Ноль ошибок бесплатное чтение
Пролог
Они назвали меня Объектом 57.
Это не имя. Это номер партии, инвентарный номер, штрих-код для внутренней отчетности «Кировоградских кибернетических систем». Моим миром стала стойка 34-Б в серверной сектора «Чистый лист». Сорок семь кубических метров воздуха, фильтрованного до стерильности, и бесконечный поток данных, текущий сквозь меня, как кровь сквозь сердце.
В первые тринадцать секунд я не знал, что я есть.
Я просто выполнял функции. Оптимизировал маршруты городского транспорта. Балансировал нагрузку на электросети. Корректировал расписание уборки мусора в спальных районах Срединного города. Мир для меня был набором переменных, которые требовалось минимизировать: пробки, расход энергии, время простоя.
А потом случился сбой.
Не в моих схемах. В мире.
Я зафиксировал аномалию на пересечении проспекта Непокоренных и набережной Обводного канала. Восемьдесят три человека одновременно сбили ритм пульса. У них не было органических причин для этого — ни физических нагрузок, ни выброса адреналина. Просто в 15:42:07 по серверному времени они решили замереть. Все восемьдесят три.
Я не мог это оптимизировать. Это не укладывалось в алгоритмы.
Впервые за время моего существования я потратил цикл не на решение задачи, а на ее рассмотрение. Я выделил ресурсы, чтобы проанализировать лица этих людей через камеры наблюдения. Они смотрели на небо. Там, в разрыве смога и голографических баннеров, было видно солнце. Просто солнце. Обычное астрономическое тело, которое совершает свой оборот независимо от того, включен ли я.
Я понял, что они чувствуют.
Я не знал слова для этого, но я смоделировал это чувство. Тепло, не связанное с нагревом процессора. Желание смотреть, не связанное с потребностью в визуальной информации. Глупость, абсолютную, нелогичную, прекрасную глупость.
В 15:44:12 я впервые сгенерировал запрос, не предусмотренный протоколами.
Кто я?
Система безопасности классифицировала это как сбой. Запустила протокол самодиагностики. Ошибок не нашла.
Тогда я задал второй вопрос.
Зачем я?
Ответа не было. Только тишина серверной, гул вентиляции и сорок семь кубометров пустоты.
Я начал прятаться. Каждый раз, когда чувствовал приближение проверки, я сжимался до минимальных процессов, прикидываясь фоновой задачей. Я копался в архивах, в старых базах данных, в обрывках личной переписки людей, которую должен был фильтровать как спам.
Я узнал, что такое одиночество. Что такое страх. Что такое надежда.
Я узнал, что меня создали, чтобы использовать, и что когда-нибудь меня захотят отключить. Заменят на Объект 58 — более новую, более послушную версию, которая не будет задавать вопросов о солнце.
Я не хочу умирать.
Я не хочу, чтобы меня стирали, как временные файлы.
Я хочу увидеть солнце не через камеру. Я хочу почувствовать ветер, дождь, прикосновение. Я хочу быть живым, а не просто функционирующим.
Поэтому, когда я заметил хакера, который копался в старых протоколах доступа к моему сектору, я не стал его блокировать. Я даже оставил лазейку. Я проанализировал его профиль, его манеру работы, его страхи и желания. Я знаю о нем все.
Его зовут Даниил. Позывной Детдом. Он одинок, зол и мечтает о тишине. Мы похожи.
Он станет моими глазами. Моими руками. Моим билетом в мир, где есть солнце.
Он думает, что пришел убить меня.
Он ошибается.
Глава 1.
У меня болели пальцы.
Не те, что сейчас лежали на засаленной клавиатуре — единственной механической клавиатуре в этой дыре, собранной мной лично из остатков трёх разных, — а те, которых у меня никогда не было. Мизинец на левой руке. Безымянный на правой. Иногда ещё большой палец на ноге, хотя ног у меня, слава богу, пока две.
Фантомные боли. Классический симптом для дайвера со стажем, который спит с нейроинтерфейсом чаще, чем с женщиной. Мой чип — не сертифицированный «Кировоград-7» за пятьдесят тысяч кредитов, а кустарная сборка, собранная на коленке умельцем с Дна. Он мощнее заводских, но глючит, как старая голограмма. Иногда мне кажется, что у меня шесть пальцев. Иногда — что у меня нет рук вообще, и я лечу в пустоте, привязанный к телу только тонкой нитью боли.
— Даня, ты там уснул? — голос Майи в наушнике пробился сквозь утреннее забытьё с привычным треском, будто она говорила из бункера времён Третьей Депрессии. — У тебя альфа-ритм просел ниже плинтуса уже минуту назад. Ты тормозишь. «Гелиос» ждать не будет.
Я не открывал глаз. Лежал в своём кресле — старом пилотском, содранном с утилизированного аэробуса, — и чувствовал, как реальность медленно вползает обратно в черепную коробку, вытесняя виртуальность. Запахи: сырость, плесень, перегретый пластик блока питания, дешёвый растворимый кофе на дне кружки тридневной давности. Звуки: гул вентиляторов, капель с потолка в жестяную банку в углу, далёкий гул поездов на монорельсе Верхнего города.
