванулся к женщине, Овод подумал, что сейчас тот повалит её на траву. Может, стоило бежать и звать на помощь? Но он не успел опомниться.

Женщина шагнула навстречу. Серпы вспыхнули короткими, тусклыми дугами. Взмахи её были быстры и точны, словно это движение она повторяла сотни раз. Один серп ударил мужчину по лицу, врезавшись в глазницы. В тот же миг женщина крутанулась, уходя в сторону, присела, и второй серп рассёк сухожилия под коленом.

Мужчина страшно взвыл и рухнул на землю.

Второму она будто нарочно дала время. Тот метнулся, пробуя достать её, как зверь, не понимающий, почему добыча не давалась в лапы. Женщина уходила от ударов легко, с ленцой, будто сражение наскучило ей ещё до начала. Когда мужчина рванулся в очередной раз, она одним коротким движением отсекла ему кисть…

Овод бросился бежать. Ему казалось, что весь лес слышит, как у него колотится сердце.

Неожиданно что-то с размаху сбило Овода с ног. Он ткнулся щекой в моховую кочку. Рядом тонко, жалобно заблеял козлёнок.

— А-а… — протянул над ним властный женский голос, с досадой, будто добыча оказалась мельче ожидаемого. — Так ты тот мальчишка с хутора.

Овод поднял голову и обомлел.

Та страшная женщина стояла прямо над ним, и теперь он мог видеть её вблизи. Глаза её были подведены углём и оттого казались мутными ледышками. На женщине была мужская одежда: штаны, заправленные в сапоги, и рубаха, надетая навыпуск. Всё промокло насквозь, ткань облепляла стройное, поджарое тело.

Любой зрелый мужчина понял бы цену увиденному. Женское тело читалось открыто, и сама женщина, казалось, ничуть не смущалась этому. Напротив, будто нарочно не скрывала своей доступности. Вот только…

Она страшила его пуще самой смерти.

— Пощади! — завопил Овод, голос его дал петуха.

— Ай-яй, — женщина зловеще улыбнулась. — Нехорошо подглядывать за взрослыми, козлёночек.

— Я не… я не хотел! Прошу, пощади! Я не… умоляю, я никому не скажу! Боже, пожалуйста… Кто-нибудь! Сюда!

Женщина с раздражением поморщилась.

— Вот поэтому я ненавижу детей.

— Не убивай, не надо!..

— Заткнись, от твоего визга голова раскалывается, — женщина коснулась его лба пальцем и быстро начертила неясный знак.

Овод умолк. Тело враз отяжелело, плечи налились свинцом. Страх притупился, и женщина вдруг сделалась ему куда ближе, почти родной. Захотелось слушать её, узнавать о ней всё. Мысль, что незнакомка могла уйти и оставить его одного, показалась Оводу невыносимой.

— Если кому сболтнёшь лишнего, — женщина погладила Овода по волосам, — я приду и перережу всю твою семью. Ясно тебе?

Овод с готовностью кивнул. Угроза его не тревожила. Всё, о чём он мог думать, так это то, как бы оставаться смирным и послушным, чтобы эта женщина хвалила его и оставалась рядом.

Не иначе то была сила морока! Она напустила на него подлую вражбу!

— Вы, людишки, такие забавные, — протянула женщина и упёрла руки в бока. — Ну и ну, какая у тебя славная мордашка. Интересно, каким ты станешь, когда подрастёшь? Вы ведь растёте, как сорная трава. Моргнуть не успеваю, как вы уже…

Женщина сказала это и вдруг помрачнела, будто собственные слова задели её по больному. Она встряхнула головой, и в следующую же секунду растянула губы в уродливом оскале, становясь похоже на волчицу.

— Ладно, впрочем, чего мы зря время теряем? Беги-ка к своему стаду, козлёночек. И не смей больше мешаться под ногами. Сейчас я отпущу тебя. Пообещай, что не станешь делать глупостей.

— Обещаю…

Женщина вновь коснулась его лба. Прежде чем невидимая цепь подчинения разорвалась, и разум Овода успел освободиться, он торопливо выдохнул:

— Как… как твоё имя, госпожа?

Она помедлила, задумчиво глядя на него сверху вниз, как на досадное недоразумение, нечто мимолётное и ничего не значащее. Словно он был равен однодневке, что на миг подлетела и села на палец, прежде чем исчезнуть без следа.

— Имя мне Хворь. Запомни это и будь паинькой. Не люблю, когда приходится подтверждать его делом.

Эпизод 3. Обитель страждущих

Вспышка воспоминаний. Высокая тень, вычерченная огнём: чёрная, рогатая, с козьей мордой вместо лица. Тень нависает надо мной, сжимая рукоять топора.

Распахиваю глаза.

Над головой низкий потолок: толстые балки, пятнистые от копоти.

Не узнаю комнаты, поэтому не шевелюсь. Вдруг это всё ещё сон, и мне следует подождать, пока я проснусь до конца? Да, мне ведь снился зловещий сон. Только почему тогда тело болит так, будто всё случилось взаправду?

Снизу доносятся шум и чужие голоса. Один из них, женский, вдруг отдаляется. Это больше походит на сонный паралич, когда мозг дорисовывает реальность, и ты не можешь пошевелиться.

Я пробую двинуть рукой, и мне удаётся это сделать. Со стоном приподнимаюсь на локте, инстинктивно хватаясь за лицо. Пальцы натыкаются на ссадину и опухшее место. Шиплю от боли.

Голова изнутри раскалывается, будто кто-то долбит в висок маленьким молоточком в такт сердцу.

Двое кудлатых ребятишек шаркают по полу. Тот, что постарше, взбирается ко мне по приставной лесенке. Таращится на меня, как на зверюгу в клетке. А затем вдруг берёт и тычет мне в бок прутиком.

— Эй! — раздражаюсь. — Отстань!

Мальчишка охает, роняет прутик. Скатывается по лесенке вниз, оступается, падает на пол. Его братишка взвизгивает. Как два перепуганных гуся, они бегут звать на помощь.

— Боже… — проверяю связь на телефоне.

Пытаюсь воззвать к памяти. Вот я зашла в подъезд, вот попыталась вызвать лифт… а затем погас свет. Снег на ступенях. И холод. Жуткий холод.

Страх подкатывает к горлу. Сердце колотится так бешено, что я невольно хватаюсь за грудь.

Может, со мной что-то случилось, и мне отшибло память? Я ведь читала истории, когда люди пропадали, а потом очухивались где-нибудь за сотни километров от дома. Неужели, и я?.. Неужели со мной произошло что-то настолько страшное, что мозг просто вырвал эти воспоминания, как страницу, чтобы не видеть написанного?

Шурша шерстяными чулками по полу, ко мне спешит девушка-подросток. Жестами приглашает сесть за стол. Девушка кутается в кафтанчик без рукавов; русые волосы её заплетены в косу, обвитую лентой. На щеке у девушки чёрная полоска сажи. Видимо, испачкалась, пока возилась у печи.

Проверяю карманы куртки, ища хоть какие-нибудь доказательства случившегося. Но все вещи до сих пор при мне: телефон, ключи от дома, перцовый баллончик, сигареты, зажигалка и даже немного мелочи. Меня не ограбили, вот тебе и раз!

Девушка подходит к печи, отодвигает заслонку и достаёт небольшой глиняный горшочек.

— «Твоя», — она постукивает ложкой по краю горшка.

Может, я забрела к староверам, и эта какая-нибудь община? Скит? Но почему они говорят на чужом языке? Не могла же я в беспамятстве сесть на самолёт и улететь в соседнюю страну? А вдруг меня и вовсе похитили и собираются разобрать на органы?

Пристально оглядываю избу, цепляясь за детали. Ни одной иконы. Стало быть, не просто староверы, а сектанты?

Девушка ставит горшочек на стол, разворачивает сукно.

Времени разбираться нет. Нужно найти вышку и поймать сеть. Это единственный выход, который мне видится.

Растерянно присаживаюсь за стол. Нет, мне ещё рано умирать. У меня ещё ипотека не закрыта.

В избу вбегает встревоженная женщина. Я уже видела её ночью, когда она подавала мужчинам на стол. Даже не понимая её языка, нетрудно догадаться: моему появлению в доме она категорически не рада.

— Здрастье, — стараюсь вести себя спокойно и не делать резких движений.

Женщина бледнеет, и я пугаюсь, что у неё проблемы с сердцем. Глупо, но может, этим сектантам придётся вызывать скорую помощь, и тогда я смогу сбежать?

Женщина взмахами и взглядом даёт понять, чтобы я убралась из её дома немедленно. В этом наши желания неожиданно совпадают.

Девушка, решившая угостить меня кашей, вступает с женщиной в неравный спор. Мне начинает казаться, что они мать и дочь.

