Вниз по реке к морю бесплатное чтение
![](/img/b/38167.jpg)
Down the River unto the Sea
Copyright © 2018 by The Thing Itself, Inc.
All rights reserved.
© Сынгаевская В., перевод, 2021
© ООО «Феникс», оформление, 2022
© Мозгалевский А., обложка, 2022
© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com, 2022
Глава 1
Вид отсюда, из моего окна на втором этаже, выходящего на улицу Монтегю, лучше, чем из окна на третьем. Отсюда можно разглядеть почти каждую черточку на лицах сотен людей, спешащих мимо на работу, – тех самых, которым по большому счету незачем заходить в сувенирные лавки и банки, заполонившие все вокруг. Эти новые заведения похожи на современных барыг, рыщущих в поисках холеных «золотых» клиентов, из тех, что покупают себе квартиры за миллион-другой долларов и дизайнерскую одежду, едят во французских бистро и выбирают вино по сто долларов за бутылку.
Когда почти одиннадцать лет назад я обосновался в этом офисе, здесь были магазинчики, торгующие подержанными книгами и одеждой секонд-хенд, а простеньких забегаловок хватало, чтобы накормить всю разномастную армию рабочих в Бруклин-Хайтс. Вот тогда-то Кристоф Хэйл и предложил мне это местечко в аренду на двадцать лет, потому что другой коп, Глэдстоун Палмер, вовремя закрыл глаза на то, что сын Кристофа, Лейф Хэйл, был замешан в жестоком нападении на женщину, все грехи которой сводились к тому, что она сказала «нет».
Впрочем, три года спустя Лейфа все равно посадили – за другой случай избиения, повлекший за собой смерть потерпевшего. Но меня это совершенно не касалось, ведь аренду я уже получил.
Моя бабушка по материнской линии всегда говорит, мол, каждому зачтется по его заслугам.
Тринадцать лет назад я тоже служил в полиции. Я бы Лейфа засадил и за первый инцидент, но то – я. Не все ведь понимают законы одинаково. А они – гибкая вещь, с какой стороны ни посмотри: на них влияют обстоятельства, характер и, разумеется, достаток человека либо отсутствие оного.
Одно время у меня была серьезная проблема с женщинами – уж очень я их любил. Улыбнется разок, подмигнет – и вот, пожалуйста, я, первоклассный детектив Джо Кинг Оливер, уже забыл о долге и обещаниях, клятвах и здравом смысле ради таких же малозначимых радостей (или всего лишь их обещания), как бодрящий ветер, хорошее пиво или улица без толчеи.
Впрочем, последние тринадцать лет мои плотские порывы не так уж сильно довлеют надо мной. Хотя прекрасный пол очень даже продолжает меня волновать. Но в последний раз, когда я отдался на волю инстинктов, налетел на такие неприятности, что мне казалось, навек зарекусь ходить по кривой дорожке.
Ее звали Натали Малкольм. Она была современной Таллулой Бэнкхед[1] – с хрипловатым голосом, блистала острым умом, и было в ней что-то неуловимое, что отличает бывших старлеток. Вызов поступил от диспетчера – того самого сержанта Глэдстоуна Палмера; он позвонил на сотовый и отправил меня на задание.
– Ничего сложного, Джо, – заверил Палмер. – На самом деле это просто услуга для шефа.
– Да я же еще в порту, Глэд, все занимаюсь этим делом. Мелкий Проныра всегда появляется по средам.
– Значит, и в следующую среду появится, – сделал вывод сержант.
Мы с Глэдстоуном вместе учились в академии. Он – белый ирландец, а я – черный, как кофе, но нашей дружбе это никогда не мешало.
– Я добью это дело, Глэд, – сказал я. – Очень скоро добью.
– Охотно верю, да только Беннет в больнице с простреленным легким, а Брюстер из каждых пяти арестов проваливает два. А тебе не помешает галочка-другая в личном деле за этот год. Ты столько торчишь у доков, что не делаешь и половины показателей по арестам из тех, что должен.
Он был прав. Уж в чем закон действительно непреклонен, так это в статистике показателей. Аресты и обвинения, выдвинутые по уголовным делам, возврат украденной собственности и высокопрофессиональные расследования – вот на чем зиждется наша карьера. У меня на руках было крупное дело, но мог понадобиться еще целый год, чтобы успешно его закрыть.
– А что случилось? – поинтересовался я.
– Угон.
– И что, одному копу брать целую банду?
– Натали Малкольм. Она угнала «мерседес» у Тремонта Бендикса из Верхнего Ист-Сайда.
– Женщина-угонщик?
– Кстати, приказ пришел сверху. Видимо, у Бендикса есть хорошие друзья. Она не замужем, живет одна на Парк-Слоуп. Говорят, машина так и стоит у дома. Тебе только и нужно, что позвонить в дверь и надеть на нее наручники.
– А ордер есть?
– Ждет тебя в отделении. И еще, Кинг… – Глэд всегда обращался ко мне так, когда хотел подчеркнуть что-то важное.
– Что?
– Не облажайся. А я тебе сейчас пришлю все детали.
Фиолетовый «мерседес» и правда был припаркован прямо у ее дома. И номера были «родные».
Я оглядел фасад с панорамными окнами, закрытыми желтыми занавесками. Еще подумал, что это, вероятно, будет самый легкий арест в моей жизни.
– Кто там? – спросила она, открывая дверь спустя минуту после того, как я позвонил.
Ее карие глаза смотрели на меня словно сквозь туман. Вот только волосы у нее были рыжие, а в остальном – чистая Таллула.
Моя бабушка очень любит старые фильмы. Когда я навещаю ее в доме престарелых, мы всегда вместе пересматриваем старые любовные истории и комедии.
– Мисс Малкольм? – уточнил я.
– Да.
– Я детектив Оливер. У меня ордер на ваш арест.
– Простите, что?!
Я достал кожаную папку со своим значком и удостоверением. Показал ей. Она посмотрела. Впрочем, я не уверен, что она что-либо разглядела и запомнила.
– Тремонт Бендикс утверждает, что вы угнали его машину.
– А, – она слегка качнула головой, – заходите, детектив. Проходите в дом.
Мне бы схватить ее сразу да надеть наручники, параллельно зачитывая ее права, как предписано Верховным судом. Но это был «мягкий» арест, а женщина чувствовала себя расслабленной и уязвимой. Да и вообще, Мелкий Проныра Баррет связался с капитаном «Морской Лягушки», так что поставки героина точно еще несколько дней не будет.
Я был хорошим полицейским. Из тех офицеров, у кого в запасе километры терпения, и самообладание они теряют, только если им неприкрыто угрожает подозреваемый. И даже в таком случае мне не доставляло никакого удовольствия бить закованного в наручники и беспомощного человека.
– Не желаете глоток воды? – спросила между тем Натали Малкольм. – Напитки все уже упакованы.
Вся гостиная была заставлена коробками, набитыми под завязку дорожными сумками, кипами книг и множеством растений в горшках.
– Что здесь происходит? – поинтересовался я, пропустив мимо ушей ее вопрос.
– То, что Трей назвал угоном его машины.
На ней был блестящий, переливающийся всеми оттенками зеленого халат, надетый на голое тело. А я сперва и не заметил. Но и когда обратил внимание, все еще был сосредоточен на работе.
– Не понимаю, – сказал я.
– Последние три года он платил за аренду этого дома и разрешал мне ездить на этом «мерседесе», – пояснила она. В электрическом свете ее карие глаза казались золотистыми. – А потом его жена пригрозила разводом, и он сказал выметаться вон, а машину вернуть в гараж в центре.
– Понимаю.
– Мне нужно съехать отсюда, детектив… простите, как вас зовут?
– Джо.
И когда Натали улыбнулась и повела плечиком, в наших временных взаимоотношениях вместо наручников определенно замаячила перспектива постели.
В постели Натали была чудо как хороша. Она умела целоваться, а это для меня самое важное. Меня определенно нужно целовать, и как можно больше. Она интуитивно уловила эту необходимость, так что весь остаток дня и большую часть вечера мы провели в поисках новых и интересных мест для поцелуев.
Она была жертвой. Я видел это в ее глазах, слышал в ее тихом голосе. Ордер на арест был ошибкой. Мужчина, который оставляет свое авто у дома подруги – у того самого дома, за который он же и платит ренту, – не станет ждать, что она отгонит машину в его гараж.
Завтра утром я сдам отчет и вернусь в доки. Туда, где происходят настоящие преступления.
Когда я открыл глаза, Моника Ларс, на тот момент моя жена, уже встала и готовила завтрак себе и Эйже-Дениз, нашей шестилетней дочке. Меня разбудил запах кофе и воспоминания о том, как Натали целует меня там, куда самому мне не дотянуться. Я ушел от нее, когда закончилась рабочая смена. Принял душ, переоделся в участке и вернулся домой как раз к позднему ужину.
Нежась последние минутки в постели, я глубоко, удовлетворенно вздохнул… и тут раздался звонок в дверь.
Спальня у нас была на втором этаже, а на работе меня раньше полудня не ждали. Я очень устал и был неодет. Пусть Моника сама разберется с гостями.
Я потянулся, размышляя о том, как я люблю свою маленькую семью и что продвижение по службе до капитана не так уж невероятно, если я единолично перекрою самый крупный канал поставки героина в самом большом городе на земле.
– Джо! – крикнула Моника из прихожей, которая находилась на другом конце длинного коридора на первом этаже.
– Что? – отозвался я.
– Это полиция!
Вот эту фразу жена полицейского не произносит никогда. Это фраза для преступников и их жертв. Иногда мы сами так представляемся, целя табельным оружием в затылок какому-нибудь мерзавцу.
Полицией нас называет мэр, то и дело в газетах мелькает это словцо. Но когда жена полицейского говорит: «Это полиция», – это как если бы моя темнокожая бабушка сообщила моему фермеру-деду: «Там к нам какие-то черномазые!»
Я сразу понял, что что-то не так и Моника пытается меня предупредить. Мне и в голову не приходило, что это последнее проявление ее любви в браке со мной, а этот крик возвестит конец моей нормальной жизни вообще.
После моего ареста муниципальный адвокат проинформировал меня о том, что сообщил прокурор: на коричневой кирпичной стене дома на Парк-Слоуп красовалась маленькая бумажная табличка с текстом: «Объект находится под видеонаблюдением». Так что на приватность моего визита можно было не рассчитывать.
– Мисс Малкольм сказала, что вы предоставили ей выбор – арест или минет, – пояснила Джинджер Эдвардс.
Всего за тридцать девять часов в тюрьме Райкерс меня атаковали четверо заключенных. На правой щеке у меня красовался теперь белый лейкопластырь, стягивавший края пореза. Тому, кто это сделал, я сломал нос и правую руку, но шрам останется надолго.
– Это неправда, – ответил я Джинджер.
– Я видела запись. Она не улыбалась.
– А как насчет того, что она меня целовала?
– Ничего подобного там нет.
– Значит, пленка отредактирована.
– Наш эксперт говорит, что нет. Мы, конечно, изучим ее подробнее, но пока похоже, что на этом вы попались.
Джинджер – невысокая дама со светло-русыми волосами – выглядела стройной, но при этом производила впечатление человека физически сильного. Ей было за тридцать, но ее простенькое личико и через двадцать лет сильно не изменится.
– И что же мне делать? – спросил я эту миниатюрную светлолицую даму.
– Я бы хотела подать прошение об условном сроке.
– Я все потеряю.
– Все, кроме своей свободы.
– Мне надо об этом подумать.
– Прокурор собирается выдвинуть обвинение по статье «Изнасилование».
– Приходите послезавтра, – попросил я. – Тогда поговорим о прошении.
Светло-карие глаза Джинджер вдруг широко распахнулись.
– Что это у вас с лицом?
– Когда брился, порезался.
Я решил побороться с системой. За два дня я ввязался в полдюжины драк. Меня посадили в одиночку, но на четвертое утро карцера безумный даже на вид парень по имени Минк выплеснул ведро мочи мне в камеру через решетку на двери. У Минка были серые глаза, смуглая кожа и курчавые светлые волосы.
Охрана так и не прислала никого, чтобы убрать мою камеру.
В этой кромешной вони я и стал планировать убийство. В следующий раз, когда Минк, проходя мимо моей камеры, подался вперед, делая вид, что принюхивается ко мне, он ошибся буквально на несколько сантиметров, и я его достал. Этот клоун даже понять ничего не успел, а я уже держал его в удушающем захвате, который не раз отлично срабатывал с подобным отребьем. Я убью его и любого, кто только посмеет поднять на меня руку. Я проведу в тюрьме всю оставшуюся жизнь, но ни дружки Минка, ни охрана не посмеют ко мне больше сунуться.
Охранники подоспели быстрее, чем я удушил этого поганого метателя мочи. Чтобы отцепить меня от него, им пришлось открыть дверь моей камеры, после чего я насмерть сцепился уже с «миротворцами». Раньше я и не знал, каково это, когда тебя бьют дубинками. В пылу ярости ударов не чувствуешь, но в ту ночь все кости у меня болели просто невыносимо.
Всего за пару дней я превратился из полицейского в преступника. Я думал это худшее, что может случиться. Как же я ошибался!
На следующий день, когда я уже успел притерпеться к запаху мочи на своей одежде, к камере подошли четверо охранников в полной экипировке спецназа. Кто-то нажал на рычаг, чтобы открыть дверь, и они вломились внутрь, зажали меня, повалили на пол и сковали руки наручниками и ноги кандалами. Они меня тащили из коридора в коридор, пока не впихнули в комнатушку, такую тесную, что там даже троим нельзя было сыграть в покер за крохотным металлическим столом, накрепко приваренным к полу.