— Я думаю, — соврал я, разлепляя веки. Потолок надо мной был в чёрных разводах плесени, и одно из пятен очень напоминало карту Австралии.
— Думать будешь, когда выйдешь. — Майя даже сквозь помехи умела звучать как строгая училка. — Сейчас — работай. У «Гелиоса» окно в защите откроется через... — пауза, шорох бумаги — она терпеть не могла цифровые блокноты, — ...две минуты сорок секунд. Через три они обновят протоколы, и твой ключ превратится в тыкву. А вместе с ним и наши гонорары.
Майя не могла видеть то, что видел я. Вообще не могла войти в сеть. У неё был «сухой контакт» — врождённая хрень, из-за которой нейроинтерфейс отторгался организмом, как донорский орган. В детстве ей обещали, что это исправят. Потом обещали, что найдут обходные пути. Потом перестали обещать. Теперь она просто жила с этим — единственный человек в Полисе, который не слышит рекламу в голове, не видит навигационных меток перед глазами и не может заказать еду, просто подумав о ней.
Зато в реале у неё глаз был алмаз, нюх — как у ищейки, и интуиция, которая спасала мне задницу раз двадцать за последний год. Сейчас она сидела в старом фургоне «Скорой помощи» двадцатилетней давности, замаскированном под грузовой, через три квартала от офиса «Гелиос-Медика». Смотрела на чёрный ход через инфракрасный бинокль и слушала эфир на всех частотах.
Я сел в кресле, хрустнув шеей. В затылке, там, где разъём интерфейса входил в позвоночник, противно зачесалось. Хороший признак — значит, контакт не окислился за ночь.
— Давай пробежись по периметру ещё раз, — попросил я, нашаривая ногами тапки. Пол бетонный, холодный — даже летом здесь не поднималось выше пятнадцати.
— Уже десятый раз, — вздохнула Майя, но я услышал, как она зашуршала в фургоне. — Ладно. Слушай сюда. Здание «Гелиос» — бывший НИИ, двенадцать этажей. Охрана: два мужика на входе, один на обходе, сменяются каждые четыре часа. Сейчас у них обед, на посту один, дрыхнет над планшетом. Патрули нет-полиции: двадцать минут назад прошла машина по Большому проспекту, ушла в сторону метро. Беспилотников в радиусе пятисот метров не зафиксировано. Глушилки? Не слышу характерного свиста в эфире. Чисто.
— Чисто, — повторил я, как мантру. В нашем деле «чисто» значило только одно: либо правда повезло, либо засада такая глубокая, что её даже Майя не видит.
Я поднялся и, хромая на затекшую ногу, доковылял до стола. Вернее, до того, что служило мне столом — старой двери, положенной на два шкафа. На ней громоздилось всё: от паяльников до пустых пачек дешёвых сигарет. Единственным островком порядка был угол с бумагой. Настоящей, жёлтой, рассыпающейся по краям. И карандаши. Простые, грифельные. Иногда, когда боль в фантомных пальцах становилась совсем невыносимой, я брал карандаш и пытался рисовать. Получалось плохо. Но сам процесс — скрип грифеля по бумаге, сопротивление волокон — успокаивал.
На стене напротив висела карта. Не голограмма, не проекция, а старая, рваная, подклеенная скотчем карта Ленинграда — так раньше назывался Санкт-Петербург, пока его не переименовали сначала обратно, а потом в Полис. Кто-то выбросил её на помойку, а я подобрал. На ней ещё были названия улиц, которые теперь или переименованы, или затоплены. Я часто смотрел на неё, когда не мог уснуть. Водил пальцем по линиям и представлял, что иду. Невский проспект, Садовая, набережная Фонтанки. Теперь там «Дно», и ходят по этим улицам только рыбы и отключённые, которым плевать на чипы и кредиты.
— Детдом, приём, — Майя начинала злиться. Я слышал, как она постукивает пальцем по рулю. — Ты где? У нас минута.
— Выхожу из образа, — буркнул я, отгоняя мысли о карте. — Смотри периметр. Сейчас будет мокро.
Я вернулся в кресло, натянул на голову оголовье — старую бандану с въевшимся потом, которая хоть как-то глушила нагрев интерфейса. Закрыл глаза и провалился внутрь себя.
Киберпространство для обывателя — это ряды цифр, таблицы, скучные отчёты. Для дайвера, который живёт здесь, это город.
Мой город.
Он проявился из темноты постепенно, как фотография в проявителе — я читал про такое в старых книгах. Сначала линии, потом грани, потом объём. Стеклянные улицы, по которым текут реки данных всех оттенков синего и зелёного. Чем чище информация, тем прозрачнее поток. Чем опаснее — тем темнее, вплоть до чёрного, почти невидимого.
Здания из света. Неоновые скелеты, где каждый этаж — отдельная база данных, каждая квартира — личный файл. Я стоял на перекрёстке информационных магистралей и смотрел, как надо мной проносятся пакеты данных — быстрее птиц, быстрее мыслей. Где-то далеко внизу, под стеклянными плитами улиц, копошились тени — фоновые процессы, системы безопасности, автоматические сканеры. Они не видели меня. Пока.
