Девушка по соседству бесплатное чтение
![](/img/b/33835.jpg)
Скажи мне, бравый капитан,
Ведь должен ты знать ответ, —
Почему Зло царит и ангелы спят,
Когда дьявол включает свой свет?..
Том Уэйтс
Нет, не хотелось никогда услышать мне
Крик юной девушки в чужом тяжелом сне.
Ска-группа
The Specials
Душа под тяжестью греха летать не может.
Айрис Мердок, «Единорог»
Глава первая
Вам кажется, что вы знаете, что такое боль?
Поговорите с моей второй женой. Она точно знает. Или думает, что знает.
Она говорит, что однажды, когда ей было девятнадцать или двадцать, она оказалась между дерущимися котами – ее собственным и соседским, – и один из них прыгнул на нее, взлетел по ней, как по дереву, располосовав ей бедра, грудь и живот, да так, что следы остались по сей день, изранив ее так серьезно, что она упала спиной на старинный сервант своей матери «Хузер», разбив ее лучшее керамическое блюдо для пирога и содрав шесть дюймов кожи со своих ребер, а кот снова бросился на нее, пуская в ход когти и клыки и шипя от ярости. Помнится, она говорила, что ей наложили тридцать шесть швов. А горячка от воспаления держалась несколько дней.
Моя вторая жена говорит, что это и есть боль.
Да ни черта она не знает, эта женщина.
Эвелин, моя первая жена, пожалуй, подошла к этому знанию ближе.
Вот картина, постоянно преследующая ее.
Она едет по скользкому от дождя шоссе жарким летним утром на арендованном «Вольво», ее любовник сидит рядом, машину она ведет медленно и осторожно, потому что знает, каким вероломным может быть только что выпавший дождь на горячем асфальте, и тут «Фольксваген» обходит ее и юзом влетает на ее полосу. Его задний бампер с номерами Live Free or Die[1] вскользь целует ее радиатор. Почти нежно. Остальное довершает дождь. «Вольво» тормозит, его заносит, он, скользя, несется на насыпь, и внезапно она вместе с любовником кувыркается в воздухе, в невесомости, и верх становится низом, а потом снова верхом. В какой-то момент рулевое колесо ломает ей плечо. И тут же зеркало заднего вида переламывает ей запястье.
Потом кувырки прекращаются, и она видит педаль газа над головой. Она пытается найти взглядом любовника, но его в машине уже нет, он исчез, испарился как по волшебству. Она нащупывает дверцу на стороне водителя, открывает ее, выползает на мокрую траву, встает на ноги и смотрит сквозь дождь. И видит картину, которая с этого момента будет преследовать ее всю жизнь – человек, похожий на кровавый мешок, освежеванный, с заживо содранной кожей, лежащий перед машиной в осколках стекла, забрызганного красным.
Этот кровавый мешок – ее любовник.
И потому она ближе к пониманию боли.
Даже изо всех сил блокируя то, что знает. Даже если ей удается спать по ночам.
Она знает, что боль – это не просто отклик на раны или жалобы ее собственного перепуганного тела на искореженную плоть.
Боль может работать внутрь – приходя извне.
Я имею в виду, что иногда то, что ты видишь, – это боль. Боль в самом жестоком, самом чистом виде. Когда ни таблетки, ни сон, ни даже шок или кома не могут эту боль притупить.
Ты видишь ее, ты вбираешь ее в себя. И тогда она – это ты.
Ты становишься носителем длинного белого червя, который грызет тебя и пожирает, заполняя твои внутренности, пока, наконец, однажды утром ты кашляешь, и тут выползает слепая белая голова этого нечто, высовываясь из твоего рта, как второй язык.
Нет, мои жены не знают этого. А если знают, то не вполне. Хотя Эвелин подошла близко.
Но я – знаю.
Для начала вам придется поверить мне.
Потому что я знаю это с давних-давних пор.
Я пытаюсь удерживать в памяти то, что все мы были детьми, когда все это случилось, просто детьми, едва вылезшими из наших енотовых шапок а-ля Дэви Крокет, толком не сформировавшиеся, бог ты мой… Трудно поверить, что то, чем я стал ныне, – это прежний я, только спрятавшийся и переодевшийся. Дети имеют право на второй шанс. Хотелось бы мне думать, что сейчас я использую свой.
Даже после двух разводов, неприятных разводов, червь будет неспешно глодать тебя.
И еще я хочу напомнить, что это были пятидесятые, время странных репрессий, секретов, истерии. Я думаю о Джо Маккарти, хотя с трудом припоминаю, думал ли я о нем вообще в то время; разве что пытался понять, что заставляло моего отца так спешить домой с работы каждый день, чтобы успеть к трансляции заседаний Комиссии[2] по ТВ. Я думаю о холодной войне. Об учениях на случай воздушных налетов в школьном подвале и о фильмах ядерных испытаний, которые нам показывали – разрывающиеся на части манекены из универмагов, и части эти разлетались по макетам гостиных, сгорая на лету. О номерах «Плейбоя» и Man’s Action[3], завернутых в вощеную бумагу и спрятанных у ручья (со временем они плесневели так, что к ним противно было прикасаться). Я думаю об Элвисе, которого разоблачал преподобный Дайц в лютеранской церкви Благодати, когда мне было десять, а на шоу Алана Фрида в Парамаунт происходили рок-н-рольные баталии.
