ТРОМ бесплатное чтение

Пролог

Не любо, не слушай, а врать не мешай.

Русская поговорка

Чудесное приятно; это видно из того, что все рассказчики, чтобы понравиться, привирают.

Аристотель

Существует предание, что несколько веков назад простых людей в Великой войне ценой собственной жизни, собственного бессмертия спасли эльфы – высшие существа, живущие в Верхней долине. Согласно этому преданию, эльфы – святы, а потому наделены творцом разнообразными магическими дарами, самым ценным из которых является бессмертие. У всего, как известно, есть цена, и цена эльфийского бессмертия – это праведность. Лишив живое существо дыхания, эльф теряет свое право на вечную жизнь. Статные, грациозные, безукоризненно прекрасные и благородные создания: эльфы взрослеют до тридцати лет по человеческим меркам – это и есть эльфийское совершеннолетие. Соблюдая праведную жизнь, они остаются в этом возрасте навсегда. Но стоит лишь единожды лишить другое живое существо жизни, эльф тут же начинает болеть, стареть и подобно людям умирает в преклонных летах. Именно это и постигло древних эльфов, защитивших свою и человеческую расу в Великой войне. Их убивали, и они были вынуждены убивать, вознеся на жертвенный алтарь свое бессмертие. Врагом всего доброго тогда был страшный и весьма агрессивный народ – тромы. Они – враги: ужасные исполины, великаны, которым чужды любовь, милосердие и сострадание, монстры, жаждущие лишить жизни всего и каждого. Так учит Книга Света – послание, оставленное эльфами людям.

Верхняя Долина – это удивительное место, которое словно нависает над людьми, над землей, находясь высоко в небе. Неизвестно, есть ли в других уголках земли подобные Долины, но эта всегда была святыней для местного народа. Однако ход простым людям туда был закрыт. Тысячелетиями эльфы, живя в Верхней долине под облаками, наблюдали за смертными людьми. Чувствуя свое превосходство в силе, по зову благородной крови они оберегали людей. Именно поэтому многие из них и отдали свою жизнь в войне с тромами. Тромы же, если верить преданию, пришли в эти земли из дальних лесов. Они были ужасны: огромные гиганты, монстры с уродливыми, ужасающими лицами. Они без разбору поглощали все на своем пути. Своими огромными руками тром мог разорвать человека пополам. Люди против них – ничто. Говорят, что вожди тромов имели рост двух крупных мужчин и силу десятерых из расы людей. Видя столь неравные силы, эльфы пришли на помощь людям. Нет, они не были сильны физически, как тромы, но за свои столь длинные жизни они научились управлять данными им дарами, подчинять себе различные стихии, покорять своей воле силы природы, а самые могущественные эльфы могли смотреть сквозь пространство и время. В Книге Света говорится, что не одна тысяча эльфов полегла в войне с тромами… Этот ущерб был сильно ощутим для эльфийской расы, ведь за всю бессмертную жизнь эльфийская женщина могла родить лишь одного ребенка, после чего ее тело теряло возможность производить на свет детей. Именно потому многие семьи эльфов после Великой войны познали невосполнимое одиночество и боль утраты. И именно потому люди, желая отблагодарить своих спасителей, обеспечивают им беззаботную жизнь и поныне.

Первый отряд собирателей был основан сразу после Великой войны: это были обычные люди, которые отвечали за обеспечение эльфов всем необходимым для их жизни в Долине. Работой собирателей было собирать с каждой человеческой семьи дары для эльфов: будь то часть от собранного на полях урожая, часть стада у пастухов или же выловленная рыбаками речная рыба – с той поры люди были обязаны делиться абсолютно всем. В давние времена собирателей уважали, многие желали примкнуть к их рядам. Но со временем они стали действовать отнюдь не так, как действовали бы посланники добра, но как алчные разорители. Они стали забирать все больше, практически ничего не оставляя простым людям. Однако об этом все молчали, потому что страшились их гнева. Люди утешали себя той мыслью, что все отобранное у них идет во благо спасителей – во благо эльфов, хотя некоторые догадывались, что немалую часть того, что собиратели у них изымают, они не отдают эльфам, а оставляют себе.

Но однажды один человек не смолчал. С этого и начинается эта история…

Глава 1. Знай, кто ты есть

Дарет с детства работал на поле своего отца, который, как и его отец, и отец его отца и отцы его деда был земледельцами. Каждый год отец Дарета собирал весьма неплохой урожай, половину которого отдавал собирателям – людям, облаченным в черные одежды, всегда ездившим верхом только на черных лошадях. Они никогда не показывали своих лиц, пряча те под высокими капюшонами. Их приезд всегда был ожидаемым, но отнюдь не желанным. Приехали они и в тот день.

Утро… Как же он любил утро! Начало нового дня. Дарет всегда хотел проснуться первым, чтобы хоть раз сделать завтрак для своих родных, но как бы он ни старался, мама всегда вставала раньше его: казалось, она и не ложилась вовсе. Ее длинные темные волосы, местами, увы, уже покрытые сединой, всегда пахли сладким хлебом, который она неизменно пекла по утрам на завтрак для всей семьи.

- Брат, просыпайся! Уже пахнет чем-то вкусным, - толкал Дарет младшего брата.

- Отстань от меня… Солнце только встало… - пробормотал Терек и спрятался под одеяло.

- Вот именно! Солнце уже встало, а мы опять проспали. Пора работать.

- Откуда в тебе с утра пораньше столько рвения к труду? Мне бы еще поспать часок…

- Потому ты и такой хиленький, - рассмеялся старший брат, - только и делаешь, что спишь и отлыниваешь от работы.

- Ты забыл, сколько я вчера всего переделал? – устало пробурчал из-под оделяла Терек. – Я к вечеру ни рук, ни ног не чувствовал. Отец остался мной доволен. Точнее, доволен тем, как я устал. И это я не хиленький, а кто-то здесь у нас кабачок-переросток: на две головы выше меня. Потому и умничаешь…

- На то я и старший брат! – улыбнулся Дарет и побежал на запах вкусной еды к матушке. На кухне уже были отец Дарета и Ширин – его младшая сестра. И лишь через несколько минут ко всем вышел сонный, вялый Терек.

После завтрака все занялись привычными делами: Ширин осталась наводить в доме порядок, мать и средний сын пошли на поле проверять урожай, а Дарет с отцом направились в амбар, чтобы отделить часть уже собранного урожая для передачи эльфам.

День был ясным и солнечным. Осень приближалась, но летнее солнце еще сполна дарило свое тепло. В такую ясную погоду хотелось бы упасть в еще зеленую траву, заложить руки за голову и мечтать, глядя в небо на иногда проплывающие одинокие облака. Но сроки поджимали, а работа еще не была завершена.

Дарет говорил с отцом о младшем брате и о том, что тот хочет добиться больших успехов как в труде на поле, так и за его пределами, чтобы иметь возможность переехать жить в город и попытаться вступить в ряды собирателей, несмотря на то, что с каждым годом их уважало все меньше и меньше людей.

- А что, Дарет, - сказал отец, - ему тяжелее, чем тебе, дается работа в поле. Он не такой сильный, не такой выносливый, вот и хочет обеспечить себя легким заработком, не прикладывая особых усилий.

- Ты прав, но представь, что однажды к нам приедет Терек и заберет половину урожая! Вот тогда уж я точно ему задам, даже не глядя на то, что он в два раза меньше меня! – рассмеялся Дарет. – Уверен, он и тогда будет таким же мелким.

- А кто знает, может, тогда нам и не придется платить собирателям… - развел в сторону руками отец Дарета.

- Я думаю, отец, что эльфы сильно не пострадают, если не получат от нас пайка! Они и не заметят этого.