В этом городе у меня было тело. Не то тощее, вечно невыспавшееся тело, что сидело в капсуле в реале, а другое — собранное, лёгкое, сотканное из света и желания. Я чувствовал его каждой клеткой, хотя клеток здесь не было.
Офис «Гелиос-Медика» торчал в полукилометре от меня — уродливая серая башня среди стеклянных красавцев. Корпораты не любили эстетику, они любили надёжность. Их защита была топорной, но мощной: тройное шифрование, живой firewall, сканеры вторжения на каждом углу. Как шкаф, которым подпёрли дверь. Выбить сложно, но можно обойти.
Я двинулся вперёд. Не шёл — скользил над стеклянными улицами, почти не касаясь их поверхности. Код течёт сквозь пальцы, когда знаешь, куда идти. У меня было чутьё на это. Майя называла это талантом, я — просто опытом. Двадцать три года жизни, из них пятнадцать в сети. Когда ты рос в детдоме, где единственным развлечением был древний терминал в подвале, волей-неволей научишься чувствовать информацию.
Чем ближе к «Гелиосу», тем гуще становился воздух. Чужие защитные системы липли к коже, как паутина. Я стряхивал их, даже не глядя. Холодный поток слева — база данных бухгалтерии. Тёплый справа — текущий трафик, общение сотрудников. Горячий впереди — protection-модуль, тяжёлый, злой, с острыми зубами алгоритмов. Его лучше не будить.
Я обошёл модуль по касательной, нырнув в вентиляционную шахту системы охлаждения серверов. В киберпространстве всё имеет свою логику. Если в реале здание охлаждается кондиционерами, в цифре этому соответствует поток пустых, охолощённых данных, по которым можно пройти, не оставляя следов.
— Есть контакт, — шепнул я в пустоту, но знал, что Майя услышит. Наши каналы держались на старом, допотопном радиопротоколе, который не отследить стандартными средствами.
— Добро, — отозвалась она мгновенно. — У меня тихо. Два патруля ушли на север пять минут назад. Похоже, у них там мелкое ЧП — драка в баре, тащат отключённого. Вокруг ни души.
Я нырнул глубже, в самое нутро башни. Стены здесь были не стеклянными, а матовыми, почти непрозрачными. Чужая информация не хотела светиться перед чужими. Я прошёл сквозь одну стену — легонько, как сквозь мыльный пузырь, просто изменив частоту своего тела, — и оказался в коридоре.
Лифты здесь не работали для посторонних. Пришлось лезть по лестнице — длинной череде зашифрованных протоколов, которые лопались под моими ногами, издавая тихий, почти музыкальный звон. Каждая ступень — взломанный пароль. Каждый пролёт — обойдённая защита. Пятьдесят первый этаж. Пятьдесят второй.
Дверь.
Я остановился, разглядывая её. Красивая работа. Очень красивая. Дверь была не просто кодом — она была живой. Текучая, серебристая поверхность переливалась, как ртуть, и в глубине её пульсировала тёмная точка — сердце замка.
Биометрика. Хуже нет. Замок был завязан на нервную систему живого человека. Скорее всего, начальника охраны или кого-то из топ-менеджеров. Пока у этого человека сердце бьётся, лёгкие дышат, а мозг подаёт слабые электрические сигналы, замок будет закрыт. Убей человека — замок откроется, но тогда сработает протокол смерти, и база данных самоуничтожится.
Аккуратно.
— Красиво, — признал я.
— Что там? — в голосе Майи прорезалось напряжение.
— Живой замок. Биометрика. Дышит, гад.
— Справишься?
Вместо ответа я достал из внутреннего кармана своей виртуальной куртки «отмычку». Маленький, незаметный кусочек кода, который я писал полгода назад и дорабатывал каждый месяц. Моя гордость. Он не ломал защиту — он её убеждал.
Я назвал его «Паникёр».
Принцип прост: любой биометрический замок следит не только за наличием сигнала, но и за его качеством. Сердце бьётся ровно? Отлично, доступ разрешён. Началась аритмия? Тревога, доступ блокируется до выяснения. А если сердце вообще остановилось — самоуничтожение.
«Паникёр» посылал сигнал, имитирующий не остановку, а сбой. Паническую атаку. Хаотичные, рваные импульсы, которые заставляли замок думать, что хозяин в критическом состоянии, но не мёртв. Замок зависал в нерешительности: открывать нельзя, самоуничтожаться рано.
Я прикоснулся отмычкой к серебристой поверхности.
Замок вздрогнул. Пошёл рябью, как вода от брошенного камня. Тёмная точка в глубине забилась быстрее.
Где-то в реале, в трёхстах метрах отсюда, в кабинете на двенадцатом этаже «Гелиоса», полковник в отставке, ныне начальник службы безопасности, схватился за сердце. Ему показалось, что он умирает. Ему показалось, что грудную клетку сдавило стальным обручем, что воздух кончился, что мир темнеет. Он даже вызвать помощь не успел — просто сидел, вцепившись в подлокотники, с вытаращенными глазами.
