Тригг и Командор бесплатное чтение
![](/img/b/39415.jpg)
1. Рукопись, найденная в краеведческом музее
Каждому поселянину южного берега Залива известно, что в здании Ораниенбаумского музея, в главном полуподвале левого крыла, хранятся уникальные архивы по истории древнейших мировых цивилизаций, а, возможно, и инопланетных культур.
Документы эти не просто секретны, но сверхсекретны. О степени их государственной важности говорит уже тот факт, что на допуск к ним многие люди начали записываться еще при Илларионе Голенищеве-Кутузове, а очередь с тех пор не продвинулась ни на сантиметр.
За последние пару сотен лет папки с архивами в полуподвальных казематах музея могли видеть только уборщицы во время проведения влажной уборки в конце каждого месяца или по вторым вторникам — при протирании пыли. После реализации в СССР плана ГОЭЛРО в 1928 году такую же привилегию прохода в полуподвал получили и дежурные электрики — при замене лампочек или устаревшей проводки.
Само собой, перед посещением знаменитого хранилища каждый из них должен был давать подписку о неразглашении государственной тайны.
Столь серьезный подход к охране документов объясняется тем, что даже и сегодня очень немногие готовы правильно воспринять все откровения, изложенные в старинных манускриптах.
Уровень секретности всегда был таков, что, например, фотографирование в залах музея было объявлено вне закона еще с 1888 года — с самого момента изобретения фотопленки главой компании «КОДАК» Джорджем Иезекиилем Истменом.
Посетителям и сегодня строжайше запрещено делать селфи не только внутри, но даже и снаружи музея, на покрытых зеленым мхом каменных ступенях, ведущих в секретный полуподвал.
Все эти меры предосторожности принимались исключительно для того, чтобы не привлекать излишнего внимания не только отечественной, но и зарубежной прессы.
Известно, что опытный электрик может легко вкрутить лампочку одной рукой, оставляя вторую для разного рода необходимых профессиональных манипуляций.
На протяжении нескольких поколений ораниенбаумские электрики одной рукой закручивали полуподвальные лампочки, а другой — листали древние манускрипты.
Поскольку в каждой строчке каждой рукописи бьющая через край мудрость была видна невооруженным глазом, каждый монтер старался запомнить там что-нибудь этакое поучительное — хоть фразу, хоть строчку, хоть пролог, хоть эпилог.
Увидев же какое-нибудь явно необычное слово, специалисты по лампочкам и проводке старались для закрепления прочитанного вставить его в текст популярной на тот момент песни.
Например:
В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дороге троечка мчится.
Тригг, Тригг, Тригг, Тригг —
Колокольчик звенит.
Этот звон, этот звон
О любви говорит…
Или:
Я росла и расцветала
До семнадцати годов,
А с семнадцати годов
Атлантидой в глаз и в бровь…
Многие песни народных и советских композиторов вошли в фольклор южного побережья именно в таких вот электромонтажных версиях.
Автору этих строк посчастливилось в юности поработать грузчиком в Государственном Эрмитаже. Во время одной из командировок в Ораниенбаум ему довелось познакомиться с главным электриком музея — Романом Ивановичем Череватенко — потомком знаменитого пляжного философа девятнадцатого века из Копорской бухты.
Будучи энтузиастом своего дела и бескорыстным собирателем народного наследия, Роман Иванович записал, сохранил и приумножил не только память о песенном творчестве нескольких поколений электриков, но и расшифровал значительную их часть.
Даже при беглом просмотре текстов ингерманландских песен в глаза бросаются такие необычные для местной топонимики слова, как: Атлантида, Инка Атауальпа, Монтесума Второй и Тегусигальпа.
Геркулесовы столпы упоминаются как минимум в паре сотен папок, а законы царя Хаммурапи — в ста двадцати.
Записи десятков поколений электриков сегодня собраны в единую библиотеку общим весом в 126 килограммов, разложенную в 10 ящиков по 12,6 килограммов каждый.
Небольшая часть расшифрованных текстов и предлагается сегодня читателю в полном соответствии с пожеланиями всех правообладателей.
Практически все представленные читателю документы являют собой свободный пересказ дружеских бесед барона Иоахима фон Юкскюля с одним из крупнейших балтийских триггеозавров девятнадцатого века, известному современникам под ником Triggg45.
Беседы проходили на пляже Батарейной бухты, у центрального волнореза.
Датировка в рукописях барона отсутствует полностью, однако по косвенным признакам можно определить, что речь идет о временном промежутке между нашествием Наполеона на Россию и Крымской войной.
2. Триггервильские чудовища
Чтобы понять, что из себя представляет Triggg45 — знаменитый собеседник барона фон Юкскюля, — достаточно спросить об этом любого жителя Триггервиля[1] или его окрестностей.
О «триггервильских чудовищах» тут знает и стар, и млад. В Южной Ингерманландии уже с давних пор известно о гигантских подводных и частично надводных драконах, обитающих в мрачно-бурых глубинах Финского залива.
Со времен владычества Новгородской республики не проходит и дня без того, чтобы доисторические ящеры не вмешивались в повседневный быт аборигенов этих мест.
