Выйти Из Игры бесплатное чтение
ДИСКЛЕЙМЕР
Данное произведение является художественным вымыслом. Все события и персонажи вымышлены и их любые совпадения с реальными людьми, событиями или организациями случайны. Данное произведение является отдельной историй. Книга предназанчена исключительно для лиц старше 18 лет.
Глава первая – Что случилось?
>Загрузка системы…
>Ошибка загрузки…
>Неудовлетворительная связь с сервером…
>Обновление сети…
>Удачно
>Перезагрузка системы…
>Удачно
>Загрузка системы…
>Ошибка загрузки…
>Проверка…
>Ошибка. Система не может быть загружена в связи с неизвестной ошибкой.
>Тестирование…
>Поиск возможностей…
>Отрицание
>Возможности не найдены…
>Структурирование…
>Ожидание…
Некоторое время спустя…
>Повторная попытка запуска системы…
>Загрузка внутренней системы…
>Проверка безопасности…
>Угрозы не обнаружены…
>Запуск…
>Успех
>Проверка системы…
>Успех
>Физические функции…
>Успех
>Системные функции…
>Успех
>Проверка стабильности системы…
>Успех
>Проверка конфигураций…
>Успех
>Предупреждение: повреждены ячейки памяти. Данные утеряны. Загрузка невозможна....
>Сброс системы до стандартных настроек…
>Успех
>Финальная проверка…
>Успех
>Работа организма подтверждена.
>Загрузка…
>Успех
>Передача управления пользователю…
>Успех
>Начало записи дневника…
>Удачи, пользователь....
Что… Что происходит…? Как… Где… Кто я? И что это за текст? Он как будто у меня в… Голове?
Резкий, мелодичный голос выдернул меня из оцепенения.
– Kira! The girl is awake! Bring the monitor here! (Кира! Девочка проснулась! Принеси монитор!)
Непонятный поток певучих звуков привнес чувства в мой мир. Под спиной чувствовалась твердая, но упругая синтетическая поверхность – матрас. Воздух веял прохладой и был явно напичкан спиртом для дезинфекции.
Я попыталась приподняться и открыть глаза, но вот резкая боль и я снова упала на подушку.
Всё вокруг было залито слепящим, размытым светом. Я зажмурилась, потом снова открыла веки, медленно, давая зрению привыкнуть. Сквозь водянистую пелену проступали очертания гладких, белых стен без единого шва. А прямо передо мной, склонившись, замерло странное существо.
– How are you? (Как ты?) – прозвучал вопрос. Звуки были плавными, но абсолютно бессмысленными для меня. Инстинктивно, горло выдавило хриплый шёпот:
– Прости, что ты сказала?
Я наконец смогла сфокусировать взгляд. Существо явно было женского пола, судя по мягким чертам лица. Она выразила неподдельное удивление. Её тёмные глаза широко раскрылись. Она отступила на шаг назад, приложила ладонь к стене. Та, словно живая, бесшумно отъехала в сторону, обнажив скрытую нишу. Оттуда она извлекла плоское устройство, похожее на стеклянную плитку, и бережно положила его мне на колени. Поверхность устройства была идеально гладкой и холодной. В её центре замерцала вертикальная белая линия, пульсируя в такт моему учащённому дыханию.
– Что это? – снова вырвалось у меня, голос звучал чужим и слабым. В ответ на мои слова прибор мелко и приятно завибрировал. Девушка наклонилась, чтобы взглянуть на поверхность. На ней проступили ряды извилистых, незнакомых символов. Она улыбнулась уголками губ – доброй, ободряющей улыбкой, затем что-то быстро проговорила и снова посмотрела на «стекляшку». Устройство снова отозвалось вибрацией, и на этот раз на нём появились слова. Понятные слова.
«Работает таки это старье. Как тебя зовут, детка?»
Я уставилась на эти буквы. Алфавит был знакомым, но осмысления не происходило. Мысли путались, накатывала волна абсолютной потерянности. Со мной пытается говорить незнакомка, я не помню ничего, я в невесть где…
Тут в голове что-то щёлкнуло. Сон! Конечно! Вот же простое и логичное объяснение. Это просто невероятно странный, яркий сон. Стоит как следует ущипнуть себя – и я проснусь в своей, настоящей кровати, где всё знакомо и безопасно. Я изо всех сил ущипнула себя за предплечье. Резкая боль отозвалась нервным импульсом, но… ничего не изменилось. Белые стены не растаяли, странная девушка не исчезла. Только на коже осталось красноватое пятно. Существо что-то пролепетало, и я, подавленная, перевела взгляд на прибор.
«У тебя всё в порядке?»
Какое-то смутное, почти телепатическое ощущение подтолкнуло меня к действию. Я медленно, будто против воли, кивнула. Она снова улыбнулась, и в её глазах мелькнуло облегчение.
«Как тебя зовут?»
Я открыла рот, но в горло заболело и голос сорвался на шёпот, полный искреннего ужаса от этого простого вопроса.
– Меня… зовут… Самой бы хотелось это знать…
Существо наклонило голову набок, словно пытаясь расшифровать смысл моих слов по выражению лица.
«То есть ты хочешь сказать, что не знаешь, как тебя зовут?»
Я снова кивнула, на этот раз решительнее. Пустота внутри в ответ на этот вопрос была абсолютной, оглушающей. Действительно… А как меня зовут? В этот момент часть стены позади неё с лёгким шипением растворилась, пропуская внутрь ещё одно существо. Контраст был разительным. Если у первой на макушке красовались острые, подвижные треугольнички, а сзади за спиной лениво извивался пушистый, массивный обьект песочного цвета, то вторая… У второй из волос торчали причудливые ветвистые отростки, напоминающие миниатюрные безлистные деревца, а сзади, вместо длинной пушистой змеи, беззаботно подпрыгивал маленький кремовый пушистый шарик.
– Mira! I'm here. How are things with the girl? (Мира! Я здесь. Как дела с девочкой?)
– I'm not sure everything is okay… She doesn't know her name. (Не уверена, что всё хорошо… Она не знает своего имени.)
– What do you mean she doesn't know? She looks like she's about twenty, how can she not know? (Что значит «не знает»? Она выглядит лет на двадцать, как она может не знать?)
– How would I know about this? The rapid response team dragged her from the Helva metro station. I have no idea what happened to her there. (А мне откуда знать? Группа быстрого реагирования вытащила её со станции метро «Хельва». Понятия не имею, что с ней там случилось.)
– Seriously? They didn't even tell me a word about the station! How can I trust the management when they won't share all the patient details with me? (Серьёзно? Они мне ни слова не сказали про станцию! Как я могу доверять руководству, если они не делятся всеми деталями о пациенте?)
– Kira! I'll kill you someday. The station, her past, and even eyewitness accounts are all written down in her file. Are you saying you haven't read it? (Кира! Я убью тебя однажды. Станция, её прошлое и даже показания свидетелей – всё записано в её деле. Ты хочешь сказать, ты его не читала?)
– Well… I… (Ну… я…)
Их быстрый, эмоциональный диалог быстро нарастал, переходя в перепалку. Становясь для меня все более странным и пугающим. Чувство полной отстранённости, будто я наблюдаю за всем через толстое стекло, сменилось приступом клаустрофобии. Эти белые стены сливались в один единственный куб который так и давил не давая продыху.
– Эй… Ребят… – слабо вклинилась я в их спор. – О чём вы говорите? Мне… Мне немного не по себе…
– Huh? What did she say? (А? Что она сказала?) – спросило второе существо, та, с «рожками». Первая, перевела взгляд с неё на меня, и её уши тревожно прижались к голове.