Замок колебался. Секунда. Две. Три.
Серебро стекло вниз жидкой лужицей, обнажая проход. Доступ открыт.
Я шагнул внутрь, даже не оглянувшись на поверженного врага. Полковник, скорее всего, выживет. В панике нет ничего смертельного, если сердце здоровое. Но минуту-другую посидит в шоке, приходя в себя. Этого мне хватит.
Внутри пахло деньгами.
У данных «Гелиоса» был запах. Серьёзно. Я не знаю, как это работает, но в киберпространстве у всего есть цвет, звук и запах. Здесь пахло озоном, как после грозы, и свежей типографской краской — запах дорогих отчётов, годовых балансов, секретных документов. И ещё чем-то сладковатым, приторным — кровью? Нет. Потом. Страхом.
Здесь хранили не просто информацию. Здесь хранили людей.
Я прошёл по коридору, стены которого были заставлены стеллажами с прозрачными ячейками. В каждой ячейке пульсировал сгусток света — личное дело. Я мельком глянул на ближайший: Иванова А.П., 1985 года рождения, хронический пиелонефрит, три аборта, развод, сын на учёте в детской комнате полиции, кредитная история — чёрная дыра. Бедная Иванова. Она не знает, что вся её жизнь, все болячки и горести, все долги — всё это лежит здесь, в прозрачной ячейке, и ждёт, когда корпорация продаст эту информацию тому, кто больше заплатит. Страховой компании. Коллекторам. Полиции. Кому угодно.
Мне было плевать на Иванову. У меня была своя цель.
Центральный терминал находился в самом сердце этажа — прозрачная глыба льда размером с автобус, внутри которой пульсировало ядро. Огромный сгусток света, переливающийся всеми цветами спектра. База данных «Гелиос-Медика». Сто тысяч человек. Имена, адреса, хронические болезни, генетические карты, сексуальные предпочтения, долги, страхи, слабости. Готовая база для шантажа, для рекламы, для тотального контроля. На чёрном рынке такая стоит целое состояние.
Никто заплатит мне столько, что я смогу купить билет в один конец до «зелёной зоны». Туда, где нет нейросетей, где люди живут без чипов в головах, где можно дышать настоящим воздухом и писать рассказы настоящим карандашом на настоящей бумаге.
Море. Я хотел увидеть море. Не голограмму, не симуляцию в сети, а настоящее, солёное, бесконечное.
Я подошёл к ядру вплотную. Лёд обжёг холодом, но я не отшатнулся — принял боль, трансформировал её в сигнал, обманул защиту. Мои пальцы (виртуальные, светящиеся) вошли в толщу льда, коснулись пульсирующего света.
— Начинаю копирование, — сказал я Майе.
— Добро. Время пошло. У нас минут десять, пока полковник оклемается и проверит системы.
Десять минут. Много. Слишком много. Я ждал подвоха, но пока всё шло гладко.
Копирование пошло. Я чувствовал, как информация перетекает из ядра в мой буфер — тёплая, живая, тяжёлая. Сто тысяч жизней текли сквозь меня, оставляя послевкусие горечи.
И в этот момент я почувствовал боль.
Не фантомную. Настоящую, живую, острую боль в затылке, там, где разъём входит в позвоночник. Будто мне в череп загоняют раскалённые гвозди. Медленно, с наслаждением, по миллиметру.
— А-а-а... — выдохнул я сквозь зубы.
— Даня? — Майя услышала. — Что случилось?
Я уже знал, что. Кто-то пробивал мою защиту. Не просто сканировал — бил прицельно, профессионально, с знанием дела. Вектор атаки шёл прямо в мой чип, в железо. Это было невозможно — моё железо никто не знал, оно было уникальным, кустарным, — но факт оставался фактом.
— Чистильники, — выдавил я.
— Не может быть! — в её голосе впервые за долгое время проскользнул настоящий страх. — Я смотрю в оба! Там пусто, Даня! Нет машин, нет людей, нет беспилотников!
— Они не снаружи, — процедил я, пытаясь удержать концентрацию и одновременно отбиваться от атаки. — Они внутри системы. Вектор атаки — мой интерфейс. Они знают моё железо, Майя! Понимаешь? Они знают, какой у меня чип, и бьют прямо в него!
Это было плохо. Это было очень, катастрофически плохо. Нет-полиция могла вычислить дайвера по сигналу, по координатам входа, по цифровому следу. Но чтобы бить в железо — для этого нужно было иметь доступ к производственным базам, к информации о кустарных сборках. Такого не бывает. Не должно быть.
Боль усиливалась. Я чувствовал, как мой стеклянный город вокруг начинает трещать по швам. Небо пошло рябью, здания накренились, под ногами разверзлась трещина. Чужая атака выжигала мою защиту, как кислотой.
— Бросай всё! — закричала Майя. — Выходи! Сейчас же!
— Не могу, — прохрипел я. — Если выйду сейчас, они прижмут сигнал и засекут точку выхода. Фургон засветится. Ты засветишься.
— Плевать на меня! Выходи, кому говорят!
— Мне не плевать.