Воспоминаю о лютом холоде и той ветряной пустоши. Едва не плачу при мысли, что придётся вновь брести по снегу наугад.

В дверях вслед за хозяйкой вырастает мужчина, вынужденный пригнуться, чтобы пройти в низкий проём. На нём тяжёлый плащ с мехом на вороте. Мужчина распрямляется, медленно поднимает голову и смотрит прямо на меня.

Меня будто прошибает током, от макушки до пят.

Илья!

Нет… нет, этого не может быть. Это не может быть он. Глаза такие же серые, но слишком уж давящий взгляд. Разве что это человек, до безумия похожий на Илью. На вид ему под тридцать. Худощавый, с угловатым лицом, заросшем щетиной. Волосы тёмные, взъерошенные, будто их давно не причёсывали.

В избе виснет молчание. Снаружи раз за разом раздаются глухие удары. Кто-то колет дрова.

— Ты ведь не Илья, да?

Мужчина качает головой.

— Ты меня понимаешь?

Мужчина старательно щурится, будто пытаясь уловить смысл слов по интонации. Чем дольше он молчит, тем яснее мне становится, что поговорить открыто нам не удастся.

Женщина продолжает недовольно квохтать, будто курица, которой в гнездо положили чужое яйцо. Указывает в мою сторону подбородком.

Мужчина стаскивает с плеч тяжёлый плащ и бросает его на лавку. Остаётся в чёрном, грубо сшитой кафтане. Затем подходит и садится напротив. Хозяйка дома всё ещё ворчит. Из сеней показываются взъерепененные детишки.

Мужчина с лицом Ильи кладёт ладонь вниз: «тихо». Подносит палец к губам и к груди: «слушай внимательно, что я буду говорить».

— «Откуда ты?» — повторяет несколько раз, прежде чем я пойму.

— А вы не знаете? — уловив недоумённое выражение его лица, тру лоб и стараюсь ответить проще. Но все мои попытки тщетны. Языковой барьер слишком плотен!

— «Слушай», — он указывает на себя. — «Ты. Ты и я. Вместе идти».

— Куда? Зачем?

Он снова пытается объяснить.

Мои мысли расползаются, внимание ускользает. Не выдерживаю и закрываю лицо ладонями. Как же он похож на Илью! Невыносимо видеть его сидящим напротив.

Мужчина умолкает, и я слышу, как он водит углём по дощечке. Отвожу ладони от лица. Он пытается что-то нарисовать.

— Мне нужно позвонить, — прерываю его. — Я могу от вас позвонить? Телефон. Интернет? СМС?..

Делаю пальцы трубкой и прикладываю к уху. Не понять этого жеста невозможно, так мне кажется. Мужчина делает вид, будто не понимает, лишь настойчиво продолжает гнуть свою линию:

— «Мы идти. Ты вести себя спокойно. Помощь. Понимаешь?»

— Вы отвезёте меня в город?

— «Ты…»

— Что? Не понимаю. Можно ещё раз?

Мужчина рисует угольком дорогу. Человечка, идущего в лес. Качает ладонью, мол, нельзя.

— «Оставаться со мной, иначе…».

Нервно сглатываю. Он хочет, чтобы я пошла с ним и не сопротивлялась? Интересно, чему это я должна буду сопротивляться?

Мужчина рисует что-то рядом с лесом. Приподнимает дощечку, чтобы я могла как следует разглядеть. Не будь я сбита с толку, усмехнулась бы.

Он изобразил кривую собачку. Или волка. Явно что-то злющее и четвероногое, поджидающее меня в лесу.

— Миленько… — всем своим видом выражаю несогласие. — Значит, у вас здесь водятся… волки? Медведи? И если я попытаюсь от вас удрать, меня сожрут? Да?

Мужчина пальцем показывает на себе клыки и делает глухое: «Ар-р».

— Эм… Ладно, я поняла расклад. Можешь больше не утруждаться.

Подкравшиеся к столу дети тычут пальцем в дощечку. Младший из мальцов отнимает у мужчины уголёк и начинает рисовать что-то своё.

Дрожащей рукой беру ложку и буквально заставляю себя есть кашу из горшочка. Каши совсем немного, наверное, это остатки завтрака, которые девушка приберегла для меня.

Куда бы меня ни повёз этот мужчина, мне нужны силы. Если вдруг представится шанс, я должна быть в состоянии бежать. Может удаться оглушить его по голове и угнать машину? Да, точно. Должен же у них здесь быть какой-нибудь внедорожник… Не могут же они жить в полной дикости?

***

Кобылка тихо фыркнула.

Овод снял с гвоздя потник и бросил его кобылке на спину. Выпрямил складки, разгладил.

— До приюта отсюда версты две, не больше, — староста стоял рядом, кутаясь в шубу.

Пока Овод возился с подпругой, староста объяснял дорогу. Овод слушал вполуха.

Девушка, которую Овод собрался везти в приют, стояла у стены и наблюдала за ними с каким-то странным выражением страха и недоверия, будто в жизни ещё не видела ни лошади, ни седла.

— А уж от приюта до города…

Кобылка была мышастой масти, приземистая, с лохматыми щёточками на путовых суставах. Уже второй год таскала Овода по дорогам. Он купил её на торгу у разорившегося крестьянина, отдав почти все сбережения.

Сколько Овод ни гнал от себя жалость к лошади, всё равно поневоле к ней прикипел. Иной раз стал баловать кобылку угощениями, а потом и вовсе назвал Сивкой.

Скверное это дело — имя давать. Случись беда, придётся не просто прощаться с животинкой, но и себя надламывать.

— Приют бедный, — продолжал староста. — Братьев с десяток, не больше. При них хоромина особая стоит. «Лечебница» называется. Туда свозят проклятых да бесноватых. Люди сказывают, их там в клетках держат, словно зверьё. Но уж лучше так, чем чтоб по дворам шастали да на людей кидались…

Снаружи хлева доносился глухой собачий лай.

Овод проверил, ровно ли сидело седло. Затем принёс холщовую сумку, набросил через луку и стал привязывать.

— Ты там поосторожней, — староста замялся, отвёл глаза. — Поглядывай в оба. Мало ли какой бесноватый наружу вырвется.

Овод почуял, что староста что-то затаил, но выпрашивать не стал. Когда всё было на месте, Овод ещё раз проверил подпругу, отвязал повод и вывел Сивку из хлева во двор.

У калитки их догнала Малуша. Она взяла чужачку за руки, крепко сжала и чистосердечно пожелала ей поскорее найти дорогу к своему дому. Чужачка в ответ лишь кивнула, словно догадываясь, что ей пожелали добра.

Здесь староста не выдержал. Он подошёл к Оводу, оглянулся по сторонам и тихо, почти шёпотом, проговорил:

— Если по дороге чего стрясётся, ты уж не серчай. Скажи им: Будимир вас прислал. Поклон игумену передать велел…

Будимир похлопал Овода по плечу.

— Доброй дороги, вражбит. Доживи до весны, а там уж как Господь распорядится. Может, и до седых лет… дотянешь.

Овод склонил голову в знак благодарности.

— Мир твоему дому, староста.

***

Векша брезгливо поморщился.

Казематы выглядели не шибко милее Хозяйских псарен. Та же прелая, звериная вонь.

— И на кой ляд вы их тут держите? Как же смердит…

Казимир, прозванный Гробовщиком, шагал рядом. Он был ниже Векши на голову и двигался не столь порывисто, а с тугой, возрастной статью. На нём висел сорок восьмой год, но он был ещё крепок, напоминая обтёсанный корень. Нос с застарелым изломом кривил его лицо набок.

Гробовщик был у атамана правой рукой; монастырский устав знал так, будто сам его по ночам переписывал, потому-то и годился выступать меж разбойничьей братвой и монахами, не давая им сцепиться.

Впрочем, монахами их можно было назвать разве что с большой натяжкой. Надо ж до такого дойти, чтобы людей в клетках держать, во всей этой сырости, вони и мраке, где и зверь-то долго не протянет.

— Ради прикрытия, — обронил Гробовщик, не замедляя шага. — Сборщики податей сюда не полезут. Побрезгуют. Не станут через этот зверинец ходить — носы зажмут и назад.

Они шли узким каменным коридором, зажатым меж решёток. За решётками, в темноте, тянули своё жалкое существование подопечные лечебницы.

Векша знал: сюда свозили «проклятых», тех, кого надобно было отмаливать, службой Господу возвращать к разуму. Только чем дольше он смотрел на людские оболочки за решётками, тем яснее ему становилось: сюда просто-напросто свозили неугодных, чтобы избавить от них раз и навсегда… Ведь проклятием ни от кого из них не веяло. Он бы почуял.

— Умно… — протянул Векша.