– Ребят… – повторила я дрожащим голосом. – Мне страшно…
Первая девочка немедленно подошло ко мне. Опустилась на колени, положила голову на край моего матраса так, чтобы наши глаза были на одном уровне, и снова сунула мне в руки переводчик.
«Меня зовут Мира. А это Кира. Нас назначили наблюдать за тобой. Когда тебя сюда принесли, ты была без сознания, поэтому только сейчас мы можем пообщаться и решить все проблемы. Ты уж извини за наши с Кирой ссоры. Она глупая, поэтому у нас возникают споры…»
«Эй! Это я-то глупая?!» – возмущённо фыркнула Кира, её пушистый шарик дёрнулся, – «Тебе напомнить, что ты чуть не сломала планы супервайзера, потому что перепутала аптечку с бензиновой канистрой! А?»
– Kira! Enough! (Кира! Хватит!) – Мира встала и решительно направилась к подруге держа в руках переводчик, – I'm trying to somehow solve the problem of the language barrier, and you're interfering here! And where is the monitor anyway? (Я пытаюсь хоть как-то решить проблему языкового барьера, а ты тут мешаешь! И где вообще монитор?)
Кира схватилась за голову, её «рожки» дрогнули, – Oh my God, I left it in the elevator! I'll be right back! (Боже мой, я его в лифте оставила! Я сейчас!) – она метнулась к двери и вылетела в коридор, оставив за собой лёгкий вихрь.
Мира вздохнула, и на её лице появилось выражение привычного долготерпения. Она вернулась и села на стул, который бесшумно выдвинулся из пола прямо у неё за спиной. «Прости ещё раз. Кира такая… Ладно. Проехали. Скажи мне, что ты вообще помнишь до того, как проснулась здесь?»
Я перевела растерянный взгляд с её лица на прибор и обратно.
– Вообще ничего. Странное чувство, честно говоря… Будто я только что родилась.
Она посмотрела на показания переводчика, потом откинулась на спинку кресла, устремив взгляд в потолок, будто ища там ответы.
– Мира… – осторожно начала я, – Скажи… Что здесь за язык такой? И… что это у тебя на голове и сзади? Это у всех… Ну… так?
«Эх… Язык у нас обычный. Нэра называется. На нём вся Терра говорит. А вот ты на этом фоне очень сильно выжеляешься. Пояаилась из ниоткуда, говоришь на другом языке и, вот, в общем-то…»
– А эти штуки… – я неуверенно указала пальцем на её треугольные уши. Мой собственный палец, описывая дугу, невольно проследовал к своему виску. И наткнулся на… мягкую, бархатистую на ощупь кожу, заострённую кверху. Я замерла. Медленно, будто в замедленной съёмке, провела пальцами по контуру. Это небыло волосами. Это была… ушная раковина. Но не такая, как я ожидала. Она была крупнее, подвижнее. Я дёрнула за кончик и моё собственное ухо дёрнулось в ответ, послав в мозг волну непривычного, но отчётливого мышечного чувства. Холодная и тошнотворная паника тут же подступила к горлу. Я инстинктивно рванулась, пытаясь отстраниться в сторону, и в этот момент почувствовала их. Не видела – чувствовала. Шесть тяжёлых, пушистых масс за спиной, которые отозвались на движение корпуса непроизвольным, мурашащим вздрагиванием. Последняя ниточка самообладания порвалась…
– «Иииии вы бы видели это! Ха-ха-ха-ха!» – Кира, уже который час, размахивая руками, с упоением делилась с кучкой коллег подробностями «шоу» в палате. Мы находились в какой-то общей комнате отдыха, куда меня перевели после… инцидента.
– Кира… – сгорая от стыда, прошипела я, стараясь прижать к спине свои новые, непослушные конечности. Все шесть.
– А я почём могла знать, что так среагирую на эти уши с хвостами у себя самой! Ладно у других… Но я…
– «Не волнуйся, нормально всё» – успокаивала меня, сидевшая рядом Мира. На её лице под глазом красовался свежий фиолетовый синяк – памятный сувенир от моей истерики.
– «Нам в лабораторию и не такие буйные попадаются, так что это просто считай боевая травма», – она указала на ушиб, но в её глазах не было обиды, лишь лёгкая усталость.
– Прости, Мира…
– «О нет, ничего страшного. Всякое бывает… А насчёт всего этого не переживай. После твоего состояния не удивительно, что ты не сразу их почувствовала. На самом деле они достаточно интересные. Уши позволяют лучше слышать, а хвосты… Ну, тут, конечно, я не знаток… Шесть штук – это многовато, сказать честно. Но свои плюсы есть везде… У тех же мифических лис тоже по шесть хвостов, и вроде ничего, нормально жили…»
– «Мира, что вы тут делаете? Разобрались с девочкой?» – внезапно раздался новый, низкий и немного резкий голос. К нам подошёл ещё один обитатель этого мира. Мужчина, судя по манере ходьбы. У него были такие же, как у Миры, треугольные уши, но хвост – один, длинный и прямой. Его зелёные глаза оценивающе скользнули по мне.
– «Привет, Элэй. Девочка побуянила чуть, вот сидим думаем. А она сама… В общих чертах они ничего не помнит. Совсем. Придётся ей придумывать имя самостоятельно. Другого выбора я не вижу», – ответила Мира, и в её голосе прозвучала защитная нотка.
– «Да… Ситуация не из приятных… Ладно. В общем. Я вот зачем пришёл собственно… – он замолчал на несколько секунд, а потом продолжил, – Эта девчонка была последняя, кто удерживал нас здесь. База требует, чтобы мы переместились в комплекс "Эквор". Там уже для нас всё готово. Эхх… В том числе и пациенты…»
– «Что опять случилось-то? Такого наплыва пациентов за всё своё рабочее время не припомню», – нахмурилась Мира.
– «Да с кристаллидами опять пошла возня. Их территории идут с нашими в притык, а мы не можем все получить договор о союзе. Высшее руководство решило, что надо забрать у них пул квадросинтеза. И уже потом можно будет думать о союзе. Да и при том что им этот квадрик нахрен не сдался. Был бы способ договориться…»
В его словах звучала такая знакомая горечь безысходности, что я не удержалась.
– Всегда есть другие пути решения, – тихо, но чётко сказала я, глядя на переводчик в своих руках, – Просто вы их не нашли.
Элэй презрительно фыркнул.
– «Чего там тарабанит девчонка?»
– «Говорит, что пути решения есть. Просто их нужно найти», – перевела Мира.
«Пф. Нужно найти, нужно найти… А ты иди к ним и найди! Я уже третий год ищу, как видишь – не нашёл!»
– «Элэй! Она только вышла из комы. Дай ей понять, что происходит. Да и к тому же… Мы даже не знаем, как её звать. Давай поговорим об этом уже на месте, окей?» – голос Миры зазвучал твёрже.
– «Конечно, мамочка, как скажешь», – язвительно выпалил Элэй, его хвост нервно дёрнулся, – «Гребаная мамочка… Я тут супервайзер, Мира! И мне решать, о чём я буду говорить. Понятно?!» Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и зашагал прочь, оставив в воздухе тяжёлый шлейф раздражения.
– «Никогда не любила его натуру…» – высказалась подошедшая Кира скривившись.
– «И не поспоришь…» – вздохнула Мира, – «Характер так себе».