Вдруг их разговор был прерван топотом копыт. Дарет вышел на улицу, где верхом на черных лошадях его уже поджидало три собирателя. Одеты они были, как и всегда, в черные плащи с капюшонами, опущенными так низко, что лиц было не разглядеть.

- Пора платить, - грубым, низким голосом сказал один из них.

- Но ведь у нас есть еще неделя, - возразил Дарет. Из амбара вышел его отец.

- Господин, - сказал он, - мы еще не собрали весь урожай. Мы только начинаем готовить дар эльфам, и нам необходимо еще немного времени. Мы всегда строго соблюдаем указанные сроки.

- Условия меняются, - сказал всадник, - ты сегодня же должен отдать все, что уже собрано. А то, что соберешь за оставшуюся неделю, останется тебе.

- Но, мой господин, поймите, - отец Дарета старался не выказывать своего возмущения, хотя внутри него оно бурлило вовсю, - собрать осталось лишь пятую часть всего нашего урожая. Даже если я полностью оставлю ее себе, ничего с нее не продав жителям города, мне не хватит этого, чтобы прокормить семью даже до весны!

- Ты, - собиратель толкнул ногой отца, отчего тот упал на землю, - правильно ли я понимаю: ты признаешь себя предателем, который отказывается передавать дар эльфам в благодарность за спасение своего рода?

В тот Дарет момент ощутил, как внутри него впервые в жизни стала закипать неподдельная ярость. Он поднял отца и вступился за него:

- Наша семья каждый сезон честно отдавала все, что от нас требовалось. Мы никогда ничего не укрывали, не утаивали. Сейчас же вы хотите лишить нас возможности прокормиться зимой и дожить до следующего сезона, а у нас большая семья.

- Надо было думать об этом раньше и засеивать больше земли, - рассмеялся собиратель. - Сколько вас в семье человек?

Дарет уже хотел было ему ответить, но отец, остановив его рукой, сказал:

- Я, моя жена и двое наших сыновей.

После этих его слов я осторожно посмотрел в сторону дома. Шторка слегка шелохнулась. Я понял, что напуганная Ширин наблюдала за нами, и отец обманул собирателей, дабы они не причинили ей вреда.

- Это твой старший сын? – один из них указал на Дарета.

- Да, господин. Это мой старший сын Дарет. Ему двадцать лет.

- А где младший? В доме?

- Нет, господин. В доме никого нет. Моему младшему сыну шестнадцать лет, и сейчас он с моей женой работает в поле.

Собиратель дал знак рукой двум другим, и те тут же направились в сторону поля.

- Зачем вы их туда направили? – спросил отец.

- Для уверенности, что ты выполнишь мое приказание и немедленно отдашь все, что сейчас находится в твоем амбаре, - с насмешкой в голосе ответил собиратель.

- Вы не причините им вреда! – уже основательно разозлился Дарет.

- Дарет, успокойся, - стараясь выказывать лишь спокойствие и смирение, сказал ему отец. – Погрузи все мешки в телегу и вывези сюда.

- Но, отец! – отчаянно возразил тот.

- Сейчас же, Дарет…

Парень развернулся и пошел в амбар. Справился он очень быстро, так как злость переполняла его, отчего он ощутил огромный прилив силы в своих руках. Нагрузив полную телегу, он запряг коня и вывез все из амбара.

- Коня с телегой мы тоже забираем, - сказал собиратель.

- Что за наглость? – вспылил Дарет. – Скажите, зачем эльфам наша старая кляча?

- Мальчик, не влезай туда, откуда потом не сможешь выбраться, - грубо ответил ему собиратель. Говоря это, он наклонился к Дарету, и тот немного разглядел его лицо под капюшоном. Все, что он успел заметить, было металлическим ухом вместо потерянного, видимо, в каком-то бою или схватке с животным, так как от этого уха к щеке шел глубокий шрам.

- Но, господин, - все еще спокойно говорил отец, - мой сын прав. Без этого коня мы не сможем обрабатывать землю так, как делали это раньше. А денег на нового у нас теперь не будет. Да и эльфам, я думаю, он действительно ни к чему…

- А ты не думай, - ответил всадник. – Если он не понадобится им, как рабочая сила, то наверняка сгодится на мясо. Эльфам убивать не положено, ты знаешь, но ведь мясо на их обеденных столах должно же как-то появляться! Вот мы им это и устроим. Но ты прав. Вам на четверых действительно не хватит оставшегося урожая. Думаю, я могу решить эту проблему.

- Я благодарю, господин, - сказал отец Дарета.

- Не спеши благодарить, - рассмеялся собиратель, развернул своего коня и направился в сторону поля туда, где были Терек с матерью и двое других собирателей.

- Нет, нет, только не это, - пробормотал отец и бросился за всадником. - Стой! - кричал он ему вслед. – Стой!

Дарет побежал за отцом, не совсем понимая, что происходит.

- Эй, мальчишка, - крикнул всадник Тереку, и тот оглянулся.

- Да, господин, - Терек выпрямился и пошел навстречу собирателю. Мать последовала за ним. Они ничего не могли слышать из разговора, что только что произошел во дворе дома, поэтому ни о чем недобром не подозревали.

- Что, немного урожая довелось собрать? – спросил, ухмыляясь, собиратель.

- Больше, чем в прошлом году, господин, - с гордостью ответил Терек. – А вы знаете, я всегда мечтал вступить в ваши ряды! – заявил он с улыбкой на лице.

- Мальчик мой, ты никогда не станешь собирателем, - ответил человек со шрамом.

- Почему? – возмущенно и разочарованно одновременно спросил Терек. – Потому что я родился в семье простых людей? Или я слишком взрослый для обучения?

- Нет, - ответил собиратель, - потому, что мы забрали весь ваш урожай, а того, что осталось на поле, вам до следующего сбора урожая не хватит, если, конечно, численность семьи вдруг не уменьшится…

В этот момент улыбка сошла с лица Терека. Дарет с отцом уже почти добежал к тому месту, когда всадник вытащил меч из ножных и замахнулся на парня.

- Нет! – в один голос закричали отец и Дарет, подбегая к Тереку, но мама их опередила. Она без слов оттолкнула среднего сына в сторону и приняла удар на себя.

Никто потом не вспомнил, кто и что именно тогда кричал, какие мысли промелькнули в тот самый момент, такой короткий, но изменивший все. Все то же ясное небо да пара небольших, одиноких, кочующих облаков над головами. Все то же приятное тепло от солнца, в один миг сменившееся на жар, подобный жару в преисподней. Но через несколько секунд Дарет, придя в себя, ощутил дикую, неведомую ему ранее необузданную ярость. Он обернулся и тут же бросился бежать изо всех сил, желая догнать троих собирателей, которые, воспользовавшись замешательством враз осиротевшей семьи, успели покинуть поле и снова находились около дома. Дарет видел, что собиратели подъехали к амбару, один из них пересел на старого коня с телегой, другой же взял за узду освободившуюся вороную лошадь, и все они направились в сторону города, особо даже не торопясь. Они знали, что без коня их будет не догнать. Да и что бы изменилось, если бы кому-то все же удалось это сделать?

Дарет бежал долго, сил было много. Они взялись откуда-то неожиданным, необузданным потоком, отбивая сумасшедший ритм бешеной скорости в висках. Но через некоторое время Дарет все же понял, что не сможет нагнать тех, кого хотелось бы убить, а за его спиной на поле тем временем лежит его израненная мама.

Развернувшись, он побежал обратно к дому. Кровь внутри него, казалось, кипела, выдавая через кожу испарины пота. Сердце колотилось настолько быстро, что Дарет уже перестал его слышать. В животе словно огромный шар давил на все органы, отчего парня затошнило. В горле же, как ему казалось, вырос ком размером с большое яблоко, которое не давало Дарету дышать.