Он зацепился взглядом за исхудавшую женщину за решёткой. Кожа на ней казалась натянутой на кости, будто перед ним был живой скелет, которого забыли похоронить.

Заслышав их шаги, женщина кинулась к прутьям, припала к ним грудью и стала тянуть в коридор руку с сухими, узловатыми пальцами:

— Не пускайте! Не пускайте его ко мне! Он уже здесь... слышите? — её взгляд метнулся на Векшу. — Я спрятала хлеб, чтобы он не отнял… но он уже скребётся под полом! Когти… звериные когти, я видела, как он отбирает хлеб, который должен был достаться детям!

Векша оцепенел.

Интересно, такой эту несчастную сделали здесь, в этих подвалах, или привезли надломленной? Может ли быть, что она тронулась от горя и её отвели сюда за исцелением? А вышло так, что она стала лишь удобным инструментом для разбойников, выбравших приют своим становьем, где можно было без помехи прятать награбленное, а весной, как сойдут снега, потихоньку сбывать.

Жестокая игра, хитрее и придумать сложно.

Порой Векша стыдился больше не той части себя, что досталась ему от чудовища, а той, что была в нём от человека.

Векша остановился и метнул взгляд в сторону, задержав его на кудлатом старике, что сидел на соломе, поджав под себя ноги. От старика тянуло странным, недобрым чувством. Векша замедлил шаг и прислушался к чутью.

— Эй, мужик, — окликнул Векша узника. — Тебя как звать?

Старик медленно поднял голову и глянул на Векшу исподлобья.

— Ян Новак, — он качнул головой, будто в знак почтения. — Но все зовут меня Хонза. Рад приветствовать. Не всякий день здесь выпадает случай скоротать время за разговором. Как нынче погода?

Векша усмехнулся.

— За что сидишь?

— Зимую.

— Не смеши мои подмётки! Нашёл место!

— Всяко лучше, чем в снегу.

— Да ты и впрямь безумец, если так рассуждаешь…

— Эй, — одёрнул его Гробовщик, — мы сюда не языками чесать пришли. Шевелись!

— Прошу простить, — Векша махнул старику. — Срочные дела.

Старик с пониманием кивнул.

— Вечно молодые суетятся… всё куда-то спешат. Возвращайся, парень. Буду рад послушать вести из мира живых.

— Уговор.

С лица Векши сползла натянутая улыбка. Он догнал Гробовщика, уже без прежней беспечности размышляя о происходящем. Тот довёл их до крайней двери. Достал из-за пазухи связку ключей и отпер замок.

Они вошли на склад. Гробовщик чиркнул огнивом, зажёг факелы один за другим. Жёлтый свет пополз по стенам, выхватывая из темноты груды награбленного.

Гробовщик кивнул Векше на ряд сундуков, сбитых из тёмных досок.

— Вот этот. На нём вражбицкая печать. А ты сказывал, что понимаешь немного в этих… как их там? Ну ты понял.

Векша задумчиво поскрёб подбородок, внимательно оглядывая сундук.

— Гляди, если там окажется ерунда, я, право слово, сильно разочаруюсь.

— Открывай давай.

— Чудно, давай-ка поглядим…

Векша присел на корточки возле сундука, вгляделся. На скобе, у самого язычка, лежал знак.

Векша невольно отдёрнул руку, как от раскалённого железа.

Этот знак… Как же это могло так просто попасть в руки этим олухам?! Или это какая-то приманка?

Он наклонился снова, в этот раз осторожней, глядя на знак, точно на змею, свернувшуюся кольцом.

— Напомни-ка… где вы это взяли?

— На тракте. Купчина шёл, богатый, при охране. Возы полные. Ну ребята и решили на нём испытать то сухое зелье… как же его там?

— Ты про огневое зелье?

— Да, огневое. Вышло, правда, что его, купчину, разорвало к чёртовой матери. Охрана вся полегла. Не разбой вышел, а пожарище. Телегу разнесло в щепки. Всё сгорело! Уцелел только этот сундук, его, видать, эта вражбицкая печать сберегла. Теперь бы её снять да поглядеть, что внутри.

Векша слушал, и внутри у него всё холодело. Этим лбам повезло так, что и сказать было страшно. Им в руки попали крохи редкого огневого зелья; за одну пригоршню такого иной мужик мог бы не дом, а целую деревню выкупить, и ещё бы сдача осталась. А эти идиоты, обрадовавшись, как мальцы на ярмарке, вздумали с этой штукой забавляться. Или просто не оказалось связей для сбыта?

Как ни удивительно, удача повернулась к ним самым неприглядным местом. С помощью огневого зелья они ограбили того, кого им грабить не следовало.

Векша смотрел на печать. Он узнал бы её из тысячи, так как видел множество раз. Метка одного из постоянных поставщиков Хозяина. Снимать такие умел лишь сам поставщик да несколько приближённых Хозяина. Векша знал это наверняка. Он сам снимал эти печати, когда принимал груз. Значит, этот сундук шёл к Хозяину.

Эти дурни ограбили его Хозяина, и даже не поняли, в какую яму шагнули.

И что теперь? Перерезать всем глотки, вернуть добычу законному владельцу? Неужто ради этого он месяцы терпел их тупые разговоры, втирался в доверие и ел с ними из одного котла?

Нет, Хозяин приказа действовать не давал…

Векша попробовал улыбнуться, скрывая волнение.

— Прости, Гробовщик, — он выпрямился. — Я не могу это вскрыть.

— А, прах с тобой!

Пришлось солгать. Отпереть этот сундук значило бы выпустить на волю погибель.

И тогда его внезапно осенило.

— Эй, по поводу того огневого зелья… а как оно вообще к вам попало?

Эпизод 4. Гробовщик и вдова

Из растопленной бани выбился надсадный крик матери.

Овод бежал с ведром воды, запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами на лбу. Бежал и не чуял под собой ног. Вода выплёскивалась через край, облизывая холодом запястья.

Тем летом ему должно было исполниться тринадцать лет, и он уже давно не носился по двору, а держался степенно, перенимая неторопливые повадки взрослых.

Овод слышал, как собачились между собой взрослые. Роды шли худо и грозили обернуться бедой. Роженицу могли не спасти… Мамку могли не спасти.

От этого понимания мир вокруг Овода становился блёклым, как линялое полотно, замаранное рыхлой, разбухшей грязью со двора.

Овод добрался до бани и вдруг сбился с шага, обронил ведро. Вода выплеснулась на тропинку, обдав на ногах лапти и онучи.

Возле бани стоял отец с соседками. И рядом с ними… Хворь! Та самая баба из леса, из-за которой он по ночам просыпался, тяжело дыша. Она являлась к нему в страшных снах, хохоча, как обезумевшая бесовка.

Неужто Хворь прибыла, чтобы исполнить обещанное? Но ведь он никому и словом не обмолвился о том, что произошло на опушке леса!

«Перережу всю твою семью», — в памяти шевельнулся её могучий голос.

Нужно было предупредить всех об опасности. Хворь готовилась зайти в баню к повитухам. Времени было в обрез!

Овод схватил топор, наспех оставленный отцом у чурбака после колки дров.

— Что ещё? — отец грозно воззрился на Овода.

Хворь обернулась, и внутри Овода всё враз стянуло холодом.

— А-а, пастушок, — скучающе протянула она, словно приметила знакомого щенка во дворе, вертящегося под ногами и требующего ласки.

Овод хотел было крикнуть: «Убирайся!», но от страха перехватило дыхание. Вспомнилось, как Хворь играючи умертвила тех чужаков на опушке. Словно не жизни лезвиями срезала широкими взмахами, а траву на покосе.

— Я пришла помочь, — Хворь сузила веки.

Овод нервно сглотнул. Нет, его было не обмануть! Как эта злодейка могла помочь его матери? Скорей уж добить её пришла или унести ребёнка!

Дверь бани распахнулась, и на крыльцо вывалилась краснощёкая, запыхавшаяся повитуха.

— Ой, беда… — заскулила старуха. — Умирает, родимая… Умирает. Иди, хозяин, прощайся с женой своей…

Хворь оттолкнула повитуху в сторону и скрылась за банной дверью.

— Кто это? — повитуха всплеснула руками. — Богомерзкая вражбитка?! Совсем с ума посходили!

— Замолчи, — отрезал отец. — И не вздумай мешать.

Топор выскользнул из ослабевших рук Овода.

Как же они без мамки? Кто же будет по ночам качать люльку с сестрой, приговаривая шёпотом? Кто станет прясть пряжу, у окна, при свете лучины? Кто будет ждать его возвращения: пускай он вновь в грязи по колено, или с ободранными штанами, но всё равно глядеть на него так, словно он ей самое дорогое на свете?..