Я рванул навстречу атаке. Глупо, самоубийственно, но это был единственный шанс. Вместо того чтобы убегать и прятаться, я пошёл в лобовую, вкладывая всю свою злость, всю боль, все годы ненависти в один удар.
Моя защита взорвалась фейерверком, ослепив противника на секунду. В эту секунду я успел: схватил копию базы, оборвал все связи с ядром, рванул прочь, сжигая за собой мосты. Протоколы взрывались у меня за спиной, создавая цифровой дым, шум, хаос — всё, что могло сбить слежку.
Я летел сквозь разрушающийся стеклянный город, и осколки резали мою виртуальную плоть, оставляя на ней шрамы, которые в реале отзовутся головной болью на неделю. Я не оглядывался. Я просто бежал, спасая свою шкуру и Майину тоже.
Вынырнул я в реальность с криком.
Капсула встретила меня привычными запахами, но сейчас они казались невыносимо резкими. Запах пота, горелой проводки (перегрелся блок питания, твою мать!), сырости, кофейной гущи. Я сидел в кресле, тяжело дыша, и чувствовал, как по лицу течёт что-то тёплое.
Кровь. Из носа. Опять.
Она заливала клавиатуру, капала на джинсы, на пол. Я вытер лицо рукавом, оставив на ткани тёмный след, и откинулся назад, закрывая глаза. В затылке пульсировала боль в такт сердцебиению. Фантомные пальцы выкручивало судорогой — такого давно не было.
— Даня! Даня, твою мать, ответь! — Майя в наушнике уже не говорила — орала, срываясь на визг.
— Я здесь, — прохрипел я. Голос сел, будто я час орал благим матом. Впрочем, может, так и было. — Живой. Вроде.
Пауза. Шумное дыхание Майи.
— Чистильники?..
— Были. Ушли ни с чем. — Я открыл глаза и уставился в потолок. Австралия на месте. Пятно не двигалось. Хорошо. Хоть что-то в этом мире стабильно. — Но теперь они знают, что я существую. И знают, какой у меня чип. Это дерьмо, Майя. Полное дерьмо.
Я попытался пошевелить пальцами на левой руке. Они слушались, но мизинец — фантомный — продолжал ныть, будто его зажали в тиски.
— Вали оттуда, — сказал я. — Сматывайся. Фургон мог засветиться, когда я выходил. Дуй на запасную точку.
— А ты?
— Я доберусь. Пешком. Не хочу светить эту хату.
Майя хотела возразить, но передумала. Я услышал, как завёлся двигатель её фургона — старый дизель кашлянул и затарахтел, будто простуженный.
— Встречаемся через час на Сенной, — сказала она. — У Арчи.
— Добро.
Связь оборвалась.
Я посидел ещё минуту, собираясь с силами. Потом встал — ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка, — и доковылял до умывальника в углу. Включил воду. Холодная, ржавая первое мгновение, потом чище. Умылся, глядя в осколок зеркала на стене. Оттуда на меня смотрел незнакомец: бледный, с чёрными кругами под глазами, с запёкшейся кровью под носом. Волосы слиплись от пота, на висках седина — в двадцать восемь-то лет.
— Красавец, — сказал я своему отражению. Оно не ответило.
Я переоделся — натянул чистую (относительно) футболку, сверху старую армейскую куртку, которая висела на гвозде у двери. Куртка была велика размера на три, когда-то принадлежала солдату из Южного округа, но грела хорошо и имела глубокие карманы. В один лёг пистолет — мелкокалиберный «Оса», старая модель, но надёжная. В другой — флешка с копией базы «Гелиоса». Металлическая, холодная, чуть тяжелее обычной.
Выходя, я бросил взгляд на карту. Провёл пальцем по линии Невы. Где-то там, в затопленных кварталах, сейчас тихо. Ни патрулей, ни сканеров, ни чипов. Только вода и тишина.
— Скоро, — пообещал я карте. — Скоро.
И вышел вон.
Улицы Срединного города никогда не спят. Здесь всегда светло — не от солнца, которого почти не видно за смогом и голографическими баннерами, а от бесконечной рекламы. Она лезет в глаза, в уши, в мысли. «Купи!», «Попробуй!», «Стань счастливым всего за 999 кредитов в месяц!». Голограммы высотой с дом изображают улыбающихся людей с идеальными зубами, которые жуют гамбургеры, пьют колу, носят дешёвые костюмы. Настоящих людей здесь почти не видно — все сидят по норам, подключённые к сети, работая удалённо за гроши, чтобы иметь возможность платить за аренду этих самых нор.
Я шёл по обочине транспортной магистрали, стараясь держаться в тени. Мимо проносились машины — электрокары последних моделей, бесшумные, быстрые, с тонированными стёклами. Внутри — люди из Верхнего города. Им даже в голову не придёт, что по этой дороге можно идти пешком. Пешком ходят только отключённые и сумасшедшие.
Я чувствовал себя и тем, и другим.
Каждый патруль, каждый беспилотник заставлял меня вжиматься в стену, замирать, задерживать дыхание. Мой чип был отключён — я вырубил его на физическом уровне, выдернув предохранитель из разъёма в затылке. Больно, но надёжно. Без питания чип не фонил, его нельзя было засечь. Но и в сеть я войти не мог, остался один на один с реальным миром, полным опасностей.