Дверь в дом была открыта. Умом Дарет осознавал, что нужно торопиться, но ноги теперь отказывались подчиниться ему. Он боялся войти в дом. И как оказалось не напрасно: когда он все же вошел, увидел, что на полу лежит его мама, которая уже была мертва. Рядом, обнявшись, плакали его младшие сестра и брат, а отец стоял молча у окна и смотрел на свое поле. Дарет подошел к телу матери и сел у ее ног. Он не плакал, он смотрел на брата: тот пытался казаться сильным, казаться взрослым, чтобы поддержать Ширин, но у него это не особо выходило. В тот момент Дарет понял, что эта ответственность лежит не на Тереке, и даже не на их отце, в одночасье потерявшем все, а на нем – на старшем брате, старшем сыне.

За это короткое время лицо сестры очень переменилось: взрослый взгляд пришел на смену детскому озорному огоньку, что сделало девочку так сильно похожей на ее дорогую матушку. Грязные руки растирали по щекам слезы. Волосы желтые, словно пшеница в поле, растрепались, и Ширин отчаянно пыталась их собрать, но дрожащие руки не позволяли ей этого сделать.

Дарет обнял и прижал к себе брата с сестрой и поднял взгляд на отца, в глазах которого он увидел безысходность, и ему впервые в жизни стало за него страшно. Никогда еще эти полные жизни глаза не были такими неживыми, словно это его самого час назад лишили жизни. Отчасти так и было, ведь жену свою он называл и считал своею душою.

Старший брат поцеловал сестру в растрепанные на макушке волосы и оставил ее на попечение Терека, который и сам сейчас нуждался в поддержке. Подойдя к отцу и положив ему руку на плечо, Дарет сказал:

- Я отомщу им, пап. Я обещаю тебе.

Отец обернулся, взглянул сперва на старшего сына, затем на бездыханное тело своей жены, потом снова повернулся к окну и сказал:

- Дарет, ваша мама… Без нее… Как мы сможем без нее жить? Все держалось на ее хрупких плечах. Я лишь работал в поле. И все. Я не знаю, как нам теперь быть. Прости меня.

- Отец, - сказал Дарет, приобняв широкой ладонью отца за шею и указав на младшего брата и сестру, - посмотри на них: они помогут тебе содержать дом и собрать оставшийся урожай.

- А ты? – отец взглянул на сына снизу вверх. Казалось, он вдруг стал таким маленьким, таким сгорбленным, таким… старым.

- Я должен отомстить тем, кто отнял у нас маму, - Дарет старался казаться холоднокровным и более взрослым, чтобы внушить отцу уверенность в серьезности своих намерений.

- Даже и не думай, - прошептал в ответ отец, - мы потеряли ее, нам нельзя терять и тебя. Мы должны сейчас держаться вместе, как никогда. К тому же ты не сможешь один противостоять собирателям. Хотя ты ведь… - отец замолчал и, убрав руку Дарета со своего плеча, подошел к телу жены.

- Что: «я»? Что ты хотел сказать? – спросил старший сын.

- Сейчас это неважно, - отец сел на пол и погладил темные, слегка вьющиеся волосы своей жены. Волосы растрепались, но от них еще пахло хлебом. – Дети, - сказал отец, - нам необходимо быть сильными. Нам тяжело, но нужно собрать все свои силы и попрощаться с мамой… А завтра мы продолжим работу. Мы должны…

Отец встал, подошел к Ширин и обнял ее.

- Дочка, - сказал он, - мы с тобой подготовим маму к погребению, а затем я вместе с Даретом отвезу ее туда, где покоятся ее предки.

- А что делать мне? – спросил Терек.

- А ты, сынок, будешь оберегать сестру, пока нас с твоим братом не будет дома, - ответил отец. – Всем уходить нельзя, дом не должен оставаться пустым. – Он сделал небольшую паузу, а после глубоко вздохнул и сказал: - Мы все очень любили нашу маму. Сегодня страшный день. Самый страшный.

Он заплакал.

Дарет и Терек вышли во двор, чтобы отец и Ширин могли подготовить тело. Дарет думал о том, что предстояло пройти его сестре: тяжелое испытание, какое под силу не всем. Но их отцу нужна была помощь, а он с братом для этого не сгодился бы.

Терек, что и без того был на две головы ниже старшего брата, от боли внутри груди согнулся, словно старый, горбатый дед. Пустой его взгляд был устремлен под ноги, но он не видел земли. Его несколько месяцев нестриженые волосы свисали вниз, прикрывая глаза: красные и мокрые.

- Брат, - сказал он негромко, - за что они с нами так? Ведь мы всегда честно отдавали все, что полагается. Никогда не злословили ни их, ни эльфов, для которых якобы они все и забрали у нас.

- Маму убили не эльфы, - ответил Дарет, - ее убили люди. Я думаю, что эльфы даже не узнают о случившемся. И уж тем более до них не дойдет ни одной крупицы с нашего поля.

- Дарет, а я ведь хотел стать одним из них.

- И хорошо, что не станешь, - ответил старший брат.

- Это ведь из-за меня, - плакал Терек, - понимаешь, из-за меня! Они хотели убить меня, а убили ее!

- Если ты начнешь себя обвинять, - сказал Дарет, присев напротив брата и положив руки на его еще достаточно слабые, узкие плечи, - легче ты не сделаешь ни мне, ни отцу с сестрой, ни себе. И уж тем более такими мыслями ты не вернешь маму. Так что не стоит.

- Ее уже ничем не вернешь, – пробормотал сквозь слезы Терек.

Он снова зарыдал и отвернулся, пытаясь это скрыть. Дарет обнял его, и так они оба плакали, словно когда-то в детстве, когда кому-то из них бывало очень больно. Только сейчас было больнее. Намного больнее. Нутро каждого отчаянно желало вывернуться наизнанку, но у него ничего не выходило, и от этого сознание внутри братьев сперва сжималось до размеров сознания насекомого, а через секунду уже не могло вместиться в голове, увеличиваясь до объемов, казалось, всех миров сразу.

Дарет знал, что ответственности на нем лежит куда больше, чем на Тереке – он старший. Но и он не мог сдерживать слезы, да и не хотел. Так они, обнявшись, сидели на крыльце дома, поддерживая друг друга и изливая душу. Время тянулось мучительно долго. Вот уже прошло полуденное солнце, редкие облака сменились большими и пористыми, что накрывали тенью поле, хотя дождя и не предвиделось. Ветер слегка усилился, обдавая приятной прохладой и принося откуда-то запах только что скошенной травы, только братья ничего этого тогда не замечали. Как и не заметили того, что уже давно прошло время обеда: есть никому из них еще долго не захотелось бы. Город, на окраине которого стоял их дом, ничего не знал об их утрате. Он продолжал жить, словно человек, у которого всего лишь безболезненно выпал один волос, и который даже не заметил этого. То, что для целой семьи являлось страшным горем, для других потом станет лишь одной из новостей, которая прозвучит где-то на рынке наряду как с другими печальными известиями, так и с радостными новостями, будь то весть о чьем-то рождении или о веселой свадьбе. И каждая такая новость будет тут же забыта.

- Терек, нам нужно беречь Ширин, - сказал Дарет брату, - она еще совсем ребенок, ей всего двенадцать. Мы нужны ей, мы ее братья.

- Да, конечно, - наконец, немного успокоившись, покорно ответил Терек брату.

- А еще я должен сберечь тебя.

- Дарет, - ответил Терек, - я уже взрослый, я сам могу за себя постоять.

- Не можешь. Ты должен постоять за сестру, а я – за тебя. А все вместе мы должны позаботиться о нашем отце.

- Тот собиратель хотел убить меня, а не маму… - снова повторил он.

- Терек, посмотри на меня, - Дарет крепко сжал его плечи, - ему было все равно, кого убивать, тебе это ясно? Ты ни в чем не виноват. Мама спасла тебя, и самой большой благодарностью ей за это будет – забота о Ширин.