Я пытаюсь убедить себя, что в те годы вызревало нечто странное, какой-то великий американский нарыв, готовый лопнуть в любую секунду. И что это происходило повсюду, не только в доме Рут, но повсеместно.
Иногда от этого становится легче смотреть.
На то, что мы делали.
Сейчас мне сорок один. А родился я в 1946-м, через семнадцать месяцев после того, как мы сбросили бомбу на Хиросиму.
Матиссу только что исполнилось восемьдесят.
Я зарабатываю сто пятьдесят тысяч в год, тружусь на Уолл-стрит. За плечами два брака, детей нет. У меня дом в Рае и квартира в городе, предоставленная моей компанией. Если я куда-то еду, то чаще всего на лимузинах, хотя в Рае сажусь за руль своего синего «Мерседеса».
Может статься, что вскоре я снова женюсь. Женщина, которую я люблю, понятия не имеет о том, что я здесь пишу, – как и прочие мои жены, – и я не знаю, соберусь ли когда-либо рассказать ей все. Да и зачем? Я успешный, уравновешенный, щедрый, заботливый и внимательный любовник.
И всё в моей жизни пошло наперекосяк с лета 1958-го, когда Рут, Донни, Вилли и все остальные познакомились с Мег Лафлин и ее сестрой Сьюзан.
Глава вторая
Я был один у ручья, лежал на животе поперек Большого Камня с жестяной банкой в руке. Я вычерпывал раков. Два рака уже копошились в большой банке, стоявшей рядом со мной. Малыши. Я охотился за их мамашей.
Ручей струился по обе стороны от меня. Я чувствовал брызги на моих голых ступнях, свисавших над потоком. Вода была холодной, солнце – теплым.
Я услышал шевеление в кустах и поднял голову. Самая красивая девочка из всех виденных мною улыбалась мне с насыпи: длинные загорелые ноги, длинные рыжие волосы, завязанные сзади в хвост, шорты и выцветшая блуза с распахнутым воротником. Мне было двенадцать с половиной. Она была старше.
Помнится, я улыбнулся в ответ, хотя редко проявлял дружелюбие по отношению к незнакомцам.
– Раки, – сказал я и вытряхнул воду из банки.
– Серьезно?
Я кивнул.
– И крупные?
– Эти? Нет. Но бывают и крупные.
– А можно посмотреть?
Она скатилась с насыпи, как это делают пацаны, не так, чтобы сначала присесть, а просто – оперевшись левой ладонью на землю и сразу же – трехфутовый прыжок на первый большой камень в линии камней, зигзагом рассыпанных на воде. Она изучала эту линию не дольше секунды и быстро перебралась на Камень. Я был поражен. Она ничуть не колебалась и идеально держала равновесие. Я подвинулся, давая ей место. И вот внезапно рядом со мной – облако чудесного запаха, аромат чистого тела.
У нее были зеленые глаза. Она осмотрелась вокруг.
В те времена для всех нас Камень был чем-то особенным. Он лежал ровно посередине самой глубокой части ручья. Чистая и быстрая вода обтекала его с двух сторон. Если сидеть, на нем помещалось четверо пацанов, если стоять – шестеро. Камень был и пиратским кораблем, и «Наутилусом» капитана Немо, и каноэ для ленни-ленапе[4], и чем угодно еще. Сегодня вода поднялась на три с половиной фута. Похоже было, что девочке радостно здесь – она не выказывала ни капли страха.
– Мы называем его Большой Камень, – сказал я. – В смысле, раньше называли. Когда еще были детьми.
– Мне нравится, – сказала она. – Так можно посмотреть на раков? Я Мег.
– Я Дэвид. Конечно, можно.
Она заглянула внутрь банки. Шло время, а мы не произносили ни слова. Она внимательно изучала раков. Потом снова выпрямилась.
– Здорово.
– Я просто ловлю их, рассматриваю, а потом отпускаю.
– А они кусаются?
– Большие кусаются. Но поранить не могут. А маленькие просто стараются удрать.
– Они на омаров похожи.
– Ты никогда раньше не видела раков?
– Не думаю, что они водятся в Нью-Йорке. – Она рассмеялась. Я не обиделся. – Вот омары у нас были. Они могут поранить всерьез.
– А дома держать их можно? В смысле, как питомца, домашнего?
Она снова рассмеялась.
– Нет. Их едят.
– Раков тоже держать нельзя. Умирают. Живут день-два от силы. Я слышал, их тоже едят.
– Серьезно?
– Да. Кое-кто ест. В Луизиане или во Флориде. Где-то там.
Мы заглянули в банку.
– Ну не знаю, – сказала она, улыбаясь. – Тут и есть-то нечего.
– Давай поймаем больших.
Мы лежали поперек Камня рядом друг с другом. Я взял банку и погрузил обе руки в поток. Фокус был в том, чтобы переворачивать булыжники на дне по одному, медленно, чтобы не замутить воду, и держать банку наготове для того, кто выскочит из-под камня. Вода была настолько глубокой, что мне пришлось закатать рукава рубашки до самых плеч. Я понимал, какими длинными и тощими казались ей мои руки. Мне они казались именно такими.