Меня приковали цепями к стулу, столу и к полу. Так запугивали многих подозреваемых. А я их допрашивал. И никогда не задумывался о том, как они себя ощущают и с чего бы это кому-то ждать откровений от человека, которого вот так сковали.
Я принялся рваться из цепей, но боль от побоев накануне была так сильна, что я быстро сдался.
Стоило мне прекратить двигаться, как время сгустилось вокруг меня, словно янтарная смола вокруг мошки, сделавшей всего один маленький неверный шаг. Я слышал собственное дыхание, чувствовал пульс в висках. В тот момент я понял фразу «отбывать срок». Я был этим отбывающим.
И вот когда я уже отчаялся, в комнату вошел высокий, а возможно, кто-то скажет, что красивый, ирландец.
– Глэдстоун, – выдохнул я как слово молитвы.
– Выглядите вы дерьмово, ваше величество.
– И разит от меня мочой.
– Я уж не стал об этом, – проговорил он, усаживаясь на металлический стул напротив моего. – Мне позвонили и сказали, что ты отправил заключенного в лазарет, а следом за ним еще троих охранников, чтобы ему там не было скучно. Одному ты нос сломал, другому – челюсть.
Я невольно ухмыльнулся и увидел, как моя боль отражается в глазах Глэдстоуна.
– Что с тобой, Джо?
– Да здесь просто дурдом какой-то, Глэд. Меня били, ножом полоснули, облили мочой. И никому никакого дела.
Сержант Глэдстоун Палмер был высок и поджар – метр девяносто, на целых десять сантиметров выше меня, губы его всегда улыбались или вот-вот были готовы улыбнуться. Он пристально поглядел на меня и покачал головой.
– Ну и дела, парень, – проговорил он. – Они на тебя накинулись, как свора собак.
– Кто подписал бумаги по девчонке? – спросил я.
– Они пришли по электронной почте от главы департамента, я позвонил в офис, но они сказали, что никто такого письма не отправлял.
– Я ее не насиловал.
– Было бы легче, если бы член у тебя не был такой большой и черный. Только глянешь, как она на него смотрела, сразу легко представить, как она перепугалась.
– А остальная часть видео?
– Единственная камера там в гостиной, и это все, что на нее попало.
И тут я вспомнил, что она захотела подняться наверх, в постель, после первого акта нашей трагической драмы. Это был план.
– Меня подставили, Глэд.
Мой друг поморщился и снова покачал головой.
– Меня подставили!
– Слушай, Джо, – проговорил он после почти полуминутного молчания. – Я не говорю, что это не так. Но все мы знаем, какой ты бабник, и есть еще одно обстоятельство.
– Какое?
– Если это подстава, то выполнена она безупречно. На основании видеозаписи и показаний девушки тебя взяли как истязателя. Боже правый, ты же ее за волосы тянул!
– Она сама попросила, – попытался объяснить я, прекрасно понимая, как эти слова прозвучат в суде.
– На пленке нет звука. А выглядит все так, будто она просит тебя прекратить.
Я хотел сказать хоть что-то в свое оправдание, но не смог найти слов.
– Но проблема даже не в этом, – продолжил Глэдстоун. – Проблема в том, что у тебя есть враги. Сильные и влиятельные настолько, чтобы достать тебя здесь и прикончить.
– Мне надо покурить, – только и сумел ответить я.
Мой единственный в мире друг прикурил «Мальборо», встал и подал мне сигарету. Зажав ее губами, я глубоко затянулся, задержал дыхание, потом выпустил дым через нос. Ощущение было великолепное. Я кивнул и снова затянулся.
Никогда не забуду, как холодно было в этой комнате.
– Спокойно, Джо, – произнес мой друг. – Ты особо не болтай про подставу ни здесь, ни с адвокатом. А я в это дело вникну и еще поговорю с главой департамента. У меня есть контакты в его конторе. Да и здесь я знаю пару людей. Уберем тебя из общего отстойника и посадим в отдельную камеру. По крайней мере, ты будешь в безопасности, а я пока тут поколдую.
Когда ты благодарен за то, что тебя сажают в одиночку, кажется, ниже уже падать некуда.
– А Моника? – спросил я. – Ты можешь провести ее сюда повидаться со мной?
– Она не хочет тебя видеть, Кинг. Детектив, который ведет дело, Жаклин Брайер, показала ей видеозапись.
Моей благодарности за отсидку в одиночке хватило ненадолго. Комнатушка была темная и маленькая. В ней были нары, старый алюминиевый унитаз и два с половиной шага свободного пространства. Подняв руку на полметра над головой, я мог коснуться потолка. Еда была такая, что временами меня от нее выворачивало. Но приносили ее только раз в день, поэтому я всегда накидывался на нее с жадностью. Праздник был, когда давали растворимое картофельное пюре с вяленой говядиной, отварной зеленый горох и – раз в неделю – кубик желе.
Но я не был одинок – благодаря тараканам, паукам и клопам. Я не был одинок, потому что вокруг были десятки людей – таких же, как я, одиночников, – которые часами кричали и плакали, а иногда пели и ритмично топали в такт.
Один из них откуда-то знал мое имя и частенько принимался оскорблять меня и сыпать угрозами: «Я тебя в зад трахну, а когда выйду отсюда, сделаю то же с твоей женой и с девчушкой».
Я ни разу не удостоил его ответом. Зато я нашел железный прут, который слегка выпирал из бетонного пола. Я принялся расшатывать эту арматурину и расшатывал до тех пор, пока наконец, спустя восемь приемов пищи, не выломал ее.
Двадцать пять сантиметров ржавого железа с ручкой, сооруженной из обрывков ветхого одеяла. Кто-то умрет в этих стенах; будем надеяться, что именно тот, кто смеет угрожать моей семье.
За все это время они ни разу не выпустили меня из камеры. Я сидел там и страстно мечтал о книге или газете и о том, чтобы был свет, под которым их можно почитать. Заточенный в одиночном изоляторе, я проникся любовью к печатному слову. Я жаждал новелл и заметок, рукописных писем и компьютерных экранов, полнящихся мудростью веков.
За эти недели я совершил подвиг, который никак не удавался мне прежде, – бросил курить. Сигарет не было, и синдромы ломки просто присоединились к прочим страданиям.
Жалобы других заключенных превратились в фоновый шум, как звук движущегося лифта или песня, которую сотни раз слышал, а слов так и не знаешь.
Я постоянно стискивал изготовленную в камере дубинку. Кто-то умрет здесь от моей руки… А две недели спустя уже стало, собственно, неважно кто.
Я съел уже восемьдесят три порции тошнотворной еды и крепко спал в тот момент, когда четверо облаченных в бронежилеты охранников вломились в камеру, заковали меня в наручники и куда-то повели. Воспользоваться дубинкой я не сумел, потому что свет снаружи ослепил и дезориентировал меня.
Я орал на тюремщиков, требуя чтобы мне сказали, куда меня ведут, но никто не ответил. То и дело меня тыкали кулаками, но по сравнению с тем, что эти ребята действительно могли сделать, то были лишь ласковые поглаживания.
Доставили меня в довольно просторное помещение и тут же приковали к стальным кольцам, приваренным к полу. Я сел на табурет в торце длинного стола. Флуоресцентный свет жег глаза, и голова от него болела невыносимо. Я еще подумал, не придет ли кто-нибудь сюда, чтобы убить меня. Я помнил, что это Америка, и тут ребята, которые работают на закон, не убивают без решения суда. Впрочем, я был в этом уже не совсем уверен. Может, они казнят меня за то, что я стал несостоявшимся убийцей в этих стенах.
– Мистер Оливер, – раздался голос женщины.
Я перевел взгляд туда, откуда слышался голос, и поразился, поняв, что она вошла в эту комнату совершенно беззвучно. За ее плечом стоял здоровенный черный парень в синей форме, которого я прежде никогда не видел. И я не слышал, как они вошли. Звуки поменяли для меня свое значение, и теперь я даже не был уверен в том, что именно я слышал.
Я рявкнул на нее – таким словом, какого никогда не использовал ни прежде, ни впредь. Мужчина в синем костюме рванулся вперед и довольно сильно ударил меня.
Я напряг каждый мускул, силясь избавиться от оков, но тюремные цепи специально делают такими, чтобы они были крепче человеческих жил.
– Мистер Оливер, – повторила женщина.
Она была высокой и стройной, волосы ее совершенно не портила благородная седина, и дымчато-синий брючный костюм прекрасно это подчеркивал. А еще она носила очки. Линзы блестели, скрывая ее глаза.
– Что?
– Я помощник старшего тюремного смотрителя Николс, и я пришла сообщить вам, что вас отпускают.
– Что?
– Как только лейтенант Шейл и я выйдем, люди, которые привели вас сюда, снимут с вас цепи, отведут туда, где вы сможете принять душ и побриться, а также выдадут вам чистую одежду и немного денег. С этого момента ваша жизнь снова будет принадлежать только вам.
– А как же… обвинения?
– Обвинения против вас сняты.
– А как же… моя жена, моя жизнь?
– Мне ничего не известно о ваших личных делах, мистер Оливер. Лишь то, что вас надлежит отпустить.
Первый раз за эти месяцы я увидел свое отражение в сверкающем стальном зеркале, что висело рядом с душевой кабинкой, где мне позволено было помыться. Сбритая щетина обнажила глубокий шрам, перечеркнувший правую щеку. Раны в Райкерс зашивали не всегда.
Выйдя из автобуса в Порт-Аторити на 42-й улице, я остановился и огляделся, понимая, насколько пустым на самом деле было слово «свобода».
Глава 2
– Папа, ты опять думаешь о тюрьме?
Она стояла в дверях моего офиса, высокая и смуглая, как испанская Мадонна, и глаза у нее были мои. Чувствовалось, что она тревожится обо мне, но тем не менее она улыбалась.
Эйжа не была угрюмым подростком. Одно время она увлекалась чирлидингом, училась в естественно-научном классе. Она была достаточно симпатична, чтобы позволить себе не заводить постоянного парня, и достаточно отзывчива, чтобы другие девчонки, у которых парни были, понимали, что она достойна лучшего.
Черная юбка ее была слишком короткой, а кораллового цвета блузка – слишком открытой, но я так радовался, что она снова появилась в моей жизни, что по пустякам старался не ввязываться в спор.
Бывшая жена Моника много лет пыталась нас разлучить. Она таскала меня в суд, добиваясь, чтобы мне запретили любые встречи с Эйжей-Дениз; обвиняла меня в отказе платить алименты, в то время как сама же и опустошила мои счета, и мне не осталось ни гроша.
И лишь когда Эйже исполнилось четырнадцать, она добилась того, чтобы мать разрешила ей регулярно оставаться у меня. А теперь ей уже семнадцать, и она заявила, что либо будет работать в моем офисе, либо заявит судье – первому же, который согласится ее выслушать, – будто новый муж Моники, Коулман Тессар, то и дело случайно заглядывает в ванную, когда она принимает душ.
– Что? – переспросил я.
– Когда ты вот так смотришь в окно, ты почти всегда думаешь о тюрьме.
– Меня там сломали, детка.
– Но ты не выглядишь больным и разбитым, – произнесла она. Эти слова я сказал ей однажды утром, когда она хотела увильнуть от школы.
– Что это у тебя? – спросил я, кивая на кипу бумаг у нее в руках.
– Почта.
– Завтра с этим разберусь.
– Ну уж нет. Вечно у тебя до почты руки не доходят, пока счета не просрочишь. Не знаю, почему ты не разрешаешь мне завести тебе онлайн-кабинет, тогда я бы сама их сразу оплачивала.
Она была права, но мне все казалось, что по почте придет какое-то фальшивое свидетельство, из-за которого я снова отправлюсь в эту жуткую камеру с тараканами.
– Мне надо на выезд по делу Эйкерза, – объяснил я.
– Так возьми с собой – и разберешь, пока будешь ждать. Ты же сам говорил, что девяносто девять процентов времени на работе ты просто сидишь в машине и ждешь.
Она протянула мне кипу и заглянула в глаза. Что и говорить, Эйжа-Дениз не зря ругалась с матерью, потому что знала, как она нужна мне.
Я взял папку, и дочка улыбнулась.
– Дядя Глэд звонил, – сообщила она, когда я принялся пролистывать счета, рекламные листовки и разнообразные запросы от клиентов, судов и, естественно, бывшей жены. Еще среди бумаг лежал небольшой розовый конверт, подписанный вручную, судя по маркам – из Миннесоты.
– Да? – пробормотал я. – И что же Глэдстоун говорит?
– Они с Лиманом, Вороном и мистером Ло сегодня играют в карты тут неподалеку.
– Его зовут Джесси Уоррен, а не Ворон, – поправил я. – Он просил меня называть его так.
Мне не слишком нравились друзья Глэдстоуна, но по большей части он старался держать их подальше от офиса. И потом, я был обязан Глэду: после ареста он мою шкуру спасал не раз и не два.
Только потому, что меня посадили в одиночку, я не стал убийцей. А когда у меня не было денег ни на аренду, ни на алименты, именно он одолжил мне сумму, которой хватило даже на то, чтобы открыть «Детективное агентство Кинга». Он же и подкинул мне первых клиентов.
Но самое главное, он помог мне уладить дела с уходом из полиции Нью-Йорка. Я лишился и пенсии, и льгот, но сохранилась медицинская страховка и для Моники, и для моей дочери. И уж совсем волшебным образом в моем личном деле не осталось никаких порочащих записей.