- Пора, - отец прервал их разговор. Он вышел из дома, подошел к Тереку и сказал: - Мы с твоим братом отвезем маму. Вы с Ширин поужинайте тем, что осталось от завтрака, который готовила мама… Затем ложитесь спать. Я думаю, что собиратели нескоро сюда явятся. Лошади у нас нет, поэтому мы пойдем пешком. Дарет, - отец посмотрел на старшего сына, - привези из амбара старую телегу. Вдвоем мы ее довезем. Нам необходимо успеть все сделать до заката. Но сперва, мальчики, зайдите в дом и попрощайтесь с мамой…

Неуверенно шагая, Терек первый вошел в дом. Он плакал, сидя около тела мамы, бережно закутанного в саван, который уже впитал в себя слезы Ширин. Терек шепотом просил у мамы прощения, говорил, что любит ее. Ширин тем временем тихо всхлипывала, сидя за столом на кухне, а Дарет с отцом молча стоял рядом с телом зная, что прощаться они будут немного позже и не здесь.

Дарет вывез небольшую телегу на двух колесах, отец аккуратно положил на нее тело жены. Рядом он положил связку дров и огромный молоток. Старший сын не стал спрашивать, зачем все это отцу, Терек с Ширин также наблюдали молча, стоя на крыльце, затем дочь передала отцу сверток с маминым хлебом в дорогу.

- Закрывайте дом, а когда стемнеет, то потушите все свечи и ложитесь спать в одной комнате. Мы вернемся утром, - отдал распоряжения отец.

- Только утром? Вы же можете успеть вернуться и до утра, - возмутилась Ширин, не желая надолго опускать отца и старшего брата.

- Ночью опасно идти, а мы без лошади, - ответил отец, - мы будем вынуждены провести эту ночь там, с мамой…

Когда Ширин с Тереком вошли в дом, и отец убедился, что тот закрыт изнутри, он и Дарет выдвинулись в путь. За их полем был большой зеленый холм, покрытый мягкой травой, перейдя который они увидели на горизонте скалы и пещеры. Дарет знал о них: в детстве он вместе с Тереком играл на этом холме и видел эти скалы, но подходить к ним мальчикам было строго запрещено. В одной из них покоились предки их матери, в другой – отца. Возможно, что и другие люди хоронили здесь своих близких: Дарет этого не знал наверняка, как не знал и того, часто ли вообще здесь кто-то бывает, ведь так близко он подходил к этим пещерам впервые в своей жизни.

Вся дорога заняла около двух часов. Солнце постепенно двигалось к своему закату, окрашивая зеленую траву под ногами в багровый оттенок. Такая же багровая зелень осталась на поле в том месте, где человек со шрамом лишил жизни матушку Дарета.

Все то время, пока они шли, они молчали: отец и сын молча везли телегу с грузом. Их дорогой груз… Дарет видел, как тяжело было отцу тащить телегу, однако душе его тогда было намного тяжелее, чем телу, ведь часть его души сейчас лежала за его спиной, замотанная в свой последний наряд. Дарет не знал, что сказать отцу, зато отец знал, что сказать своему старшему сыну. Знал, что, вот только не знал как.

Когда солнце еще немного освещало верхушки скал, они дошли к нужной им пещере. Дарет не мог понять, как его отец здесь ориентировался, но тот без сомнений указал именно на нужное им место, и лишь у пещеры они прервали молчание.

Вход в пещеру был привален огромным камнем, который даже Дарет – самый сильный и крепкий в семье, с трудом смог сдвинуть с места. Отец хотел ему помочь, но сын сказал, что справится сам, хотя он и не совсем был уверен, что ему одному это было под силу: Дарет просто хотел, чтобы отец отдохнул, потому что тот выглядел очень уставшим. В отличие от своих детей, он дал волю чувствам лишь единожды: тогда, стоя у окна, когда только занес тело жены в дом, и Дарет понимал, что отец изводил себя мыслями о потере.

Не сразу, но все же он смог сдвинуть камень. Воздух в пещере был сырой и затхлый, но на другое Дарет и не рассчитывал. Солнце стремительно садилось, однако в пещере было темно даже тогда, когда оно стояло в зените. Отец занес внутрь дрова, весьма быстро разжег костер немного дальше от входа, и Дарет наконец-то смог разглядеть каменную комнату изнутри: она была достаточно большой, а на земле лежало множество небольших камней. Сама пещера находилась внутри большой скалы, поэтому и пол, и стены ее были из камня. В дальней стене Дарет увидел высеченные отверстия, большинство из которых были плотно закрыты камнями, но одно пустовало…

- Это для мамы? – печально спросил Дарет.

- Да, - ответил отец, - пойдем, скоро наступит ночь.

Они вышли на улицу, подошли к замотанному в саван телу. Отец положил на него свои руки, склонился и прошептал: «Прости…» Они бережно отнесли тело в пещеру, положили в приготовленное для него место и заложили его камнями так плотно, чтобы никто не смог нарушить покой почившей. Все это было сделано тихо, без слов и без слез. Но каждый из двух мужчин рыдал внутри себя, словно малое дитя.

Отец попросил Дарета помочь ему заложить изнутри вход в пещеру теми разбросанными камнями, что были покрупнее, чтобы ночью к ним не смогли пробраться дикие звери. Сделав это, они сели у костра и достали хлеб, который ели без аппетита. Все это время рядом с отцом лежал тот самый большой молоток, который он взял из дома: Дарет все еще не мог понять, для чего. Тишину прерывал лишь треск бревен, которые, сгорая, извергали из себя яркие огоньки искр, отбрасывая на стены пещеры различные бесформенные тени - весьма мрачное зрелище, особенно для места, где лежат покойники.

Думать о чем-то другом у Дарета не получалось: он пытался осознать утрату, но все случившееся казалось ему необычным страшным сном, от которого он вскоре обязательно должен пробудиться. Он поднес руку к огню, надеясь, что жар ему не будет ощутим, но огонь укусил его ладонь, и Дарет перевел свой взгляд с костра на ярко освещенное лицо отца, находившееся напротив него. Впервые за этот день он смог разглядеть его глаза, наполненные отчаянием, болью и даже страхом.

- Поговори со мной, - сказал ему Дарет. Тот ответил:

- Поговорю, сынок, обязательно поговорю, только не знаю, как начать разговор…

- Дело в маме? – спросил сын. – Ты не можешь говорить из-за переживаний? Отец, мне тоже тяжело, я не знаю, какие слова сейчас будут правильными, но…

- Дарет, - перебил его отец, - дело не только в маме.

- А в ком еще?

Отец повернул голову в сторону стены, которую костер плохо освещал. Дарет понял, что с этой стеной что-то не так, когда они еще только вошли в пещеру, но тогда ему было некогда разглядывать ее вблизи. Выбрав полено, одна часть которого еще не была охвачена огнем, и которое лежало у края костра, Дарет взял его и поднес к той стене. Он увидел, что именно с этой стеной было не так: она не просто была заложена камнями, она была чем-то замазана.

- Что за ней? – спросил Дарет у отца.

- Присядь, я все тебе расскажу, - с тревогой в голосе ответил тот.

Дарет послушался, покорно сел у костра, бросил обратно полено, и отец начал рассказывать то, во что его старшему сыну было очень сложно поверить.

- Я очень надеялся, что не мне выпадет участь поведать тебе обо всем, - начал разговор отец, - но твоя мама взяла с меня слово, что, если ее не станет первой, я должен буду все тебе рассказать. Дарет, за этой стеной, к которой ты только что подходил, - он указал на неосвещенную замазанную часть пещеры внутри скалы, - лежит твой отец.

- Что ты такое говоришь? – возмутился Дарет. – Как это – мой отец? Что за ерунда? Мой отец сейчас сидит передо мной! Ты – мой отец! – сказал Дарет весьма громко и эмоционально, понимая все же, что разговор будет куда серьезнее, чем ожидалось.