То рыболовная сеть порвется о торчащие в стороны клыки или плавниковые шипы, то неожиданно заглохнет транцевый бензомотор, введенный в ступор многотонным чудовищем, неожиданно скользнувшим всего в нескольких сантиметрах от гребного винта.
Тем не менее, нельзя сказать, чтобы рыбаки Копорской или Батарейной бухты когда-либо всерьез опасались подводных монстров — ни в южной, ни в западной частях Финского залива случаев людоедства с их стороны не наблюдалось за всю историю здешней цивилизации.
Обычно все столкновения людей с местными драконами заканчиваются мирно и к полному удовлетворению сторон.
Рыболовные сети можно потом и зашить, а бензомоторы из ступора выходят не более чем через пять минут, и лови ты себе корюшку на здоровье…
Более того, иногда триггеозавры — научное название гигантских ящеров, — осознав собственную неловкость, пытаются сгладить свою вину, подгоняя к месту лова корюшки неожиданный сюрприз в виде косяка атлантической сельди или связки кокосовых орехов, смытых с палубы панамского сухогруза, шедшего из Бильбао в Усть-Лугу или в Южную Бронку.
Если не напрямую, то косвенно с триггеозаврами знакомы не только обитатели южного берега Залива, но и рядовые петербуржцы.
На некоторых зданиях и памятниках города во многих местах стоят знаки, напоминающие о так называемых «наводнениях» — бурных подъемах уровня невской воды. Об этом явлении написаны поэмы, драмы и комедии.
Почти триста лет жители Петербурга страдали от «наводнений», которые на самом деле являлись прямым следствием ритуальных проходов древних рептилий от Кронштадта до Уткиной Заводи.
С появлением Великой Дамбы ритуал был значительно сокращен. Теперь этот маршрут сместился к западу и проходит между Черной Лахтой и Петергофским маяком.
Когда именно в водах Ингерманландии появились эти подводные великаны, не знают точно даже работники Ораниенбаумского краеведческого музея. Кто-то говорит о пятом веке до нашей эры, а кто-то считает их потомками боевых кашалотов Атлантиды.
Геродот придерживался атлантической теории, Плиний Старший — индо-африканской, а Константин Циолковский был убежден в инопланетном происхождении этих существ.
Кроме того, каждому человеку, размышляющему о судьбах мира за ловлей корюшки или балтийского лосося, известно, что гигантские ящеры никогда, даже случайно, не обидят человеческих детенышей, а ведь именно таковыми они считают не только энтузиастов рыбной ловли, но и всех их друзей и даже группу береговой поддержки.
Как бы то ни было, все ученые сходятся в одном: триггеозавры по-настоящему чувствуют себя в своей тарелке только в этой части Мирового океана. Конечно, иногда их можно случайно увидеть на севере Шотландии в озере Лох-Несс, иногда в Марианской впадине, а иногда даже на мелководной Доггер-банке, что у пролива Скагеррак. Но именно в Южной Ингерманландии они нашли то, что искали несколько тысяч лет.
Старожилы края считают, что здесь находится «место силы» подводных великанов. По каким-то, только им ведомым, причинам они предпочитают мутные глубины Финского залива всем остальным глубинам на свете.
До расшифровки ораниенбаумских рукописей считалось, что средняя продолжительность жизни триггеозавра составляет от одной до полутора тысяч лет. Теперь, благодаря рассекреченным воспоминаниям барона Юкскюля, стало понятно, что эта цифра была очень сильно занижена. Вероятнее всего, можно говорить о пяти или десяти тысячах.
Судя по всему, барон фон Юкскюль[2] был последним из обитателей края, кто удостоился чести прямого общения с живым триггеозавром. Видят их многие и сейчас, особенно у большого волнореза в Батарейной бухте. Чаще всего это Триггг 45 — желтоглазый ящер со спокойным уверенным взглядом и базальтовым перстнем на третьем спинном шипе. Он иногда высовывает свою бронированную голову из воды, щурится на солнце и расплывается в улыбке. Увидав же на волнорезе человека с удочкой в руках, внимательно его разглядывает, а затем, сделав глубокий вдох, беззвучно уходит под воду, не оставляя на ее поверхности даже кругов.
3. Историческая встреча
Глава, в которой рассказывается о знакомстве двух полиглотов, а также об императоре Маракайбо, Платоне, Сократе, Цинь Шихуанди и атлантических кентаврах. Особое место отведено объяснению разницы между внешним блеском явлений и их внутренней сущностью.
Как видно из записок генерал-аншефа барона Иоахима фон Юкскюля, первая встреча с триггервильским ящером произошла во время белых ночей, после именин Анастасии Федоровны — дочери графа Шереметева от первого брака.
Решив освежиться после бала, данного графом в честь ее высочества, барон зашел с волнореза в прохладную воду залива и застыл там в неподвижности на неопределенное время.
Обычно во время морского купания он приводил в порядок рассыпавшиеся на балу мысли и сосредотачивался на решении основных проблем, стоящих перед каждым разумным человеком.
Мысли собирались, как обычно, в нужном порядке — от простых к сложным, скрытые к скрытым, очевидные к очевидным, серьезные к серьезным, глобальные к глобальным.
Внезапно, возникшие перед бароном два светящихся желтых глаза заставили его отвлечься от привычной внутренней работы.