Внезапно тишину разорвал громкий, механический голос, разносящийся по всем помещениям:
– Attention all laboratory personnel. Evacuation to planet Ekiria has been ordered. Code 1. Everyone is required to proceed to the spaceport. Convoy preparations have been initiated. (Вниманию всего персонала лаборатории. Отдан приказ об эвакуации на планету Экирия. Код 1. Всем необходимо проследовать в космопорт. Подготовка конвоя инициирована.) В ту же секунду по всей лаборатории взвыла пронзительная сирена, а привычный белый свет сменился тревожным, пульсирующим оранжевым.
– Мира? – спросила я, и в голосе прозвучала паника, которую я уже не могла сдержать, – Что происходит?
– «Ничего страшного. Элэй начал эвакуацию. Пойдём. Нам нужно сесть в корабли конвоя, и через пару дней мы будем в новом месте».
– Эвакуация? Разве она не должна быть экстренной?
– «У нас есть система кодов на все случаи. В данный момент у нас просто переселение, поэтому Код 1. Если бы было срочно, то был бы Код 3, а то и 4. Но такое только в случае угрозы жизни, что редко на таком расстоянии от фронта».
Под оглушительный вой сирен, в мерцающем оранжевом полумраке, мы бросились по бесконечным, похожим друг на друга коридорам. Воздух вибрировал от гула множества шагов и приглушённых голосов. Наконец мы ворвались в огромное ангарное помещение, уходящее ввысь так высоко, что потолок терялся в дымке от двигателей взлетающих звездолетов. Космопорт. Отсюда не было видно неба – его заслоняли махины звездолёты, один за другим отрывающиеся от пола с глухим рёвом двигателей. Воздух гудел, дрожал под ногами и пропах едкой смесью химического окислителя. Мира, не выпуская моей руки, потащила меня к одному из кораблей – не самому крупному, обтекаемой сигарообразной формы. Люк с шипением открылся, а затем так же шипя закрылся за нами, отсекая какофонию ангара. С лёгкой, глубокой вибрацией, отзывающейся в костях, корабль плавно поднялся в воздух. Через круглый иллюминатор я увидела, как белая стена ангара поползла вниз, сменилась мельканием сооружений, а затем и вовсе исчезла, уступив место пронзительной синеве неба, которая быстро темнела, густела, пока за стеклом не воцарилась бархатная, звёздная чернота, усыпанная алмазной крошкой далёких солнц.
– Вау… – вырвалось у меня, – Никогда не видела ничего подобного!
Перед самым взлётом у меня из рук деликатно, но настойчиво забрали переводчик. Теперь мои слова повисали в воздухе непонятным звуком. Мира что-то сказала, погладила меня по плечу и указала на кресло, пристёгиваясь ремнями в своём.
Следующие несколько часов проходили на удивление спокойно. В невесомости, которая наступила после выхода на орбиту, было странно и непривычно, но не страшно. Я наблюдала, как наш корабль, вместе с десятками других, выстроился в чёткую геометрическую формацию – широкий диск, медленно вращающийся вокруг центра. Из раздаточного автомата мне выдали прозрачный напиток, похожий на шампанское, с лёгким ягодным привкусом. Я отхлёбывала его маленькими глотками, уставившись в иллюминатор на бесконечную, величественную тишину космоса. Всё было хорошо… Пока не стало плохо.
Спокойствие было обманчивым. Оно длилось ровно до тех пор, пока за бортом не вспыхнул первый ослепительный взрыв. Я вскрикнула, прижавшись к иллюминатору. В чистой черноте космоса, вдалеке от нашего строя, один из кораблей вдруг превратился в медленно расползающийся оранжевый шар, разбрасывая во все стороны обломки, сверкавшие в свете далёкой звезды. Ни грома, ни гула. Только жуткая, леденящая тишина наблюдателя за гибелью.
Потом вспыхнул второй. И третий. Вокруг меня поднялась суматоха. Мира вскочила с кресла, её уши прижались к голове в смертельном ужасе. Кира что-то кричала, тыча пальцем в экран на стене, на котором мелькали непонятные символы и диаграммы. По всему кораблю завыли уже другие сирены – не предупредительные, а боевые, резкие и пронзительные. Свет сменился на кроваво-красный. За стеклом появились враги. Но не корабли в привычном понимании, а причудливые, ломаные структуры, словно выточенные из гигантских кристаллов чёрного кварца, аметиста или вовсе из обсидиана. Они не летели – они появлялись, выскальзывая из искажений пространства, и с них били тонкие лучи чистого света. Где луч касался корпуса терранского корабля, металл не взрывался, а рассыпался, превращаясь в облако сверкающей пыли, которая тут же замерзала в вакууме.
Наш корабль дёрнуло, будто от удара громадного хлыста. Меня отбросило от иллюминатора на противоположную стену. Воздух наполнился запахом гари и палёной изоляции. С ревом включились аварийные двигатели. Мы кувыркались, падали, мир за иллюминатором бешено вращался, мелькая взрывами, кристаллическими убийцами и бездной.
– Hold on! They're targeting the engines! Brace for impact! (Держитесь! Они целятся в двигатели! Приготовьтесь к удару!) – заорал чей-то голос из репродукторов. Я не понимала слов, но панический тон был универсален.
С ужасом смотрела на огненные цветки как вдруг внезапный, оглушительный удар потряс корпус. Весь свет погас, сменившись тусклым свечением аварийных ламп. Искры посыпались с потолка. Нас больше не толкало. Мы просто падали. Быстро. Очень быстро. Я видела, как планета в иллюминаторе, раньше бывшая далёким сиреневым шариком, стремительно росла, превращаясь в океан фиолетовых и лиловых пятен, затем в рельеф, и наконец – в сплошное мелькание гор и лесов. Последнее, что я помнила перед новым ударом, который потряс всё моё существо и выбил сознание, – это Миру, пытающуюся прикрыть меня своим телом, и полное отчаяния мурлыканье…
Боль была моим первым возвращением к жизни. Острая, ноющая, разлитая по всему правому боку. Я лежала на чём-то мягком и влажном похожем на мох? В нос ударил резкий, свежий запах хвои, земли и… дыма. Горящего металла и пластика. Я открыла глаза. Надо мной колыхались огромные ветви деревьев незнакомого вида, с фиолетовыми листьями. Небо было странного лавандового оттенка. Я попыталась пошевелиться и застонала. Всё тело кричало протестом. Но, к моему удивлению, ничего не было сломано. Хвосты перепутались и были придавлены, но тоже целы. С трудом поднявшись на локти, я огляделась. Картина была апокалиптической. Наш корабль, вернее, его обгорелая, смятая передняя часть, врезалась в склон холма, прочертив за собой по лесу длинную, уродливую рану из сломанных деревьев и вывернутой земли. Вокруг, среди дымящихся обломков, лежали неподвижные тела. Моё сердце упало. Мира. Кира. Стиснув зубы, я подползла к ближайшей фигуре. Это был незнакомый мужчина с рогами. Без сознания, но грудь поднималась. Жив.
Пытаясь подняться я пару раз упала из-за "мягких" ног. Все же наконец приняв устойчивое положение я аккуратно пошла дальше отыскивая знакомые силуэты. Ужас сковал горло, когда я увидела знакомый массивный хвост, торчащий из-под оторванной панели.
Я закричала, начала дёргать металл, пока пальцы не стёрлись в кровь. Под ним оказалась… просто часть сиденья. Никого. А сам хвост это просто кусок скафандра.
– Мира! – моё рычание было хриплым и одиноким в этом странном лесу, – Кира!