На мгновение он решил, что это все – помешательство его отца из-за потери любимой женщины, однако взгляд у того вдруг стал суровым и серьезным, без отсутствия даже намека на помешательство или неуверенность в том, что он говорит. Его коротко стриженная, слегка облысевшая голова, блестела на свету от огня капельками пота, проступившего от волнения. В ярко-красном свечении седые волосы снова стали походить на некогда желтые, подобные волосам Ширин. Пожалуй, лишь Дарет да его покойная мать могли помнить отца с густой шевелюрой на голове, ведь непрерывный тяжелый труд под палящим солнцем сделал свое дело, и уже к появлению младшей дочери отец больше походил на ее дедушку, чем на папу.

Дарет сосредоточил свое внимание на голубых глазах отца: они блестели куда больше головы. В них он прочел мольбу отца: понять его и отнестись весьма серьезно ко всему, что ему предстоит сейчас рассказать. Затем отец устремил свой взгляд на огонь и начал свою длинную речь, дававшуюся ему с немалыми усилиями:

- Сынок, когда я женился на твоей маме, тебе было уже почти два года. Я познакомился с ней случайно в городе. Держа тебя на своих руках, она пыталась продать то, что самостоятельно вырастила у себя в поле. Наш нынешний дом был некогда ее домом, который она унаследовала от своих родителей, рано почивших и похороненных здесь же, теперь рядом с ней. До моего появления в вашей семье твоя мама жила там вдвоем с тобой. Когда я заметил ее на рынке, несколько мальчишек пытались у нее что-то украсть, а она ничего не могла с этим поделать, ведь рядом был маленький ты. Я предложил ей помощь, прогнал мальчуганов, что-то купил у нее, а после провел вас домой. По дороге она рассказала мне, что живет одна с сыном в доме за городом, что муж ее умер, а за полем некому следить. С ее стороны было рискованно рассказывать подобные вещи, ведь я мог оказаться бандитом, но она была в отчаянии: она предложила мне купить и ее дом, и поле. Я отказался, но убедил ее сдать мне в аренду поле, чтобы я мог возделывать то, на что у нее не хватало сил. Она согласилась, чему я был несказанно рад, ведь, только увидев, я полюбил ее, и просьба о сдаче земли в аренду была на самом деле лишь предлогом для истинной моей цели: быть ближе к вам. Со временем мы все привязались друг к другу, и твоя мама тоже полюбила меня, а ты стал звать меня папой. Затем родились Терек и Ширин. К счастью, ты был слишком мал, чтобы запомнить мое появление в вашем доме. Словно о родном сыне, я заботился о тебе с первого дня нашей встречи и считаю, что вправе называться твоим отцом. Но, как бы мне того ни хотелось, я не могу быть им всецело, - тут отец перевел взгляд на темную стену.

Слушая эти слова, Дарет в своих мыслях заново воспроизводил те свои размышления, в которых он не раз для себя констатировал факт того, что ни капли не похож на своего отца. Но крепкая любовь родителей друг к другу и небольшое сходство во внешности между ним и его матушкой всегда растворяли любые подозрения, которые теперь, словно бурлящий гейзер, вырвались и стали взрываться у него в голове.

- А что же случилось с моим настоящим отцом? И почему вы никогда мне о нем не говорили? Почему я должен узнавать об этом в самый страшный день моей жизни – в день смерти своей матери? – он был возмущен и, возможно, даже зол.

- Дарет, - отец умоляюще посмотрел на него, говоря очень спокойно и взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его, - есть вещи, которые нам знать опасно. Сокрытие от тебя правды было лишь тебе во благо. Но дольше я молчать не могу. Не имею права. Если и со мной завтра что-то случится, а я до того не успею тебе это рассказать, ты так никогда и не узнаешь правду. Хотя я и не уверен, что поступаю верно, рассказывая тебе это. Но того хотела твоя мама.

- Так что же здесь не так? – Дарет встал и подошел к запечатанной стене. – Что не так с моим отцом? Кем он был? Вором? Убийцей? От чего он умер?

- Его убили собиратели, - сказал отец, исподлобья глядя сыну в глаза, - его убили те же, кто убил и твою мать.

Дарет присел и прислонился к стене.

- За что? – спросил он. – Он тоже не хотел отдавать больше, чем полагается?

- Нет, - ответил отец, - его убили не у дома, а около Темного леса, в который он и направлялся. К счастью для тебя и твоей мамы, собиратели не догадались, что он жил с вами. О том, что у него остался сын, они не знали тогда, не должны узнать и сейчас.

- Почему? Что с ним было не так? Почему эта стена так надежно запечатана? – Дарет вскочил и со всей силы ударил кулаком по той стене: не нарочно, а от отчаяния и злости, переполнявших его изнутри. Запечатанная стена задрожала, каменная пыль с нее посыпалась на землю.

- Дарет, - отец встал, подошел к сыну, обнял его, затем посмотрел ему в глаза, - дело в том… - сказал он тихо, почти шепотом, - дело в том, что твой отец был тромом.

- Что?! – возмущение в парне сменилось растерянностью. Он небрежно оттолкнул от себя отца, его голос сорвался на крик. – Что ты такое говоришь? Как такое вообще возможно? Бред какой-то. Мы все знаем, что тромы – это монстры, которые давно были уничтожены эльфами. Ни у меня, ни тем более у нашей матери, - он указал на то место, куда час назад положил ее тело, - не может быть ничего общего с этими чудовищами!

- Я боялся такой реакции, но ты не прав, Дарет, - отец сделал шаг вперед, пытаясь успокоить сына, - все, что я тебе сказал и скажу еще – чистая истина. Тромы не монстры, не чудовища, они не выглядят уродливее и ужаснее людей, как нас учили тому в детстве, и ты тому самое прекрасное доказательство. Живое доказательство. Дарет, ты – сын трома, в тебе течет его кровь. Хочешь ты того или нет. Тромы такие же, как мы… Как я. Да, отличие есть: они – исполины, гиганты, великаны. Называй их как хочешь, но только не монстрами. И тебе придется мне поверить.

- Я даже не хочу этого слышать, не хочу думать о том, что ты мне сказал, - отчаянно замахал головой и руками Дарет, словно пытаясь прогнать от себя услышанные им слова отца.

Он отошел от стены, сел около костра и взялся за голову. Он думал, что его мысли об отцовском помешательстве все же были небезосновательными. Дарет успокаивал себя тем, что отец не болен, не погиб, как мама: он жив и всего лишь тронулся умом, похоронив только что свою горячо любимую жену, часть своей души. Помешательство отца его старший сын пережить бы смог, а вот принять как правду те безумные слова и наречь себя отпрыском тех, к кому с самого рождения отовсюду ему прививалась ненависть – нет. И вдруг Дарет осознал, что все же не отовсюду: они никогда не говорили о тромах дома. Ни мать, ни отец ни разу не упоминали их, а если дети и заводили разговор об этом после услышанного от школьных наставников в городе, то тема тут же закрывалась, как неинтересная и не заслуживающая траты времени.

Отец сел рядом с сыном и приобнял его, как делал это в детстве, когда тот с разбитыми коленками сидел на крыльце дома, изо всех сил сдерживая слезы от боли, чтобы казаться взрослым. Как отец. Или, когда Дарет, будучи уже сам примером для младшего брата, давил в себе боль утраты после смерти старой кошки, которую он помнил и любил с раннего детства. Он боялся показать слабость, а отец сумел поддержать его и взять часть печали на себя, успокаивая обоих сыновей. Теперь же Дарет смотрел на эту стену и думал о том, что за ней кроется, отвергая и принимая одновременно историю, изреченную ему тем, кого он отныне не должен считать родным. Дарет даже на какое-то время забыл цель их прихода в это место, забыл о маме, о брате и о сестре. Посмотрев на молот, который отец взял с собой, он понял наконец, для чего он им. Дарет схватил его и с необъяснимой яростью начал бить им по стене. Отец сидел у костра и молча наблюдал за сыном, которого хотел бы считать родным.