Вслед за глазами из воды показались две раздувающиеся ноздри и торчащие в разные стороны саблевидные клыки.
Поначалу барон решил, что из морской пучины перед ним возник сам Вельзевул, но, заметив тень от торчащей из воды головы, понял, что перед ним не какое-то потустороннее чудище, а чудовище совершенно обычное — такое же живое, как и балтийский тюлень или ящер с острова Комодо, только в разы крупнее и с глубоким интеллектом в глазах.
Интеллект интеллектом, но это существо грубо нарушило традиционное уединение хозяина этих мест, и его рука потянулась к шпаге, с которой он не расставался даже во время водных процедур.
— Duilich gun do chuir dragh air do phrìobhaideachd gu neo-eisimeileach, — произнес ящер, наклонив голову набок.
Готовый было уже вспылить, барон в произнесенной фразе сразу уловил извиняющиеся нотки. Кроме того, стало понятно, что его собеседник — это явно прибывший издалека иностранец, причем говорящий на абсолютно неведомом языке.
— НУ ВЫ МНЕ НЕ ОЧЕНЬ СИЛЬНО ПОМЕШАЛИ. НО ПРОБЛЕМ! ПАС ДЕ ПРОБЛЕМЕ! — очень громко и отчетливо (как и положено при разговорах с иностранцами) отчеканил барон и, после секундной паузы, добавил еще по-вьетнамски: — КХОНГ ВАН ДЕ ГИ!
Было видно, что, выслушивая куртуазный монолог местного полиглота, иностранец впал в уныние.
— Похоже, что я немного ошибся, — на чистом русском языке произнес он подавленным голосом. — Вижу, что это не Шетландские острова… Просто задумался о далеком прошлом. Прошу меня извинить, обычно я в языках никогда не путаюсь. Это, наверное, от усталости.
— Да, сударь. Вы в территориальных водах Российской Империи. Добро пожаловать в Триггервиль.
— Извините, что поначалу заговорил с вами на кельтском наречии — просто на этом языке должны изъясняться в северных провинциях Шотландии. Я просил прощения за то, что невольно потревожил ваше уединение.
— Ну что вы, что вы, напротив, я очень рад нашему знакомству! Не желаете ли по глотку триггер-виски[3]?
Я прикажу подать его прямо сюда, к волнорезу. Вон на том гранитном валуне отлично разместятся и графин, и пара толстостенных бокалов… А насчет Шотландии и не беспокойтесь — знавал я одного шотландского боксера еще в кампании тринадцатого года, так он…
Здесь рукопись становится нечитабельной, поскольку на второй половине большого листа А4 невозможно разглядеть ни одной буквы — только большой круглый след от чугунной сковородки старшего электрика и двух слившихся жирных пятен от его же бутерброда.
Под этими пятнами, судя по характерным вмятинам карандаша, вероятнее всего, были воспоминания барона о том, что «и виски у них был такой же… (совсем неразборчиво), как и этот Эванс».
Чуть ниже явно проступают слова: «Хорошо сидим…» и уже в самом конце страницы: «За легкую кавалерию — до дна!»
……………………………………
Следующий удобный для чтения текст появляется только через несколько страниц, поскольку листы расшифровок, предоставленных автору Романом Ивановичем, были безвозвратно утеряны при переезде его архива из городской квартиры в лодочно-гаражный кооператив — тот, что в Мартышкино, сразу за железнодорожным переездом.
В утерянных листах, судя по всему, находилась информация о происхождении столь необычного имени дракона — Триггг45, а также о местах, где проходило его детство, отрочество и юность.
Следующий лист
— …Вот так все и происходило, своими глазами это видел, — грустно промолвил Триггг45 и глотнул триггер-виски прямо из графина, поскольку хрустальный фужер он неловким движением бокового плавника случайно смахнул в щель между гранитными глыбами. — Так вот, после того как восстание океанских кентавров было подавлено, император Маракайбо Блистательный перестал верить даже собственной тени.
При всех внешних атрибутах победы страна пошла вкривь и вкось.
Гвардия боевых кашалотов была разоружена и распущена на все четыре стороны. Кентавры сбежали за Геркулесовы столпы, в Большой Левант и в Верхнюю Грецию. Обосновавшись на этих варварских территориях, они начали сочинять антиатлантические пасквили. Процессы, запущенные еще реформами прадеда Блистательного Маракайбо, покатились по наклонно-энтропийной плоскости вместе со всей большой страной. Мощнейший когнитивный диссонанс затронул не только военных и торговых специалистов, но и работников умственного труда. Совершенно неожиданно для многих, культурные перемены коснулись даже и процессов мировой гармонии…
— Простите великодушно, но вы сейчас рассказываете именно о той Атлантиде, о которой упоминали Геродот и Платон? — мягко перебил дракона барон фон Юкскюль.
— Фантазии Платона были просто высосаны из его собственного пальца. Геродот же, действительно, что-то там упоминал о моей родине, но все его рассказы основаны на откровенно тенденциозной информации, полученной греками от изгнанных кентавров.
И вообще, почему-то в памяти народов всегда отпечатывается переизбыток мерзавцев.