Рядом с ней я испытывал странное чувство. Неловкость, но и волнение. Она отличалась от всех других девчонок, которых я знал, от Дениз или Шерил из нашего квартала, и даже от девочек в школе. Во-первых, она была раз в сто красивее. На мой взгляд, даже красивее Натали Вуд. И, наверное, она была умнее девчонок, которых я знал. Более искушенная. В конце концов, она жила в Нью-Йорке и ела омаров. И двигалась как мальчишка. Сильное крепкое тело и естественная грация.
Из-за всего этого я нервничал – и упустил первого. Рак не был огромным, но побольше тех, что ворочались в банке. Он тут же, быстро шевеля задом, рванул под Камень.
Она спросила, можно ли ей попробовать. Я протянул ей банку.
– Нью-Йорк Сити, а?
– Ага.
Она закатала рукава и опустила руки в воду. Тогда-то я и заметил шрам.
– Боже. Что это?
Шрам начинался в ложбинке сгиба левой руки и тянулся до самого запястья, как длинный извилистый червяк. Она заметила, что я смотрю на ее руку.
– Авария, – сказала она. – Мы были в машине.
И опять повернулась к воде, где медленно колебалось ее отражение.
– О боже.
Но она, похоже, не хотела продолжать этот разговор.
– У тебя и другие есть?
Не знаю, почему шрамы всегда привлекают мальчишек, но это правда. Простой жизненный факт, и я ничего не мог с этим поделать. Не мог заткнуться. Даже зная, что она ждала этого от меня, ведь мы только что познакомились. Я наблюдал, как она переворачивает камень на дне. Под ним ничего не оказалось. Но она все сделала правильно: воду ничуть не замутила. Я подумал: а ведь Мег великолепна!
Она пожала плечами.
– Есть еще несколько. Но этот самый большой.
– А можно мне их увидеть?
– Нет. Пожалуй, что нет.
Она рассмеялась и посмотрела на меня так, что я понял намек. И заткнулся. На какое-то время.
Она перевернула еще один булыжник. Ничего.
– Наверное, серьезная была? В смысле, авария?
Она не стала отвечать, и я не винил ее. Я знал, насколько глупо и нелепо, насколько бестактно было то, что я сказал. Я понял это сразу, как только задал свой вопрос. Я покраснел и был рад, что она не смотрит в мою сторону.
И тут она поймала одного.
Булыжник перевернулся, и рак рванул задом прямо в банку. Ей оставалось лишь вынуть банку из воды.
Она отлила немного воды и повернула банку к солнечному свету. Было видно, какой у рака красивый золотистый цвет. Наш пленник задрал хвост, поднял клешни и начал красться по дну банки в поисках вероятного противника.
– Ты его поймала!
– С первой попытки!
– Класс! Он просто классный!
– Давай посадим его к остальным.
Она отливала воду медленно, чтобы не потревожить и не потерять добычу, именно так, как это надо делать, хотя никто ее этому не учил, и, когда в банке оставалось около дюйма воды, она резко выплеснула содержимое в большую банку. Два рачка, которые уже были в ней, тут же отскочили подальше от нового гостя. И правильно сделали, потому что раки иногда убивают сородичей, а эти двое были еще крохами.
Через некоторое время новичок успокоился, и мы сидели, наблюдая за ним. Он казался доисторическим созданием, ловким, беспощадным и прекрасным. Очень красивого цвета – и весьма изящного дизайна.
Я сунул палец в банку, чтобы снова его расшевелить.
– Не надо.
Ее ладонь была на моей руке. Мягкая и прохладная.
Я вынул палец из банки.
Я предложил ей пластинку жвачки и взял одну для себя. Потом на какое-то время единственными отчетливыми звуками были шум ветра, свистящего по прибрежной траве, шуршание кустарника, журчание ручья, набравшего сил после ночного дождя, и наше плямканье – мы жевали резинку.
– Ты ведь выпустишь их? Обещаешь?
– Конечно. Я так всегда и делаю.
Она вздохнула и встала на ноги.
– Мне, пожалуй, нужно возвращаться. Нам еще идти за покупками. Но прежде я хотела осмотреться. Понимаешь, у нас ведь не было лесов. Спасибо, Дэвид. Было здорово.
Она прошла уже половину камней, когда я догадался спросить ее:
– Эй! Возвращаться куда? Куда ты идешь?
Она улыбнулась:
– Мы живем с Чандлерами. Сьюзан и я. Сьюзан – моя сестра.
Тогда я тоже вскочил на ноги, словно кто-то дернул меня за невидимые нити.
– Чандлеры? Рут? Мама Донни и Вилли?
Она уже была на берегу, но повернулась и посмотрела на меня. И что-то в ее лице внезапно изменилось, оно стало другим. Осторожным.
Это заставило меня замереть на месте.
– Верно. Мы же кузены. Троюродные. А я, получается, племянница Рут.
И голос ее звучал как-то странно… тускло – словно речь шла о чем-то, чего мне не полагалось знать. Как будто она говорила мне что-то – и в то же самое время что-то скрывала.
Это сбило меня с толку. Кажется, она тоже смутилась.
Первый раз я видел ее растерявшейся. Такого не было даже тогда, когда мы говорили о шраме.
Но это меня не встревожило.
Потому что дом Чандлеров стоял рядышком с нашим.
А Рут была… Да, Рут была классной. Даже если ее дети и бывали иногда идиотами. Рут была классной.