Стена была не толстой, она быстро проломилась, и за ней открылась еще одна комната. Дарет бил молотком, пока не пробил проход, через который можно было бы пройти. Работал он минуту или целый час – он не знал. Для него время остановилось. Отец подошел к нему, держа в руках два горящих с одного конца небольших поленца.

- Идем, - сказал он и зашел в пробитую стену. Дарет последовал за отцом, и они вошли в просторную комнату внутри пещеры, в центре которой стоял огромный каменный гроб, накрытый плитой.

- Это сделал я, - сказал отец, проведя рукой по крышке гроба и смахивая с нее толстый слой пыли на землю, - твоя мама просто оставила его здесь, замотав тело в саван и заложив эту часть пещеры камнями. Я же, когда узнал правду, решил, что твой отец должен быть похоронен достойно, и высек этот гроб из камня, переложил в него останки и запечатал стену. Я отчаянно надеялся, что ты поверишь мне на слово и не станешь сюда входить, хотя и понимал, что слова мои будут больше напоминать бред душевнобольного человека, но, раз мы уже здесь, то можешь сдвинуть плиту. Тогда ты увидишь все своими собственными глазами.

Отец более не казался Дарету сумасшедшим, но Дарет не знал, радоваться тому или печалиться. Наличие огромного каменного гроба, стоявшего прямо перед ним, вынуждало принять, что все, сказанное отцом, как ни печально, но было правдой. Дарет навалился на каменную плиту и немалым усилием сдвинул ее ровно настолько, чтобы та не упала с гроба и не разбилась.

В нос ударил запах тлена и прели. Дарет взял из руки отца одно тлеющее полено и опустил его ниже, чтобы иметь возможность рассмотреть содержимое гроба: некогда белый саван покрывал неровности того, что когда-то было живым существом. Когда Дарет приподнял грязную, тлеющую ткань, его взору открылся необычайно большой скелет. Несомненно: тот, кому он принадлежал, был весьма крупным, широкоплечим и очень высоким человеком. Но – человеком! Это был такой же скелет, как и у обычных людей, просто крупнее. Однажды Дарет уже видел за городом человеческие останки какого-то бедолаги, который решил закончить свою жизнь в петле на суку дерева, и скелет, что теперь лежал перед Даретом, отличался от скелета, что болтался на дереве, лишь размерами.

- Его звали Грэз, - сказал Дарету отец, прервав поистине гробовую тишину. – И он – твой настоящий отец.

Дарет смотрел на каменный гроб и на того, кто покоился в нем почти двадцать лет. Он пытался понять и принять все то, что сегодня на него свалилось. Он знал, что ему необходимо держать себя в руках, как он делал всегда: Дарет с детства чувствовал, что на нем лежит ответственность за многое. Но сейчас как никогда ему нужно было собрать всю свою волю в кулак и быть сильным и стойким. Ему вдруг подумалось, что было бы лучше, если бы такую страшную правду ему рассказала его мама, ведь она знала его – знала отца Дарета. Она знала, какой он был, могла указать сыну на их сходства, рассказать о нем, как о человеке – то есть о том, каким он был в жизни, даже не будучи человеком. Но почему она молчала? Дарет знал ответ: мама боялась за него. Она боялась, и небезосновательно, ведь если собиратели узнали бы, кем является ее сын, они, не раздумывая, убили бы его.

- Нет, она ни Терека закрыла собой сегодня, - пробормотал Дарет вслух, - а меня.

- Пойдем к костру, - сказал отец.

- Хорошо, идем, - ответил Дарет.

Он снова взялся за почти полностью истлевший саван, чтобы накрыть тело трома, тело своего отца, когда заметил некую подвеску. Видимо, когда-то она висела на его шее на кожаном ремне, сейчас же она лежала между высохшими ребрами у огромных рассыпавшихся позвонков. Дарет аккуратно извлек ее вместе с ремешком, который удивительным образом сохранился за все эти годы и даже не истлел. Видимо, шнурок по всей своей длине был обработан каким-то веществом, которое и не дало ему разложиться, в отличие от плоти того, кто носил его на себе.

- Отец, это что – золото? – спросил Дарет, показывая отцу, как он сам решил, амулет, который занимал половину его ладони.

- Да, золото. Золотой медальон тромов, - ответил тот, даже не глядя на подвеску в руках сына. – Защита и талисман, знак принадлежности к царскому роду тромов. Так мне сказала твоя мать.

- Но откуда у трома может быть золото, ведь оно находится только в Верхней Долине? – Дарет крутил медальон в руках, рассматривая его со всех сторон и пытаясь разобрать, что на нем было изображено. Или ему всего лишь казалось? – И… что ты сказал? К царскому роду тромов?

Вопросов у парня было много, однако и ответов, судя по всему, у того, кого он всю свою жизнь считал отцом, было не меньше.

- Этот тром, - отец указал на гроб, - Грэз, твой настоящий отец… Он был последним царем тромов. Именно поэтому он и смог сюда пройти.

- Пройти? Откуда? А золото? Ведь оно может быть только у эльфов…

- Дарет! – раздраженно воскликнул отец. – Да пойми же ты уже наконец, что все, что исходит от эльфов – это ложь! Ты только что узнал, что являешься потомком тромов, но, как видишь, у тебя нет уродливого лица, острых зубов или лютой ярости, которую сказки эльфов приписывает всем тромам. Это не потому, что твоя мать - человек, а потому, что тромы – такие же, как и мы, люди, просто они крупнее нас, сильнее, выносливее и, возможно, мудрее нас. Но не более того!

На мгновение в пещере снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра, в который пора бы уже было подбросить свежих поленьев.

- Сынок, прости. Нам обоим нужно успокоиться, - намного тише сказал отец. – Садись ближе ко мне и ближе к костру. Ночь будет длинной, я все расскажу тебе, а утром мы отправимся к Тереку и Ширин оплакивать маму.

Дарет послушал отца, сел на камень, что лежал рядом с ним, и обнял его. Он видел, что отцу рассказывать обо всем не легче, чем ему самому предстоит это принимать. Отец говорил, а он покорно слушал, пытаясь ничего не упустить и стараясь все осознать и принять:

- Каждого ребенка в городе обучали старейшины и школьные наставники, что прививали детям с малых лет историю, которая, как оказалась, была ложью. Нас учили тому, что люди выжили и существуют только благодаря эльфам, что жуткие, кошмарные тромы были повержены, уничтожены высшими существами ценой собственного бессмертия. Грэз же поведал твоей матери, а она затем и мне совершенно иную историю, которая гласит, что в давние времена на нашей земле жили вовсе не эльфы, а тромы: славный, могучий и сильный народ, который ни с кем не вступал в войну, предпочитая дружелюбное соседство и дипломатию. Они не претендовали на чужие земли, ведь у них были свои плодородные поля, которые теперь возделываем мы. Поля были окружены зелеными холмами, которые могли вдоволь обеспечить пропитанием весь скот, имеющийся у тромов. А за холмами вдаль простирались густые леса, переполненные всевозможной дичью. Бурная река за городом обеспечивала жителей чистой водой и свежей рыбой.