Того, кто громче всех кричит, и выцарапывают всегда на исторических скрижалях.
— Да, я вас очень хорошо понимаю. Помнится, на скачках в Царском Селе в честь тезоименитства Его Величества я обошел на целых полкорпуса поручика Голицына, и хотя моя кобыла была явно впереди голицынского мерина, но именно ему и приписали победу в том заезде.
Это случилось потому, что на финише он первым прокричал свою фамилию флигель-адъютанту Оболенскому, тот внес ее в свой кондуит, потом передал бумагу по инстанциям и — пошло-поехало. Доказывай потом, что ты не верблюд…
Вручили наглецу еще огромный букет золотых орхидей и памятную бархатную ленту стипль-чеза. Правда, на следующий день я пристрелил прохвоста на дуэли, но на душе до сих пор сохранился неприятный осадок.
С корнетом Оболенским я разобрался уже позже, в Туркестане, и совсем по другому поводу. Болтуны и крикуны всегда все портят…
— Я рад, барон, что наши взгляды на мир столь близки… Очень хороший виски, особенно послевкусие… «Индо-слеза», вы говорите?.. Так вот, о кентаврах: эти существа не смогли смириться с законами установившейся гармонии, подняли бунт и — вот результат! — вымерли все до одного.
Вы когда-нибудь встречали на своем жизненном пути хоть одного кентавра: хоть морского, хоть сухопутного?
— Не доводилось.
— И уже не доведется, уверяю вас. После событий, о которых я рассказал, что-то изменилось в этом мире. Закончился Золотой век — век спокойствия и равновесия. Ведь каждый атлант ощущал себя не песчинкой на ветру, а звеном в цепи истории могучей цивилизации.
Он чувствовал себя одновременно и рыбой, и птицей, и зверем.
По глубине мыслей и чувств атланты любого уровня могли жить и на земле, и в небесах, и на море. Их мечты взлетали выше перистых облаков и погружались ниже любого термоклина…
Все были абсолютно равноправны друг перед другом и перед вечностью…
После того бунта кентавров все карты здравого смысла настолько перемешались с дешевыми картонными подделками, что процесс разложения быстро прошел точку невозврата…
— Что вы имеете в виду? Ваши соотечественники перестали платить карточные долги или стали уклонятся от честных дуэлей?
— И это тоже, конечно, но то, о чем вы говорите, стало уже лишь следствием главного перелома. Дело в том, что видимая оболочка явления в старые времена не имела никакого значения — важна была только глубокая внутренняя сущность. Теперь же, после той катастрофы, все изменилось с точностью до наоборот.
Каждый атлант вынужден был принять для себя важное решение: или полностью перейти на сушу, или окончательно скрыться в водных глубинах.
Те, кто вышел на сушу, уподобились кентаврам — тем самым, с которыми еще недавно сражались.
— Они что, сознательно нарушили присягу?
— Нет, скорее бессознательно. Видите ли, прозрачность атмосферного воздуха в десятки раз выше, чем самой прозрачной воды…
— А какое это имеет отношение к кентаврам?
— Самое прямое. На воздухе очень легко пускать окружающим пыль в глаза, а под водой нет и не может быть никакой пыли. Кроме того, видимость в самых чистых морях мира не превышает и семидесяти метров. Поныряйте как-нибудь на Красном море или около Мальдивских островов и убедитесь сами. А вот на поверхности — совсем другое дело.
Например, вот с этого скользкого волнореза вы легко увидите любой португальский галеон или греческую трирему на расстоянии более пяти верст. Между семьюдесятью метрами и пятью верстами есть разница, не правда ли? Для субъектов, во главу угла ставящих видимость явлений, а не их сущность, жизнь на суше намного предпочтительнее…
Полностью на сушу переселились тогда все позеры и хвастуны без внутреннего стержня. Покрасовались друг перед другом, попозировали разным там Фидиям и Праксителям в эпоху эллинизма, а потом сгинули в небытие, чего и следовало ожидать.
Память о них осталась только в греческой мифологии и в садово-парковой скульптуре.
Кентавры и те, кто пошел за ними, предпочли внешний блеск внутренней мудрости, плоскую поверхность — истинной глубине и дешевую похлебку — свежим морепродуктам.
Настоящие атланты, не прельстившись на блестящую мишуру, ушли глубоко под воду.
— У меня на мызе к обеду всегда только свежие морепродукты. А в Индокитае вы бывали? Осьминоги и креветки там очень хороши.
— За годы странствий я побывал везде. В Индокитае заходил как-то в Тонкинский залив — еще при династии Цинь.
— Это очень интересно — у меня в галерее висит пламенеющий клинок той эпохи.
Мне было бы очень интересно ваше мнение: для каких целей его использовали во времена Цинь Шихуанди — в оборонительном или в наступательном бою?
— Знаете, меня всегда тоже интересовал этот вопрос. Во время войны за бирманское наследство…
С этого места и до конца следующей страницы текст становится нечитаемым из-за все тех же жирных пятен, проступивших со страницы первой.
— …премного благодарен за приглашение … С утра мне придется посетить одно место в шведских территориальных водах, и к полудню я смогу быть уже у вас, дорогой барон!
— Жду вас непременно! К столу будет фаршированная щука.