Кстати, я уже пару недель как начал читать роман почти столетней давности «На Западном фронте без перемен»[2]. Так вот, там один персонаж напоминает Глэда – Станислав Катчинский (Кат). Кат мог найти хоть еду на кладбище, хоть красавицу в разрушенном бомбежкой здании. И когда вся немецкая армия страдала от голода, Кат появлялся в отряде с запеченным гусем, головой отменного сыра и несколькими бутылками красного вина.
В таких друзьях, как Кат или Глэд, нельзя сомневаться.
– Я ему сказала, что ты будешь работать, – сообщила Эйжа.
– Ты мой ангел.
– Он собирался заскочить до твоего ухода.
Между тем меня заинтриговало письмо из Миннесоты, но я решил пока отложить чтение.
– Как поживает мама? – спросил я.
– Нормально. Хочет тебе написать, чтобы ты дал денег. Они с Тессаром надумали отправить меня в Италию – на конференцию молодых ученых в Милане.
– Звучит здорово, прямо-таки почетно.
– Там будет человек сто, и из них только четверо из Америки. Но я туда не хочу. Ты им скажи, что поможешь, а платить на самом деле не придется.
– Почему это ты туда не хочешь?
– Преподобный Холл устраивает специальную школу при церкви в Бронксе, там лучшие студенты естественно-научных классов будут показывать проблемным детям, как ученые проводят эксперименты.
– Знаешь, по-моему, тебе пора бы уже начать хоть в чем-то бедокурить, – посетовал я с несколько преувеличенной скорбью в голосе.
– Почему? – непритворно обеспокоилась Эйжа.
– Потому что как отец я должен хоть иногда тебе в чем-то помогать. Но ты прекрасно учишься, сердце у тебя золотое, и за неразобранную почту ты меня стыдишь; так что мне уже, кажется, и вовсе нечего тебе предложить.
– Папа, но ведь ты уже сделал для меня кое-что очень важное.
– Что же? Купил тебе «Хэппи Мил» или хот-дог?
– Научил меня любить книги.
– Ты же ничего не читаешь, кроме школьных заданий, и все время жалуешься на это.
– Зато я помню, как мы проводили выходные, когда я была маленькой. Иногда ты читал мне все утро, и я хочу делать так же, когда у меня будет маленькая дочка.
– Ну вот опять, – проговорил я, с трудом сдерживая дрожь в голосе от стоящего кома в горле. – Ты такая хорошая, что я чувствую себя бесполезным. Начать, что ли, наказывать тебя каждый раз, как поступишь правильно?
Эйжа прекрасно поняла – на этом разговор окончен. Она покачала головой, отвернулась и вышла. А я почувствовал – не так уж меня и гнетет, что я впал в немилость у кого-то там из Управления полиции Нью-Йорка.
Однако прежде чем я добрался до розового конверта, Эйжа вернулась, держа в руках большой коричневый сверток.
– Чуть не забыла, – сказала она. – Дядя Глэд просил передать тебе вот это.
Она протянула мне пакет и вышла до того, как я снова начну дразнить ее за успехи.
Глава 3
Эйжа вернулась за стол в приемной, а я еще некоторое время просидел в прострации. После девяноста дней, проведенных в Райкерс, жизнь моя стала, что называется, пустой. Мне было неуютно в больших компаниях. И во время коротких встреч с дочкой и с теми немногими друзьями, что у меня остались, все равно сохранялось ощущение отчуждения. Обычное человеческое общение только лишний раз напоминало мне о том, что я мог потерять.
В этом плане работа частного детектива оказалась просто идеальным выходом, потому что общаться с людьми мне приходилось теперь все больше через прослушивающие устройства и объективы камер на большом расстоянии. В тех же немногих случаях, когда приходилось общаться с кем-то вживую, я обычно задавал максимально сухие и сжатые вопросы вроде «Был ли здесь такой-то в пятницу после девяти вечера?» или «Как долго мистер Смит работает на вас?».
Зажужжал домофон.
Полминуты спустя Эйжа-Дениз сказала по внутренней связи:
– Пап, это дядя Глэд.
– Пусть заходит.
Дверь отворилась, и появился мой вечный сержант, как всегда высокий и поджарый. Он был одет в спортивного стиля пиджак соломенного цвета и темно-зеленые, почти черные брюки. Белая рубашка и синий галстук на нем оставались неизменными, а улыбка сияла не только на губах, но и в глазах.
– Мое почтение, мистер Оливер, – поприветствовал он.
– Привет, Глэд.
Я поднялся, пожал ему руку, и Глэд уселся напротив.
– Что-то в этом офисе смердит, как в тюремной камере, – заявил он.
– Уборщица специальной отдушкой обрабатывает раз в неделю.
– Открыл бы окно да поменьше штаны протирал за этим столом!
– Эйжа сказала, что вы сегодня собрались перекинуться в покер. Я бы и рад составить вам компанию, да надо проследить за одним типом.
Глаза у Глэда были васильково-синие. Он озарил меня взглядом и укоризненно улыбнулся.
– Слушай, Джо! Тебе давно пора завязывать с этой морокой. Десять лет прошло! У меня сын в колледж поступил. А дочь мне скоро родит второго внука.
– Я в порядке, сержант Палмер. Мне подходит работа детектива, так и живу.
Я всегда завидовал Глэдстоуну, даже до того, как моя собственная жизнь была разбита. Стоит взглянуть на то, как он сидит в кресле, и сразу понимаешь, что он хозяин своей жизни, полной и радости, и смысла.
– А мог бы жить еще лучше, – пожал он плечами.
– Это как?
– Я знаю одного человека, который может оказаться тебе полезен. Помнишь Чарльза Боудина?
– Тот сумасшедший коп, работавший под прикрытием? Который так вжился в роль, что при аресте банды Алонзо напал на офицера?
– А сам-то? – парировал Глэд. – Уж чья бы корова мычала…
– Так что там с Чарли?
– Вообще, я собирался угостить тебя коньячком по семьсот долларов за бутылку, что я добыл, – сказал Глэд, – потом выиграть у тебя все деньги и заставить тебя спеть. А уж потом я бы рассказал тебе, что Чарли Боудин нынче лейтенант в полицейском управлении Вайкики. И может тебя туда пристроить без проблем.
То был первый проблеск невероятных перемен в моей жизни. Глэд всегда злился на то, как со мной обошлись наши братья в синей форме. Он хотел, чтобы у каждого полицейского было все самое лучшее. Он был моим единственным близким другом за исключением, может быть, еще одного человека.
– Гавайи? Это же восемь тысяч километров отсюда. Я же не могу бросить Эйжу.
– Через год получишь вид на жительство, а в университете в Маноа отличный естественно-научный факультет. Эйжа-Дениз может там получить высшее образование, а то и кандидатскую защитить. Учат там очень хорошо, а стоит учеба сущие копейки.
Да, он отлично подготовился к этому разговору.
– Хочешь избавиться от меня, Глэд?
– Пора тебе обратно в строй, Джо. Обвинения против тебя сняты, в Управлении официально запрещено упоминать о том, в чем именно тебя подозревали. Я знаю трех капитанов, которые дадут тебе превосходные характеристики.
– И Чарли действительно готов взять меня?
– Им на этом острове нужен твой опыт, Джо. Ты же был одним из лучших сыщиков Нью-Йорка.
– Эйжа может не захотеть ехать в такую даль.
– Захочет, если ты там будешь. Девчонка на тебя просто молится. И поедет куда угодно, лишь бы ты перестал тут хандрить, как морж от неразделенной любви.
– А что, если все всплывет? – спросил я. – Ну, то… в чем меня подозревали. Что если я решусь изменить свою жизнь, но все развалится прямо у меня под ногами? И останемся мы там вместе с Эйжей без денег и без возможности вернуться домой.
Но Глэд не позволил сбить себя с толку.
– Помнишь, как Ребозо подстрелили в Восточном Гарлеме?
– Ну?
– Два боевика с полуавтоматическими пистолетами, и офицер Ребозо лежит на асфальте и истекает кровью как проклятый. Ты же уделал их одной левой! Скрутил обоих, перевязал Пауло и успел домой к ужину.
– И все равно подставили меня, как чертову кеглю.
– Пошли они на хрен, – сказал Глэд с полуулыбкой. – Раз ты не спасовал перед вооруженными бандитами, с чего тебе бояться восьми тысяч километров?
Это был хороший вопрос.
Глава 4
В моей работе без машины – никак. Во-первых, для слежки, а во-вторых, чтобы перемещаться с места на место и не приходилось ждать и платить за такси, лимузины, уберы и простым водилам. Если, конечно, ты не любитель спускаться в метро и скитаться по тоннелям, как крыса или таракан в заброшенной тюремной камере.
В Нью-Йорке автомобилистам приходится несладко, поэтому я решил купить итальянскую «бьянчини» – малолитражку настолько компактную, что парковочное место она фактически возит с собой. Выглядит она как нормальный седан, который усох почти до игрушечных размеров. Свою я попросил покрасить в скучный коричневый цвет – это увеличивало шансы остаться незамеченным.
В 18:16 я припарковался в квартале от Монтаны – высотки между 91-й улицей и Третьей авеню. Поджидая своего «клиента», я намеревался просмотреть почту, которую мне занесла Эйжа-Дениз. Но прежде чем открыть первый конверт, я задумался о том, каково это – снова получить работу полицейского в краю, где никогда не бывает зимы. Я буду очень далеко, там никто никогда не узнает моей истории. Может, это как раз то, что мне нужно, чтобы выбраться из десятилетнего застоя.
Это снова вернуло меня к мыслям о дочери.
Эйжа[3] не было именем, данным ей при рождении. Но еще в младшей школе она выучила, как пишутся названия материков и частей света, а потом на какой-то стене увидела граффити “A-J-A”. Девочке запало в душу, что одно и то же слово пишется по-разному, а читается одинаково. И она решила взять его себе в качестве второго имени, объяснив при этом: «Иногда я веселая, а иногда грустная, но все равно я остаюсь одним и тем же человеком».
Начал я с пакета, который принес Глэдстоун. Там оказались документы по текущему расследованию из Управления полиции Нью-Йорка.
Из этих бумаг я узнал, что отпечатки пальцев, снятые с пластиковой бутылки из-под воды, оставленные женщиной, называющей себя Синди Эйкерз, на самом деле принадлежат некоей Алане Полландер. Мисс Полландер при рождении звали Джанин Овермейер, но она сменила имя после обвинения в мошенничестве с чеками в ее родном штате Огайо. Обзаведясь новым именем, она стала работать на человека по имени Осса Джеймс, политического исследователя из Мэриленда.
С помощью айпада, который дочь буквально заставила меня купить, я тут же выяснил, что Осса Джеймс недавно подписал эксклюзивный контракт с Альбертом Стоунменом, кандидатом в Конгресс от того самого округа, где я сидел и ждал конгрессмена – Боба Эйкерза. А последний был женат на Синди, которую мне пока не доводилось видеть.
Эйкерз, находясь в Нью-Йорке, был крайне пунктуален. Обыкновенно он возвращался домой между 18:30 и 19:05, посему в 18:25 я отложил записи и айпад и включил бумбокс: в «бьянчини», увы, не самые мощные динамики.
Я поставил диск, заезженный едва ли не до дыр, с полюбившимся после выхода из Райкерс музыкантом – Телониусом Монком[4]. До ареста мне нравился старый джаз: Фэтс Уоллер[5], Луи Армстронг[6] и еще многие другие. Мой отец, Чиф Оливер, назвал меня Кингом специально, чтобы никому не пришло в голову дразнить меня по имени, как будто я слуга или что-то в этом роде. А еще он любил творчество наставника Луи Армстронга – Кинга Оливера[7], и назвал меня так в его честь. А вот несчастная моя мать, Тоня Фолтер, выросшая в Чикаго, была уверена, что дети в школе будут дразнить меня как раз таки за необычное имя. Отец прислушался к ее мнению и назвал меня Джозефом – как Кинга Оливера назвали при рождении, а Кинг оставил вторым именем.
И раз уж назвали меня так из-за джаза, то вполне естественно, что к этой музыке я и потянулся. Но после выхода из тюрьмы я уже не мог проникнуться мягкими рифами ранних исполнителей. А вот группа Монка состояла из гениальных музыкантов, они играли очень глубокую музыку, а сам он был оракулом, вещавшим правду сквозь призму ритм-энд-блюза.
Так вот, как раз когда играла песня «За полночь», из такси напротив Монтаны вышел Боб Эйкерз. Он был в светло-коричневом костюме, темных туфлях и без головного убора. И, кстати, без галстука, ибо его политическая карьера зиждилась на принципах братства, а не лидерства. Он любил поговорить со своими избирателями и, если верить прессе, учитывал интересы граждан настолько, насколько вообще это может делать политик.
За двести пятнадцать долларов в день я пристально следил за тем, чем занимается господин Эйкерз по ночам, по просьбе женщины, которая представилась его женой. Она не сомневалась в его изменах и хотела получить доказательство этого, чтобы заставить мужа дать ей развод.
На первый взгляд это выглядело правдоподобно. В газете «Нью-Йорк таймс» нашлась маленькая заметка о том, что Синди и Роберт Эйкерз расстались и она переехала в свой родной штат Теннесси. Женщина с единственной размытой фотографии из заметки была несколько похожа на ту, что приходила ко мне в офис. Только она, кажется, похудела и перекрасилась в блондинку.
До ареста я бы, конечно, поверил женщине, носящей имя Синди Эйкерз. Но после того как меня подставили, я всегда сомневаюсь в том, что мне говорят. Именно поэтому я снял отпечатки с бутылки из-под воды, из которой она пила, и попросил Глэда пробить их по базам.
В наш город Боб приехал всего две недели назад. Большую часть времени он проводил в Вашингтоне, работая с законодательной базой и политическими стратегиями.