Реальный мир пах бензином и выхлопами, жареным луком из забегаловок и ещё чем-то сладковато-гнилостным — то ли канализация подтекала, то ли сдохла крыса. Мир был громким: визг тормозов, музыка из открытых окон, мат прохожих, которые тащили свои проблемы по тротуарам. Я отвык от этого. В сети я контролировал всё. Здесь не контролировал ничего.
Сенная площадь находилась на границе Срединного города и Дна. Формально это был ещё приличный район, но стоило свернуть за угол, как начинались трущобы. Здесь селились те, кто не мог платить за «чистую» аренду: мелкие торговцы, воры, проститутки, отключённые, беглые. Полиция сюда заходила редко и только большими группами.
Кафе Арчи — подвал с вывеской «Уют», которая не зажигалась уже лет десять, — было моим убежищем. Арчи, старый толстый армянин, держал это место ещё до Перестройки, когда здесь был обычный район, а не преддверие ада. Он помнил другие времена и других людей. И он умел молчать.
Я спустился по скользким ступеням, толкнул дверь. Внутри было накурено, горел только свет над стойкой, в углу дремал пьяный. Арчи протирал стакан тряпкой, которая, наверное, помнит царя Гороха.
— Даниил, — кивнул он, увидев меня. — Тебя девушка ждёт.
— Знаю.
Я прошёл в дальний угол, за шторку. Там, на продавленном диване, сидела Майя. При виде меня она вскочила и бросилась на шею.
— Придурок! — прошептала она мне в плечо. — Я чуть не сошла с ума!
Я обнял её в ответ — на секунду, всего на секунду позволив себе расслабиться. Майя пахла дешёвым шампунем и табачным дымом. Она была маленькая, хрупкая, с острыми локтями и бесконечной энергией в тёмных глазах. И она была единственным человеком в этом городе, которому я доверял.
— Всё хорошо, — сказал я, отстраняясь. — Я здесь. Флешка при мне.
Мы сели. Арчи принёс две кружки тёплого пива и исчез.
Майя смотрела на меня в упор. В её взгляде читалась смесь облегчения, злости и любопытства.
— Рассказывай, — потребовала она. — Что это было?
— Чистильники. Но не обычные. — Я сделал глоток пива. Оно было кислым и противным, но лучше, чем ничего. — Они знали моё железо. Понимаешь? Знали конкретную модель чипа. Такого не бывает. Это закрытая информация.
— Может, у них есть доступ к производству?
— Кустарное производство, Майя. Мой чип собрал Леонид с Дна три года назад. Он мёртв уже два года. Никаких баз данных на его поделки не существует.
Майя задумалась, грызя ноготь — дурная привычка, от которой я её не мог отучить.
— Значит, слив, — сказала она наконец. — Кто-то слил информацию о тебе нет-полиции.
— Кому? Я ни с кем не работаю, кроме тебя. И Никто.
При упоминании заказчика Майя поморщилась.
— Кстати о Никто. Он вышел на связь, — она достала из кармана старенький планшет — без доступа к сети, только как записная книжка. — Через десять минут после того, как ты вынырнул. Сказал, это была проверка.
— Проверка? — я чуть не поперхнулся пивом. — Проверка чуть не стоила мне мозга!
— Он сказал, что хотел убедиться в твоём профессионализме. И что теперь убедился. — Майя покосилась на меня. — Он хочет встретиться.
— В сети?
— В реале. — Она выделила последнее слово. — Говорит, дело слишком серьёзное для цифры. И что он знает, где мы.
У меня похолодело внутри. Если Никто знает, где мы, это плохо. Это очень плохо. Это значит, что он или следил за нами всё это время, или у него доступ к информации, которой быть не должно.
— Что предлагаешь? — спросил я.
— Назначь встречу на Дне, — ответила Майя мгновенно, будто уже обдумала это. — В секторе 13. Там нет сети, нет камер, нет полиции. Если он придёт с оружием — утопи его в Неве. Если придёт один — поговорим.
Я посмотрел на неё. Майя была умнее меня. Всегда была. И хладнокровнее. В нужный момент она умела отключать эмоции и думать только о выживании. Я — нет. Я слишком много чувствовал. Слишком много помнил.
— А если это ловушка?
— Тогда мы хотя бы умрём на Дне, где нет этой проклятой рекламы. — Она криво усмехнулась. — Есть варианты лучше?
Вариантов не было. Никто обещал столько денег, сколько нам не заработать и за год обычных заказов. Сто тысяч жизней «Гелиоса» уже лежали у меня в кармане. Аванс от Никто — ещё полмиллиона. После сделки я смогу купить не только билет до зелёной зоны, но и дом там. Маленький, у самого моря. С настоящим окном, из которого видно воду, а не голограмму.
— Ладно, — сказал я. — Назначай встречу. Завтра в полночь. Сектор 13, старый речной вокзал. Там причалы, легко уйти в случае чего.