Верхняя Долина – это земля над землей, находившаяся как сейчас, так и тогда высоко под облаками, необъяснимым чудесным образом, словно паря над селениями исполинов. Тень от нее падала по утрам на лес, что стоит на западе, а к вечеру немного касалась города, но в любое время дня она была над Темным лесом. В Верхнюю Долину можно добраться лишь одним путем: по каменной лестнице, подножие которой находится недалеко от нашего города. Твой отец рассказал твоей матери, что раньше в Верхней Долине обитали цари тромов и их семьи, а остальные жители поднимались в Долину несколько раз в году на всенародные празднования. Никто не платил дань царской семье, как сейчас мы платим эльфам: каждая семья тромов обеспечивала только себя. В этом народе ценились трудолюбие, справедливость и доверие. Был мирный уклад, и ничего не предвещало войны.

Однажды на землю тромов пришло несколько кочующих семей эльфов. Они рассказали, что их поселение было уничтожено огнем, что все их запасы пропали, и им теперь попросту стало негде жить и нечего есть. Тромы были миролюбивым народом, они посочувствовали эльфам и пустили их в свой город. Внешне эльфы отличались от них: они были немного ниже ростом, но выше, чем большинство обычных людей сейчас, у них были худосочные, утонченные лица с узкими подбородками, когда скулы тромов, напротив, были широкими и массивными. Кончики заостренных необычных ушей выглядывали из-под непременно длинных волос, собранных у женщин в причудливые прически и украшенные лентами, а у мужчин – распущенных или заплетенных в косу. Эльфы, даже оставшись без ничего, особо гордились своей внешностью, считая ее неким даром богов и не скрывая своего чувства превосходства в этом.

Но главной особенностью эльфов была не их миловидная внешность, а то, что каждый из них обладал определенным умением влиять на природу: кто-то мог слышать и понимать зверей, кто-то общался с птицами, кто-то управлял ветрами, а кто-то водой. Предводителем эльфов был Зоки – старый и мудрый эльф, который выглядел не старше своего молодого сына Корона, ведь бессмертные эльфы, достигнув эльфийского совершеннолетия, больше не стареют. Оба они были достаточно высокими и выделялись среди себе подобных, ведь их рост почти достигал роста тромов. Зоки и Корон обладали изящной, грациозной походкой, которая выдавала их принадлежность к высокому, знатному роду. Яркости их необычной внешности добавлял контраст: темные, как угли, глаза и белые, словно свечение от луны, длинные волосы. Незнающий смело нарек бы их кровными братьями: настолько они были похожи друг на друга. Жены же у Зоки не было. Да, эльфы бессмертны, и им нестрашны людские болезни, но против дикого зверя не спасает даже бессмертие: так однажды мать Корона и погибла.

Царем тромов в то время был Грэз – предок твоего настоящего отца, трома, в честь которого, по всей видимости, тот, что здесь похоронен, и был назван. Тромы проявили милость и сочувствие к эльфам, оказав им добрый прием в своих землях. Зоки заключил мирный союз с Грэзом, что позволило эльфам поселиться рядом с нашим городом.

Шли годы, поселение эльфов постепенно увеличивалось и застраивалось все новыми и новыми домами. Тромы помогали в их строительстве новым соседям, для чего они без особого труда повалили немало деревьев в окрестных лесах. Пустовавшие поля стали засеиваться и шириться. А, узнавая о том, как здесь хорошо живется поселению эльфов, другие эльфы приводили в эти земли свои семьи со всех концов света, и в скором времени рядом с городом тромов вырос такой же город эльфов. С Верхней Долины Грэз с осторожностью наблюдал за жизнью новых поселенцев, но он так и не смог разглядеть в них никакой опасности или угрозы для своего народа.

Эльфы питались только тем, что давала им земля, ведь им было запрещено убивать животных даже для пропитания: убийство эльфом кого-либо означает конец его бессмертия. Видя, как тромы пасут стада, охотятся на дичь, они также решили испробовать то, что ест этот народ, и им весьма пришлось по вкусу мясо животных, которых притом им не нужно было убивать – за них это делали тромы. По доброй воле тромы делились мясом с эльфами или же за что-то продавали – мне неизвестно, но то, что эльфам это, несомненно, было удобно и выгодно, я уверен. Ведь этот обычай сохранен и по сей день, только теперь бессмертных мясом снабжают люди…

А теперь о людях… Больше всего я был удивлен, когда узнал, что в те далекие времена людей и вовсе не было. Их действительно не существовало, ни одного! Я не мог представить, что человеческой расы попросту не было! Однако это так…

Грэз не знал, как будут сосуществовать тромы и эльфы после его правления, поэтому он решил пойти на очень рискованный шаг – он предложил Зоки взять в жены свою дочь. Зоки был уже старым эльфом, хотя и обладал внешностью молодого, дочь Грэза же была еще совсем юным тромом. Никто не знал, к чему может привести такой союз. Но он состоялся, чтобы скрепить дружбу двух таких разных народов, волей судьбы объединенных тесным соседством. Так вдовец Зоки женился во второй раз. После этого многие тромы стали жениться на эльфийках, а эльфы брали себе в жены девушек из народов тромов. Разница во внешности уже никого не смущала, ведь сам царь тромов выдал свою дочь замуж за эльфа.

Казалось, все идет, как нельзя лучше: два великих народа объединились, и всех это устраивало. Всех, кроме сына Зоки. Корон пытался донести до своего отца, что им нельзя связывать свой род с родом тромов, что кровосмешение и столь необычный политический союз принесут конец расе эльфов. Возможно, он был прав, но отец его не послушал. Оба народа ожидали появления первенцев в смешанных браках, полагая, что дети от родителей, обладающих такими различными способностями и огромной силой, будут наделены еще большим могуществом. Но, когда в первых смешанных семьях родились дети, все увидели, что они отличаются и от тромов, и от эльфов: дети были слишком маленькими. Внешне они были больше похожи на тромов, чьи уши имели обычную, привычную нам форму, однако тела детей были намного меньше, чем у детей не из смешанных союзов. Дети были слабыми, часто болели. В них не было ни той силы, что была в руках трома, ни тех даров, какими мог обладать эльф. А значит – не было и бессмертия. Это были люди. Первые люди, которые показали миру, что они всего лишь слабые существа, ничего особого из себя не представляющие, которым отведен весьма недолгий век в этом мире. Корон и его единомышленники сочли это наказанием от судьбы за кровосмешение. Как знать: быть может, они и были правы…

Зоки также стал отцом во второй раз. Его жена, тром царских кровей, родила дочь, которую назвали Зарина. Во все времена в обеих расах те, в чьих венах текла кровь царей, отличались от остальных: они были сильнее и могущественнее. В народе тромов считалось, что отличительной силой их правители обладали благодаря родоначальнику царской семьи – Артуру, которого сам творец благословил и одарил особой силой, дабы его дети и их потомки смогли противостоять злу.

В отличие от других детей, рожденных в смешанных союзах, Зарина была похожа и на тромов, и на эльфов: она не была человеком. Царская кровь в девочке помогла ей сохранить бессмертие, переданное ей по наследству от отца, равно, как и благородная кровь матери одарила ее могучей силой тромов. С малых лет она проявляла и эльфийский дар – Зарина могла управлять водой, точно так же, как и ее отец. К тому же девочка не болела, а значит – была бессмертна.

Все это очень не нравилось Корону. Он возненавидел свою мачеху, свою сестру, своего отца. Он задумал уничтожить тромов и людей, чтобы лишь эльфы единолично владели здешними землями, Верхней Долиной и всеми богатствами, которые там были сокрыты.

Корон знал, что далеко за лесами живут и другие эльфы, но он никогда не слышал, чтобы где-то еще, кроме этого места, обитали тромы. На стороне Корона было главное – это время. Тромы старели, а эльфы нет. Тромы были сильны, но, со временем, даже самый сильный из них старел, слабел и умирал. Корон собрал вокруг себя единомышленников-эльфов, которых объединяла идея единого лидерства расы, чистой крови и превосходства своего народа над всеми остальными. Они не считали тромов достойными жить в Верхней Долине и править оттуда всеми этими землями. И уж тем более они не признавали людей, которых с каждым годом становилось все больше и больше.