За первую неделю моей слежки Боб выходил по вечерам всего трижды. Один раз ужинал с неким молодым человеком, который мог быть, скажем, его сыном. Второй раз он встречался в Гарвардском клубе с ответственным за сбор фондов. В третий раз он участвовал в нелегальной игре в карты на 27-й Западной улице. Но на этой неделе все переменилось. Он каждый вечер возвращался домой к семи, поднимался в свою квартиру на четвертом этаже и включал там свет. А потом каждый вечер свет гас ровно в 22:17 и утром снова загорался в 6:56.
Четыре дня подряд свет у Боба выключался и включался с прямо-таки скрупулезной точностью. Интересно, кто это его предупредил, что за ним идет слежка и поэтому ему не помешает автоматическая система контроля освещения?
Накануне вечером я поджидал его на аллее возле дверной ниши со стороны Монтаны. В 20:34 Боб Эйкерз, одетый в спортивный костюм, вышел из дома. Он прошел пешком два квартала к западу и сел там в поджидавший его черный «линкольн».
Двадцать четыре часа спустя я был готов.
Когда он вышел из подъезда, я поехал к тому месту, где вчера он сел в черную машину. На углу снова был припаркован лимузин.
И я принялся ждать.
Телониус завел «Ясную Миссисипи», и под эту вполне себе классическую мелодию я достал розовый конверт из Миннесоты, вдохнул едва заметный запах и наконец вскрыл его.
Дорогой мистер Джозеф К. Оливер,
простите за столь неожиданное вторжение в Вашу жизнь. Меня зовут Беатрис Саммерс, и я полагаю, что у меня есть для Вас очень важная информация. На самом деле, мы с Вами уже знакомы, Вы знали меня под именем Натали Малкольм. В тот раз я заставила Вас поверить, что я жертва мужской жестокости, обольстила Вас, а затем обвинила в сексуальном домогательстве. С тех пор мысль о Вас не покидала меня. Меня заставил обмануть Вас полицейский по имени Адамо Кортез. Он предложил мне сделку, когда я попалась с крупной партией кокаина и могла надолго попасть в тюрьму. С тех пор я переехала в Сент-Пол, больше не занимаюсь наркотиками и примкнула к христианской общине. Там я покаялась в своих грехах, и они были прощены. Теперь я замужем за прекрасным человеком по имени Дэррел, от которого я ничего не скрываю, и у нас двое замечательных детей. Мы обсудили с Дэррелом тот мой поступок и пришли к согласию, что мне следует написать Вам. Если Вам угодно, я приеду в Нью-Йорк и дам показания по этому делу в Вашу пользу. Мы с вами оба грешны, мистер Оливер, но, как мне кажется, вы за свои ошибки уже заплатили, а я – еще нет. Ниже Вы найдете мой домашний телефон. Я домохозяйка, поэтому постоянно дома, но на крайний случай есть и автоответчик. Надеюсь вскоре услышать Вас.
С верой в Господа нашего,
искренне Ваша
Беатрис Саммерс
Читая это письмо, я одновременно почувствовал и слабость, и нервное напряжение. Разумеется, я знал, что за моим арестом стоит настоящий заговор, но все было так ловко организовано и так велика была вероятность навечно оказаться за решеткой, что я позволил правде поблекнуть, почти пропасть, придавленной воспоминаниями о тюремных стенах.
И вот он, ответ на тот вопрос, что я боялся задать, опасаясь вновь оказаться за решеткой. Но вопреки моему желанию доказательства оказались прямо у меня в руках.
Гремучая смесь ярости и страха побудила меня вскинуть голову как раз в тот миг, когда конгрессмен Боб Эйкерз открыл заднюю дверцу машины.
Лично я всегда был демократом, как мои отец и дед. Боб Эйкерз был ярым республиканцем, но вот в эту минуту я бы отдал за него свой голос не задумываясь. Его появление на миг затмило видения прошлого, позволив мне сконцентрироваться.
Лимузин прокатился по хайвею Вест-Сайд, затем нырнул в тоннель Холланд. В районе Хадсон-Ривер мы пересекли границу штата, впрочем, это было совсем недалеко. На въезде в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, лимузин свернул направо и притормозил на улице Кларксон у мотеля «Час шампанского».
Я припарковался на противоположной стороне улицы и сделал несколько снимков на цифровую камеру с высоким разрешением. Двери комнат на первом этаже выходили прямо на парковку. Сквозь оптику объектива я видел, как Эйкерз вошел в комнату номер тридцать девять.
Лимузин уехал.
Я выждал семь минут, затем заехал на парковку и зашел в офис за стеклянными дверьми. Высокая стойка была розового цвета, стены – бирюзовые, а потолок посверкивал красными плитками. За стойкой стояла очень миловидная темнокожая девушка. Волосы ее, темно-коричневые с пурпурными прядями, заплетены были в тугие косы, а лицо было открытым, но, увы, улыбка не освещала его.
Я взял с собой рабочую сумку, которая вполне сошла бы и за туристическую.
– Добрый вечер, – поприветствовал я.
– Здравствуйте, – ответила девушка без намека на гостеприимство.
Я ожидал встретить такое равнодушие. Счастливые редко хотят иметь дело с людьми моей профессии.
Я положил на край стойки стодолларовую купюру.
– У меня остались приятные воспоминания о комнатах тридцать семь и сорок один.
– Этого недостаточно, – проговорила она, с ухмылкой глядя в прайс-лист. – Эти номера по сто восемнадцать долларов за ночь.
– Это – вам, – терпеливо объяснил я, выкладывая еще две сотенные купюры на стойку. – А вот это – за номер.
Она наконец улыбнулась.
– Сорок первый свободен, – сказала она. И я в который раз порадовался за свою страну, где великий доллар всегда доказывает свое превосходство.
Сквозь стену из тридцать девятого доносились неясные звуки. Я открыл сумку и вытащил маленькую карманную дрель с насадкой на одну восьмую дюйма. Эта штука работала почти бесшумно, и когда сверло с алмазным напылением коснулось наглухо закрытой двери между номерами, не раздалось ни звука.
В моей комнате было темно. Как только эту темноту прорезал лучик света из тридцать девятого, я подсоединил к цифровой камере хирургическую оптоволоконную насадку, а затем подключил камеру к айпаду. Шнур я направил в просверленную дырочку, и на экране возникло изображение того, что не назовешь иначе как всеобъемлющим развратом.
Две проститутки-трансгендера, должно быть, ждали моего подопечного. Все трое уже были обнажены и возбуждены. Я принялся внимательно следить за происходящим игрищем, по большей части для того, чтобы не думать о доказательствах, предоставленных Беатрис Саммерс.
Мальчики прекрасно знали свое дело. Выглядели и вели себя они очень женственно. А Боб был исключительно страстен и очень-очень счастлив.
Я заснял три с половиной часа видеоматериала, когда мини-оргия с алкоголем и наркотиками наконец завершилась. Я подождал, пока в тридцать девятом все по очереди примут душ, оденутся и разойдутся, а потом завалился в постель с самым важным инструментом из своего детективного набора – маленькой серебряной фляжечкой, наполненной отменным бурбоном двадцатилетней выдержки.
Мне снилась одиночка и стальной прут, который я обронил, когда меня вытаскивали из камеры. В кошмаре я бил по лицу Минка с оттяжкой и с таким упоением, которого в жизни никогда не испытывал.
Глава 5
Когда я проснулся, было 11:07, если верить электронным часам, стоявшим на тумбочке возле кровати. Похмелья почти не было (по сравнению с тем, что могло бы быть). Комната не крутилась перед глазами, а только слегка покачивалась. Голова болела лишь при неосторожном движении или если взглянуть прямо на свет.
Прошло минут десять, прежде чем я вспомнил про письмо от Беатрис, она же Натали. Но сейчас не время было об этом думать. Проснулся я поздно, и теперь придется поспешить, если я хочу успеть в закусочную «Гуччи» вовремя.
Я был как раз на середине тоннеля Холланд, когда зазвонил мобильный. Я включил громкую связь.
– Да?
– Папа?
– Тебе разве не нужно быть в школе, Эйжа?
– Сейчас сессия. А я хотела сказать, что назначила тебе встречу сегодня в четыре часа с женщиной по имени Уилла Портман. Я тебе отправила СМС, но ты их не всегда читаешь.
– Что еще за встреча?
– Она хочет нанять тебя, чтобы провести расследование.
– Какого рода?
– Она не сказала. Но вроде женщина приятная.
– Это тебе по телефону так показалось?
– Не-а. Она заходила в офис.
– Хорошо. Я приеду.
– Тогда увидимся. Люблю тебя, папочка.
Голова у меня по-прежнему болела. Движение в Манхэттене в полдень всегда было плотным, в дороге пытался сформулировать речь, которую вскоре придется произносить. Так что времени на то, чтобы думать о Беатрис Саммерс и опасности, которую может представлять ее признание, у меня почти не было.
Ресторан «Гуччи» находился довольно далеко, на западной оконечности 59-й улицы. Это было семейное заведение, которое стояло здесь уже много десятилетий. Я хорошо знал это место, потому что отец очень любил заходить туда, когда они с мамой еще только встречались. Хозяин ресторанчика, Ламберто Орелли, оказался настолько прозорлив, что выкупил все трехэтажное здание, и пока ни одно даже крупное предприятие не могло его перекупить.
Я припарковался, перешел улицу, присел на скамейку автобусной остановки и стал ждать. Интересно, смогу ли я забыть письмо от Беатрис и имя Адамо Кортеза (кто бы он ни был)? Может, если выждать подольше, когда ярость и страх снова отступят, я смогу спокойно растить дочь и выслеживать поганых извращенцев по соседним штатам?
В сумке у меня лежали аспирин и бутылка воды, но я предпочел чувствовать дискомфорт. Это состояние больше всего соответствовало тому, кем и чем я был сейчас.
Боб Эйкерз появился ровно в четверть второго. Прошел к своему обычному столику, уселся и положил рядом «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнэл» и «Дейли ньюс».
Я дал ему спокойно сделать заказ и дождаться, когда его принесут, а потом распахнул дверь ресторана и прошел прямиком к столику политика. Без приглашения сел и уставился своей жертве прямо в глаза.
– Вы что-то хотели? – поинтересовался он.
– Кто рассказал вам, что за вами слежка?
Эйкерз открыл было рот, но ничего не ответил.
– Я о том, – пояснил я, – что именно поэтому вы на нынешней неделе выставили свет в своей квартире на таймер.
Боб был мне симпатичен, хоть он и был извращенцем, да к тому же республиканцем. Но у всех есть в шкафу свои скелеты. Не урони я тогда арматуру, быть бы мне убийцей.
– Кто вас нанял? – спросил он.
Вместо ответа я достал айпад, немного пощелкал по экрану, а потом протянул ему. На экране были фотографии, которые я успел отсортировать, пока он предавался разврату.
Он рассмотрел все снимки по очереди. Я не мог понять выражения его лица. И почему-то подумалось, что в той нелегальной партии в покер он, наверное, выиграл.
– Кто нанял вас, чтобы сделать их? – спросил он, поднимая взгляд.
Определенно, этот парень мне нравился.
– Она сказала, что ее зовут Синди Эйкерз, – отозвался я.
От этой новости глаза его чуть сощурились.
– Синди?! – то был возглас ребенка, впервые преданного родной матерью.
– Она так представилась. Но я покопался немного и выяснил, что она – подсадная утка, присланная некоей третьей силой, чтобы собрать компромат на вас для Альберта Стоунмэна.
– Так это была не моя жена?
– Нет. Не любовь, а политика, как обычно.
– Итак, вас нанял Стоунмэн.
– Вероятно. Женщина, которая представилась вашей женой, работает на человека по имени Осса Джеймс. А Осса – платный политконсультант Стоунмэна.
Эйкерз поднес раскрытую правую ладонь к лицу, потом потер середину ладони пальцами левой.
– Не понимаю, – проговорил он. – Почему же они велели вам принести доказательства мне, а не предать их огласке немедленно? И почему позволили вам разоблачить их в моих глазах?
– Доллар – мой хозяин, но я ему не раб, – ответил я. Отец частенько так говаривал. – Когда я понял, что женщина, нанявшая меня, не ваша жена, я, можно сказать, взбесился. Однажды одна женщина меня обманула, и мне это совсем не понравилось.
Эйкерз опустил ладони на стол.
– Этот человек вам мешает? – спросил у Боба крупный накачанный тип. По белой униформе можно было подумать, что он повар. Но властный тон свидетельствовал о том, что он либо вышибала, либо член семьи Орелли.
– Нет, Крис. Это помощник одного из членов Конгресса, он принес мне важные вести.
Крис устремил на меня подозрительный взгляд. Мышечная масса у него была явно больше, но у меня, вероятно, была лучше подготовка. А еще у меня было разрешение на оружие, но пушку я обычно оставлял либо дома, либо в своей «бьянчини», потому что хорошо помнил тяжесть железной дубинки в своей руке.
Стоило самозваному телохранителю удалиться, как Эйкерз спросил:
– Так что вам нужно? И как вас зовут?
– Тот, кто проинформировал вас о слежке, не назвал моего имени?
– Нет. Она просто сказала, что за мной следит частный детектив.
Она.
– Для этого разговора мне и не нужно имя, конгрессмен Эйкерз. И нужны мне не материальные блага.
– Я не уйду с поста, – веско проговорил он.