– Эй! – крикнул я. – Так мы соседи! Мой дом коричневый, рядом с вашим!
Я смотрел, как она взбирается по насыпи. Поднявшись наверх, она повернулась, и на ее лице снова сияла улыбка, и взгляд ее был откровенным, как тогда, когда она сидела рядом со мной на Камне.
Она помахала рукой:
– До встречи, Дэвид.
– До встречи, Мег.
Круто, подумал я. Невероятно. Я смогу видеться с ней в любое время.
Такая мысль появилась у меня впервые.
Теперь я это осознаю.
В тот день, на том Камне, я лоб в лоб столкнулся со своим созреванием в лице Меган Лафлин, незнакомки, которая была на два года старше меня, у которой была сестра, тайна и длинные рыжие волосы. То, что мне это казалось естественным, то, что я ничуть не был потрясен и даже был счастлив, многое говорит о моих будущих возможностях – и о ее возможностях тоже.
И когда я думаю об этом, я ненавижу Рут Чандлер.
Рут, в те годы ты была великолепна.
Я много раз думал о тебе – нет, я изучал тебя, я глубоко зарылся в твое прошлое, однажды я припарковался через улицу от того офиса на Говард-авеню, о котором ты постоянно нам рассказывала, где ты всем заправляла, пока Мальчики были далеко, сражаясь на Большой Войне, чтобы Покончить со Всеми Войнами – этот офис, где ты была чрезвычайно, абсолютно незаменима до тех пор, пока «эти солдатики-тошнотики не поперлись обратно домой», как ты любила говорить, и внезапно ты осталась без работы. Я припарковался там, и офисное здание выглядело заурядно, Рут. Оно было убогим, печальным и скучным.
Я ездил в Морристаун, где ты родилась, и он тоже оказался обычным ничем. Конечно, я не знал, где именно стоял твой дом, но я не смог понять, как твои несбывшиеся грандиозные мечты родились здесь, в этом городе, не смог увидеть те богатства, которыми твои родители якобы осыпали тебя с головы до ног, я не смог увидеть источника твоей яростной безысходности.
Я сидел в баре твоего мужа, Вилли-старшего, – да! – Я нашел его, Рут! В Форт-Майерсе, во Флориде, где он и пребывал с тех пор, как бросил тебя тридцать лет назад с тремя визжащими твоими отпрысками, с ипотекой, и я нашел его – бармен, обслуживающий пенсионеров, кроткий мужчина, дружелюбный, переживающий не лучшие дни, – и я сидел там и смотрел на его лицо и в его глаза, и мы тихо-мирно беседовали, и я не смог увидеть того мужчину, которого ты всегда называла «жеребцом, смазливым ирландским ублюдком», иными словами, сукиным сыном. Я видел лишь нерешительного пожилого человека. Нос пьяницы, брюшко пьяницы, отвисший зад в мешковатых брюках. Похоже, он никогда не был суровым или жестоким, Рут. В самом деле, это была неожиданность.
Словно жестокость проживала где-то совсем в другом месте.
Так что это было, Рут? Сплошная ложь? Твои собственные выдумки?
Не сказал бы, что ты на это неспособна.
А может, было так, что для тебя – пройдя через тебя – и ложь, и правда становились одним и тем же.
Я попробую изменить это сейчас, если смогу. Я собираюсь рассказать нашу небольшую историю. Прямо, насколько сумею, отсюда и до конца, последовательно и без остановок.
И я пишу все это для тебя, Рут. Потому что до сих пор не мог расплатиться с тобой.
Так вот тебе мой чек. Давно просроченный и превышающий кредитный лимит.
Обналичишь его в аду.
Глава третья
Ранним утром следующего дня я отправился в соседний дом.
Я, помнится, чувствовал робость и неловкость, что было довольно странно, ибо что могло быть более естественным, чем пойти и посмотреть, как там дела.
Утро. Летний день. И все то, что ты делал всегда: просыпался, завтракал и шел на улицу, чтобы посмотреть, кто, что и где.
Обычным местом для старта был дом Чандлеров.
Лорел-авеню в те годы была тупиковой улицей – сейчас уже нет, – одинокой узкой просекой в полукруге леса, граничившего с южной окраиной Вест Мейпл, и уходившей назад примерно в миле от этой границы. Когда в начале 1800-х здесь стали прорубать дорогу, лес был очень густым – настоящие девственные заросли, и просеку назвали Темной Дорогой. Сейчас-то леса уже нет, но улица до сих пор симпатичная и спокойная. Повсюду тенистые деревья, дома не похожи один на другой и не жмутся друг к другу, как в некоторых других местах.
А тогда на весь квартал было тринадцать домов. Дом Рут Чандлер, наш, еще пять выше по склону холма на нашей стороне улицы да шесть на противоположной.
В каждой семье, кроме Зорнов, были дети. И каждый малец знал другого мальца, как знал бы собственного брата. Если нуждался в компании, ты всегда мог найти кого-нибудь у ручья, или в рощице с дикими яблоками, или в чьем-нибудь дворе – обычно в том, где был самый большой пластиковый бассейн в этом году или стояла мишень для стрельбы из лука.
А если ты хотел исчезнуть, это тоже не представляло проблемы. Лес был достаточно густым.