В ответ – только треск остывающего металла и далёкие, незнакомые птичьи крики. Нужно было найти помощь. Что-то. Кого-то. Я стала обыскивать ближайшие, наименее повреждённые обломки. Заглядывала в развороченные отсеки, отбрасывая тряпьё и обгорелые детали. И нашла. В маленьком, уцелевшем ящике с красным крестом, валявшемся рядом с треснувшим шлюзом, лежали две знакомые вещи: плоский прямоугольник переводчика, с паутиной трещин на экране и что-то похожее на рацию. Корпус военного зелёного цвета, антенна, кнопки. Я судорожно схватила оба предмета. Заряд переводчика был на нуле, но, судя по зелёной лампочке на рации, та ещё подавала признаки жизни. Я отползла на безопасное расстояние от дымящихся обломков, уселась под огромным деревом с фиолетовой листвой. Сначала – переводчик. Я трясущимися пальцами нажала кнопку включения. Экран вспыхнул, моргнул… и погас. Я била по нему ладонью, тыкала во все углы – только слабая, предсмертная голубая подсветка на миг озаряла трещины. Он был мёртв. Мост в чужой мир рухнул.
Отчаяние сжало горло. Я швырнула бесполезный прямоугольник в мох и вцепилась в рацию. Это был последний шанс. На панели я нашла кнопку с наушником и микрофоном. Как это работает? Просто говорить? Я прижала холодный пластик к уху и губам. Нажала кнопку передачи.
– Алло? – мой голос прозвучал хриплым шёпотом, затерянным в шипении эфира. – Алло! Кто-нибудь! Слышите меня?
Только статический шум, похожий на дыхание мёртвой планеты. Я перебирала частоты, поворачивала ручку настройки. Каждый раз – то же самое шипение.
– Мы потерпели крушение! – я уже кричала в микрофон, слёзы катились по грязным щекам и капали на устройство, – Нас атаковали! Люди ранены! Нужна помощь!
Мой родной язык разбивался о стену молчания вселенной. Я была попугаем в клетке, орущим бессмысленные для внешнего мира звуки. Языковой барьер оказался не абстракцией, а физической преградой, прочнее любого корпуса звездолёта. Я чуть не разбила рацию о камень. Но остановила себя. Другой не будет. В том же ящике лежал листок. Я вытащила его из ящика. На нём были странные значки: три точки, три палочки подлиннее, снова три точки. А рядом… схематичный рисунок. Тело видимо одного из существ нэра лежал на земле, а над ним был треугольник в котором был восклицательный знак. И от этого существа шла стрелка прямо к этим значкам. Вот оно. Не память, а чистая, отчаянная логика. Если этот ящик – для экстренных случаев, а в нём лежит рация… значит, эти значки на листке – это то, что нужно передать с помощью рации, чтобы тебя нашли. Это был не язык, это была схема спасения. Я сжала кулаки, заставила дыхание выровняться. Медленно, с чудовищной концентрацией, я начала нажимать и отпускать кнопку передачи, как было на листке. Три быстрых нажатия подряд, потом нажатие долгое, еще два долгих нажатия и снова три быстрых. Повторила. И ещё раз. Монотонный, механический стук в бесконечность. Я не просила, не объясняла. Я просто кричала на единственном языке, который вселенная обязана была понять. Или должны были понять на том конце. И вселенная ответила.
Сквозь помехи, после долгой паузы, пробился голос. Чужой, искажённый дистанцией и помехами, но живой. Мужской, говоривший на том же певучем языке, что Мира и Кира. Я замерла, прижав прибор к уху, пытаясь уловить хоть знакомую интонацию. Ничего. Только поток незнакомых звуков. Но в самом конце, чётко и ясно, я услышала фразу, которая, казалось, была выделена, произнесена медленнее: – Help is on the way. Seven hours. (Помощь в пути. Семь часов). Хелп…? Он… зе… вей…? Севен… хоурс…? Мой мозг, лишённый понимания, ухватился за эти звуки как за спасительную соломинку. Я не знала, что они значили, но в них была определённость. Это был ответ. Я повторила про себя это сочетание, шепча губами, пытаясь запомнить звучание: «Хелп он зе вей. Севен хоурс». Связь оборвалась, оставив меня в звенящей тишине леса. Но в груди зажёгся слабый огонёк. Кто-то услышал. Кто-то ответил. И что-то обещал… «Хелп он зе вей. Севен хоурс».
Я спрятала рацию за пазуху и, превозмогая боль, встав, пошла обратно к обломкам. Нужно было искать других. И сказать им… Это… Я обыскивала развалины, переворачивала обломки, звала хриплым голосом. И нашла. В тени оторванного крыла, присыпанную искорёженной обшивкой, лежала Мира. Её лицо было бледным, треугольные уши безвольно опущены, а на лбу зияла глубокая ссадина. Но её грудь слабо поднималась.
– Мира! – я бросилась к ней, начала отгребать мусор, – Мира, проснись!
Она застонала, её веки дрогнули. Тёмные глаза открылись, сфокусировались на мне с трудом, в них плавала боль и непонимание.
– Babe? (Детка?) – её губы прошептали что-то на нэра. Я не поняла слово, но поняла вопросительную интонацию.
– Жива! Ты жива! – я схватила её холодную руку, прижала к своей щеке, – Слушай, я… я нашла рацию. Я позвала помощь. Они ответили!
Она смотрела на меня, пытаясь вникнуть. Я понимала, что мои слова для неё – просто шум. Тогда я собралась с духом и, глядя ей прямо в глаза, медленно, по слогам, стараясь точно повторить услышанное, произнесла:
– Хелп он зе вей. Се-вен хоурс.
Я видела, как в её глазах, затуманенных болью, вспыхнула искра осознания. Она попыталась приподняться, схватилась за мою руку.
– Baby… Help… Coming soon… (Детка… Помощь… Скоро будет..) – её голос был слабым, но в нём была надежда. Она поняла. Она узнала в моём корявом повторении слова своего языка.
Я радостно закивала, показывая на небо, на рацию у себя.
– Да! Да!
Но радость сменилась новой волной отчаяния. Я видела, как она пытается что-то сказать мне, её губы шевелятся, формируя слова, которые должны были быть утешением или инструкцией. Но для меня это был лишь тихий, мелодичный лепет. Я не понимала. Я могла только сидеть рядом, сжимая её руку, и повторять, как мантру, эти три заученных звука, которые, казалось, были нашим единственным общим знанием в этом хаосе. Она что-то прошептала, и в её глазах читалась попытка успокоить, сказать «держись». Потом её веки снова сомкнулись от слабости. Я осталась одна. С огоньком надежды внутри, с тремя магическими словами на устах и с полным непониманием, что делать дальше. Но теперь у меня была цель – продержаться некоторое время пока что-то не произойдет....
Глава вторая – Ядовитый монстр
Одиночество после того, как ушёл спасительный голос из рации, было особенным. Оно не было пустым. Оно было наполнено долгом. Эти звуки… "Севен хоур" Горели в моём сознании, как единственная свеча в тёмной комнате. Я не могла позволить ей погаснуть. Значит, нужно было работать.
Встав и отряхнув с колен влажный мох я обвела взглядом поле катастрофы. Обломки дымились тише, но запах горящей изоляции и чего-то едкого, химического, всё ещё висел в странном, фиолетовом воздухе. Мира лежала неподвижно, её дыхание было поверхностным, но ровным. Я нашла в другом разбитом ящике что-то вроде ткани и укрыла её. Это было всё, что я могла сделать.
Кира, – подумала я. – Нужно найти Киру.
Мои поиски были похожи на ритуал немого умалишённого. Я заглядывала под каждую панель, переворачивала каждый крупный обломок, неспособная позвать по имени, а лишь издавая бессмысленные для всех, кроме меня, призывные звуки: «Эй! Ты там!» Мой язык разбивался о тишину леса.