– Послушайте. Я – демократ и в прошлом сотрудник полиции. Развлечение втроем в комнате мотеля в Нью-Джерси – не такая уж новость для полицейского, и ваша республиканская позиция тоже особого значения не имеет. Я здесь потому, что более-менее сносный детектив легко может проследить за вами и сделать фотографии, подобные этим, и даже не особенно напряжется, изыскивая для этого пути. Поэтому я заключаю, что либо вы намеренно хотите, чтобы вас поймали, либо так увлекаетесь страстью, что прямо-таки теряете голову. В первом случае могу порекомендовать вам хорошего доктора. Во втором – я знаю женщину, которую зовут Мими Лорд. За скромную плату она организует вам такие рандеву, что даже Шерлок Холмс не докопается до истины.
– И это все? – спросил Боб, когда я умолк.
– Я позвоню фальшивой Синди и скажу, что ничего не нашел. Аванс они мне уже заплатили. Я скажу ей, что она напрасно тратит свои деньги и что я не жду остальной суммы. Но вы должны для меня кое-что сделать.
– Сколько?
– Не в деньгах дело. Я должен знать, кто рассказал вам обо мне.
Глаза у Эйкерза были карие, к их цвету очень шел золотистый спортивный костюм. И в них явно отразилось сомнение.
Мне пришло в голову, что детективы и политики похожи. Мы подавляем страсть, пытаясь казаться объективными, если не безгрешными.
– Я не знаю имени. Но кто бы это ни был, звонок поступил в офис. Она сказала оператору, что она моя подружка. Ее переключили на секретаря. И той она сообщила: дескать, ей стало известно, что за мной в Нью-Йорке следит частный детектив. Наша система отследила номер, с которого звонили. Я могу отправить его вам, когда буду в офисе.
Все-таки не зря он мне понравился, несмотря на то, что пытался выяснить мою личность.
– Отлично, – сказал я. – Присылайте на handy@handy 9987.tv3.
– Что это? – спросил он, записывая адрес.
– Моя электронная почта, – пояснил я с улыбкой. – А позвольте спросить, конгрессмен, почему вы все-таки поехали в мотель, если знали, что за вами следят?
Он опустил взгляд, затем снова посмотрел на меня. Покачал головой, и губ его коснулась тень улыбки.
– Так как, говорите, ее зовут? Мими Лорд? – уточнил он.
Я написал ее номер на листе карманного блокнота, вырвал страничку и протянул ему.
– Она обо всем позаботится, – сказал я и поднялся.
– Так что насчет фотографий?
– А что с фотографиями?
– Что вы будете с ними делать?
– Сотру из памяти планшета и забуду о них.
– Как я могу быть в этом уверен? – спросил он, и слова его мгновенно напомнили мне одну старую песню.
– Мне незачем вредить вам, конгрессмен. Если бы я хотел это сделать, то либо передал снимки Стоунмэну, либо продал вам по двойной цене.
– Вы же сказали, что вы демократ, – пожал он плечами. – Может, вам не нравится моя политика.
– Бросьте. Со времен Рейгана обе фракции Конгресса служат богатству. Все они едят, пьют и гуляют на деньги из карманов простых людей, таких как я.
Эйкерз чуть нахмурился. Может, ему показалось, что я его оскорбил. А может, и нет. Но он кивнул мне. И я ответил ему тем же.
Я вышел из дверей «Гуччи», чувствуя себя намного лучше, чем прежде.
Глава 6
Я вернулся в офис чуть позже трех пополудни. Хорошее настроение несколько померкло, придавленное воспоминаниями об одиночной камере и размышлениями о возможных последствиях письма Беатрис Саммерс.
Письмо.
Кто вообще нынче пишет письма? Нелинованная бумага была розоватой, чернила – синими. Почерк ровный, без помарок и исправлений. Ни одной ошибки, строчки ровные, параллельные верхней и нижней границам листа.
Все эти детали кое о чем говорили. Это письмо было преисполнено намерения. И не один черновик был написан на других листах, и лишь затем текст был аккуратно перенесен хорошим пером на качественную бумагу, с подложенной снизу разлиновкой, чтобы строчки шли ровно. Вперед, войско Христово!
Благодаря патрульному Генри Торнео у меня был доступ к базе полиции Нью-Йорка. Но никакого Адамо Кортеза там не обнаружилось. А вот в базах частных детективов, за пользование которыми я платил почти по две тысячи долларов в год, нашлась информация, что последние девять лет Беатрис Саммерс проживает в общине Одумвиль недалеко от Сент-Пола.
Вот интересно, что видится бывшей Натали, когда она думает о Боге? Какое божество является ей, и как смотрит Господь на раскаявшуюся грешницу?
Что до меня, то стоило закрыть глаза, как я снова оказывался в тесной камере без света. Где пахло потом и мочой. Где в темноте летали насекомые. Где за дверной решеткой моего узилища беспрерывно стонали и жаловались люди…
Звякнул серебряный колокольчик.
Я открыл глаза. Вид из окна на втором этаже, выходящего на улицу Монтегю, ничуть не изменился. Был ноябрь, но холод еще не вступил в свои права. Ярко светило солнце. На той стороне улицы остановилась женщина и, подняв лицо, посмотрела на меня.
Колокольчик снова зазвонил. Я встряхнулся, отворачиваясь от случайной прохожей, и вышел в приемную, где каждый день после школы дежурила моя дочь.
Входная дверь офиса была, как обычно, заперта. С открытой дверью я не чувствую себя в безопасности.
Глазок электронной камеры, установленной на фасаде, транслировал изображение на маленький монитор на стене. В дверь звонила стройная молодая белая женщина, одетая в сине-белое платье, очень отдаленно напоминавшее деловое. С собой у нее был дипломат из коричневой кожи и тряпичная серая дорожная сумка.
Даже сквозь камеру видно было, что она молода, красива… и убита горем.
– Кто там? – спросил я в динамик.
– Уилла Портман. Это вы детектив Джо Оливер?
Я отворил дверь, и она ахнула, словно произошло что-то невероятное.
– Мы же с вами договаривались на четыре часа? – спросил я.
– Д-да. Просто я пришла немного раньше.
– У меня есть один друг, который утверждает, мол, когда он пришел, тогда и вовремя.
Она улыбнулась и вошла, таща за собой дорожную сумку на колесиках.
– Пожалуйста, проходите сюда, – указал я на дверь кабинета.
– А где Эйжа? – поинтересовалась моя потенциальная клиентка.
– Она же учится в старшей школе. Придет с минуты на минуту.
Уилла окинула меня встревоженным взглядом, но все-таки вошла в кабинет.
Мое рабочее место располагалось в относительно маленьком помещении с высоким потолком, обшитым пластиком, и единственным, зато огромным – от пола до потолка – окном. Стены кирпичные, на полу – темный паркет. Простой деревянный стол без ящиков, но я не храню на рабочем месте ни запасов канцелярии, ни записей; комната, где обосновалась Эйжа, значительно больше – там хранятся и документы, и офисные принадлежности.
– Присаживайтесь, – предложил я девушке, которая явно нервничала.
Она поколебалась немного, но все-таки села на самый краешек одного из четырех деревянных стульев для посетителей, составлявших комплект со столом.
– Необычный у вас офис, – произнесла она, оглядывая комнату.
– Почему вы так нервничаете?
– Э-э… Не знаю. Наверное, то, что я пришла сюда, означает, что я действительно собираюсь это сделать. Знаете, когда вы просто о чем-то думаете, это еще не совсем реально.
– Понимаю, о чем вы, – сказал я несколько более сочувственно, нежели намеревался.
Однако Уилла, кажется, почувствовала искренность в моем тоне, и это помогло ей немного расслабиться.
– Меня зовут Уилла Портман.
– Это вы уже говорили.
– Я интерн, веду исследовательскую работу для Стюарта Брауна.
– Раз Стюарт Браун, то дело серьезное.
– Да уж, – сказала она с усмешкой. – Он и сам – человек серьезный, очень важный адвокат, особенно для тех людей, на которых наплевать всем остальным.
Стюарт Браун был знаменитым адвокатом-радикалом. К примеру, он представлял в суде интересы Свободного Мэна – черного воинствующего журналиста, которого арестовали три года назад за убийство двух сотрудников полиции. Урожденный Леонард Комптон, Свободный Мэн, был обнаружен в нескольких кварталах от места стрельбы, в Фар-Ист-Виллидже, с серьезным ранением. При себе у него был пистолет, из которого, как выяснилось, и были застрелены оба офицера. А вот те пули, что попали в него, прошли навылет, поэтому, из какого именно оружия в него стреляли, установить не представлялось возможным.
Свободный Мэн отказался назвать потенциальных сообщников, которые были с ним в ту ночь, и при этом категорически отрицал свою причастность к убийству. По законам Нью-Йорка ему, как и любому убийце полицейского, грозила смертная казнь. Он ни в чем не раскаивался и вообще отказался сотрудничать с полицией и следствием.
Было очень похоже, что в скором времени в Нью-Йорке произойдет первая за долгое время смертная казнь. Пока не вмешался Браун. «Машина Браун», как его называли, вывел это дело на качественно новый уровень. После того как он убедил всех, что многие из улик, приводимых против его клиента, являются косвенными, а адвокаты, определенные ему государством, – некомпетентными, была назначена апелляция. Газеты предположили, что было подано заявление о необходимой самообороне. От побережья до побережья прокатилась волна протестов в поддержку Свободного Мэна.
Я вовсе не был фанатом этой истории. Что же до полицейских, самих ставших жертвами, то и сам я был всего лишь кирпичиком в этой синей стене. Мало кто из простых смертных догадывается о том, как тяжело это – быть полицейским, которого почти все боятся и к кому каждый относится с подозрением. И мэр, и городской совет, и половина гражданского населения верили в самые худшие россказни про нас, а мы ведь рисковали жизнью дни и ночи напролет.
Мы.
Я по-прежнему ощущал себя сотрудником полиции. Когда я еще был на службе, меня били ногами и ножом, на меня плевали, в меня стреляли и снимали меня на тысячи телефонов. Каждый раз как я кого-то арестовывал, казалось, что весь мир ополчился на меня. А люди и не знали, как мы заботимся о них и об их жизнях.
– Так вы адвокат, мисс Портман?
– Аттестовалась в июне, – ответила она, – но я работаю на Брауна, потому что он делает именно то, чем я хотела бы заниматься.
– И что же Стюарту Брауну нужно от меня? – поинтересовался я.
– Ничего.
– Тогда зачем вы здесь?
– Я здесь потому, что мистер Мэн невиновен, а Стюарт Браун собирается его пустить вниз по ручью.
– По реке, – поправил я.
– Простите?
– Так говорится – «пустить по реке».
– Ах да, – Уилла смотрела на меня одновременно отчаянно и зло.
– А я-то думал, что Браун твердо вознамерился спасти Мэна, – признался я.
– Так оно и было, – проговорила девушка, – поначалу. Он набрал кучу улик против тех полицейских, которых Мэнни застрелил…
– Так он сознался в убийствах?
– Н-нет, – запнулась Уилла. – То есть да, но не так, как вы думаете. Его пытались убить. Они выследили его. А до этого убили троих его названых братьев, а еще одного покалечили так, что он остался парализованным. Они гнались за ним, а он – просто защищался.
Пока она говорила, взгляд ее блуждал по комнате, но, закончив свои обвинения, Уилла взглянула мне прямо в глаза.
– Итак, – подбодрил я, – Браун собирал доказательства…
– У него были даты и время, результаты баллистических экспертиз, показания надежных свидетелей, которые можно было проверить.
– Похоже, он вполне мог выиграть дело.
– Так и есть. То есть так и было. Но потом, недели две назад, Стюарт… не знаю, как и описать… он вдруг стал так холоден. По-другому и не скажешь. Мы должны были встретиться с одной церковной настоятельницей по имени Джоанна Мадд. Мисс Мадд согласилась дать показания о том, что офицер Валенс получал деньги от дьякона Мордечи за предоставление доступа к молодым бездомным с целью принуждения их к проституции.
– И это все управлялось прямо из церкви?
– На недавней службе баптистской церкви Христовой объявили благотворительный сбор, чтобы помочь сбежавшим из дома мальчикам и девочкам. У Мордечи и еще у некоторых из его друзей был доступ к детям. А Валенс, офицер Прэтт и другие управляли бизнесом.
– Это и есть ваша линия защиты? – уточнил я. – То, что Мэн и его команда боролись с проституцией?
– Не только это, – отозвалась она. – Не только. Мэнни говорит, что эти полицейские были замешаны в разных темных делах. И в кражах, и в наркотиках, и в убийствах. А тех, кто пытался им противостоять, убивали.
– А потом, по вашим словам, в один прекрасный день уважаемый мистер Браун просто взял и охладел к этому делу?
– Я его спросила, когда мы поедем к мисс Мадд, а он ответил, что мы к ней не поедем. Спросила почему, и он мне заявил, что все, сказанное Свободным Мэном, – ложь и что это он сам убил своих братьев, так как они собирались сдать Валенса и Прэтта.
Юджин (Йолло) Валенс и Антон Прэтт – это те полицейские, в убийстве которых обвинили Мэна. Они были примерными офицерами, имели награды и иногда даже исполняли обязанности телохранителей мэра и разных знаменитостей.
– Так может, Браун сказал правду? – предположил я. Слишком уж много я знал ни в чем не повинных полицейских, обвиненных в преступлениях, которых они не совершали. Я сам был одним из них.
– Мисс Мадд исчезла, – проговорила Уилла. – Несколько дней спустя я сама отправилась поговорить с ней, когда не смогла дозвониться по телефону. И ее сын Родни сказал мне, что она пропала. Дескать, она отправилась на встречу со Стюартом, но так и не вернулась.
Я вздохнул. Это получилось невольно. И я знал, что причина в том, что потенциальная клиентка сумела меня заинтересовать.
Она сцепила руки в замок и уставилась в пол.