Дети Тупика так мы себя называли.
Тесная компашка приятелей.
У нас были свои правила, свои тайны и секреты. Была своя иерархия, и мы следовали ей без лишних вопросов и рассуждений. Так мы к ней и привыкли.
Но сейчас на районе появились новые лица. Совсем новые, причем в доме Рут.
Странное было ощущение.
Особенно потому, что новым лицом был не кто-нибудь.
И потому, что поселилось это новое лицо именно в этом доме.
Чертовски странное было ощущение, кроме шуток.
Ральфи сидел на корточках у камней в саду. Было от силы восемь утра, а он уже весь перепачкался. Полосы пота и грязи разукрасили все его лицо, руки и ноги, словно он бегал все утро, то и дело падая лицом вниз, поднимая тучи пыли: чмак! Зная Ральфи, я предположил, что так оно и есть. Ральфи было десять лет, и я сомневаюсь, что видел его чистым дольше пятнадцати минут за всю жизнь. Шорты и майку тоже покрывала толстая корка грязи.
– Привет, Вуфер.
Кроме Рут, никто не звал его Ральфи. Только Вуфер[5]. Когда он был в настроении, то гудел и ревел громче, чем Мици, бассет-хаунд Робертсонов.
– Привет, Дэйв.
Он переворачивал камни, наблюдая, как колорадские жуки и сороконожки удирают от света. Но я видел, что вовсе не они его интересуют. Он переворачивал камень за камнем. Переворачивал, а потом бросал на место. Рядом стояла жестяная банка из-под бобов. Он передвигал и ее, ставя у своих покрытых коростой колен, двигаясь от камня к камню.
– Что в банке?
– Черви. Выползки, – сказал он, по-прежнему не глядя на меня. Он был сконцентрирован, хмур и передвигался в своей классической дерганой манере. Словно ученый в лаборатории на пороге невероятного открытия, заинтересованный лишь в том, чтобы праздные зеваки отвалили от него к чертовой матери и дали закончить работу.
Он перевернул очередной камень.
– Донни здесь?
– Ага. – Он кивнул.
Это значило, что Донни в доме. И, поскольку я слегка робел и не спешил идти в дом, то немножко постоял рядом с Вуфером. Он перевернул здоровенный булыжник. И, похоже, нашел то, за чем охотился.
Красные муравьи. Целый рой – сотни, тысячи, обезумевшие от внезапно хлынувшего света.
Никогда не любил муравьев. Обычно мы выливали на них кастрюли кипятка, прямо на них, где бы им ни взбрело в голову карабкаться на наше крыльцо – а они проделывали это каждое лето. Идея насчет кипятка принадлежала моему отцу, но я полностью ее одобрял. Я считал, что кипяток – это именно то, что красные муравьи заслуживали.
Я чувствовал их йодистый запах, смешивавшийся с запахом сырой земли и свежескошенной травы.
Вуфер откатил булыжник в сторону и потянулся за жестяной банкой. Выудил из нее червяка, потом еще одного и бросил их муравьям. Он бросал их с высоты трех футов, словно бомбил муравьев мясом червей.
Муравьи среагировали моментально. Черви начали дергаться и извиваться, а муравьи впивались в их нежную розовую плоть.
– Ты больной, Вуфер, – сказал я. – Серьезно.
– Я еще и черных муравьев нашел, вон там, – сообщил он, указав рукой на камень по другую сторону крыльца. – Знаешь, большие такие. Вот наберу их и брошу этим ребятишкам здесь. Устрою муравьиную войну. Поспорим, кто победит?
– Красные победят, – сказал я. – Красные всегда побеждают.
Это точно. Красные муравьи – свирепые бойцы. И эта игра для меня была не в новинку.
– У меня другая идея, – сказал я. – Давай ты сунешь к ним руку? Ну вроде ты Сын Кинг-Конга.
Он посмотрел на меня. Видно было, что он обдумывает эту идею. И потом улыбнулся.
– Не-а, – сказал он. – Я что, дебил, что ли?
Я выпрямился. Червяки все еще корчились.
– Пока, Вуфер, – сказал я.
Поднялся по ступенькам на крыльцо, постучал в сетчатую дверь и прошел в дом.
Донни полулежал на диване. Голый, за исключением пары мятых белых трусов. Всего на три месяца старше меня, но в груди и плечах значительно шире, к тому же у него отрастало приличное брюшко. Похоже, он пошел по стопам своего братца, Вилли-младшего. Зрелище было не слишком приятное, и я подумал, где сейчас Мег.
Он посмотрел на меня поверх выпуска «Пластик-Мэна». Лично я практически завязал с комиксами с тех пор, как в пятьдесят четвертом их стали цензурировать и «Паутину тайн» уже было не купить.
– Как дела, Дэйв?
Рут только что прогладила белье. Доска стояла в углу, а в комнате повис резкий мускусный запах чистой горячей ткани.
Я осмотрелся.
– Нормально. А где остальные?
Он пожал плечами:
– Пошли в магазин, за покупками.
– Вилли пошел за покупками? Да ты шутишь!
Он отложил комикс и встал, улыбаясь и почесывая под мышкой.
– Не. Вилли к девяти часам надо быть у зубного. У него дупло в зубе. Ржака, нет?