Я нашла ещё троих. Двое были без сознания – мужчина с оленьими рогами и девушка с пушистым, как у белки, хвостом. Я оттащила их поближе к Мире, в импровизированный лагерь под уцелевшим крылом. Третий – молодой парень с заячьими ушами – был в шоке, но на ногах. Он смотрел на меня широкими, невидящими глазами, что-то бормотал на нэра, пока я пыталась жестами показать, чтобы он сидел. Он понял только тогда, когда я мягко, но настойчиво усадила его на землю.
Возвращаясь к лагерю с очередной находкой – разбитой канистрой с водой, – я увидела, что Мира пришла в себя. Она сидела, прислонившись к обшивке, и помогала беличьей девушке пить. Когда наши взгляды встретились, в глазах Миры мелькнуло облегчение, тут же сменившееся профессиональной собранностью. Она кивнула мне, слабо улыбаясь. Она привстала и показала семь пальцев указав пальцем в небо.
Я поняла. Она дала понятный ответ на ту фразу про «севен хоурс». Я кивнула принимая ответ.
– Attention everyone! – крикнула она всем в лагере, – Our girl has managed to contact the base. They promised help within seven hours. (Внимание всем! Наша девочка смогла связаться с базой. Обещали прислать помощь через семь часов.)
Потом начался командный пункт. Мира, Кира (которую нашли с глубокой царапиной на плече, но бодрую и болтливую, как всегда) и заячий парень, который, как я поняла, был техником, устроили совещание. Они говорили быстро, показывая в разные стороны леса, на обломки. Я сидела в стороне, наблюдая за этим балетом жестов и незнакомых звуков. Я была посторонней. Полезным, но глухим и немым инструментом.
Наконец, Мира подошла ко мне. Она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной, и положила свою тёплую ладонь мне на плечо. Потом ткнула пальцем в мою грудь.
– You, – сказала она медленно, потом показала на землю под нами. – Here. (Ты. Здесь).
Затем она обвела рукой себя, Киру и техника и махнула в сторону леса, за пределы поля обломков.
– We, – жест в сторону леса. – There. (Мы. Там).
Она повторила это несколько раз, её лицо было серьёзным и умоляющим. «Ты, тут. Мы, туда. Поняла?» Я поняла. Меня оставляли на базе. Нянчиться с ранеными и ждать. Из-за барьера я была обузой в разведке.
Я хотела протестовать. Хотела показать, что могу помочь. Но как? Я могла лишь безмолвно кивнуть, чувствуя горький привкус бесполезности. Мира улыбнулась, погладила меня по голове (мои уши невольно дёрнулись) и, сказав что-то ободряющее на нэра, ушла вместе с другими.
Они ушли и теперь я была одна в сознании из всего лагеря. Страж, который даже не мог крикнуть предупреждение…
Время тянулось. Я проверяла пульс у раненых, смотрела на треснувший переводчик, как на икону, и прислушивалась к лесу. Именно тогда я и услышала это. Не звук, а тишину. Птицы, стрекотавшие на фиолетовых ветвях, вдруг смолкли.
Я встала, насторожившись. Лес замер.
Из-под фиолетовых папоротников, с сухим, шипящим шелестом, выползло Оно.
Неправильной формы скорпион будто слепленный из сине-сиреневой глины. Хвост не изгибался дугой, а волочился за ним, и на середине своей длины он разветвлялся на три тонких, судорожно подёргивающихся отростка. На конце каждого – капля яда, густого, пугающе красного цвета, как запекшаяся кровь на фоне неонового тела.
Он остановился, приподняв передние клешни. Множество фасеточных глаз, черных и блестящих, как бусины, уставились не на лагерь, а прямо на меня. Я замерла. Он почуял движение. Почуял того, кто ещё может сопротивляться.
Инстинкт кричал: «Замри!» Но позади лежали беззащитные. Моё тело, прежде чем мозг отдал приказ, уже сделало шаг вперёд, отсекая его путь к лагерю. Я вскинула руки, зашипела, пытаясь казаться больше. «Уходи!»
Он не ушёл. Он рванулся. Неожиданно быстро для своей грузной формы.
Первый удар пришёлся по ребру. Не клешнёй – концом хвоста, тупым и тяжёлым, как молот. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Я отлетела, кувыркнулась по мху. Боль, острая и яркая, пронзила бок. Второй удар я парировала предплечьем – хруст, звон в ушах, но жало пронеслось мимо лица. Я откатилась, пытаясь встать. Тело слушалось плохо, ноги заплетались. А он уже был над мной. Один из трёх жал взметнулся вверх, готовясь к тычку.
Я рванулась в сторону. Жало вонзилось в землю там, где была моя голова. Но второй отросток хвоста, гибкий как хлыст, обвил мою лодыжку и дёрнул. Рухнув на спину я перекатилась избежав очередного удара . Третье жало просвистело в воздухе, целясь в горло. Мне посчастливилось прикрыться рукой. Но счастье ли было…
Острая, жгучая боль вспыхнула в ладони. Не просто укол – как будто в вену влили раскалённый металл. Я вскрикнула, отдернула руку. На коже зияла маленькая, почти аккуратная дырочка, из которой уже сочилась не кровь, а что-то тёмное и вязкое. Яд.
В глазах поплыли тёмные пятна. Скорпион, удовлетворённый, медленно подтягивал меня к себе клешнями. Я брыкалась свободной ногой, целясь в фасеточные глаза, но попадала только в твёрдый хитин.
И тут с края поляны раздался резкий, знакомый голос. Крик на нэра. Щелчок, и что-то просвистело в воздухе.
Скорпион дёрнулся. В одном из его чёрных глаз торчала короткая, грубая стрела, собранная, кажется, из обломка прута и заточенного куска пластика. Это была Кира. Одна. С самодельным арбалетом в дрожащих руках, лицо искажено гримасой ужаса и ярости.
Монстр взревел – звук, похожий на скрежет камней. Он развернулся, забыв про меня, и бросился на новую угрозу. Кира отпрыгнула, перезаряжая примитивное оружие.
Это был мой шанс. Я попыталась подняться, чтобы отвлечь его, помочь… И в этот момент Кира, отступая, споткнулась. Её палец дёрнулся на спуске. Вторая стрела, выпущенная почти в упор, со свистом прочертила воздух…
И вонзилась мне в бок, чуть выше таза.
Сначала был только шок. Тупая, давящая сила удара. Потом – новая волна жжения, в десять раз сильнее первой. Не два отдельных яда – яд скорпиона и что-то ещё, примитивный токсин с наконечника стрелы, – смешались в крови в гремучую, адскую смесь.
Я посмотрела вниз. Из раны не хлестала кровь. Сочилась густая, фиолетово-чёрная жидкость. Мир вокруг начал терять чёткость, цвета сползали в серую муть. Я увидела, как Кира, с ужасом осознав, что натворила, бросила арбалет и закричала что-то, бросаясь ко мне. Увидела, как скорпион, дезориентированный, зашипел и пополз обратно в чащу, утаскивая стрелу в своём глазу.
Последнее, что я почувствовала, прежде чем тьма накрыла с головой, – это её тёплые руки, хватающие меня за плечи, и отчаянный, бессмысленный для меня поток слов.
Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна тёмного океана. Сначала – снова боль. Глухая, разлитая по всему телу, будто меня переехал каток. Потом – тяжесть. Невыносимая тяжесть в каждой конечности. Я попыталась открыть глаза. Веки просто не хотели открываться.
Когда мне это удалось, свет ударил по сетчатке ярким, болезненным молоком. Я лежала в лагере. Надо мной натянули кусок брезента. Рядом тихо стонала беличья девушка.