— Это деликатес…
4. Обед у волнореза
Боевой парусный плот «Неустрашимый», французский повар на русской службе, экскурсы в историю атлантических декабристов и знакомство барона с самим Лейбницем. Кентавры и их тяжелое наследие в Старом, а затем — в Новом свете. Парижская мода в Голштинии и планы на Треллеборг.
К полудню у самого дальнего края волнореза Батарейной бухты людьми фон Юкскюля был пришвартован бамбуковый плот. Тот самый «Неустрашимый», на котором барон когда-то спускался вниз по Меконгу и потом, через Индийский океан — к голландским владениям на Суматре.
Тогда его мореходность и скорость хода в бейдевинд настолько поразила малаккских пиратов, что они даже не решились его преследовать — помахали грозно вдогонку абордажными клевангами и отошли к Джохар-Бару, что за Сингапуром.
На палубе «Неустрашимого» был разостлан ковер из бенгальской коллекции барона, на котором плотным строем стояли ящики с триггер-виски и дубовые бочки со знаменитыми триггервильскими закусками. Посередине, между грот- и фок-мачтами, в плетеном гамаке, полулежал сам хозяин этого флагмана триггервильской эскадры — барон фон Юкскюль с графином триггер-виски «Секешфехервар»[4] в правой руке и с могучей клешней жирного балтийского лобстера — в левой.
На бамбуковых стволах по краю плота вальяжно расположился иностранный визитер командора, точнее две передние конечности триггеозавра и один его боковой плавник.
Выцветший тропический шлем барона защищал голову ящера от полуденного солнца. Изредка, метрах в восьми от волнореза, появлялся зеленый чешуйчатый хвост заграничного гостя — он резко взмывал вперед и вверх, отгоняя от плота наглеющих чаек и крикливых бакланов…
— …Позвольте предложить вам еще ведерко маринованных осьминогов… Скоро подойдет баржа́ с креветками «болонез» под петергофским соусом, их уже разложили по бочкам, пересыпали петрушкой и тимьяном — пальчики оближете…
— У вас прекрасный повар. Наверное, из французов?
— Так точно. Взяли его в плен под Смоленском в ноябре двенадцатого — когда отсекли от Великой Армии арьергард Лассаля со штабом Бертье…
Вот их кухня нам тогда и досталась — вино, макароны и горячие фрикадельки. Офицеров французских, пьемонтских и неаполитанских разоружили и отправили в штаб корпуса, а поваров отпустили на все четыре стороны.
Но этот вот Мишель вскорости обратно воротился. Сказал, что замерз сильно, потому что он, дескать, из самого Лангедока.
Ну раз так, дали ему тулуп и валенки — с тех пор вот к эскадрону и прилип.
Наши бабы научили его потом щи варить, репу парить и гречку в печке запекать. С тех пор так у нас и стряпает. Раньше в полку, а теперь вот у меня на мызе.
Как русскую грамоту освоил, я ему поваренную книгу из самой Тулы выписал — все строго по науке теперь делает… Люблю шельмеца! Француз, а с понятием… Позвольте вам еще один графинчик — после нашего осьминога хорошо освежиться курляндским морсом…
— Дорогой барон, у вашего волнореза просто отдыхаешь душой. Кажется, что со времен Лукулловых пиров на Капри я не пробовал ничего более изысканного.
— Спасибо, Тригг. Позвольте мне вас так называть? Цифра 45 в застольной беседе звучит как-то уж очень официально.
— Конечно, конечно, барон… Давно я не встречал такого гостеприимства.
— Очень рад, что вам по душе наша скромная трапеза. Это тем более ценно, что за тысячи лет скитаний вы столько всего повидали… И разных греков с римлянами, и инков с ацтеками, и конкисту, и реконкисту, и Магомедов халифат… Даже с самим Шварцем знакомы, с тем, что порох изобрел и сухари в сметане. Есть с чем сравнить…
— Именно это меня и не радует. Где ни вынырнешь — везде одна и та же повторяющаяся картина — все те же грабли, на которые обязательно кто-то да и наступает.
Казалось бы, что может быть легче знания истории — читай себе хоть примитивного Плутарха, хоть заковыристого Цунь Ян Цзы, хоть по страничке на ночь — и все… Ничего больше… пару книжек… легче легкого… Потом, правда, все еще обдумать, конечно, надо, но вот тут-то и начинается необъяснимое.
Даже тот, кто что-то серьезное, пусть случайно, но прочел, задумываться о прочитанном упорно не хочет.
Работать готов на износ — лишь бы не размышлять о хоть сколько-нибудь серьезных вещах.
— В Атлантиде так же было?!
— Именно так. Мне история с вашими так называемыми «декабристами» очень напомнила трагикомедию с кентаврами. Во всяком случае, по степени безмозглости совпадения просто фантастические.
— А что между ними общего? Ваши бунтовщики ведь не выстраивались в боевые порядки против государя. Не стреляли в боевого генерала исподтишка, как те канальи на Сенатской площади…
Ваши крамольники сами добровольно ушли в изгнание, бубня под нос мантры о гражданских правах для каких-то зоофилов и свободе слова для каких-то мазохистов…
Экскьюзе муа, но я пока не понял, кого вы столь деликатно обозначили этими греко-латинскими номинациями? Не силен, пардоне муа, в научной терминологии.