Донни и Вилли-младший появились на свет с разницей в полтора часа, но почему-то у Вилли, в отличие от Донни, вечно болели зубы. Так что он постоянно таскался к дантисту.
Мы посмеялись.
– Я слышал, ты с ней уже познакомился?
– С кем?
Донни окинул меня взглядом. Похоже, номер не прошел.
– Ааа, с твоей кузиной? Ну да. Вчера, возле Камня. Она поймала рака с первой попытки.
Донни кивнул.
– Она ничего, – сказал он.
Не супер-пупер похвала, но для Донни – особенно если Донни говорил о девчонке – это было знаком серьезного уважения.
– Ладно, – сказал он. – Подожди здесь, пока я оденусь, и пойдем посмотрим, как там Эдди.
Я застонал.
Из всех ребят на Лорел-авеню Эдди был единственным, от кого я старался держаться подальше.
Потому что Эдди был псих.
Помню, мы как-то играли на улице в бейсбол, раздевшись до пояса, и тут появился Эдди с большим черным полозом в зубах. Дитя природы. Он швырнул змеюку в Вуфера, который тут же завопил от страха. Потом он швырнул полоза в Билли Боркмана. И вот так он снова и снова поднимал змею, и швырял ее в пацанов помладше, и гонялся за ними, размахивая полозом, пока тот не издох. С дохлятиной уже было не интересно.
С Эдди вечно во что-нибудь вляпаешься.
В его представлении развлекаться означало делать что-нибудь опасное или незаконное, а лучше, чтобы и то и другое разом: пройтись вдоль поперечной балки строящегося дома или пулять с моста яблоками-дичками в машины, проносящиеся внизу. Если он попадался на горячем – развлекуха. Получал по ушам – тоже весело.
Линда и Бетти Мартин клялись, что видели, как он однажды откусил голову у живой лягушки. Кто бы сомневался.
Его дом находился на противоположной стороне улицы, наверху. Тони и Лу Морино, жившие с ним по соседству, говорили, что слышали, как отец постоянно задает ему трепку. Практически каждый вечер. Да и матери с сестрой перепадало. Я помню, как его мать, ширококостная кроткая женщина с большими крестьянскими руками, плакала над чашкой кофе, сидя на кухне с моей мамой. Правый глаз ее заплыл и превратился в сплошной огромный синяк.
Мой папа говорил, что мистер Крокер на трезвую голову был вполне приличный человек, но по пьянке у него крышу сносило. Не знаю, так ли это, однако Эдди унаследовал нрав отца, и ты понятия не имел, когда он отыграется на тебе. Когда это случалось, он мог схватить палку или булыжник, а мог полезть в драку и с голыми руками. У нас у всех были шрамы. Мне перепадало чаще, чем раз-другой. Так что теперь я старался держаться от него подальше.
Но Донни и Вилли он нравился. С Эдди было не скучно, этого у него не отнимешь. Но даже они знали, что Эдди псих.
Рядом с ним они тоже словно с катушек съезжали.
– Сделаем так, – сказал я. – Я тебя провожу. Но сам торчать там не буду.
– Да ладно тебе.
– У меня дела.
– Какие дела?
– Просто дела.
– И что ты собираешься делать? Топать домой и слушать мамочкины пластинки Перри Комо?
Я исподлобья посмотрел на него. Донни знал, что перегнул палку.
Мы все были фанатами Элвиса.
Он рассмеялся.
– Как знаешь, дружище. Тогда погодь с минутку. Я быстро вернусь.
Из гостиной он направился в свою спальню, и я задумался, как они все размещаются теперь, когда с ними поселились Мег и Сьюзан, в смысле, кто где спит. Я прошел к дивану и взял выпуск «Пластик-Мэна». Полистал немного и бросил. Потом прошел через гостиную в столовую, где на столе лежало свернутое постиранное белье, и наконец нырнул на кухню. Я открыл холодильник. Как обычно, еды там было человек на шестьдесят.
Я крикнул Донни:
– Ничего, если я колу возьму?
– Конечно. И открой бутылочку для меня, лады?
Я взял две колы, потянул на себя правый ящик кухонного шкафа и достал открывалку. Столовые приборы в ящике были начищены и аккуратно уложены. Мне казалось странным, что у Рут всегда полным-полно еды, но приборов – только на пять человек: пять чайных ложечек, пять вилок, пять столовых ножей, пять ножей для стейка и ни одной ложки для супа. Конечно, кроме нас, у Рут не бывало других гостей, но сейчас-то в доме жили шестеро. Я подумал: может, она в конце концов сдастся и прикупит пару приборов.
Я открыл бутылки. Донни спустился вниз, и я вручил ему колу. Он был в джинсах, кедах и майке. Майка плотно обтягивала его пузо. Я похлопал его по животу.
– Следи за собой, Дональд, – сказал я.
– Ты за собой последи, гомик.
– А, значит, я гомик, так?
– Дебил ты, вот ты кто.
– Я дебил? А ты шлюшка.
– Шлюшка? Шлюшками бывают только девчонки. Девки и гомики – шлюшки. И ты шлюшка. А я титулованный боец. – Он подкрепил это заявление легким ударом в плечо, я ответил тем же, и мы слегка побоксировали.
Мы с Донни были близки настолько, насколько это было возможно в нашем возрасте.