Бабка на крыльце плакала навзрыд, а вместе с ней и сгрудившиеся вокруг соседки.

От бабьего воя в груди становилось тесно.

Как только разнёсся тонкий, пронзительный крик младенца, отец кинулся к бане, будто на пожар. Отца пытались придержать, загородить путь, но он только съездил куму в глаз и, оттолкнув прочих, ворвался в банную горенку.

В поднявшейся суматохе про Овода забыли, и это он смог подкрасться ближе. Сквозь визгливый крик младенца ему мерещились тихие, рваные стоны матери.

Овод хотел уже было рвануть следом за отцом: влететь в горенку, прижаться к мамке и разреветься, не стыдясь никого вокруг. Но на дороге его возникла Хворь.

Он отшатнулся. Женщина была вся в крови.

— Куда это ты собрался? Ступай. Дай матери передохнуть. Ей сейчас не до тебя.

Хворь подошла к корыту и принялась полоскать руки.

— Кто ты? — Овод дрожал, зуб на зуб не попадал от волнения.

— Вражбитка. Разве не слышал? Ты туговат на ухо или просто туповат?

Соседки рядом шептались и спорили по поводу вмешательства вражбитки в роды.

Хворь устало вздохнула.

— Я спасла их землячку от смерти, а они всё равно осыпают меня упрёками. За то, что я знаю больше, чем их скудные умы в силах постичь. Люди… вас так много развелось на этих землях, а вы по-прежнему просты, как маковые зёрнышки!

Овод опомнился.

— Я думал, ты пришла убить всех, как убила коз и… тех людей.

— Коз? Каких ещё коз? А-а… — Хворь горестно усмехнулась. — Значит, ты вступился за мать. Ну что же… Смелости тебе не занимать. Вот только ты неверно всё истолковал. Те двое, что ты видел, людьми не были. Упыри. Или… ожившие мертвецы. Называй как хочешь. Они твоих коз и погрызли. Если бы я не вмешалась, они бы и тебя обглодали до косточек.

Хворь помолчала, будто прислушиваясь к потаённым мыслям, и вдруг пожала плечами:

— Людей я напрасно не убиваю. По крайней мере, пока они сами не сделаются слишком настойчивыми. Как мухи, понимаешь? Или нет, не просто мухи — оводы. Цепки сволочи.

— Я…

— Хватит мямлить! Ну?

Овод уставился на свои ладони, будто это его руки, а не руки Хвори были испачканы кровью.

Беспомощность наводняла его подобно болотной мути. Хотелось сорваться, убежать в чащу и никогда больше не называть себя человеком.

— Возьми меня в ученики.

Лицо Хвори вытянулось от изумления.

— О-о… Занятно! Не каждый день человеческое дитя просит меня его… приручить. Одомашнить? Неважно. Сколько тебе лет? Когда вы, люди, становитесь взрослыми? Хм. Нет, ты явно ещё не дорос, чтобы принимать решения самостоятельно. Беги-ка, спроси разрешения у родителей. Уверена, они будут в восторге!

— Я просто… — Овод смахнул рукавом предательскую сырость с лица и поднял на Хворь размытый взгляд. — Я не хочу больше… чувствовать себя настолько слабым. Сделай меня сильнее! Прошу. Ты ведь… вражбитка. Когда мне посчастливится снова встретить кого-то вроде тебя?

— Да, это что-то любопытное… — Хворь стряхнула воду с рук и приблизилась. — Прости, козлёночек. Сейчас мне не охота брать под крыло кого-то из вашего вида. Не пойми превратно: княжич или пастушок, мне разницы никакой.

Она потрепала его по волосам.

— Просто вы, люди… Нет, скажу проще. Мне сейчас некогда возиться с человеком.

***

Ложка лежала в пальцах, но от одного только взгляда на здешнюю стряпню становилось не по себе. Голод отползал, уступая место брезгливости.

«Ну и ну», — Векша подавил вздох разочарования. — «Как же меня разбаловала жизнь при дворе Хозяина…»

Векша оглядел трапезную, забитую народом после окончания молельной службы.

Возле стены, за длинным столом, плечом к плечу притулились монахи в изношенных рясах. Насельники сидели смирно, уткнув глаза в стол, надеясь не зацепиться взглядами за разбойничью рожу. Иногда кто-нибудь из них вздрагивал от резкого, режущего хохота.

Один монашек, молодой, с вихром на лбу, и вовсе единожды пролил на себя кипяток. Векша приметил, как монашек сжал кулаки и сквозь сцепленные зубы что-то злобно прошептал соседу. Тот только украдкой тронул парня за локоть, понукая молчать и не высовываться.

Векша скучающе ковырнул ложкой в миску. Что ж… такова была доля у здешних хозяев. Приходилось терпеть паскудство гостей, ведь те не скупились и отсыпали приюту долю и с награбленного, и со сбыта.

Монастырёк-то был беден: поля вокруг скудные, земля тощая, а подати с поборами, — не приведи Исток! — могли и в могилу свести. Зимой было и вовсе худо: ни паломников, ни подаяний, хоть волком вой.

А ватажники, хоть и вели себя, как зверьё, объедков после себя оставляли столько, что весь приют мог насытиться. Они набивали амбары съестным, и, если уж прижмёт, могли встать против других лиходеев, ещё голодней и лютей их самих.

Так что монастырёк в тяжёлые времена держался не на одной лишь святости.

Ватажники шумели у печи, как в корчме: говорили с полными ртами, чавкали, перебивали друг друга. Один по прозвищу Прыщепа, разгорячённый брагой, рассказывал, стремясь блеснуть своим остроумием:

— А вот, братцы, было давеча на торгу… Стоит молодуха, жеребца продаёт. Ну, я подошёл, поглядел, а у коня под брюхом хозяйство болтается. Я и спрашиваю, мол: «Сколько лет коню?». Она и говорит: «Три года». А я ей: «Бог ты мой, это ж надо! А мне вон тридцать, а хуй поболе будет, чем у твоего жеребца! И такой, что ладонью не обхватишь! Показать?».

Прыщепа захохотал, запрокинув голову. Вокруг тотчас подхватили. Кто-то даже ногой бухнул в пол от веселья.

Векша скривил губы в подобие улыбки, тщась не выделяться из ватаги.

— Дурак ты, право! — подхватили за столом.

— Эй, — Мирко, сидевший сбоку, ткнул пальцем в миску Векши. — Ты чего это не ешь? Захворал?

— Ага… — лениво отозвался Векша. — Живот ноет. Забирай, если влезет.

Мирко с готовностью закивал. Суетливо вцепился в миску, будто на неё предъявлял права кто-то ещё.

— Влезет-влезет! Признателен, братец! А ты, это… Сходи, у монахов спроси. Может, отвар какой сварганят? Должен же от этих затворников хоть какой-то прок быть, а?

Векша угрюмо вышел из-за стола.

— Чего это с ним? — услышал он за спиной.

— Да срать попёрся.

Двор лежал пустой, выстуженный, с редкими тёмными пятнами земли у порога. На ветру поскрипывали ворота, постанывали обледенелые жерди.

Векша вдохнул полной грудью.

Как же он устал от этого места! Не то чтобы Векша считал себя образцом для подражания, но среди этих тупоголовых говноедов он чувствовал себя как бисер в навозе. Жизнь в богатом тереме изнежила его, сделала чересчур высокомерным, и теперь пребывание среди этих вшивых бродяг обкарнывало ему душу с кощунственной небрежностью.

Если ещё атаман и несколько его главных помощников могли посоревноваться в сообразительности, то с остальной массой Векша понукал себя кривить лицо в улыбке с таким усердием, что порой сводило скулы.

От горестных дум Векшу отвлёк птичий крик.

В белёсом зимнем небе мелькнули крылья. Хлопнули над самой головой, словно тёмные лоскутья на ветру. На стреху тесовой крыши над крыльцом опустилась ушастая сова. Птица качнула хвостом и притихла, уставившись вниз своими янтарными глазками, больше походящими на капельки смолы, блестящие на солнце.

— Ну наконец-то! — оживился Векша. — Таволга? Это ведь ты? Проклятье, я устал ждать! У меня тут для Хозяина вести…

Сова дёрнула головой.

— Что ещё? — Векша упёр руки в бока. — Да здесь никого нет! А, ладно… давай отойдём.

Он направился к воротам. Заглянул в пустующую караульную нишу. Затем, не мешкая, поднялся по приставной лестнице на стену.

Стена представляла собой высокий частокол из потемневших брёвен на земляном валу. За стеной белело поле, местами прорезанное торчащими кустами. Чуть дальше начинался тёмный еловый лес.

Векша выпрямился. Налетевший ветер зашуршал по стене, ударил в скулу. Векша накинул меховой капюшон и отвернулся лицом к монастырю.