Грэз Великий, как и любой смертный, умер, хоть и в весьма преклонных летах. Место правителя заняла его дочь – жена Зоки. Когда она взошла на трон, она уже была немолода, а рядом с ней был ее нестареющий муж и юная дочь Зарина, так похожая на свою мать. Правда, Зарина, в отличие от царицы, как и ее отец, любила распускать свои длинные светлые волосы цвета пшеницы, надев поверх них лишь свою тиару принцессы. И лишь иногда по примеру матери девушка заплетала две толстые, золотые косы.

Вся семья Зоки поселилась в Верхней Долине, в центре которой располагался большой и прекрасный город, каких на земле было не сыскать. Корон увидел, сколько богатств здесь было сокрыто: золото, драгоценные камни, дома из прекрасного белого камня, во дворах которых были высажены великолепные сады. В тех садах обитали диковинные птицы неземной красоты, а в лесах – удивительные, неземные животные. Да ведь это и не была земля. Все это находилось много выше: в небесах, где можно было почувствовать себя богами. В царской коннице стояли прирученные единороги, которых эльфы никогда не видели прежде, а в лесах и на холмах на окраине Долины обитали целые дикие табуны. В центре была огромная площадь, вымощенная мрамором, местами украшенная фресками, на которых были изображены различные моменты из жизни и быта тромов. Там весь народ этой могучей расы и собирался на праздники.

Корон понимал, что через несколько лет Зарина займет трон тромов, который пока принадлежал ее матери. Наполовину тром, наполовину эльф, но с царской кровью в своих венах – она будет править вечно уже над тремя народами: над тромами, над эльфами и над людьми. Он не мог этого допустить. Между Короном и властью стоял отец его и Зарины – Зоки, который уважал тромов и их право на единоличное царствование в этих землях.

Девочка росла, родители баловали ее. Сперва Корона это немного забавляло, ведь даже в его темном сердце были светлые чувства к младшей сестре. Но со временем он понял, что Зарина с каждым годом получает все больше и больше, а скоро и вовсе станет хозяйкой всего. В том числе и его самого.

Шли годы. Мать Зарины увядала и все меньше проводила времени со своим нестареющим мужем, который был молод уже не одну сотню лет. Корон воспользовался этим и стал прививать отцу мысль, что жена хочет убить их обоих, чтобы они не помешали Зарине взойти на трон. Зоки отказывался верить сыну, но все же задумывался и наедине с собой размышлял над его словами, пока эта идея не переросла в навязчивую, чего и добивался Корон.

Однажды за царской семейной трапезой Корон, проходя за сидящими отцом и мачехой, наклонился к ним, чтобы пожелать приятного вечера. Он поцеловал отца в щеку, слегка прикоснулся губами к руке мачехи, якобы в знак почтения, и в это время незаметно подложил охотничий нож, заблаговременно купленный им в городе тромов, на стул возле платья матери Зарины, надеясь, что впоследствии его обнаружения, царица будет обвинена в измене. Корон думал, что тогда отец уж точно будет убежден в предательстве своей жены, но он не рассчитывал, что все произойдет так, как после произошло.

Во время обеда жена Зоки случайно столкнула нож на пол. Все присутствующие услышали звон от его падения и с удивлением посмотрели на царицу. Та растерялась. Не зная, как нож оказался возле нее, она озадаченно и испуганно взглянула на мужа, понимая, что его отношение к ней давно уже было не таким, как прежде. Зоки поднялся со своего места, поднял нож и спросил:

- За что? Неужели ты и вправду думала, что я мешал бы нашей дочери править тромами, эльфами, людьми, да кем угодно? Да, она не такая, как я, но она моя плоть и кровь, к тому же она законный наследник. За кого ты меня принимаешь?

- Зоки, - растерянно ответила жена, - я не понимаю, что происходит. С чего вообще все эти разговоры? У меня нет ни единого предположения, как этот нож здесь оказался, а главное – зачем. Твои домыслы глупы и нелепы, как и пустые подозрения.

- Отец, в чем дело? – вмешалась Зарина, встав из-за стола.

- Дочь, присядь на свое место, - ответил Зоки. – Или ты в сговоре с матерью? – он перевел свой обезумевший подозрительный взгляд в сторону Зарины. Его черные глаза горели ненавистью, а их блеск отражался в ноже, который он крепко держал в своей руке.

- Я давно тебя предупреждал, отец, но ты не хотел мне верить, - спокойным, ровным тоном сказал Корон, даже не вставая с места и продолжая неспешно пережевывать свой ужин. – Все эти годы я пытался донести до тебя, что они не такие, как мы, - тут он, все же, отложил столовые приборы и встал из-за стола, не спеша направляясь в сторону отца, стоявшего с ножом около своей растерянной жены. – Пойми же наконец: они могут убивать и, если им это необходимо, убивают. Отец, мы же не такие, - с ухмылкой он положил руки на плечи Зоки. – Мы не убиваем. Мы чтим жизнь, а у тромов, - Корон указал на мачеху, - нет принципов. Лишь жажда власти над всеми.

- Корон, о чем ты говоришь? – возмутилась его мачеха, не вставая со своего места. – Я, как царица, приказываю тебе немедленно извиниться передо мной и навсегда прекратить подобные разговоры! В твоих словах нет истины – лишь безосновательная злоба.

- Ты мне не царица! – прокричал Корон. – Он – мой царь!

Корон указал на отца, лукаво улыбнулся ему и демонстративно склонил перед ним голову.

- А ведь он прав, - сказал Зоки и перевел свой все такой же безумный взгляд на жену. – Вы пользуетесь тем, что мы бессильны против тромов, заставляя нас жить по вашим правилам, подчиняться им и унижаться перед вами. Корон прав: мы не убиваем. – Зоки произносил это с видом сумасшедшего фанатика, не отдающего себе отчета в своих действиях. – Мы не хотим убивать, это желание попросту не предусмотрено нашей природой. Однако мы ведь все же в силах сделать это…

С этими словами Зоки нанес удар тем самым охотничьим ножом своей жене прямо в грудь. Она сидела за столом, а он стоял рядом с ней. Нож вошел между ребрами по самую рукоять, пронзив сердце. Никто из присутствующих не сразу смог понять, что случилось – настолько быстро и неожиданно все произошло. Тело дочери царя Грэза Великого, правительницы тромов, медленно завалилось вперед и вбок, после чего упало на пол. Ее красивые, широко раскрытые глаза смотрели на мужа с навсегда застывших в них вопросом: «За что?».

На полу лежала немолодая, но все еще красивая царица. И она была мертва. Зоки, словно враз воспрянувший от помутнения рассудка, выронил нож и склонился к жене. Все окружающие тоже, наконец, пришли в себя. Зарина, оттолкнув в сторону свой стул, побежала к матери. Склонившись над ней, она пыталась привести ее в чувства, плакала и звала ее, однако безрезультатно.

- Ты, - взглянула она на отца, - что на тебя нашло? Что ты наделал? – кричала девушка – принцесса двух народов.

- Увести ее отсюда и запереть в своей комнате! – приказал страже Корон, указывая на сестру. – Это измена, которую мой отец только что раскрыл перед всеми вами!

- Брат, что ты творишь? – сквозь слезы спросила Зарина, сидевшая у тела царицы. Но ее никто не слышал. Двое эльфов из царской охраны, которые были в сговоре с Короном, взяли Зарину под руки и вывели из зала. Тромов рядом не было, и об этом Корон также побеспокоился заблаговременно.

Зоки сидел на полу возле тела жены и смотрел на свою окровавленную руку. Он все еще не мог до конца осознать, что же произошло. Одурманенный беспочвенной ненавистью, которую навязал ему сын, Зоки, возможно, понимал, что натворил, но боялся это признать. Даже сам Корон не ожидал тог