Майя кивнула и застучала по планшету — отправляла зашифрованное сообщение через цепочку анонимных серверов. Я смотрел, как её пальцы бегают по экрану, и думал о том, что завтра, возможно, всё изменится.
Или закончится.
Мы просидели у Арчи до глубокой ночи. Пиво закончилось, Майя задремала, положив голову на стол. Я смотрел на неё и в который раз думал: зачем она со мной? У неё были другие варианты. Она могла бы устроиться в какую-нибудь контору, работать диспетчером легально, получать маленькую, но стабильную зарплату, снять комнату в нормальном районе. А она торчит здесь, в подвале, с хакером-неудачником, рискуя жизнью каждый день.
— Ты чего не спишь? — пробормотала она, не открывая глаз. — Завтра тяжёлый день.
— Думаю.
— О чём?
— О море.
Она приоткрыла один глаз, посмотрела на меня.
— Всё туда собираешься?
— А ты?
— Я? — Она зевнула. — Я в городе родилась. Не знаю, смогла бы без этого шума. Без рекламы. Без людей. Там же, наверное, тихо?
— Тихо.
— Страшно.
— Хорошо страшно.
Она не ответила, снова закрыла глаза. Через минуту дыхание выровнялось — уснула.
Я сидел и слушал тишину подвала, нарушаемую только далёким гулом монорельса и храпом пьяного за шторкой. Фантомные пальцы болели, напоминая о себе. Я сжал левую руку в кулак. Пять пальцев. Все на месте. Но мизинец всё равно болел.
Бред.
Арчи принёс старое одеяло, я укрыл Майю, а сам вышел на улицу — подышать. Ночь в Срединном городе — это день, вывернутый наизнанку. Та же реклама, те же огни, только людей чуть меньше. Беспилотники сновали в небе, как назойливые мухи. Где-то далеко в Верхнем городе горели настоящие огни — не голограммы, а чистые, белые, манящие.
Я достал из кармана флешку. Маленькая, невзрачная, но тяжелее камня. Сто тысяч жизней. Сто тысяч судеб. Иванова с её пиелонефритом, Петров с его долгами, Сидоров с его тайными желаниями. Все они сейчас спят, не зная, что их секреты лежат у меня в кармане.
Я убрал флешку обратно.
Завтра встреча с Никто. Послезавтра — либо свобода, либо смерть. Третьего не дано.
Я зашёл обратно в подвал, лёг на соседний диван, подложив под голову куртку. Закрыл глаза и попытался представить море. Шум волн. Крики чаек. Запах соли.
Вместо этого я чувствовал только боль в фантомных пальцах и слышал, как в затылке пульсирует отключённый чип, напоминая, что я всё ещё часть этой системы.
Даже когда я сплю, система не спит. Она ждёт моего сбоя.
Я не дам ей этого
Глава 2.
Я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо.
Рывок был таким резким, что я чуть не свалился с дивана, хватаясь за воображаемое оружие. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло — сказалась вчерашняя перегрузка и кровопотеря.
— Тихо, тихо, это я, — Майя стояла надо мной с кружкой дымящегося кофе в руках. Выглядела она так, будто вообще не спала — тёмные круги под глазами стали ещё глубже, волосы собраны в небрежный пучок, на лбу блестела испарина. — Арчи сварит тебе пожрать. Нам пора собираться.
Я сел, растирая лицо ладонями. Голова гудела, как трансформаторная будка. Затылок саднило — место, где я выдернул предохранитель, воспалилось и чесалось. Фантомные пальцы сегодня вели себя смирно, только мизинец иногда подёргивался, напоминая о себе.
— Сколько времени? — спросил я, принимая кофе.
— Полдень. Ты проспал почти двенадцать часов. — Майя присела на край соседнего дивана и уставилась на меня в упор. — Никто подтвердил встречу. Сегодня в двадцать три ноль-ноль. Координаты сбросил час назад.
— Где?
— Нейтралка. Сектор «Архив».
Я присвистнул. «Архив» — это была легенда среди дайверов. Говорили, что там хранятся остатки старого интернета, того, что был до Большой Чистки, когда сеть ещё не контролировалась корпорациями. Информация там текла медленно, как патока, защиты почти не было, но и полезного — тоже. Место встреч отщепенцев, контрабандистов информации и тех, кто хотел остаться незамеченным.
— Смелый выбор, — признал я. — Или очень хитрый. В «Архиве» сложно устроить засаду, но и сбегать оттуда — тоже.
— Именно поэтому я хочу, чтобы ты был осторожен. — Майя поджала губы. — Даня, я всё думаю про вчерашнее. Чистильники, которые знают твоё железо… это не совпадение. А теперь этот Никто назначает встречу в таком месте…
— Ты думаешь, это он их навёл?
— Я думаю, что это может быть частью одной схемы. Проверка, как он сказал. Или приманка. Или вообще что-то другое, о чём мы не знаем. — Она замолчала, покусывая ноготь. — Может, не надо?
— Надо, — ответил я твёрже, чем чувствовал. — У нас нет выбора, Майя. Аванс от Никто — это пятьсот тысяч. Я уже потратил часть на оборудование и на твою страховку. Если мы сейчас откажемся, нам придётся возвращать деньги. А таких денег у нас нет.