– Всем привет! – в дверях стояла Эйжа. Она улыбалась. Короткие волосы ее стояли торчком под разными углами, словно поле колючей дикой травы. На синих джинсах, кажется, кто-то учился рисовать, а блузка была такой короткой, что даже близко не доходила до талии. Я хотел было спросить, вписывается ли такой наряд в рамки школьного дресс-кода, но тут Уилла подняла глаза. Из них катились слезы.
– Ой, милая моя! – воскликнула Эйжа, подбежала к адвокату, опустилась возле нее на колени и обняла.
И я уже знал, что одного моего невольного вздоха и заботы Эйжи хватит для того, чтобы я вник в дело Портман хотя бы на пару дней.
– Ну, пойдем со мной, – Эйжа помогла девушке подняться. Они вышли из офиса и направились в уборную, которая находилась рядом с приемной.
Пока их не было, я попытался мысленно выстроить связь между письмом Беатрис и делом Свободного Мэна. Я прекрасно знал, что очевидной связи между ними нет. Но порой малейшие схожие черты могут помочь распутать дело, так похожее на то, что приключилось когда-то со мной. Порой даже накатывает ощущение заточения, хотя я и не возвращаюсь в Райкерс. И если Мэн невиновен, а я помогу ему выйти на свободу, то в каком-то смысле освобожу и себя самого.
Я поймал себя на том, что снова уставился в окно.
– Простите меня, мистер Оливер, – проговорила из-за моей спины Уилла Портман.
– Мне сделать заметки по вашей беседе, папа?
– Лучше сходи-ка в магазин и купи упаковку маленьких блокнотов, которыми я пользуюсь.
– Но я и так могу сделать заметки.
– Иди-иди, – я встал, дабы подчеркнуть, что это не обсуждается.
Родственникам порой слова скажут меньше, чем интонация и взгляды. Эйжа поняла, что мне нужно, чтобы она исчезла из офиса, и подчинилась.
Сквозь открытую дверь я видел, как Эйжа-Дениз берет сумку и идет к выходу. Выждал секунд десять и снова обернулся к заплаканной девушке.
– Вот видите, сколько от этого бед, – проговорил я.
– Вы поэтому попросили Эйжу уйти?
– Она моя дочь. А вы уже дюжину километров прошли по кривой дорожке.
Уилла нахмурилась.
– Если хоть что-то из того, что вы мне сказали, правда, – проговорил я, – то дела действительно плохи, к тому же речь идет об убийстве.
– Но Мэнни невиновен, – заявила она.
– А я думал, он женат.
– Что?
– Вы так о нем говорите, будто вы – его девушка.
– Нет.
– Это правда?
Она посмотрела на меня так, что я едва сдержал ухмылку. Притяжение между любовниками – это притяжение души: необоримое, бесспорное и, рано или поздно, нежелательное.
– Это было всего однажды, – призналась она. – Стюарт был занят другим делом. А я записывала показания Мэнни. Я… уважаю Марин. Она мать их ребенка, но ведь на самом деле они не женаты, и свиданий им не разрешают, разве что через стекло… Ему просто нужен был хоть кто-то.
– Так Джоанна Мадд действительно исчезла?
– Да.
– И Браун решил пустить это дело на самотек?
– Он даже бумаги спустил в шредер! – воскликнула Уилла. – Заявил, что все это ложь.
– Так значит, все доказательства пропали?
Она потянулась и запустила руку в свою дорожную сумку.
– Когда я начала работать на мистера Брауна, мой наставник из колледжа, Шерон Миттельман, надоумила меня всегда снимать со всех документов копии на случай, если вдруг что-то пропадет. Мистер Браун не хотел хранить файлы в электронном виде. Он говорил, что хакеры могут добраться до памяти любого устройства. Так что я иногда приходила по ночам и снимала копии с бумаг.
– И сколько ж их у вас? – поинтересовался я. Мое уважение к потенциальной клиентке росло с каждым словом.
– Три тысячи триста семнадцать двусторонних листов.
– Шесть тысяч страниц?
– Почти семь.
Семь тысяч страниц. Мне вдруг стало страшно. В деле детектива любая улика сгодится, но я представил, как темная тень с пистолетом в уверенной руке подкрадывается ко мне со спины, пока я сидел, склонившись над текстом.
– Знаете, я ведь не могу себе позволить работать бесплатно, как Браун, – пробормотал я, судорожно подбирая способ ретироваться.
Она поставила на стол дипломат, откинула крышку, и моему взору предстали плотные пачки перевязанных банковскими бумажными лентами пятидесятидолларовых банкнот.
– Здесь почти девятнадцать тысяч, – сказала Уилла, – ровно половина наследства, которое досталось мне от бабушки. Я знаю, что мы не можем пойти в полицию, и также знаю, что отношениям между нами не бывать. Я снимала деньги со счета осторожно, по тысяче долларов за раз. И я хочу, чтобы вы доказали невиновность Мэнни, и его выпустят из тюрьмы.
– А что если он после этого пожелает вернуться к Марин? – спросил я.
– Если любишь – отпусти, – изрекла она с пылом настоящей поп-звезды.
Глядя на прекрасную молодую женщину с глубоко скорбным лицом, я подумал о том, как сильно я изменился за последние двадцать четыре часа. Балансируя на грани между конгрессменом Эйкерзом и Беатрис Саммерс, я замер на пороге становления кем-то совсем иным.
Да, я стоял на пороге, но черты пока не пересек.
– Пока оставьте деньги у себя, – попросил я.
– Но почему?
– Я просмотрю эти бумаги и тогда приму решение.
– Все, что я вам сказала, – чистая правда.
– Может, и так, и все же я должен в этом сам убедиться.
– Но вы – моя единственная надежда и единственная надежда Мэнни.
– А с чего вы вообще решили, что можете мне доверять? – слова эти вырвались у меня сами, словно Афина из головы Зевса.
– Якоб Сторелл.
Глава 7
Якоб был сыном Томаса и Маргариты Сторелл. Его отец владел небольшим магазином инструментов в Нижнем Ист-Сайде, мама была директором частного женского клуба под названием «Дриады». Том продавал молотки и гвозди, в то время как его жена с подругами молились лесным духам.
Маргарита позвонила мне, прочитав заголовок моего объявления в рекламной газете «ДЕТЕКТИВНАЯ СЛУЖБА КИНГА», – именно из-за слова «служба». Она сочла, что в этом слове сочетаются и долг, и честь.
Было это восемь лет назад. Когда у меня шел затяжной развод, адвокат Моники грозился открыть для взыскания мои новые счета, если я не заплачу первоначальный взнос.
Мне нужна была работа. Любая работа.
Тут-то Том Сторелл и рассказал мне об аресте его сына за ограбление. Якоб зашел в канцелярский магазин в Ист-Виллидже и, пока продавец консультировал покупателя за одной из задних стоек, опустошил кассу. Вызвали полицию, те примчались буквально в считаные секунды и арестовали Якоба, который даже до ближайшего перекрестка дойти не успел.
– Ему нужен адвокат, а не детектив, – посоветовал я.
– У полиции есть видеозапись, – безнадежно проговорил Том.
– Но мы уверены, он никогда бы так не поступил, – добавила Маргарита. – Он такой добрый мальчик, а другие ребята с детства втягивали его во всякие неприятности. Поговорите с ним. Посмотрите улики. Мы будем вам очень обязаны.
Итак, мне пообещали четыреста долларов и заплатили восемьдесят авансом. Я отправился в участок в Ист-Виллидже и попросил разрешения побеседовать со своим подопечным.
– Это вы пришли к малолетнему преступнику? – спросил сержант за стойкой.
– К ошибочно обвиненному, – ответил я.
Полицейский выглядел лет на пятьдесят с плюсом, был массивен, но бледен. На выбритых щеках тут и там виднелись ускользнувшие от бритвы волоски, а глаза казались выцветшими, почти прозрачными.
Расстояние между нами было метра полтора, но от него так разило начальственным духом, что мне пришлось отступить еще на полшага.
– Допросная номер девять, – сообщил между тем сержант. Я так и не узнал его имя. Он протянул мне простой пластиковый бейджик с красной карточкой. На ней значилось «В-9».
В коридоре на пути к допросным меня настиг внезапный приступ клаустрофобии. Казалось, стены только и мечтают раздавить меня, пол под ногами качался, и чудилось, что запах безымянного сержанта щекочет мне ноздри.
Я пошатнулся, но удержал равновесие, опершись левой рукой о стену.
– Осторожней, – предупредил полицейский, поддерживая меня под локоть. – Вы в порядке?
Полицейский был азиатской внешности, вероятно, китаец, в форме патрульного и круглых очках. Глаза у него были дружелюбные, и от него совсем не пахло.
– Спасибо, – ответил я. – Тот еще денек выдался.
– И то ли еще будет, – подхватил он. – Вы – Джо Оливер?
– Угу.
– Да, дружище, ну и подставили же вас. Будь я детективом по этому делу, никто бы никогда не увидел той пленки. Право же, ведь вы ее не били и вообще ничего такого не делали.
В тот миг это лишь добавило мне неуверенности. Разумеется, «брат в синей форме» непременно потерял бы такую улику. А ведь полицейские всегда первыми прибывают на место преступления.
– Спасибо на добром слове, – сказал я и выпрямился. – Как вас зовут?
– Арчи. Арчи Зао.
– Скажите, Арчи, допросная номер девять там, дальше?
– Да, прямо за углом.
В этом участке допросные были размером с чулан. Когда я открыл дверь с автоматическим замком, парень дернулся на стуле и задрал руки вверх, насколько позволяли наручники.
Он был невысок и пухлощек, одет в джинсы и клетчатую рубашку с длинным рукавом. Судя по виду, его крепко избили. Левый глаз полностью заплыл, а нижняя губа распухла, на правой скуле налился синяк размером с мяч для гольфа.
– Если хотите, я во всем признаюсь, – выпалил он.
Мне хватило этой фразы. Совсем недавно я находился на его месте. И бывали моменты, когда я готов был сказать что угодно, лишь бы прекратился страх того, что может вскоре произойти.
– Якоб, меня прислала твоя мама.
– Правда? – один глаз его распахнулся, а другой стал лучше виден.
– Как ты?
– Они меня побили. Очень сильно.
– Ты взял эти деньги?
– Вы отведете меня домой?
На вид ему было лет двадцать пять, но повадки и речь как у ребенка.
– Не прямо сейчас, но если будешь отвечать на мои вопросы честно, то я сделаю все, чтобы доказать твою невиновность.
Тогда он заплакал. Уткнулся головой в закованные в цепи руки и захныкал. Я сел у допросного стола напротив него и стал ждать. Несколько минут спустя плач усилился, в нем слышался страх. Якоб принялся кричать и рваться из оков, которые крепились цепью через дыру в столе к металлическому кольцу, надежно впаянному в бетонный пол.
Я молчал, давая ему отвести душу. Я прекрасно понимал его чувства.
Потом он успокоился, затих и выпрямился.
– Простите, – пробормотал он.
– Ты ни в чем не виноват, – подбодрил я. – Тебя арестовали за то, чего ты не совершал, и избили за то, что сказал правду.
Якоб глянул на меня своим окривевшим глазом, напомнившим Квазимодо.
– Почему ты взял деньги из кассы? – спросил я.
– Шейла попросила.
– Кто такая Шейла?
– Подруга, с которой я познакомился.
– Где ты с ней познакомился?
– В парке на Бовере. Она сказала, что у ее отца там магазин и что он даст нам немного денег на ужин. Она была очень голодна.
Все это заняло около трех часов. Офицер Зао позволил мне взглянуть на запись камеры с места преступления. Было совершенно ясно, что Якоб выполняет все под диктовку кого-то другого – вероятно, Шейлы. Также возможно, что у нее был и еще один сообщник, который отвлек продавца и занял его разговором у дальней стойки.
В рапорте офицера, произведшего арест, значилось, что у задержанного не было с собой денег. Он отошел от магазина не так далеко, а деньги у него уже забрали.
Детектива, ответственного за расследование, звали Бадди Мак-Энри. Это был мой сверстник, и он вечно ездил закоулками, чтоб сократить маршрут. А у меня был свой ярлык. Я был дамским угодником, а еще вечно придирался к мелочам. Зато почти все аресты, которые я проводил, заканчивались обвинительным приговором.
Я сумел убедить Бадди получить доступ к другим камерам видеонаблюдения, чтобы попытаться рассмотреть, как Якоб выходит из магазина.
– Я уверен, на этих кадрах вы сможете засечь девушку с парнем или, вероятно, двух девчонок, которые надули бедолагу.
– Все равно, взял-то он, – сказал смуглый ирландец Бадди.
– А ты с ним побеседовал?
– Конечно, – отозвался он, – еще как, – он выразительно стиснул левую руку в кулак.
Я сдержался, чтобы не съездить ему по морде, и проговорил:
– Оценки в табеле его успеваемости в старшей школе наверняка скажут тебе, что он нуждается в особом подходе.
– Он что, умственно отсталый?
– Давай-ка я заберу его домой, Бад, пока тебе самому за это не сшили дело.
На Мак-Энри был серый костюм, который от долгой носки стал лосниться. Он уставился на меня с явным неудовольствием и наконец сказал:
– Ты больше не наш, так ведь?
– Якоб – хороший парень, – сказал я Уилле, – но не думаю, что его можно считать надежным свидетелем.
– Якоб работал помощником у отца в магазинчике, – проговорила она. – Мы с ним вроде как дружим. И он рассказал мне о вас, а его мать говорила, что вы смогли вытащить его из тюрьмы всего за пару часов. Когда я спросила у нее про вашу работу, она ответила, что вы всей душой преданы службе и правде.