Таволга, вернее, сова, чьим телом овладела вражбитка, устроилась рядом на одном из кольев частокола. Узкие перьевые «ушки» совы шевелились от ветра. Вблизи Векша разглядел на её лапе кожаный ремешок с маленьким свёртком.

— Ну? Какие будут указания? — Векша потянул было руку к сове, чтобы отнять свёрток, но птица недовольно отстранилась, будто он мог запачкать её своим прикосновением.

Таволга издала хриплый резкий звук.

— Что? — возмутился Векша. — Ладно, понял. Сперва мне нужно выложить всё, что знаю, да?

Сова вкрадчиво ухнула.

Без долгих предисловий Векша поведал Таволге о том, что ему удалось разузнать. Камышовые Коты ограбили Хозяина с чьей-то помощью. Кто-то снабдил их огневым зельем.

— Ещё здесь под замком сидит один старик, — Векша с серьёзным видом уставился на смотровую башню. — Не знаю, что-то с ним неладное. Попробую разузнать о нём побольше. На этом всё. Ну? Теперь я могу узнать, что мне делать дальше? Мне опостылело здесь прозябать…

Сова не отозвалась, и Векша принял её молчание за знак согласия. С сомнением косясь сове в морду, будто она могла клюнуть его промеж глаз, Векша осторожно принялся развязывать ремешок на её лапе.

— Проклятье, надеюсь, теперь-то Хозяин позволит мне вернуться?..

Векша снял свёрток, но прочесть не успел. Сова вдруг раскрыла крылья и, зачерпнув морозный воздух, взмыла в небо. Векша отшатнулся, выругался вполголоса.

— По морде чуть не задела…

Векша размотал свёрток и вчитался в послание. По лицу его пробежала судорога. Готовность действовать быстро сменилась удивлением, затем отвращением и наконец — горестным пониманием неотвратимости.

Неожиданно снизу возле ворот с внешней стороны донёсся чей-то голос:

— Эй! Откройте ворота! Есть там кто?

— Что за?.. — огрызнулся Векша, сминая свёрток. — Бесовщина! Вы ещё кто?

Он сделал шаг и выглянул из-за частокола.

На дороге перед воротами стояли двое. Тот, что был выше, в чёрном плаще, подбитом мехом, держал за уздцы серую лошадь.

— Что вам нужно? — крикнул Векша, не скрывая раздражения.

— Помощь.

Векша не сдержался. Он ещё не успел осмыслить прочитанный приказ, как в ворота стали долбиться какие-то очередные проходимцы.

— Так валите искать её в другом месте! — залаял Векша.

Мужчина в плаще заметно растерялся.

— Со мной девушка, — он указал пальцем на своего спутника. — Ей бы… кому показаться, из ваших.

— Иди показывай свою девку другим желающим! — Векша не сдержался и пригрозил мужику кулаком.

— Я могу… заплатить, — растерянно отозвался мужик.

Векша сцепил зубы, сдерживая ругань. Эти двое внизу были не виноваты в том, что он злился. Но они попались ему под руку не в самый подходящий момент.

— Ах да, — мужик словно вспомнил что-то подходящее. — Будимир просил передать поклон игумену. Мы от него.

— Что? — Векша подозрительно сощурился, нагнуло голову, будто старательней прислушиваясь. — Какой ещё Будимир? Проваливай, ты! Полудурок!

— Будимир, староста из деревни…

— Ты тупой? Проваливай, сказал! А, погоди-ка… Будимир?

Векша брезгливо поморщился. Он неожиданно вспомнил, что атаман заключил со старостой близлежащей деревеньки соглашение о сотрудничестве.

— Твою мать! — Векша захотел было сплюнуть через частокол, но сдержался. Не хотелось оскорблять гостя ещё больше, если его плевок сдуло бы ветром тому в морду. — Стойте там, мы откроем ворота…

Векша бросил взгляд на девушку. На ней была мужицкая одежда странного покроя, легко было не признать в ней женщину. Наверное, очередная безумица, которую привели лечить молитвами.

Впрочем, какое ему до неё дело?

Вдруг внутренности его стянулись в тугой узел. Векша снова обратил внимание на мужика в плаще. Из-за расстояния и следа Таволги он не почувствовал сразу, но… теперь всякая догадка сменилась уверенностью. Вот почему Таволга поспешила убраться отсюда так быстро!

Это был вражбит! Какого лешего он здесь забыл?

***

Место, куда меня привёл Лже-Илья, выглядит в точности, как я и боялась: сколоченный из дерьма и палок «скит» на отшибе. Можно даже не сомневаться, если я туда зайду, то уже больше никогда не выйду. Сектанты будут морить меня голодом и холодом, и в итоге я лишусь рассудка.

Перспектива чересчур радужная, от неё даже глаза щиплет.

Лже-Илья ведёт лошадку под уздцы внутрь ворот, но вдруг останавливается и смотрит на меня, замешкавшуюся позади.

— «Пойдём», — зовёт он.

— Не, — качаю головой, начинаю пятиться. — Не, мы так не договаривались. Ты меня туда не затащишь.

— «Всё хорошо», — Лже-Илья увещевательно продолжает. — «Нам нужно туда, помощь, нам нужна там помощь».

— Да, помощь… ага.

Что же мне делать? Бежать не выход — догонят моментально. Отбиваться? Лишат зубов точным ударом по челюсти.

Сжимаю в кармане перцовый баллончик. Нужно было использовать баллончик раньше, когда мы были одни на дороге! Но я засомневалась, решила дать шанс этому Сусанину привести меня в безопасное место. И зачем я так опрометчиво себя повела? Сходство с Ильёй ещё не делает его достойным доверия.

Из скита встречать нас выходят двое. Первый — хромоногий мужик в меховой шапке, с землистым лицом и косматой бородой. Второй — куда приятней на вид. Тот самый, что общался с нами из-за забора.

Когда второй приближается, мне удаётся рассмотреть его повнимательней.

Гнев успел схлынуть с его худого, скуластого лица, но «сектант», или кто он там такой, всё ещё заметно супится. Лоб его прикрывают растрёпанные тёмно-рыжие волосы, задевая густые сведённые брови. Зелёные, глубоко посаженные глаза не упускают ни одного лишнего движения, словно он молча сопоставляет всё, что видит, с какими-то своими невысказанными размышлениями.

Тот, что в шапке, указывает в мою сторону, обращаясь к Лже-Илье:

— «Что с ней? Почему встала, как вкопанная?» — угадывается по его недовольной интонации.

Лже-Илья глухо отвечает.

— «Ты!» — мужик в шапке машет рукой. — «Топай-ка сюда!»

Не двигаюсь с места. Тело с ног до головы дрожит от ветра. Мы шли целый час, и я успела немного вспотеть. Ехать на лошади тихим темпом было невыносимо холодно.

Оглядываюсь на лес. Что страшней: заблудиться в еловом лабиринте наедине с волками или оказаться запертой вместе с сумасшедшими сектантами, вдали от цивилизации?

Ни антенн, ни проводов, ни вышек — ничего, что напоминало бы связь! Неужели они общаются с внешним миром через посыльных? Или у них есть переносная рация?

Лже-Илья осторожно приближается, терпеливо протягивает мне руку. Едва перебарываю желание обрызгать его из перцового баллончика.

Его невозмутимость бесит. Его схожесть с Ильёй — бесит.

Прячу руки в карманы, не желая отвечать на приглашение. Делаю долгий вдох, выдох.

— Да чтоб вас!

Пусть не думают, что им удалось меня так просто запугать. Я просто стараюсь выждать подходящий момент, чтобы сбежать, вот и всё. Не хочется получить новый тычок по лицу раньше времени.

Да и попасть в уборную бы мне не помешало…

***

Монах, представившийся Гробовщиком, задумчиво почесал русую бороду.

— Мда… — он выставил руки в колени, принимая натужную позу.

Овод скрестил руки на груди и опустил взгляд на девушку. Та сидела на скамье, сложив ладони на коленях, время от времени притопывая каблуком от нетерпения.

Оказавшись в тепле, девушка сняла цветную шапку и теперь сидела невозмутимо, ничуть не стесняясь оставаться простоволосой в кругу мужчин. При себе у девушки не было ни платка, ни кички.

— Ты погляди-ка, — Гробовщик указал жилистым пальцем, — баба вроде молодая, а волосы острижены… Видать, вдова.

Овод качнул головой.

— Не знаю. Времени не было выяснять.

— Ну а зовут-то хоть как? — Гробовщик поднял на Овода сосредоточенный взгляд.

— Зовут?

— Прах тебя сгуби! Ты приволок сюда чужую бабу, и даже не знаешь, как её там звать? На кой ляд она тебе вообще сдалась?

Овод переступил с ноги на ногу, мастеря гримасу рассеянности.