Я попыталась приподнять голову. Мышцы шеи ответили с задержкой в секунду, будто по ним прошла волна ржавчины. Движение было неестественно медленным, заторможенным. Я уставилась на свою руку, лежащую на мху.
Рука была… другой. Кожа на ней, обычно бледная, теперь была испещрена разводами странного, фиолетового оттенка. Не синяками. Скорее, как мраморные прожилки или лишайник, медленно расползающийся от запястья к локтю. Я медленно, с огромным усилием, повернула ладонь. На том месте, куда попало жало, был струп цвета влажного пепла. Вокруг него фиолетовые узоры были ярче, почти чернильными.
Мысли в голове плыли медленно, вязко, цепляясь за обрывки. Яд. Изменение. Плохо.
С невероятным трудом я перекатилась на бок. Каждое движение требовало титанических усилий и происходило в замедленной съёмке. Мои шесть хвостов, обычно живые и непослушные, лежали за спиной как мокрые, тяжелые канаты. Я попыталась пошевелить одним. Он дрогнул, поднялся на несколько сантиметров и бессильно шлёпнулся обратно.
«Кира…» – мысль сформировалась с трудом. Где она? Я попыталась позвать. Из горла вырвался лишь хриплый, булькающий звук. Язык во рту был ватным и неповоротливым.
Я услышала шаги. Тяжёлые, быстрые. Не Киры. Из-за обломков появилась Мира. Её лицо было бледным от усталости, но увидев мои открытые глаза, оно исказилось смесью облегчения и нового ужаса. Она что-то быстро сказала, опустилась рядом, её руки потянулись ко мне, но замерли в сантиметре от фиолетовой кожи. Она боялась прикоснуться. Боялась заразы.
Она что-то сказала снова, голос звучал настойчиво, тыча пальцем в мою рану, потом в небо. Я не понимала слов. Но смысл, сквозь туман, был ясен: «Держись. Должны помочь.»
Я могла только медленно, с задержкой, моргнуть. После переката силы полностью пропали и даже кивок был не под силу.
Время тянулось медленно, больно, непонятно. Я лежала и наблюдала, как фиолетовые узоры на коже рук пульсируют в такт замедленному сердцебиению. Иногда в поле зрения проплывала Кира – её лицо было мокрым от слёз, она что-то бормотала, не решаясь подойти ближе, виня себя. Я хотела сказать, что это не её вина. Но даже мысль не могла оформиться в слова.
Потом послышался новый звук. На этот раз – со стороны. Не из леса. Сверху. Низкий, нарастающий гул. Жёсткий, механический. Гул атмосферных двигателей.
Мира вскочила, закричала что-то другим. В лагере зашевелились. Техник с заячьими ушами попытался встать, опираясь на обломок.
Я из последних сил повернула голову, преодолевая сопротивление одеревеневших мышц. Сквозь дыру в пологе из фиолетовых листьев я увидела небо. И на фоне лавандовой дымки застыли, медленно снижаясь, три угловатых, серых силуэта. Не корабли-сигары. Бронированные каплевидные челноки с горящими посадочными огнями. На боку одного угадывалась эмблема – что-то вроде сжатой перчатки вокруг планеты.
Спасение. Эвакуационная команда с базы. Они пришли… Пришли за выжившими…
Они пришли за мной. Но теперь я была не просто девочкой без памяти. Я была заражённой, медленной, меняющейся аномалией. И я видела, как в первом челноке открылся люк, и из него вышли фигуры в полных гермошлемах и защитных костюмах, с развёрнутыми вперёд сканерами и оружием наготове. Их взоры сразу же, безошибочно, нашли меня.
Гул двигателей сменился ровным воем, заглушая всё. Последнее, что я увидела перед тем, как тяжёлые ботинки застучали по камням, направляясь ко мне быстрым, профессиональным шагом, – это взгляд Миры. Не радость. Не облегчение. Глубокую, леденящую жалость. И страх, от того, что могут сделать с нами всеми.
Глава третья – Фиолетовые узоры
Гул челноков превратился в оглушающий рёв, вырывая с корнем фиолетовые папоротники струёй выхлопов. Я лежала неподвижной куклой, наблюдая, как мир сузился до щели под брезентом. В щель вламывались жёсткие, быстрые тени в защитных костюмах цвета пыльной стали. Их движения были отточенными, без суеты, как у хищников, знающих, что добыча уже не убежит.
Они прошли мимо меня. Сначала – к Мире, Кире, другим. Короткие, резкие команды на нэра, которые моя затуманенная голова не могла расшифровать. Я видела, как Мира что-то горячо говорила, указывая на меня, но её мягкий голос тонул в уле движков. Один из солдат грубо прервал её, тыкнув пальцем сканера ей в грудь. Последовал резкий, зелёный луч. «Чист». Её увели к одному из челноков, не дав оглянуться.
То же самое проделали с Кирой, с техником, с беличьей девушкой, которую понесли на носилках. Их обрабатывали, сканировали и загружали как груз, чётко и без эмоций.
Потом пришла моя очередь.
Двое подошли ко мне. Сквозь забрала их шлемов я видела не лица, а искажённые стеклом очертания глаз – холодных и оценивающих. Они не стали наклоняться. Один навёл на меня устройство, похожее на пистолет. Из него ударил пурпурный луч. Он скользнул по моим фиолетовым рукам, задержался на ране, где торчала стрела, потом пополз выше – по шее, лицу. Устройство издало пронзительный, неумолчный визг. Солдаты переглянулись.
Второй достал из сумки не бинты, не лекарство. Он достал массивный, прозрачный мешок из плотного полимера, похожий на саван. Они накинули его на меня с головой. Материал был липким и пах озоном. Он прилип к коже везде, где касался. Меня, даже не попытавшись вытащить стрелу (она лишь болезненно качнулась внутри раны), грубо перекатили на раскладные носилки и защелкнули ремни. Мир снаружи стал мутным, как будто я смотрела сквозь толстый слой льда.
Меня понесли. Я видела через полимер перевёрнутый лес, серое небо, а потом – металлический потолок челнока. Рядом, за тонкой перегородкой, слышались приглушённые голоса – плачущая Кира, успокаивающая её Мира. Они были здесь, в нескольких метрах. Но они могли говорить, двигаться. Я лежала в своём коконе, как образец опасной биомассы.
Пол подо мной дрогнул, челнок оторвался от земли с таким перегрузом, что стрела в боку впилась глубже. Я застонала, но звук застрял в горле и потерялся в реве двигателей.
Путь был недолог. Новый толчок – посадка. Шум сменился на гулкую, металлическую тишину ангара. Мои носилки сняли и понесли дальше – по бесконечным, ярко освещённым коридорам, где стены и пол были вымыты до стерильного блеска. Запах сменился на едкий, знакомый хлор. Запах страха и чистоты.
В конце коридора – шлюз. Он открылся с тихим шипением, впуская нас в помещение, похожее на операционную, но пустующую. В центре стояла она.
Колба-клетка.
Цилиндр из толстого, абсолютно прозрачного стекла или пластика, высотой метра так в три. Внутри – только плоская плита-лежак, прикованная к полу, и несколько отверстий в стенках. Сверху купол, усеянный камерами, сенсорами и щупальцами манипуляторов. Это была не комната. Это был аквариум для наблюдения.
Меня внесли внутрь, прежде чем я успела что-то понять. Полимерный мешок рассекли по шву специальным лучом. Холодный воздух лаборатории ударил по коже. Руки в защитных костюмах уложили меня на лежак, защёлкнули манжеты на запястьях и лодыжках – не туго, но не оставляя шанса высвободиться. Потом они так же быстро ретировались. Шлюз за ними закрылся.