Я не верю в сверхъестественное, но, видимо, некоторым из тех людей, с которыми я общаюсь, заметно нечто недоступное мне. Может, они умнее меня, а может, обладают неким недоступным мне восприятием, но есть и такие, кому я верю вне зависимости от границ банальной логики. Маргарита Сторелл, пусть я и встретился с нею лишь однажды, была одной из таких людей.
– Так вы посмотрите сегодня бумаги? – спросила юная адвокатесса.
– Давайте двести пятьдесят долларов из вашей наличности – и я их прочту. Возможно, сумею дать вам какой-то совет, возможно – нет.
– Может статься, вы все-таки возьметесь за это дело, если вам покажется, что есть зацепка?
Я выждал четыре удара сердца, прежде чем ответить.
– Не исключено.
Уилла ушла, и на какое-то время я остался один, в тишине и покое. Как солдат Первой мировой в траншее в ожидании следующей атаки, смертельной болезни или иприта, который в любой миг может проникнуть в окоп и превратить его в могилу.
Я размышлял об Эйкерзе, о Саммерс, а теперь еще и о Мэне.
Чтобы отвлечься, полез в интернет, надеясь увидеть если не хорошие новости, то хотя бы дельную рекламу.
Семнадцатое письмо в электронной почте было от некоего [email protected]. Все сообщение состояло из одного-единственного телефонного номера.
Глава 8
После работы мы с Эйжей-Дениз отправились в новое французское бистро на улице Монтегю. Бистро называлось «Саваж». Я взял беф бургиньон[8], а Эйжа – курицу в винном соусе. Красное вино было чудо как хорошо, и я предложил дочери глоточек.
– Так ты возьмешься за дело Уиллы? – спросила она, когда я отказался налить ей еще.
– А что она успела тебе о нем рассказать?
– Что парень по имени Свободный Мэн – невиновен, и она надеется, что ты сможешь это доказать.
– Никому больше не говори об этом, – предупредил я.
– Не буду. Я же только с тобой разговариваю.
Мужчина, сидевший через пару столиков от нас, время от времени косился в нашу сторону.
– Тут еще вот какое дело, – сказал я.
– Какое?
– Ты пользуешься тем компьютером, что я тебе дал?
– Ага. А что?
– А домой ты его берешь?
– Это, конечно, ноутбук, но он весит почти четыре килограмма. Куда уж мне его носить.
– Значит, ты никогда не брала его домой?
– Не-а, – она отрицательно качнула головой, но в глазах мелькнула некая неуверенность.
– Но?..
– Все файлы – в облаке. Раз в неделю я обычно копирую файлы в свой компьютер, чтобы закончить то, что не успела. А что, что-то не так?
Я люблю свою дочь. И если бы мне пришлось остаток жизни провести в затхлом гробу, зарытом на глубине трех метров под бетонной плитой, и на фоне всего этого играла бы полька, то ради нее я был бы готов и на это.
– Папа, что-то не так?
– Нет, милая. Но уже поздно. Давай-ка я подвезу тебя домой.
– Так ты возьмешься за дело Мэна? – спросила она, когда мы встали из-за стола.
– Пожалуйста, больше не упоминай этого имени. Ни при маме, ни вообще при ком-либо.
– Хорошо, – и она преданно взглянула на меня, чтобы подчеркнуть обещание.
Машина стояла на обочине улицы Монтегю, но мы не успели до нее дойти, как нас кто-то окликнул.
– Простите, – проговорил незнакомец.
Он подошел со стороны бистро.
Сначала я подумал, что я что-нибудь там позабыл.
Это был тот самый мужчина, что косился на нас из-за дальнего столика: среднего роста человек, белый, одетый в желто-зеленый спортивного стиля пиджак, черную рубашку и брюки.
– Извините, – сказал он снова, приблизившись.
Туфли его выглядели так, словно они были сплетены из соломы.
– Ты не должна с ним идти, – обратился он к моей дочери.
– Хм? – отозвалась она.
А я не знал, то ли заехать ему в челюсть, то ли расцеловать в обе щеки.
– Ты все не так понял, дружище, – сказал я. – Это – моя дочь.
Он нервно заморгал, затем присмотрелся получше. Мы в общем-то похожи, если отмести в сторону и юношеский оптимизм, и отпечаток былой боли.
– Ох, простите. Мне очень неловко. Я-то думал…
– Знаете, – добавил я, – я благодарен вам, что приглядели за юной леди. Но тут все в порядке.
– Вы подумали, что он мой парень? – с любопытством невинно поинтересовалась дочка.
– Моя младшая так и пропала на улице, – сказал он, глядя на меня.
– В следующий раз сделайте фото на мобильник и отправьте в полицию, – предложил я. – Это со всех сторон безопаснее.
Мы весело доехали до Палм-Бич. Эйжа любила слушать Сиднея Беше[9], потому что «у него кларнет такой, словно кто-то разговаривает».
Я рассказал ей историю, как Беше однажды ввязался в настоящую дуэль с другим музыкантом в Париже, потому что тот сказал ему, будто он фальшивит.
– Что, правда? – спросила она. – И он застрелил этого парня?
– Они намного лучше играли джаз, чем стреляли. Он промахнулся и попал в секунданта. Кажется, это была женщина.
– И со мной будет то же самое, если стану болтать о твоих делах?
– Необязательно, но очень может быть.
Мы позвонили в дверь, и на порог трехэтажного особняка из белого кирпича вышел муж Моники. Он ожидал, что моя дочь вернется одна.
– Привет, Джо, – бросил он.
– Здравствуй, Коулман.
– Что ты здесь делаешь?
– Папе нужно поговорить с мамой, – непререкаемым тоном заявила Эйжа.
– О чем? – поинтересовался у меня Коулман Тессар.
– Джо? – окликнула меня Моника с лестницы между первым и вторым этажом.
– Привет, Моника, – поздоровался я. – Я хотел с тобой кое о чем поговорить.
– Позвони мне завтра.
– Не могу, – ответил я. – Это ЖИС.
Я с трудом сдержался при виде гримасы, которую скорчил Коулман. Он все просил Эйжу называть его папой и ненавидел то, что у нас с Моникой была система секретных кодов для общения.
Бывшая жена хмыкнула, но после произнесла:
– Погоди, я оденусь. Поговорим на кухне.
– А я пока составлю тебе компанию, – сказала мне дочь.
– А ты отправишься в постель прямо сейчас, – приказал ей Коулман.
Для афроамериканца у него была достаточно светлая кожа, и он был очень недурен собой. Примерно моего роста и примерно на десять лет моложе моей бывшей. Он работал в банке, занимался инвестициями и очень неплохо зарабатывал. Но при этом он был собственником или по меньшей мере предпочитал все контролировать. И я очень ценил в нем эту черту характера, потому что именно она отвращала мою дочь.
Злобный взгляд, которым она его прожгла, на лице семнадцатилетней девочки мог смотреться уморительно, но настанет день, когда Коулман и Моника познают всю ненависть, что скрывалась за ним.
– Конечно, – сказала Эйжа. Потом чмокнула меня в щеку и прошептала: – Спокойной ночи.
А я прошел через гостиную на первом этаже, потом – через маленький обеденный зал – прямо в угловую кухню. Присел к небольшому столу, где семья из трех человек завтракала, а иногда и ужинала. И задумался о том, как повести тот важный разговор, который был необходим. ЖИС обозначало в нашей кодовой системе жизнь и смерть. Услышав это, Моника поняла, что у меня к ней серьезное дело.
Четверть часа спустя в кухню вошла Моника в бирюзовом спортивном костюме. За ней следом Коулман в джинсах и черной футболке.
– Ну? – осведомился он. – И в чем дело?
– Вели ему уйти, – сказал я бывшей жене.
– В моем доме ты мне указывать не будешь, – отчеканил Коулман.
– Прошу тебя, милый, пожалуйста, – почти шепотом попросила Моника.
Но он хотел драки. Я – тоже. Однако вместо этого он резким движением повернулся, прошагал через комнаты на лестницу и поднялся в спальню, как Румпельштильцхен[10] после каторжного дня добычи золота на Уолл-стрит.
Когда оба мы убедились в том, что он ушел, Моника спросила:
– Так в чем дело?
– Вечно ты ко мне цепляешься, Эм, – ответил я. – То пишешь письма с угрозами, то твои адвокаты их пишут, а еще время от времени ты пытаешься достать меня через Эйжу-Дениз. Здорово! Настоящая битва. Я же не прихожу к тебе и не спрашиваю, почему ты не попыталась сделать хоть что-то, чтобы помочь мне, отцу твоей дочери, когда меня пытались похоронить в тюрьме.
– И ты сам знаешь почему, – Моника проповедовала, как Моисей с горы.
– И поэтому ты допустила вот это? – я провел пальцем по длинному шраму на своей щеке.
– Я тебя не резала, – отозвалась она.
– Но ведь ты могла это предотвратить. Вывернуть семейную копилку и внести за меня залог.
– Мне надо было думать о дочери. И о ее будущем.
– Ну да, – с этим я в какой-то мере был согласен. – И наилучший путь для этого – обязать меня оплачивать расходы.
– Расходы на жизнь оплачивает Коулман.
– Но и лишний чек не помешает. Я к тому, что даже его зарплаты в миллион может не хватить, чтобы утрясти все дела в Колумбии.
– Что тебе нужно, Джо?
– Да вот хотелось бы, чтобы ты не подставляла меня под пули.
У нее был вид невинной девочки, вынужденной выслушивать бредни идиота.
– Когда ты звонила Бобу Эйкерзу, – продолжил я, – ты не знала, каковы обстоятельства на самом деле.
Взгляд ее перестал быть отсутствующим.
В юности Моника была красива. Очень темнокожая, с чертами лица, неуловимо нашептывающими о Западной Африке. Она была влюбленной, сексуальной, умной и верной. А я предал ее – и этому нет прощения! – и этого хватило, чтобы она оставила меня гнить в тюрьме Райкерс.
– Ты предупредила человека, которого я веду, что за ним слежка, и это вполне могло стоить мне жизни. А что если я вдруг решу покопаться в делишках Коулмана? Как ты думаешь, какая грязь может вылезти наружу?
Я знал по крайней мере часть ответа на этот вопрос. Уверен, она тоже.
– Я… я никогда не слышала о человеке по имени Боб Эйкерз, – вяло запротестовала она. – Это, кажется, политик?
– Он дал мне номер того, кто его предупредил. Это номер твоего сотового.
– Коулман тут ни при чем.
– Ты можешь подать на меня в суд, если я просрочу платеж по алиментам больше чем на шесть календарных дней. Можешь рассказать нашей дочери о том, что же я такого сделал, что тебя так взбесило, – принялся перечислять я. – Но если ты еще раз влезешь в мою работу, то сильно об этом пожалеешь. Я пущу твою прекрасную спокойную жизнь ко дну, да так, что больше не вынырнешь. Это ясно?
Ответа я ждать не стал. Поднялся и через парадную дверь вышел на улицу.
Воздух был прохладен. И мне это нравилось.
Глава 9
Квартира, где я живу, находится прямо над офисом. Потолки тут тоже высокие, два великолепных окна, выходящих на оживленную улицу с отреставрированными фасадами, а на окнах – от потолка до пола – темно-красные занавески из легкой ткани, каким-то неведомым образом изготовленной из бамбука. По ночам я открываю занавески и не забочусь о том, что кто-то подсмотрит за тем, что происходит в моей комнате. Зевак ослепит свет уличных фонарей. Вся квартира, собственно, и состоит из одной большой комнаты и уборной. Там отличная, утопленная в пол ванна, в комнате – огромная двуспальная кровать на невысоком постаменте и стол красного дерева, которому уже больше ста лет.
Я включил настольную лампу, оставив остальную часть комнаты утопать во тьме, и открыл полную документов сумку, которую принесла мне Уилла.
Либо сама Уилла, либо ее босс обладали незаурядным организаторским талантом. Сверху на кипе бумаг лежала синяя папка, в которой была вполне систематизированная информация по защите Свободного Мэна (он же Леонард Комптон). Тут были данные о его личной жизни, политических делах, о работе, о военном опыте, а также обо всех событиях, предшествовавших той ночи, когда убили офицеров Валенса и Прэтта.
К странице с оглавлением была приложена фотография девять на двенадцать – улыбающаяся темнокожая женщина средних лет. Улыбка обнажала золотой зуб – один из верхних передних, – а в глазах отражались и ум, и уверенность. Под фото красной лентой струилась подпись: Джоанна Мадд. Наверняка Уилла Портман поместила туда это фото потому, что исчезновение мисс Мадд само по себе заслуживало отдельного расследования.
Когда Мэн еще носил имя Леонард Комптон, он служил в армии в чине старшего сержанта и был рейнджером. Много заслуг было на его счету и много медалей, что по меньшей мере давало намек на его храбрость и патриотизм. Отслужив в армии, он поступил в Городской колледж, а потом и сам стал школьным учителем в Верхнем Манхэттене. Там он усердно трудился, стараясь, чтобы его воспитанники – и мальчишки и девчонки – не попали в беду.
Леонард писал статьи для маленькой местной газеты, которая называлась «Призыв народа». Начал он с того, что делился воспоминаниями из своего военного опыта, но время от времени попадались и истории преступлений, совершавшихся по отношению к молодым людям в черных кварталах Нью-Йорка. В какой-то момент он примкнул к группировке «Бродвейских братьев по крови», а может быть, сам ее основал. В группе было пятеро мужчин и две женщины.
Таня Ларк была одной из самых успешных находок Мэна. Она была убийцей из банды, которая запугивала всех, кто имел неосторожность попасться ей на пути, пока Мэн не показал ей, что злобу и насилие можно пустить на благо общества.