Но, если речь шла о шулерах, я прекрасно понимаю ваше возмущение сим непотребством.
Надо было бы их еще и высечь хорошенько и голыми в Африку пустить, чтоб другим неповадно было.
А если это просто пьяницы или матершинники, тогда, может быть, у них был еще шанс на исправление?
Можно было бы отказать им на время в праве почетного караула у полкового знамени или запретить ношение золотых аксельбантов на приватных балах — уверяю вас, через недельку-другую всю эту ребячливую дурь как рукой бы сняло… Пить — пей, но знай меру, как говаривал граф Потемкин.
— К сожалению, барон, это была не «ребячливая дурь», как вы изволили выразиться. Говоря языком науки, их «идеей фикс» была профессиональная замена реальных ценностей на внешне схожие подделки. Речь, правда, шла не только о золоте или бриллиантах. Они занимались манипуляциями с якобы новыми смыслами очевидных вещей.
В какой-то мере они действительно были шулерами, только шулерами идейными, искренне убежденными в собственной правоте.
— Вроде вражеских лазутчиков? Не могли бы вы привести какой-нибудь пример их шпионской деятельности, а то я не силен в тонкостях большой науки и высоких материй… хотя, помнится, в Ганновере — или в Веймаре? — два раза бывал в доме самого Лейбница[5] — прехорошенькая у него была горничная, знаете ли. Если бы не приказ Милорадовича выдвигаться на помощь к пруссакам, я бы и в третий раз туда заехал. До сих пор жалею, что в конце кампании на обратном пути ночью проскочил мимо этого городка. Все они так похожи там, что и родная мать не отличит Веймара с Ганновером от какого-нибудь Готтенхофена…
— Хорошо. Попробую объяснить более детально. Вы играете в покер?
— Конечно. Офицер, не играющий в покер, — это абсурд, нонсенс, сапоги всмятку!
— Представьте себе, что вы вистуете, имея на руках бубновый флеш-рояль. Вы поднимаете ставку все выше и выше, пока жалость к сопернику не останавливает вас на какой-нибудь милосердной цифре, равной, например, стоимости хорошего седла с бархатными кистями.
Карты раскрываются — у вашего соперника вы видите жалкие три семерки… Вы тянетесь за выигрышем и вдруг слышите от партнера, что в Париже, по новой моде, три семерки бьют не только флеш-рояль, но и тузовый покер! Что вы сделаете в ответ на это?
— Как что? Пристрелю мерзавца прямо через стол! Тут о дуэли как-то и говорить неловко. Порядочные люди не поймут даже минутной заминки в столь деликатном вопросе…
— Не поймут, если этот шулер один такой — исключение из правил в приличном обществе. А если шулером является каждый третий, да еще если этот третий дослужился до полковничьих погон? У вас просто не хватит ни свинца, ни пыжей на всех сукиных сынов в этом муравейнике…
— Какую тягостную картину вы нарисовали. Неужели у вас на родине дошли до такой низости?
— Именно так. Только, конечно, дело было не в игральных картах. Я имел в виду именно принципиальную подмену всех базовых понятий цивилизации. Ну, вы понимаете меня — честь, доблесть, достоинство и всякое такое…
Атлантида была лишь первой жертвой тех мерзавцев. Но, даже проиграв в открытом столкновении с Великой Традицией, они ведь все равно победили. Сбежав за границу, кентавры оставили за собой отравленные гнилью колодцы, ручьи и реки. Все остальное было бы лишь делом времени.
Атмосфера в стране была уже окончательно испорчена. Когда стало понятно, что новое поколение неизбежно должно превратиться в кентавров, было принято общее решение о полном уходе с обитаемой суши в мир дальних глубин.
Все ушедшие под воду свободные граждане обзавелись мощными хвостами, плавниками и нейтральной плавучестью.
— А те кентавры, как вы уже говорили, подались в Грецию и Левант?
— Не только. Как и всем паразитам, им жизненно необходим был кто-то, чей плотью они могли бы питаться. Как комарам, например, нужны люди и лошади для того, чтобы пить их кровь.
Кентавры жили и питались исключительно прогнившими идеями, насквозь прогнившими, потому, как именно такие и могли переварить их заживо разлагающиеся души.
Проблема только в том, что гнилые идеи просто так на дорогах не валяются и сами по себе в воздухе не витают. Для приготовления любой надежно сгнившей философской субстанции необходимы идеи абсолютно здоровые, которые можно было бы потом скомкать, вывернуть наизнанку и настоять до готовности в мусорном ведре или компостной яме.
— Это что-то вроде «либерте-эгалите-фратерните» — свобода-равенство-братство в Париже до консульства Бонапарта?
— Именно так. Помнится, по Сене и Луаре в те времена невозможно было проплыть без слез — весь фарватер был утыкан затопленными баржами с отказавшимися от нового «эгалите…» горожанами.
— Простите, что перебил… вы остановились на мусорном ведре.