Наступила глубокая тишина. Не лесная, живая тишина. Абсолютная, лабораторная тишина, нарушаемая лишь слабым гудением вентиляции и едва слышным жужжанием камер. Я лежала, прикованная, и смотрела сквозь прозрачную стену. В соседнем помещении, за ещё одним стеклом, но без решёток и манжет, находились Мира и Кира. Их «изолятор» напоминал чистую, белую гостиничную комнату с двумя койками, столом и дверью в санузел.
Их лица были прижаты к стеклу. Кира плакала, беззвучно стуча ладонью по прозрачной преграде. Мира стояла с каменным лицом, но её уши были прижаты к голове, а хвост неподвижно висел – знаки предельного стресса. Она что-то говорила, но звук не проходил. Только беззвучное движение губ на непонятном языке.
Потом в их комнату вошли двое в халатах. Один из них – Элэй, тот самый супервайзер. Его лицо было непроницаемым. Он говорил что-то быстро и резко, указывая пальцем то на них, то на мою колбу. Мира попыталась возражать, но Элэй отрезающе поднял руку. Приказ был ясен: Сидеть. Молчать. Не вмешиваться.
Они были в карантине. До тех пор, пока не подтвердят, что не заражены моим… состоянием. А я была в тюрьме. В экспонате.
Через некоторое время в мою колбу через один из шлюзов вкатился манипулятор. Безликая металлическая рука с иглой. Она без предупреждения вонзилась мне в незаражённую часть предплечья, забрала образец крови – тёмной, с фиолетовыми прожилками – и скрылась. Я даже вскрикнуть не успела. Потом зажглись яркие лампы, и по моему телу прошлись лучами сканеров. Жужжание, щелчки.
За стеклом, в соседней комнате, Кира закрыла лицо руками. Мира обняла её за плечи, но её взгляд не отрывался от меня. В нём была не только жалость. Было понимание. Понимание того, что теперь я не просто загадка. Я – угроза. Объект исследования номер один.
Фиолетовые узоры на моей коже, под ярким светом, казалось, пульсировали немного ярче. Яд скорпиона и что-то ещё, смешавшись, делали со мной что-то непонятное. Тело всё ещё было тяжёлым, мысли – вязкими. Но теперь, в этой стерильной тишине, сквозь туман пробивалось новое чувство. Не страх. Не отчаяние.
Одиночество.
Абсолютное, кричащее одиночество существа, запертого между двумя мирами. Миром, который её не понимал и боялся, и миром, о котором она ничего не помнила, но который, возможно, ждал.
Я перевела глаза от взгляда Миры и уставилась в белый потолок своей стеклянной клетки. Гул вентиляции звучал, как дыхание огромного, равнодушного зверя. Я была его пленницей. И первым испытанием на пути к ответам.
Тиканье невидимых механизмов отбивало секунды в моей стеклянной тюрьме. Боль от стрелы была тупой, постоянной пульсацией, смешанной с жжением яда. Фиолетовые узоры казались живыми, медленно ползущими под кожей.
Внезапно шлюз в колбе снова открылся. Вошли не люди, а три манипулятора на гибких ногах как у паука. Их движения были отточенными, безжалостными. Один зафиксировал моё бедро стальными захватами. Второй с хирургической точностью обхватил древко стрелы. Я зажмурилась, стиснула зубы. Стрелу выдернули одним резким движением и на пол хлынула струя темной крови. Боль вспыхнула белым огнём. Я вскрикнула, тело напряглось, но захваты держали намертво. Третий манипулятор уже нёс к месту раны наконечник, испускающий синий лазерный луч для коагуляции. Жжение сменилось леденящим холодом. Потом тот же манипулятор развернулся и приставил к моей шее распылитель. Я успела увидеть в зеркальном отражении стекла своё искажённое лицо и крошечную красную лампочку на устройстве, прежде чем в шею ударила острая, холодная волна снотворного.
Тьма нахлынула мгновенно, густая и беспросветная, как вода в глубокой шахте… Сознание вернулось не постепенно, а будто кто-то щёлкнул выключателем. Я открыла глаза. Белый потолок. Гул вентиляции.
Но что-то было… иначе.
Прежде всего – отсутствие боли. Совершенное. Я лежала, и ни одна мышца не ныла, ни одна рана не пульсировала. Я чувствовала себя… отдохнувшей. Не просто выздоровевшей после отравления. Сильной. Будто каждое волокно в теле было натянуто с идеальным, упругим тонусом. Я попробовала пошевелить пальцами. Движение было молниеносным, точным. Я медленно повернула голову к застеклённой стене. Там, в соседнем боксе, на койке сидела Кира, уставившись в пустоту. Мира стояла у стекла, скрестив руки. Они выглядели уставшими, измотанными ночью в карантине. А я… Я подняла руку. Кожа на ней не вернулась к прежнему цвету. Наоборот. Фиолетовые узоры стали ярче, насыщеннее, будто чернила впитались глубже. Они поднимались от запястья к локтю, далее переходя на лицо сложными, почти симметричными завитками. И они были не только на теле. Я нащупала ухо – привычный уже кончик треугольного уха был теперь окрашен в тот же глубокий, переливающийся фиолетовый цвет. Я попыталась оглядеть свои хвосты – такое же окрашивание проступило на кончиках, как будто их окунули в краску. Я выглядела чужой. Но чувствовала себя… потрясающе. Острее, быстрее, яснее.
И тут в голове, не как текст перед глазами, а как тихий, механический голос прямо в сознании, прозвучало:
>Отчёт о состоянии…
>Физические системы: Оптимизированы. Токсины нейтрализованы/ассимилированы.
>Побочный эффект – пигментация и (возможно) повышенная нейронная проводимость.
>Лингвистический анализ завершён.
>Языковая матрица «Нэра» декодирована.
>Установлен модуль перевода языка в реальном времени.
Я замерла. Что?
Прямо в поле зрения, как полупрозрачный интерфейс, всплыли строки. Текст, который я видела на переводчике, на приборной панели, который слышала из уст Миры и Киры. И рядом с каждой фразой… её значение. Не перевод на мой родной, а чистый смысл, вложенный прямо в сознание. Это было похоже на то, как понимаешь язык в самом детстве – не через словарь, а интуитивно, по контексту и сути.
Я сфокусировалась на Мире за стеклом. Она что-то сказала Кире, не отрывая взгляда от моей камеры.
И в моей голове её слова тут же обрели значение:
– Кира, смотри, она проснулась. Что-то там осматривает.
– У нее эти фиолетовые штуки ярче вроде стали, может удивляется.
– Не знаю.
Тут же стало не хватать воздуха от восторга. Я поняла! Я понимаю о чем они говорят! Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Что я хочу сказать? Я хочу… объяснить. Спросить, что происходит.
Я сформулировала фразу на своём, мысленном языке: «Все в порядке. Мне не больно».
Внутри головы система переработала мою мысль. И на языке нэра в сознании всплыли нужные слова, их звучание, даже примерная транскрипция. Это было похоже на суфлёра в голове.
Я открыла рот. Голос звучал хрипло от долгого молчания и непривычно – я произносила странные, певучие звуки, коверкая их, как ребёнок, учащийся говорить.
– Йа… не боль… но… Я… в… порядке, – выдавила я, глядя прямо на Миру.
Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Кира вскочила с койки, как ужаленная. Мира выпрямилась, её глаза расширились до предела, уши встали торчком. Она прижала ладонь к стеклу.