— Мне всё равно по пути. Решил помочь.

— Помочь, — хмыкнул Гробовщик, выпрямляя спину. — Не смеши мою оскомину. Скажи уж прямо: девка в душу запала. Решил её сперва приголубить, чтоб оттаяла.

— Мне женщина сейчас ни к чему.

— Ты, стало быть, просто не знаешь, как ими пользоваться, — ухмыльнулся лысый детина возле выхода.

— Я имел в виду, — спокойно продолжил Овод, — мне некогда о ней заботиться. Если никто из вас не знает её языка и не может выяснить, откуда она взялась, и куда хочет вернуться, я просто отвезу её в город.

— Оставляй здесь, раз не нужна, — лысый осклабился. — Найдём вдовоньке применение.

Овод шевельнул желваками, побарывая раздражение.

— Разве у вас здесь не мужской монастырь?

— В приюте и баб хватает, — Гробовщик шмыгнул носом. — Сумасшедшие они бесполые, понимаешь?

— Всё-таки не стану вас утруждать. Отвезу её в город и пристрою там, чтобы наверняка.

— Как знаешь. Ну, что, вдовушка? Приступим?

Все в горенке уставились на девушку.

«Вдовушка» заметно напряглась.

— Как тебя кличут — обратился к ней Гробовщик. — Речь юрманскую разумеешь? Веждарей? Нет? Хм… а церковное слово слыхала, а?

Гробовщик всё же смог удивить Овода. Он знал пять языков, и по одному звуку умел распознать горный или степной говор. Но всё оказалось впустую. Девка махом отмела все его расспросы.

И всё же бился он не напрасно. Пользуясь мешаниной из известных ему языков, Гробовщик сумел выудить кое-какие сведения.

— Татианой её зовут, — отвлёкся Гробовщик. — Хм. Стало быть, соларийка?

Татиана хотела попасть домой и не знала, как очутилась в деревне. Мужа у неё не было, но, похоже, кто-то из её близких недавно умер. На этом месте разговора она как-то подозрительно покосилась на Овода.

— Я никого не убивал, — поймав на себе многозначительный взгляд Гробовщика, поспешил высказаться Овод.

Узнав, что собравшиеся не собираются держать её взаперти, Татиана заметно оживилась. Она снова принялась твердить: «интернет», «позвонить», но Гробовщик этих слов так и не распознал.

— Хочет послать кому-то весточку, стало быть…

— Что не так? — поймав Гробовщика на том, что тот мрачно призадумался, спросил Овод.

— Дело в том… эта женщина, должно быть, из знатного рода. Одежда, повадки — да и руки. Взгляни. Она в жизни тяжёлой работы не знала.

— И? Есть мысли?

Голос Гробовщика изменился, стал суше.

— За неё могут дать большой выкуп.

Повисло тягостное молчание.

Овод покосился на Векшу. Тот стоял у стола, присев на край, и как бы невзначай перекатывал между пальцами ножичек. Прежде Векша ловко метал их в рисунок на стене — старую мишень, иссечённую в центре.

— И что теперь? — посмурнев, спросил Овод, догадываясь, что дело заходит в тупик.

— А теперь… — Векша жадно ухмыльнулся. — А теперь вытяни руки перед собой, дурень, и не вздумай сопротивляться, когда мы станем тебя связывать. Иначе следующий мой бросок будет ей прямёхонько в голову.

Эпизод 5. Облик эрхвы

Овод потёр слезящиеся глаза.

Без солнца ослабла мера времени: бодрствование и сон перемешались. Тело не знало, когда отдыхать.

— Надолго мы здесь? — он бросил взгляд на повязку, обвязывающую его запястье.

На ткани заскорузла кровь. Пока Овод двигался, собирая травы, рана раскрылась.

Хворь, устроившись в корнях исполинского древа, закинула ногу на ногу. Наставница предпочитала не утруждать себя понапрасну, и потому все заботы по сбору сырья ложились на Овода.

— Месяц, два, — протянула Хворь отрешённо. — Пока твоё тело не приспособится к эрхве.

Он так и замер на коленях посреди малахитовых всполохов.

— Месяц?! — Овод выронил холщовый мешочек, в который он складывал листья. — Это же так долго! Зачем обязательно ждать здесь? Почему не подняться на поверхность и ждать там?

Хворь скользнула по нему ленивым взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Ты безнадёжен, и нет смысла тебя учить, если ты задаёшь настолько простые вопросы.

Овод сцепил зубы, признавая справедливость упрёка.

— Если эрхва не приживётся, — наконец произнёс Овод спокойнее, снова возвращаясь к сбору, — или её окажется мало, здесь можно добыть ещё её «соцветий». Верно?

— И это не всё.

— Не всё?..

Хворь мягко усмехнулась.

— Если эрхва приживётся, нам с тобой потребуется место для учения. Здесь же нас не станут отвлекать понапрасну. Да и… теплее тут гораздо. Терпеть не могу холод и стужу. Скажи-ка, козлёночек…

— Я же просил меня так больше не называть!

— Хм, это уж мне решать, как тебя называть. Теперь ты принадлежишь мне. Так о чём это я? Ах да! Почему ты так торопишься отсюда выбраться? Разве эти пещеры не пленяют твою душу первобытной красотой?

Овод выпрямился и окинул взглядом окрестность: огромные известняковые своды, опоенные влагой, и под ними — буйные чащи, выросшие наперекор камню.

Пещеры Галлу-Дар, — или в переводе на ирийский «Корней Мира», — некогда почитались как священные рощи, где альвы черпали силу самой земли, обращая её в могущественную и тонкую, почти ювелирную вражбу.

Было, однако, это столетия назад. Народ альвов, — иначе названных бессмертными, — иссяк, словно родник, ушедший в камень. Земли их заполнили люди. Однако, прежде чем кануть в небытие, альвы уничтожили свои знания, чтобы те не достались новым хозяевам.

Потому места Галлу-Дар оставались непотревоженными: сюда не ступала нога человека. А если и ступала, — к примеру, исследователи с княжескими отрядами, — то неизбежно все гибли, не имея ни сил, ни разумения бороться со стихиями, сторожившими эти глубины.

Без должных знаний владеть этими местами было невозможно.

Многие пещеры Галлу-Дар были сожжены, иные разрушены, а в некоторые проходы обрушили сами альвы, навеки запечатав дорогу к своим святилищам.

Всё это Овод узнал от Хвори, как и то, что она сама являлась представителем бессмертного народа.

— Значит, — узнав правду, обомлел Овод, — мне никогда не стать настолько же сильным, как ты? Ведь ты… не человек!

— Таким как я в точности — нет, — согласилась Хворь, не тая довольства. — Но если тебе хватит упорства, ты станешь способным на то, что твоим соплеменникам и не снилось.

— Какого это жить больше столетия?

— Есть время изучить всё на свете.

— Разве это не больно?

— Больно? Что ты имеешь в виду?

— Разве не больно… прощаться? Хоронить друзей, близких?

— Люди для нас, всё равно что… для вас животные. Собаки или кошки. Станешь ли ты носить всю жизнь траур по умершему псу? Вижу, тебя задевает, что я приравниваю жизнь человека к животному? Этот взгляд. Мне уже приходилось видеть такой прежде. Когда-то у меня был ученик. Тоже человек, как и ты. Мои слова сильно повлияли на него, и он стал жаждать бессмертия.

— И что с ним стало?

Хворь погрузилась в тяжёлое раздумье.

— Каждому созданию от рождения дан свой образ и порядок существования. Даже если кто-то с помощью вражбы исправит тело, он останется не в силах переменить саму основу. Подобное скорее погубит человека, чем переродит его в иной род.

— Но разве то, что ты со мной сделала — не то же самое? Или ты решила проверить, выживу ли я?

Овод вытянул перед собой руку, куда Хворь вживила эрхву — живые споры, укоренившиеся под его кожей, подобно тёмной паутине. Отыскать эрхву возможно было лишь в пещерах Галлу-Дар.

— Я говорю о чём-то более значительном, — Хворь взяла его за ладонь, перевернула, внимательно всматриваясь в своё творение. — Но ты частично прав. Эрхва прорастает в человеческом теле, приближая его к подобию тела альва.

Она выпустила его ладонь. Овод изумлённо вскинул брови.

— То есть, ты пытаешься сделать меня бессмертным?!

— Нет, эрхвы для этого будет недостаточно. Можешь не переживать, своих праправнуков ты не переживёшь. Представь, что вражба — сеть сосудов. Огромные силовые русла, опоясывающие континент. Они тянут силу из земли и несут её, как кровь по жилам.

— Значит, эта эрхва в моём теле будет давать мне силу?..

— Не перебивай, козлёночек. Терпеть не могу, когда меня перебивают!