— Да-да. И на компостной яме. Так вот, для приготовления полноценной и долгоиграющей гнили необходимо наличие самых здоровых и благородных идей. А что может быть благороднее идеи имперской? Куда кентаврам было идти за всем этим? Не в бантустаны же Южной Африки и не к папуасам Новой Гвинеи.
Они отправились туда, где разумные существа уже начали строить свои цивилизации: Империи Востока, Запада и Срединных земель…
— Но мне не приходилось видеть каких-либо кентавров в нашей Империи. Разве что в прошлом году на маскараде у фельдмаршала князя Барятинского, помнится, два его адъютанта заржали как жеребцы при виде голштинского посланника в розовых панталонах.
А когда тот начал что-то рассказывать про последнюю парижскую моду в пропахшей селедкой Голштинии, они вообще не удержались на скользком полу и рухнули во всей кирасирской амуниции прямо на зеркальный паркет. Так и пришлось им ползти на четвереньках до лакированного канапе у того окна в зале, что с видом на бельведер.
Сей конфуз обсуждал весь Петергоф. Но эти молодцы никак не похожи на тех, что вы описали.
— Дорогой барон, тех кентавров, о которых я говорил, уже давно нет на этом свете. Живы остались только их идеи и шулерские привычки. Вымерли они довольно быстро, ведь, и правда, невозможно всерьез питаться одной подлостью — ни один живой организм долго не выдержит. Но перед уходом с арены они успели отравить основы многих цивилизаций.
— А не могли ли бы вы более детально обрисовать их действия? На каком-нибудь отдельном примере, что-нибудь из жизни инков или ацтеков?
Я в прошлом сезоне побывал в Императорском театре на бенефисе госпожи Бриллиантовой…
Мне все очень понравилось, особенно ее роль жрицы Солнца в древнем Перу. Вообразите: волосы распущены, вместо платья этакое божоле невесомое, а в руках бубен…
После спектакля я посетил ее за кулисами… Дама с очень объемными добродетелями и множеством талантов. Правда, о древнем Перу она не знала ничего, кроме своего танца с бубном, исполняемого в этаких кожаных сандалетках с завязками чуть ниже колена…
Так что, если бы вы открыли мне секрет развала Империи инков, я был бы очень благодарен.
— Конечно, барон. Тем более что причины падения царственных инков и блистательных ацтеков очень похожи. Более того, в современной Европе я уже успел заметить те же механизмы. Особенно в Британии. Некоторые моменты совпадают практически полностью. Вы что-нибудь слышали об английской игре под названием «футбол»?
— Тоже пятьдесят две карты? Как в бридже?
— Нет-нет, это не карточная игра.
— Аа… У англичан, в их лагере под Эйндховеном, в восемьсот тринадцатом я видел английский бокс. Не очень впечатлил. Это что-то похожее?
— По большому счету — да, но очень много отличий. Придумали ее еще на моей родине…
Но… Простите, барон, но мне сегодня надо еще навестить кое-кого на рейде Треллеборга…
Если вы не против, мы могли бы совершить эту небольшую прогулку вместе — за сутки успеем и туда, и обратно. Море спокойное, а у нас тут есть все необходимое для приятной беседы.
— Вы готовы буксировать «Неустрашимый» к Южной Швеции?
— Мне это совсем не сложно, тем более что я люблю в солнечную погоду поплавать на спине…
— Охотно составлю вам компанию, дорогой Тригг. «Неустрашимый» к бою и походу всегда готов. К Треллеборгу лучше подходить с западной стороны — там на стенах всего лишь дюжина легких трехфунтовых пушек времен Карла Двенадцатого, а вот на южный и восточный бастионы, как мне докладывали, уже установлены новейшие британские двадцатифунтовые единороги.
Этот их европейский прогресс в последнее время так осложняет нашу жизнь, знаете ли. Ближе восьми кабельтовых и не подойдешь в дневное время… Ну что же, двинемся прямо сейчас? Вы что-то начали говорить об английском футболе…
— Конечно… И о футболе поговорим, и о европейском прогрессе.
5. Спорт и простые римские легионеры
Траверз острова Сескар в пяти милях к западу от Батарейной бухтыОпасность исчезновения опасностиСпорт, Олимпийские игры «быстрее-выше-сильнее». Британская эскадра в западной Балтике Клаус Ганноверский и фройляйн Агнес фон Мёникхузен — загадка века.
— Вам удобно, господин барон? Я стараюсь не делать резких рывков. Этот стиль плавания называется «фламберным» ходом. Использую только горизонтальные движения хвоста, а задние конечности пребывают в фиксированной неподвижности, исключительно в качестве стабилизаторов. Устанавливаю их перпендикулярно корпусу. Это немного снижает скорость, зато дает возможность сосредоточиться на главном.
— Сразу видно опытного штурмана. У меня такое ощущение, что «Неустрашимый» все еще пришвартован к волнорезу — полный комфорт, никакой качки, даже стаканы не звенят, а корабль при этом летит навстречу противнику быстрее казачьей лавы.
— Ну, шведов вряд ли сегодня можно считать противниками кого бы то ни было, барон. В вас, наверное, говорит сила привычки. Передайте мне, пожалуйста, еще графинчик «Секешфехервара» — грушевое послевкусие чудно соответствует закатному солнцу.