Через заднюю дверь мы вышли во двор, потом по подъездной дорожке к выезду из двора и направились к Эдди. Игнорировать тротуар было делом чести. Мы шли посередине дороги. Шли и потягивали колу. Движения на нашей улице все равно никогда не было.
– Твой брат мучает червяков в саду, – сообщил я.
Он, обернувшись, посмотрел на меня:
– Славный мальчонка, верно?
– Ну и как тебе это нравится? – спросил я.
– Нравится что?
– Что у вас теперь живут Мег и ее сестра?
Он пожал плечами:
– Не знаю. Они же только приехали. – Он глотнул колы, отрыгнул и улыбнулся: – Но эта Мег симпатичная, верно? О черт! Моя кузина!
Я оставил это без комментариев, хотя был полностью с ним согласен.
– Но троюродная, ты понял? А это большая разница. По части крови и всякого прочего. Не знаю. Раньше мы их никогда не видели.
– Никогда?
– Мама говорит: один раз виделись. Но я был слишком мал, чтобы запомнить.
– А как ее сестра?
– Сьюзан? Да никак. Она еще ребенок совсем. Сколько ей там, одиннадцать или вроде того?
– Вуферу только десять.
– Ну да, верно. И что такое Вуфер?
Спорить не приходилось.
– Ее круто покалечило в той аварии.
– Сьюзан?
Он кивнул и показал на мой живот:
– Да. Переломала все отсюдова до самого низа, мама рассказывала. Все кости до единой. Бедра, лодыжки – все.
– О господи.
– Она до сих пор еле ковыляет. Вся в гипсе. И на ней эти – как они называются? – металлические штуковины, трубки, их привязывают к рукам, и ты на них опираешься. Их носят, когда у тебя полиомиелит. Забыл, как называются. Ну вроде костылей.
– О господи. Так она сможет снова ходить?
– Она ходит.
– Я имею в виду, нормально?
– Не знаю.
Мы допили колу и почти добрались до самой вершины холма. Мне пора было оставить Донни и исчезнуть. Либо это, либо мучиться с Эдди.
– Они оба погибли, – сказал Донни.
Ни с того ни с сего.
Я, конечно, понял, о ком речь, но на какое-то мгновение просто не мог этого осознать. Вот так сразу – не мог. Слишком странной была мысль.
Родители ведь не умирают. Только не на моей улице. И уж конечно, не в автомобильных авариях. Такие вещи случаются где-то далеко, в местах более опасных, чем Лорел-авеню. Они происходят в кино или книжках. О них слышишь в новостях Уолтера Кронкайта.
Лорел-авеню никуда не вела. Тупик. Все ходили как хотели – прямо посередине дороги.
Я знал, что он не врет. Я вспомнил, как Мег не хотела говорить об этой катастрофе или о шрамах, а я настаивал.
Я знал, что он не врет, но справиться с этой мыслью было тяжело. Мы продолжали идти вместе, я молчал, глядя на него, но на самом деле его не видел.
Я видел Мег. Это был очень необычный момент.
Я знал, что Мег приобрела для меня особое очарование.
Внезапно дело оказалось не в том, что она была красивой, или умной, или способной грациозно перебраться через ручей – она была почти нереальной. Как никто из тех, кого я встречал в жизни, а не в книгах или в кино. Словно она была фантазией, какой-то необычной героиней.
Я представил ее там, на Камне – и теперь я видел по-настоящему смелого человека, лежавшего рядом со мной. Я видел ужас. Страдание, выживание, катастрофу.
Я видел трагедию.
И все это в одно мгновение.
Должно быть, я разинул рот. И Донни, наверное, подумал, что я не понял, о ком он говорил.
– Родители Мег, болван. Оба. Мама сказала, что они, должно быть, погибли мгновенно. Что они даже не поняли, что в них врезалось. – Он фыркнул: – А врезался в них «Крайслер».
Может быть, именно его откровенный цинизм привел меня в чувство.
– Я видел шрам на ее руке, – сказал я.
– Да, я тоже его видел. Классно, скажи? А видел бы ты Сьюзан! Шрамы по всему телу. Отвратно. Мама говорит, что ей повезло, что вообще в живых осталась.
– Наверное, да.
– В общем, так они к нам и попали. У них ведь больше никого нет. Либо к нам, либо в какой-нибудь сиротский приют. – Он улыбнулся: – Повезло им, да?
И потом он произнес фразу, смысл которой дошел до меня позже. В тот момент я подумал, что так оно и есть, но почему-то фраза эта врезалась мне в память. Я ее крепко запомнил.
Он произнес ее, когда мы подходили к дому Эдди.
Я вижу себя, стоящего посередине дороги и уже готового развернуться и уйти по склону холма. Куда-нибудь, где я мог побыть один, не желая встречаться с Эдди. Во всяком случае, не сегодня.
Я вижу Донни, бросающего слова через плечо, шагая через газон к крыльцу. Небрежно, но с какой-то странной искренностью, словно это была святая истина.
– Мама говорит, что повезло Мег, – сказал он. – Мама говорит, что это она легко отделалась.