Хворь вскинула руку, желая коснуться его лба. Но Овод рывком отпрянул, закрывшись ладонью.

Хворь проказливо хихикнула.

— Так ты помнишь, что тогда произошло?

Овод кивнул, хоть и не до конца понимая, как именно сработала тогда вражба. В тот день, когда они впервые встретились в лесу, и Хворь заставила его замолчать и повиноваться каждому слову.

— Знак, что я начертила на твоём лбу, — продолжила Хворь, убрав руку, — ключ, чтобы пробудить эту самую силу земли. С помощью знаков можно останавливать кровь, взламывать замки, срывать равновесие, перенаправлять или сгущать силу в нужной точке. Вот только знак работает только если он вписан правильно. Необходимо выверить место, направление, расстояние до других знаков, угол к силовому руслу…

— Эм…

— Проще говоря, оплошность при наложении знака может вызвать нежелательные последствия. Сила бьёт не туда и не так, как нужно. Я понятно изъясняюсь?

— Да, просто... я не ожидал, что всё устроено именно так.

— Есть ещё одна загвоздка. Чтобы пробудить знак, необходима… наследственность. В нашей крови есть то, что «цепляет» поток, позволяя пробуждать знаки. У вас же, у людей, такой способности нет. Поэтому вражбиты идут обходным путём.

— Вживляют эрхву…

Хворь кивнула.

— Вот только эрхва — не инструмент без цены. Оплошность в знаках при наличии эрхвы опаснее. В первую очередь для того, кто её использует… Поэтому помни. Если станешь торопиться, если не будешь слушать мои наставления, вероятней всего ты просто умрёшь. И всё будет напрасно. Уяснил?

Овод сидел в траве, вслушиваясь в журчание подземных рек. По камню пробежала увесистая белая саламандра и скрылась в резных папоротниках. Тёплый свет мягко сочился из прожилок листьев, мха и влажной коры, растекаясь по земле золотистыми пятнами.

Создавалось впечатление, что в траве таилось маленькое солнце.

— Почему ты так торопишься отсюда выбраться? — и вот спросила Хворь, отдыхая под раскидистым деревом, напоминающем иву. — Разве эти пещеры не пленяют твою душу первобытной красотой?

Овод пожал плечами:

— Не забывай — я всего-навсего человек, — с ехидством отозвался он. — А мы, людишки, жить под землёй не приучены. Не то что вы, альвы. Вам доступно многое из того, что нам, тупым животным, так сразу не постичь!

Наставница переменилась на глазах. Голос её, прежде всегда мягкий и женственный, огрубел, стал строгим. Овод никогда прежде не страшился её так, как в это мгновение. Даже тогда, в лесу, она казалась иной.

Оводу почудилось, будто вместо красивой женщины у корней дерева возникло хищное создание: с тёмными провалами вместо глаз и острыми, шипастыми зубами.

И от этого создания веяло сырой могилой.

— Вижу, ты не до конца отпустил обиду, человек, — голос её распался на множество голосов, будто в одной груди заговорила целая орава. — Советую тебе всё же приструнить свою гордыню. Гордыня губит ваш род вернее всякой хвори.

Лишь много лет спустя Овод понял: тогда Хворь открыла ему своё истинное обличье вовсе не затем, чтобы сковать его страхом. И не затем, чтобы унизить его, напомнить, кто стоял на вершине, а кто оставался лишь жалким насекомым, живущим рядом с ней лишь по прихоти, ради мимолётной забавы.

Хворь боялась повторить свою ошибку. Как всякий добросовестный хозяин страшится привязаться, но не доглядеть: позволить любимому «псу» одичать, сорваться в бешенство, чтобы не оставалось иного выхода, кроме как собственными руками оборвать ему жизнь.

***

Векша сорвал с головы вражбита холщовый мешок.

— Вот мы и на месте, — он радушно толкнул того за решётку. — И давай-ка без хитростей.

Вражбит медленно шагнул вперёд, бесшумно ступая онучами по земляному полу, присыпанному соломой — сапоги, как и верхнюю одежду, у пленника отобрали сразу. Запястья вражбита оставались связаны верёвкой за спиной.

Когда дверь в темницу захлопнулась, вражбит по-змеиному уставился на Векшу сквозь прутья.

Наверняка вражбит желал бы сказать нечто приличествующее моменту, но рот его оставался заткнут кляпом, и бедолаге ничего больше не оставалось, как выражать свои переживания шевелениями бровей.

— Ну вот и славно, — Векша отряхнул ладони. — Располагайся поудобнее: задержишься ты здесь надолго. Все жалобы предъявляй монахам. А я, как говорится, умываю руки.

— О, у нас гости, — вяло обрадовался Хонза из соседней темницы. — Милости просим!

— Прости, старина, — Векша качнул головой, — но, боюсь, поболтать с ним тебе не выйдет. У него рот… занят.

— Хм, — Хонза нахмурился. — Порядочному человеку затыкать рот не пристало. Видно, он не мастак следить за языком?

— Ага! — подхватил Векша. — Вёл себя совершенно возмутительно. Скрепя сердцем, пришлось его сюда вести. Пущай хорошенько поразмыслит о своём поведении.

Овод закатил глаза, ясно давая понять, что считал происходящее нелепым балаганом.

— Сказать по правде, — вздохнул Векша, уперев руки в бока, — Я так до конца и не понял, что ты вознамерился сотворить с той девушкой. Вражбит пытается пристроить чужую женщину в храме? Пф! Не смеши. Бьюсь об заклад, ты уже придумал продать её на невольничьем торгу или… пустить под нож ради своих вражбицких изысканий. Даже не знаю, что для бедняжки хуже — остаться в лапах у вражбита, что прикидывается благодетелем, или торчать в этой разбойничьей норме. Хрен редьки не слаще! И всё же… зачем позволил себя связать ради какой-то незнакомки? Видать, не такой уж ты способный, как я решил было вначале.

Овод громко замычал, но Векша лишь отмахнулся.

— Всё, с тобой я закончил. Прояви уважение, у меня, вообще-то, дел по горло. Скажем…

Векша указал большим пальцем себе за плечо.

— Я обещал вон тому старику занять его разговором. Как тебя там звать, напомни?

— Можешь назвать меня Хонза.

— Хонза, верно… Слушай-ка, я приметил ожоги у тебя на руках. Где же это ты так умудрился обгореть?

Хонза помолчал, недолго, но и этого Векше хватило, чтобы понять: старик насторожился.

— Долгое время я был… чем-то вроде мастера по веществам, — наконец усмехнулся старик, бросая вызов своей правдой. — В большом городском училище, где собирались учёные люди.

— Мастер по веществам?

— Да, — Хонза показал руки, изуродованные ожогами. — Я занимался тем, чтобы в больших мастерских огонь, котлы и всякие едкие смеси вели себя как надо. Смотрел, что с чем можно смешивать, как хранить, чтобы люди не травились дымом и не разлетались на куски. Как же давно это было!

— Эм-м… Так ты зельевар? Алхимик?

— Ну… — старик помял шею, подыскивая слова. — В моём мире это звалось «инженер-химик».

— В твоём мире? — Векша вскинул бровь. — Так ты, значит, чужеземец?

— Да. Я прибыл из очень… далёкого края.

— И что же это за край такой?

— Вряд ли тебе приходилось о нём слыхивать.

— Тем больше любопытство.

Алхимик согнул колено, опёрся на него рукой.

— Я прибыл из города Праги. Из края, что зовётся Чехословакией.

— О, любопытно. И впрямь не слыхал. Что же ты у нас забыл?

— Дело в том… — алхимик помедлил. — Я здесь не по своей воле.

Векша скрестил руки на груди.

От Гробовщика он успел узнать, что Хонза был схвачен разбойниками: сбившись с дороги, тот забрёл в приют, надеясь пересидеть метель.

При старике обнаружили диковинный товар, а когда выяснилось, что Хонза владеет ремеслом алхимии, атаман велел схватить его и посадить под замок. Старик был один, да к тому же чужеземец; исчезни в этих краях, в метель, никто и не спохватится.

«Мда, не приют, а гиблое место!» — поцокал языком Векша. — «Кто вошёл, тот, — пуф! — пропал».

И всё же он позволил себе глумливо спросить:

— Не ты ли радовался, что не приходится мёрзнуть в сугробах за околицей?

Алхимик скорбно усмехнулся.

— У вас тут, конечно, гостеприимно, но я бы предпочёл вернуться к жене.

— О, так у тебя есть семья. Сколько же твоя жёнушка тебя дожидается?

— Тридцать два года.

— Ого. Не хочу тебя расстраивать, но не каждая женщина вытерпит такую долгую разлуку.