Грег Лоуман работал охранником в «Трикстер Энтерпрайсез» – компании, производившей игрушки и входившей, по сведениям Брауна, в различные технологические концерны. Лоуман состоял в НАБР – Национальной армии борьбы с расизмом – и был твердо уверен в том, что каждый американец имеет полное право на самозащиту.
Кристофер Карсон, он же Кит, отсидел шесть сроков в тюрьме, по большей части за грабежи, при одном из которых Прэтт его и взял.
Сон Мали – африканист, который верил, что рано или поздно революция разорвет Соединенные Штаты на части. Работал он слесарем.
Ламонт Чарльз был самым скользким из «Бродвейских братьев». Подозревался в соучастии, но его так и не осудили. Везучий настолько, что это похоже было на мистику, и такой великолепный игрок в покер, что его пускали играть только с определенными профессиональными игроками из Атлантик-Сити и Лас-Вегаса.
Лана Руиц – доминиканка – перерезала горло своему сутенеру, когда тот спал, и при этом как-то умудрилась убедить судью в том, что это была самозащита. С фотографии смотрела очень красивая темнокожая женщина, которая даже на камеру улыбалась с очевидным вызовом.
Дела у «Братства» и вовсе не задались. И Лоумана, и Карсона, и Мали убили в течение полутора лет, предшествовавших перестрелке, в которой погибли Прэтт и Валенс. Ламонта Чарльза ранили, но он выжил и теперь вековал век паралитиком в доме инвалидов на Кони-Айленд. Лану Руиц осудили за вооруженное нападение и попытку убийства, а Таня Ларк и вовсе пропала с радаров. Для воинствующей политической группировки это был полный провал, даже при самом радужном раскладе.
Далее следовал длинный список свидетелей, которые заявляли, что погибшие полицейские были замешаны в криминальных делах; а двое из них утверждали, что полицейские первыми открыли огонь по Мэну. Их показания были практически идентичны, но оба затем отказались от них с разницей всего в три дня.
Среди аргументов, выдвигаемых Брауном, об этом не было ни слова, но я все равно не мог взять в толк, с чего бы это бывшему Леонарду Комптону вздумалось напасть на полицейских – одному на двоих. Он был снайпером, а они – тренированными профессионалами. Так почему бы ему не залечь на какой-нибудь крыше и не снять их аккуратными выстрелами прямо при исполнении?
Да и зачем вот так бросать дело, даже если клиент мог все-таки быть виновен? Адвокаты должны работать с законом, их не должно волновать, что правильно, а что – нет.
Кажется, я прочел порядка четырехсот страниц, когда заметил, что уже пять утра. Пора было ложиться, но приведенные доказательства дали мне обильную почву для размышлений. Что если Адамо Кортез на самом деле никакой не полицейский из Нью-Йорка? Может быть, это его псевдоним, а может, он тайный информатор?
И именно в тот момент я понял, что возьмусь за оба дела. И за свое собственное, и за дело Свободного Мэна.
О да, я был рожден стать следователем. Для меня это словно складывать трехмерную правдоподобную головоломку, которая сложится в точную копию фрагмента реального мира.
Из нижнего ящика своего древнего стола я вытащил две стопки бумаги пастельных оттенков: одна – синяя, другая – розовая. Это был мой способ наметить очертания того, что два расследования могут идти разными курсами, но потом соединиться. Раньше в своей работе я, бывало, использовал и пять различных цветов.
А теперь мне заплатили двести пятьдесят долларов, чтобы я провел восьмичасовой рабочий день, выясняя, есть ли смысл вести эти два расследования. Путь мне был открыт, потому что никто не знал, что я задумал.
Для начала я вытащил из верхнего ящика стола белый лист бумаги и озаглавил его «Общие элементы».
Первый вопрос, актуальный для обоих дел, заключался в том, нужен ли мне напарник.
Я подумал про Глэдстоуна Палмера. Он мой друг – в этом никаких сомнений. Он отправился в Райкерс и обеспечил мне безопасность в одиночке. А когда я надрывался по семьдесят часов в неделю, работая охранником в двух местах одновременно, он одолжил мне денег, чтобы я мог основать собственное детективное агентство, а потом и первых клиентов ко мне направил. А еще Глэд знал, как работает Управление. У него были свои люди в каждом здании и дорожки к каждому капитану, да и к большинству простых солдат Управления полиции Нью-Йорка. Его участие было бы попросту бесценно, а если… если ему удастся помочь мне смыть позор с моего имени, то он, вероятно, и себе откроет дорогу к дальнейшему продвижению по службе.
Однако его сильные стороны одновременно были и слабостями. Он действительно знал всех более-менее значимых игроков и на полицейском поле, и вне его, а значит, он может быть привязан к тем людям, которым мне придется нанести вред. Прибавьте ко всему мою попытку очистить имя предполагаемого убийцы полицейских – и это когда он признается, что спустил курок… это уж точно не будет моему другу на руку.
Другой вариант – патрульный первого класса Генри Торнео. Он родился на Гаити, и его отец когда-то попросил меня помочь ему подготовиться к поступлению на службу. Я сопровождал парня на всех этапах, сам научил его пользоваться компьютером, поэтому Генри получил те навыки, которыми не владели большинство курсантов. А когда он приступил к службе, я наставлял его во всем, начиная с общения с его капитаном и заканчивая работой с системой файлов. И я же объяснил ему, какие законы можно обойти, а какие священны.
Единственное, что от него требовалось, – это никому не раскрывать, что я не просто старый друг его отца.
Генри позволял мне покопаться в базах данных, но взять в напарники на эти два дела совсем молодого, да вдобавок недавно женившегося полицейского – это было слишком.
Больше никто из полицейских на эту роль не подходил, поэтому я позволил себе расширить зону поиска. За годы работы я познакомился с полудюжиной коллег, но ни с кем из них я не общался настолько близко, чтобы полностью довериться в таких серьезных вопросах.
Солнце уже выглянуло из-за здания банка, что находилось через дорогу, когда я подумал о Мэлкворте Фросте. Мэлкворт, больше известный как Мэл, был жестоким преступником.
Мэл много чего наворотил в своей жизни. Он грабил банки, убивал конкурентов, пытал кого-то, подкладывал бомбы и был членом весьма опасных группировок, совершивших некоторые из самых громких грабежей двадцать первого века.
С этим преступным элементом я познакомился, когда ФБР поручило группе городских полицейских прикрыть «дыры» в той сети, что они расставили на банду Байронов. Тед и Франсуа Байроны были прямо-таки виртуозами криминала. Они спланировали и провернули как минимум восемь ограблений банков, в которых взрывали внутренние стены, чтобы добраться до хранилища. И на подобные дела они всегда брали с собой парня, подобного Мэлу, на случай если придется драться.
Дело было в начале четвертого утра в среду в одном из центральных банков на 56-й Западной улице. Я сторожил сливную решетку в боковом подъезде на углу 63-й, так как федералы сказали, что она может стать одним из путей бегства преступников. Я был один, ведь они не предполагали, что кто-то уйдет настолько далеко, и потом, за каждого из головорезов – живого или мертвого – была назначена награда в двадцать пять тысяч.
Я слушал обратный отсчет по защищенной линии, к которой были подключены все участники. А в три ноль девять раздался взрыв. И шестерых из семерых налетчиков тут же повязали, даже стрелять не пришлось. О том, куда подевался седьмой, завязался разговор. А я оставался на посту, потому что такова была моя работа. Я всегда выполнял свою работу до конца – конечно, если на пути не попадалась женщина.
Через тридцать две минуты после взрыва решетка чуть приподнялась. Я наблюдал, скрытый тенью, и пока не вмешивался.
Я мог бы вызвать подкрепление, но тогда преступник наверняка успел бы уйти. Я мог прострелить ему икру или стопу, я мог бы его и убить, но очень уж это было мне не по душе. Поэтому я дождался, пока из-под земли высунулась рука и тут же защелкнул на ее запястье один браслет наручников, а второй мгновенным движением пристегнул к тяжелой металлической решетке. Потом я приставил ствол своего табельного пистолета к голове появившегося из-под решетки человека и сказал:
– Давай-ка сюда другую руку, и лучше бы, чтоб в ней ничего не было.
За этот арест я получил медаль «За особые заслуги» из рук самого шефа полиции. И ФБР вызывало меня к себе в офис, где начальник особого отдела пожал мне руку.
Однако все эти почести были забыты, когда Мэлкворт оказался в суде. Шестерых прочих судили вместе, но, поскольку Мэл был пойман один и достаточно далеко от места преступления, его адвокат Юджиния Поток сумела убедить присяжных рассмотреть его дело отдельно.
Прежде чем мне предстояло дать показания, прокурор побеседовал со мной, а также очень интересовался, не слышал ли я, чтобы обвиняемый признавался в сопричастности к преступлению. Прочие члены банды отказались дать показания друг против друга, и Мэл – тоже.
Я же не знал ничего кроме того, что видел своими глазами. Но еще раньше, с самого начала своей карьеры полицейского, я был убежден, что всегда буду придерживаться духа и буквы закона. Закон был моей скрижалью.
Мэлкворта оправдали, а меня перевели в ночной патруль на Стейтен-Айленде, где я и проработал следующие три года.
Время шло. Я успел побывать в тюрьме, посидеть в карцере, вылететь с работы. Неудивительно, что я совершенно забыл о Мэлкворте. И вдруг два года назад, когда я, как обычно, сидел в офисе, смотрел в окно и вспоминал заключение, раздался звонок.
– Мистер Оливер, – проговорила в интерком Тара Грэндсил, предшественница Эйжи.
– Да, Тара?
– К вам мистер Джонсон.
– Кто?
– Говорит, что хочет обсудить с вами одно дело.
Разумеется, я подумал, что мистер Джонсон – просто еще один потенциальный клиент. Я и не знал, что им окажется тот самый человек, которому я был обязан тремя годами вахты на Стейтен-Айленде.
– Пропустите его ко мне, – сказал я, засовывая в карман пистолет просто на всякий случай.
И когда Мэлкворт Фрост вошел в мой кабинет, я чуть не схватился за оружие. Но посетитель улыбнулся и протянул руки, показывая пустые ладони.
Я нажал на кнопку интеркома и произнес:
– Надо наменять мелочи.
– Хорошо, – ответила Тара. Это был наш с ней код, означавший, что ей надо уйти.
– Что ж, здравствуйте, мистер Оливер!
– Здравствуй, Мэлкворт Фрост.
– Зовите меня Мэлом, как все друзья.
– Я тебе не друг.
– Может, и так, – отозвался он. – Но я – ваш друг. Можно мне присесть?
Я обдумывал ответ чуть дольше, нежели это было прилично, но потом сказал:
– Конечно.
Он был одет в свободный серый костюм, который одновременно не стеснял движений и мог сойти за деловой.
– Чем могу быть вам полезен?
– Я только что ограбил троих ребят на улице Жюли, – сообщил он так, будто это был ответ на мой вопрос. – Это мое второе и последнее признание.
Костюм не соответствовал образу Мэла. Мой посетитель выглядел опасным – подтянутый, с ровным загаром и темными глазами, которые наверняка пленяли женщин. Руки у него были тяжелые и мускулистые.
– Ты что, купил смертельную таблетку и собираешься совершить суицид? – поинтересовался я.
– Один из подельников выстрелил мне в спину, когда мы проворачивали дело в банке, – проговорил Мэл. – Прямо вот сюда, за какую-то гнусную одну пятую от шестнадцати процентов, – он с отвращением покачал головой.
– И что, он теперь где-то в городе?
– Нет, – губы Мэлкворта Фроста изогнулись, и от этой ухмылки мне стало не по себе. – Когда дело было сделано, он стал встречаться с моей подружкой.
– Так может, дело было вовсе не в одной пятой от шестнадцати процентов?
Мэл улыбнулся, затем ухмыльнулся снова:
– Они должны были с нею встретиться в «Резном столе», это такое местечко в северном Чикаго. И вдруг его кто-то застрелил, попав прямо в глаз.
– Все это общеизвестно?
Вместо ответа он продолжал:
– Сначала полицейские спасли мне жизнь, а потом не сумели посадить за решетку. Деньги из того банка достали у меня из кармана! Но адвокат сумела доказать, что это не я их туда положил. У меня в кармане был нелегальный пистолет. Если бы это всплыло – одного этого факта хватило бы, чтобы упрятать меня на двенадцать лет. Но им пришлось об этом умолчать, иначе они сами бы попались на горячем.
Я обратил внимание, в какой позе сидит мой гость. Ноги его были широко раскинуты, а еще он подтянул незанятый стул и положил левую руку на его спинку. Правая лежала у него на колене. Создавалось полное ощущение, что он чувствует себя как дома, прямо-таки наслаждается жизнью, словно миллиардер.
Он выбрал точку где-то у меня над головой и уставился туда с явным оттенком превосходства или даже иронии.
– И что же из этого следует? – поинтересовался я, пока он окончательно здесь не обжился.
– Мне дали пять лет, и с первого же дня меня держали в изоляторе.
Должно быть, меня передернуло, потому что по лицу уголовника скользнула улыбка, и он едва заметно кивнул.
– Меня это почти сломило, – продолжал он. – Почти. Помню, как кричал днями напролет. А потом – плакал. Но однажды утром – то есть я думаю, что это было утро, потому что я тогда проснулся, – ко мне вернулось спокойствие духа, и я смог подумать о своей жизни. Я вспомнил в подробностях все – от средней школы до того, как попал в одиночку. И знаешь, что я обнаружил?
– Даже не догадываюсь.
– Что за все это время ты один обошелся со мной по-честному.