Глава четвертая
Прошло полторы недели, прежде чем я с ней увиделся, не считая мимолетных моментов, когда она либо выносила мусор, либо пропалывала сорняки в саду. Теперь, когда я знал все об аварии, для меня было еще тяжелее подойти к ней. Не из-за жалости, ее я не чувствовал. Я репетировал слова, которые мог бы ей сказать. Но все выходило не так. Да и что ты скажешь человеку, только что потерявшему половину семьи? Это стояло между нами как скала, которую я… ну… не знал, как ее преодолеть. Поэтому я и избегал Мег.
Потом вся наша семья отправилась в обязательную ежегодную поездку в округ Сассекс, в гости к сестре отца, так что целых четыре дня мне не приходилось думать об этом. Почти облегчение. Я говорю «почти», потому что родителям оставалось меньше двух лет до развода, и поездка была ужасной: три дня напряженного молчания в машине по пути туда и обратно и переизбыток нарочито дешевого веселья, что должно было порадовать тетю и дядю, однако не радовало нисколько. Было видно, как тетя с дядей смотрели друг на друга с таким выражением, словно хотели сказать: «Господи, забери этих людей отсюда».
Они знали. Все знали. Мои родители в те дни не смогли бы спрятать монетку от слепого.
Но как только мы вернулись домой, я снова начал задумываться о Мег. Не знаю, почему мне ни разу не пришло в голову, что надо просто забыть обо всем, что она может не хотеть, чтобы ей постоянно напоминали о смерти родителей, и не хотеть этого гораздо сильнее, чем мне хотелось о том говорить. Но вот не дошло. Я был уверен, что нужно сказать что-то, но слова никак не складывались. Для меня важно было не выглядеть идиотом в глазах Мег. Точка.
Думал я и о Сьюзан. Прошло уже две недели, а я ее ни разу не видел. Это вообще было черт знает что. Как можно жить с кем-то по соседству и ни разу его не увидеть? Я думал о ее ногах и о том, что сказал Донни. Что на ее шрамы было страшно смотреть. И, может быть, она боялась выходить. Это я мог понять. Я и сам проводил все время дома, избегая встреч с ее сестрой.
Но долго это длиться не могло. На дворе была первая неделя июня: время Карнавала Киванис[6].
Пропустить Карнавал было все равно что пропустить лето.
На другой стороне улицы, меньше чем в полуквартале от нашего дома, стояло старое школьное здание – не более шести комнат. Называлось оно Центральной школой, и туда мы ходили еще малышами, с первого по пятый класс. Каждый год карнавал проводился на их спортивной площадке. И как только мы подросли настолько, что нам стали разрешать самостоятельно переходить улицу, мы бегали туда и смотрели, как они монтируют аттракционы.
В течение этой недели из-за нашей близости к месту будущего события мы были самыми везучими ребятами в городе.
Киванис занимались и торговыми точками: ларьками с едой, игровыми кабинками, «колесом фортуны». Аттракционами покрупнее заправляла профессиональная разъездная компания, а работали на них карнавальные операторы – «карни». Для нас «карни» были чем-то запредельно экзотичным – сурового вида мужчины и женщины, с «Кэмелом» в зубах, постоянно щурившиеся от дыма, лезшего в глаза, все в татуировках, мозолях и шрамах, пропахшие смазкой и застарелым потом. Работая, они ругались и потягивали пиво. И, смачно отхаркнув, сплевывали на землю, совсем как мы.
Мы обожали карнавал и обожали «карни». Еще бы. За один только летний день они брались за нашу спортплощадку и превращали пару бейсбольных полей, покрытых асфальтом, и футбольное поле в абсолютно новый город брезентовых шатров и крутящейся стали. Они делали все это настолько быстро, что мы не верили своим глазам. Это была магия, а сами волшебники посверкивали золотыми зубами и гордо демонстрировали татуировки типа «Я люблю Велму» на своих бицепсах. Попробуй устоять перед таким великолепием!
Было раннее утро, и, когда я пришел туда, они все еще разгружали свои прицепы.
В это время с ними нельзя было заговаривать. Они были слишком заняты. Позднее, когда они уже собирали или проверяли свои механизмы, ты мог подать им ключ, а они иногда могли даже угостить тебя глотком пива. Как-никак, местная ребятня – их хлеб-с-маслом. Им надо было, чтобы ты вернулся вечером с друзьями и семьей, поэтому обычно они вели себя с нами дружелюбно. Но сейчас следовало смотреть в оба и не вертеться у них под ногами.
Шерил и Дениз уже были там и стояли, опершись на сетку за основной базой и пялясь на «карни» через крупные ее ячейки.
Я встал рядом с ними.
Напряжение прямо-таки висело в воздухе. Да и понятно почему. Было еще утро, а небо уже тревожно потемнело. Однажды, несколько лет назад, дождь лил во время карнавала каждый вечер, за исключением четверга. Когда такое происходит, в убытке оказываются все. И тогда подсобные рабочие и «карни» с мрачными физиономиями работали молча.
Шерил и Дениз жили через улицу друг от друга. Они были подругами, но, я думаю, только из-за того, что Зельда Гилрой в «Шоу Добби Гиллис» называла «роднящим соседством». Общего у них было мало. Шерил – высокая тощая брюнетка, которая, пожалуй, через несколько лет станет вполне симпатичной, но сейчас это была костлявая дылда выше меня, хоть и младше на два года. У нее было два брата – Кенни и Малькольм. Малькольм был еще малышом, он иногда играл с Вуфером. Кенни был примерно моего возраста, но в школе учился классом младше.