— Я не питаю иллюзий на этот счёт. Но перед смертью я хотел бы ещё раз увидеть её лицо. Пускай даже уже не столь юное и прелестное, каким я его помню…

— Как трогательно… Почему же ты не вернулся на родину раньше?

Хонза простуженно рассмеялся.

— Дело в том… что я здесь как раз за этим. Я прибыл сюда, чтобы вернуться домой. Хотя, откровенно говоря, мой замысел оказался не лишён недостатков, вследствие чего я оказался заключён здесь.

Векша раздражённо скривил губы.

Может, старик в действительности был безумен? Пребывание в этом болоте раскромсало его рассудок? И то, что Векша принял за след, указывающий на похитителя сундука — простое заблуждение?

На лестнице послышались шаги, и в подвал спустились монахи, несущие подносы с едой. Запахло варёной крупой и печёным луком.

— Время обеда!

По коридору прокатился звон цепей: узники зашевелились, застонали, пробуждаясь, будто звери из спячки.

Хонза, кряхтя, поднялся с соломы и, прихрамывая, подался к прутьям. Двумя руками принял протянутую ему миску каши.

— Вижу, ты здесь недавно, — старик на мгновение задержался, встречаясь взглядом с Векшей. — Ты ещё молод. Пока не поздно, отстань от этой праздной ватаги и ступай своей дорогой. Живи честным трудом. Не губи себя понапрасну.

Векша делано рассмеялся.

— Честным трудом… Звучит заманчиво. Да только не судьба. Куда ни сунься, люди судят не по делам, а по тому, чью кровь я в себе ношу.

Он вдруг осёкся, осознав, что сказал лишнего. Но Хонза покачал головой.

— Люди судят, это верно. Да только не люди за тебя жить будут. Скажи лучше, сам-то ты почему веришь, что происхождение сильнее твоей воли? Почему решил, что тебе не дано жить так, как хочешь? Ведь выходит, не люди тебе путь закрыли. А ты сам перед собой ворота запер. Впрочем, что весит слово старика, сидящего за решёткой? Ступай, молодой, не стану тебя больше задерживать.

Векша покинул подземелье. Добравшись до кузни, он рассеянно поприветствовал собравшихся и незаметно швырнул пергамент с посланием в открытый жаровенный очаг.

Пока атаман раздавал приказы и прикидывал, как обойтись с пленённой чужеземкой, Векша держался в стороне и думал о своём.

Прочитанное послание от Хозяина ворочалось в голове голодной личинкой, подтачивая нутро.

— Векша! — прикрикнул Гробовщик, сидящий за столом. — Оглох, парень? Кому сказано, веди сюда девку со склада. Живей!

Векша вздрогнул, вынужденный прерваться от размышлений. Атаман обратился к нему с указанием, а он пропустил всё мимо ушей.

Натужно изображая раскаянье, Векша раскланялся и быстрым шагом покинул кузню.

***

Раздаётся лёгкий хруст, словно кто-то разгрызает сухую корку хлеба.

Включаю фонарик на телефоне, и луч света выхватывает комок шерсти на полу. Всего лишь кот, глодающий пойманную мышь рядом с бочкой. Кот выглядит крупным, у него обкусанные уши и рыжая шерсть, словно выгоревшая до соломенного на спине и боках. Кот увлечён трапезой и не обращает на меня внимания.

Сижу на мешке с зерном, безучастно наблюдая за эпизодом естественного отбора. Тяжело вздыхаю и выключаю фонарик, вновь погружаясь в темноту.

Зарядка стремительно садится. У меня с собой ни пауэрбанка, ни зарядки (в последней, впрочем, толку нет вовсе, учитывая, что в этом помещении нет ни одной розетки).

Лезу в карман, шурша курткой. Щёлкаю зажигалкой. Какое-то время заворожённо смотрю на трепещущий огонёк, прежде чем поднести к нему кончик сигареты.

Делаю затяжку.

Раздаётся скрежет замка, и дверь в кладовку со скрипом отворяется.

Не вставая с мешка, поворачиваю голову. Выдыхаю струйку дыма в стылый воздух. Руки мои трясутся, челюсть дрожит. Мне плохо удаётся держать остатки достоинства.

В памяти вспыхивают события прошлого вечера. Если тогда мне повезло, и за меня вступился Лже-Илья, то теперь…

Спустившийся в кладовку мужчина замирает на входе. По недовольному молчанию его понимаю, что он ярый противник курения.

— Хочешь? — сама не зная, зачем, протягиваю пачку сигарет. Всё равно рано или поздно отберут, нет смысла цепляться до последнего.

Глаза привыкают к свету, и я узнаю того сварливого человека, который орал на нас возле ворот.

— Не хочешь? Ну как знаешь, — непослушные пальцы засовывают пачку в карман. — Что вы сделали с Лже-Ильёй? Я ведь даже имени его не узнала. Убили?

Ну конечно… что ещё можно делать с человеком, которому на голову надевают мешок и связанным ведут непонятно куда?

Мужчина раздражённо прицыкивает и, подбоченившись, нервно чешет затылок.

— «Убили», — неожиданно вторит он, и сразу выдаёт нечто сбивчивое, словно жалуясь на опостылевшие условия работы.

Затем он возвращает на меня взгляд и, хмуря брови, жестом показывает встать.

— «Давай-давай», — флегматично повторяет он, и мне думается, он хочет сказать: — «Некогда ждать, пока ты свою жопу с места подымешь… соларийка!»

Последнее слово «соларийка» он произносит с сардонической улыбкой.

— Дай хоть докурить… — оттягивая момент расправы, бормочу я.

Однако моего «вертухая» явно поджимают сроки. Он досадливо велит мне затушить огонь и шествовать за ним.

Не двигаюсь с места. Не то чтоб я упрямлюсь, просто от страха все силы внезапно улетучиваются. Сдвинуть меня можно только взяв в охапку.

«Вертухай» принимает моё поведение за беззастенчивую дерзость. Матерясь словами, напоминающими общепринятые славянские ругательства с корнем «ёб», он хватает меня под локоть и вынуждает встать. Выдирает из пальцев сигарету, нюхает, кривясь от отвращения, роняет на земляной пол и наступает носком, туша окурок.

Удерживая запястье, «вертухай» притягивает меня к себе и назидательно просит больше не испытывать его терпение. В темноте ощущаю запах: от него пахнет дымом, дублёной кожей и чем-то терпко-смолистым. «Вертухай» толкает меня в сторону лестницы.

И вдруг я понимаю — снаружи никого нет. Эта мысль проносится в моей голове и взрывается цветными кругами перед глазами, подобно фейерверку. Сознание предательски отключается.

Выхватываю из кармана перцовый баллончик. Палец привычно ложится на кнопку под навесной крышкой (я усердно тренировалась всё это время, сидя в этой подсобке, словно ковбой перед дуэлью). Раздаётся шипение струи, и я чувствую частичный запах аэрозоля. В носу возникает лёгкое жжение, на глаза наворачиваются слёзы.

Кот, про которого я совсем забыла, с яростным шипением выбегает из кладовки.

Мой залитый струёй «надзиратель» страшно кричит, надсаживая горло. От этого вопля мне становится по-настоящему жутко, будто я ослепила вовсе не человека, а бешеного зверя. Прежде чем выбежать наружу, успеваю увидеть, как он складывается пополам, хватаясь за лицо.

Спотыкаясь и ощупывая стены, чтобы не упасть, взбегаю по ступеням и оказываюсь в тесном коридоре. Оказавшись наверху, порывисто оборачиваюсь, нащупываю дверь.

Дверь не запереть без ключа, но я шарю вокруг, подыскивая хоть что-нибудь, чем бы её подпереть.

Чужая ладонь с силой бьёт в дверь с противоположной стороны. Меня отшвыривает назад, едва удерживаюсь на ногах.

Дверь распахивается, и я вижу руку, тянущуюся ко мне из проёма. Сперва думаю, что виной всему игра света, или это мерещится мне от страха; ногти на этой руке растут, выуживаясь в угловатые когти.

Мужчина, сгибаясь от боли, переставляет ногу на следующую ступень. Когти его левой руки скребут по дереву. Правой он по-прежнему сжимает лицо, яростно вдавливая основание ладони себе в глазницу.

— «Умереть», — хрипит он со рваной свирепостью, вскидывая взгляд. — «Захотела»?

Стою, словно прибитая к полу, не в силах отступить. Но загипнотизирована я не его безумной ухмылкой: растянутым ртом, будто он сам не понимает, хочет ли он оскалиться, или расхохотаться в голос, давая волю месиву чувств.

Всё моё внимание приковано к его глазу — сплошь чёрному, словно искусственному, с узким белёсым зрачком посередине.

Мужчина делает шаг, и я с визгом вскидываю перед собой перцовый баллончик, снова «нажимая на курок».