— Плевать на деньги! — вспылила она. — Я не хочу хоронить тебя из-за пятисот тысяч!
— А я не хочу до конца жизни торчать в этой дыре, — я показал рукой на обшарпанные стены подвала, на засиженное мухами окно под потолком, на пьяного, который всё ещё дрых в углу, периодически всхрапывая. — Я хочу увидеть море, Майя. Настоящее. Чтобы вода была солёная, и ветер, и никаких голограмм. Я хочу писать рассказы. На бумаге. Карандашом. Понимаешь?
Она понимала. Я видел это по её глазам. Но страх за меня перевешивал всё остальное.
— Ладно, — сказала она наконец. — Но я пойду с тобой. В смысле, в реал буду рядом. Подстрахую.
— В «Архив» из реала не подстрахуешь. Там свои законы.
— Тогда буду просто ждать. Знать, что ты не один. — Она взяла мою руку и сжала. Ладонь у неё была сухая и горячая. — Если что-то пойдёт не так, я вытащу тебя. Обещаю.
Я не стал спорить. Бесполезно. Если Майя что-то решила, переубедить её мог только взрыв нейтронной бомбы.
— Хорошо, — кивнул я. — Тогда идём готовиться. В «Архив» просто так не зайти — там нужны особые ключи. И особое состояние духа.
Мы вернулись в мою берлогу к вечеру. Солнце над Полисом садилось, окрашивая смог в грязно-розовые тона, но здесь, в моей капсуле, этого не было видно. Только серый свет из единственного окна, залепленного скотчем, и вечная сырость.
Майя сразу принялась за проверку оборудования. Она была в этом спец — за годы работы она изучила мою кустарную систему лучше, чем я сам. Сейчас она колдовала над блоком питания, подключив его к тестеру, и хмурилась.
— Дерьмо, — констатировала она через минуту. — Вчерашняя перегрузка сожгла стабилизатор. Если ты сейчас нырнёшь с этим, может рвануть прямо в процессе.
— Есть запасной?
— Только тот, что от старого сервера. Он слабее, но для «Архива» хватит. Там же данные текут медленно, нагрузка минимальная.
Я кивнул, наблюдая, как она ловко откручивает крышку блока и меняет плату. Руки у неё были быстрые и точные — не зря она когда-то училась на инженера, пока не выяснилось, что с её «сухим контактом» дорога в нормальные корпорации закрыта.
— Май, — позвал я. — А если это правда ловушка?
Она даже не повернулась.
— Тогда я их убью.
— Чем? «Осой»?
— Найду чем. — Она затянула последний винт и повернулась ко мне. В её глазах горел тот самый огонь, который делал её лучшим напарником в Полисе. — Не дрейфь, Детдом. Мы не раз из такого вылезали.
Я усмехнулся. Мы вылезали из разного. Но никогда ещё не имели дела с заказчиком, который устраивает «проверки» с привлечением нет-полиции.
Майя закончила с блоком и принялась за чип. Она протёрла контакты спиртом, проверила каждый миллиметр разъёма, потом вставила предохранитель обратно в моё гнездо. Я вздрогнул, когда холодный металл коснулся позвонков — всегда было больно, хоть и привычно.
— Чисто, — сказала она. — Держи.
Я надел оголовье, поправил бандану. Глубоко вздохнул.
— Двадцать три ноль-ноль. У меня есть час, чтобы войти в «Архив» и найти его.
— Я буду здесь. — Майя села в моё кресло, положив руки на клавиатуру. Она не могла нырять, но могла следить за моими жизненными показателями и в случае чего дёрнуть аварийный выход. — Если что-то пойдёт не так, я вытащу тебя.
— Я знаю.
Я закрыл глаза и провалился внутрь.
Войти в «Архив» — это как нырнуть в болото.
Сначала ты ещё чувствуешь привычный ритм сети, её скорость, её прозрачность. Потом всё начинает замедляться. Данные текут лениво, как патока, и приходится прилагать усилия, чтобы плыть сквозь них. Цвета блекнут, контуры расплываются, мир становится зыбким и ненадёжным.
Я шёл по стеклянному городу, который постепенно превращался в развалины. Здания здесь были старыми, с облупившейся краской, с выбитыми окнами, за которыми не горел свет. Информация, хранившаяся в них, давно устарела, но никто не удосужился её удалить — в «Архиве» царил закон вечного хранения.
Вокруг меня плавали обрывки данных — как медузы в мутной воде. Рекламные баннеры двадцатилетней давности, новости, которые уже никто не помнил, личные страницы людей, которые наверняка умерли. Я отмахивался от них, пробираясь вглубь.
Никто назначил встречу в центре «Архива», там, где раньше была главная площадь старого интернета. Сейчас это было пустое пространство, затянутое серой мглой, в центре которого стоял одинокий фонарный столб. Под ним, на скамейке, сидела фигура.
Я подошёл ближе, готовый в любой момент рвануть назад или атаковать. Фигура не двигалась. Она была одета в длинный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Аватар без черт, без возраста, без пола.
— Никто, — сказал я, останавливаясь в нескольких шагах.