– Ты… говоришь? Ты понимаешь? – её голос донёсся до меня через динамик, и одновременно смысл всплыл в моей голове.
Я кивнула, снова пытаясь собрать слова. Система подсказывала, но мои речевые органы отказывались подчиняться идеально.
– Понимать… Понимаю… Немного. Говорить… плохо получаться… Получается… Система меня… мне помогает. – я указала пальцем на свой висок.
Мира перевела взгляд с меня на появившегося в их боксе Элэя. На его лице застыла маска ледяного изумления, быстро сменившаяся жёсткой аналитической оценкой. Он что-то быстро сказал в браслет на запястье.
Через минуту в мою колбу через аудиоканал прозвучал его голос, холодный и чёткий:
– Повтори. Как ты это делаешь? Что ещё за система?
Я закрыла глаза, собираясь с мыслями. Я не могла объяснить про яд, про загрузку. Это было слишком сложно. Я выбрала простую версию, которую система тут же переложила в корявые, но понятные слова нэра:
– В голова… голове… после яда… проснулось. Переводчик. Слышу ваши слова… понимаю смысл. Говор… ить… учусь.
В соседнем боксе воцарилась тишина. Даже Кира перестала плакать, уставившись на меня с открытым ртом. Я была для них уже не просто аномалией. Я была аномалией, которая неожиданно заговорила. И это пугало их ещё больше, но в этом страхе теперь читался отблеск надежды. Или, что более вероятно, расчётливого интереса.
Я лежала в своей стеклянной клетке, покрытая узорами чужой биологии, и смотрела на них. Теперь между нами не было стены полного непонимания. Была лишь стена стекла и моя неуклюжая, робкая речь, подаренная ядом скорпиона и загадочной Системой. Диалог начался. И я с ужасом и любопытством думала, о чём же мы будем говорить.
Я сказала свои корявые слова – и мир за стеклом изменился. Испуг и жалость в глазах Миры и Киры не исчезли, но к ним примешалась новая, острая любопытность, как к говорящей игрушке, которая внезапно заявила, что знает секрет мироздания. Элэй же смотрел на меня так, будто я была сложной, но многообещающей поломкой в дорогом приборе.
Через час шлюз в мою колбу открылся, и вошёл не манипулятор, а человек. Точнее, один из них – высокий, с лисьими ушами и пушистым хвостом, в белом халате поверх защитного костюма. Он держал в руках планшет. Его лицо было внимательным, но без капли тепла.
– Меня зовут доктор Рен. Ты говоришь. Это прогресс. Ты понимаешь меня сейчас? – спросил он медленно, отчётливо.
В моей голове тут же всплыл перевод, чистый и ясный. Система работала. Я кивнула.
– Понимаю, – выдавила я, стараясь повторить звуки, которые подсказывало сознание. Получилось чуть лучше. Рен сделал пометку на планшете.
– Отлично. Теперь скажи: что ты видишь прямо сейчас? Кроме нас. Опиши.
Я нахмурилась. Что он имел в виду? Лабораторию? Колбу? Я посмотрела на него, и в поле зрения, поверх его реального лица, всплыли полупрозрачные строки, оформленные как чёткая информационная панель:
Имя: Рен
Раса: Лима (лисы)
Возраст: 31
Корпорация: Ученые Терры
Уровень: 42
Путь славы: 500/10000
Спутник: Отсутствует
Статус: В сети
Сердце ёкнуло. Вот оно что… Интерфейс…
– Я вижу… цифры. Возле… Ты… тебя, – честно сказала я. – Уровень… сорок два. Учёный… Терра… Терры?
Рен замер. Его пальцы застыли над экраном. В его глазах промелькнуло нечто, очень похожее на торжество.
– Хорошо. Очень хорошо. А теперь посмотри на Миру. Что ты видишь?
Я перевела взгляд. Над головой Миры, прильнувшей к стеклу, всплыла её панель, такая же чёткая и безэмоциональная:
Имя: Мира
Раса: Фелин (Дикий кот)
Возраст: 29 лет
Корпорация: Кризисный ответ (CR)
Уровень: 31
Путь славы: 4780/10000
Спутник: Нет
Статус: В сети
Я озвучила то, что смогла, запинаясь на непривычных терминах:
– Мира. Тридцать один уровень. Корпорация… Кризисный ответ.
Затем я посмотрела на Киру. Её панель была ярче, с более броским шрифтом:
Имя: Кира
Раса: Вулпин (Лисы)
Возраст: 24 года
Корпорация: Кризисный ответ (CR)
Уровень: 28
Путь славы: 3100/10000
Спутник: отсутствует
Статус: В сети
Я сообщила и это:
– Кира. Двадцать восемь. Лиса. Слава… 3… 1… 0… 0…
Лаборатория замерла в тишине, нарушаемой только гудением систем. Потом Рен снова заговорил, и его голос звучал уже иначе – быстрее, с оттенком почти фанатичного интереса.
– Ты видишь полные профили. Не просто уровни – расу, корпорацию, статус. Ты воспринимаешь мир через абсолютную игровую логику.
– И… игра?
Он подошёл ближе к стеклу, его глаза сверкали.
– Слушай внимательно. То, что ты видишь – это не галлюцинация. Это интерфейс «Алла Терры». Мы все здесь – игроки. Тебе в ситуации отсутствия имени, мы присваиваем позывной «Ноль».
В этот момент мой собственный взгляд скользнул вниз, на отражение в стекле. И там, наложенное на моё бледное, испещрённое фиолетовыми узорами лицо, я увидела свою панель. Ту, которую никогда раньше не замечала. Она была пустой, будто стёртой, с единственной мигающей строкой в поле «Имя»:
Имя: «Ноль»
Раса: …
Возраст: …
Корпорация: …
Уровень: …
Путь славы: …/10000
Спутник: …
Статус: В сети.
Системные данные: ОШИБКА. ПРОФИЛЬ НЕ НАЙДЕН.
Я прочла это вслух, коряво, по слогам, переводя с родного на нэра. – Профиль… не найден.
Рен кивнул, и его выражение стало почти что благодарным, будто я подтвердила его любимую теорию.
– Вот именно, – прозвучал голос Рена, и в нём слышалось леденящее удовлетворение, – Твой профиль не найден в базе данных «Алла Терры». Ты не игрок. Ты – аномалия. Позывной «Ноль» – это не имя. Это диагноз.
Он отступил на шаг, его лисьи уши нервно подрагивали.
– У каждого из нас, – он кивнул на Миру и Киру, – есть физическое тело в реальном мире. Оно лежит в нейрокапсуле, а наше сознание здесь. У нас есть кнопка выхода. У тебя её нет. Ты не вошла в игру стандартным путём. Ты… возникла. Из… Ниоткуда.
Слова висли в стерильном воздухе колбы, тяжелые и неоспоримые. – Возникла. Как вирус в коде. Как погода в симуляции. Это даёт нам две рабочих гипотезы, – продолжил Рен, отстукивая что-то на планшете. – Первая: ты – сложный, самоосознающий себя баг мира. Редчайший и опасный. В таком случае тебя должны стереть патчем или изолировать до прибытия команды модераторов из… внешнего мира. Но связаться с ними может только администратор, вышедший из игры. Это долго и… бюрократично.
Я смотрела на него, не двигаясь. Мысль о «стирании» прозвучала так же буднично, как «протереть пыль».
– Вторая гипотеза, – его голос понизился, стал заговорщическим. – Ты – нечто иное. Не игрок, не баг и даже не НПС. У неигровых персонажей – нет интерфейса. А у тебя он есть. Значит, ты не НПС. Но если ты не вошла через �