— До настоящего заката еще недели две — вы забываете про наши белые ночи, дорогой Тригг. Но мне бы все же хотелось продолжить тему, начатую перед выходом из бухты. Вы говорили об английских некарточных играх.
— Да, конечно, продолжим. Правда, для полной картины мне придется рассказать обо всем с самого начала. После победоносной войны с титанами случилось лунное затмение, предсказанное еще Дормонодотом Великим…
Тут идет обрыв рукописной страницы — вероятно, бумагу использовали для растопки печи или иных хозяйственных нужд… Об этом говорят следы сажи на следующем листе. Кроме того, на нем поверх текста черным фломастером нарисован танковый бой — огонь ведется разрывными снарядами и с использованием огнеметов. Автор рисунка неизвестен…
— Почему вы считаете, что именно Великая Победа в той главной войне с титанами так повлияла на падение нравов? По мне, так для укрепления геройского духа необходимы именно победы, а не поражения. Разве могут кого-либо воодушевить поражения? Я что-то не припомню, чтобы хоть один из супостатов, зарубленных мною в лобовой атаке, оказался не то чтобы воодушевленным, но даже хоть сколько-нибудь живым. Хотя… поди разбери этих басурман…
— Я имел в виду не победу как таковую, конечно, а лишь некоторые ее последствия. У Атлантической Империи не осталось внешних врагов на целое поколение. Причем — никаких врагов.
А ведь вся цивилизация прошлых веков основывалась на культуре завоеваний, борьбы, поединков и военных походов.
Мифы, легенды, исторические даты… даже литература — все точки цивилизационного отсчета всегда шли от войны к войне, от конфликта к конфликту.
— Про точки отсчета это вы верно отметили. Я в младые годы ни за что не стал бы учить греческий, если бы не Гомеровский опус про Троянскую войну. Помнится, у меня в детской на потолке был барельеф с торжествующим Ахиллесом на колеснице — тот эпизод, когда он круг почета завершал после победы над «Благородным Гектором».
Мне этот Гектор вообще никогда не нравился — театральным благородством от него разило, как тройным одеколоном… Извините, что перебил…
— Я вас понимаю, барон. В истории вашей страны почти не было мирных дней и всегда где-то были востребованы герои. Вам трудно представить мир без серьезных войн на протяжении долгого времени. Но поверьте нашему опыту: как оказалось, несколько десятков лет без прямой угрозы вражеского вторжения иногда могут уничтожить столько материальных и духовных ценностей, что, технически, не под силу даже самому коварному врагу.
Главная опасность таилась именно в исчезновении самой опасности…
Пока титаны строили нам козни и смертельная угроза нависала над всей страной, каждый ребенок и каждый взрослый ощущали себя частью единого целого, чего-то большого и значимого.
Теперь, с исчезновением глобальной внешней угрозы, исчезло и глобальное единство.
Именно тогда и появились кентавры — те самые существа, которые не имеют точного определения: выглядят, как люди, ведут себя, как лошади, и, как кошки, гуляют сами по себе.
Правда, тогда они еще не очень отличались от обычных атлантов…
Именно из их среды и появилось множество совершенно новых понятий и смыслов.
И первым из них стал — СПОРТ.
— Это те самые английские некарточные игры?
— На самом деле, это не игры, а именно новые смыслы. Игры совсем не детские. В вашей стране такого пока еще нет, но кое-что об этом вам может быть известно, хотя бы из Плутарховой истории. Мне будет легче объяснить суть этого явления на уже известных вам примерах.
— Вы говорите об Олимпийских играх?
— С них можно начать. Кентавры, ушедшие на Балканы, принесли туда с собой весь свой старый привычный багаж — полный набор хитроумных подмен всех понятий и идейно-воровских отмычек.
Как вы помните, в той старой Древней Олимпии соревновались атлеты из разных городов-государств Греции, в том числе и государств, находящихся между собой в состоянии войны.
Пустые символы и лозунги довольно быстро заменили собой исконные представления о настоящих победителях и настоящих побежденных.
Лавровые венки олимпийско-игрушечных «героев спорта» оттеснили на задний план не только награды героев настоящих, но и девальвировали потом и само понятие подвига как такового.
С принятием новых ценностей пошел и обратный отсчет эллинской культуры. Все эти модные «быстрее», «выше», «сильнее» и что-то там еще поднимались все выше и выше до сотни градусов по шкале абсурда. А дальше было уже просто некуда.
Карета дальше не идет, можно выходить… Вы только представьте себе: на одной чаше весов реальные интересы свободных граждан и государства, а на другой — местечковые амбиции участников забега на какую-нибудь убогую дистанцию в сотню древнегреческих метров.
Стоит ли удивляться потом, что малограмотные провинциальные македонцы с окраины Ойкумены без особого труда покорили и Великие Афины, и Героическую Спарту, и Благородные Фивы. А немного позже совсем «неспортивные» римляне сменили македонцев на посту хозяев Великой Эллады.
Причем если при покорении этой Эллады Филиппом Македонским — папой Александра — еще наблюдалось хоть какое-то сопротивление, то при приходе римлян не было даже и намека на сколько-нибудь серьезную борьбу.
Кстати, римляне тогда пришли не для того, чтобы покорять древнегреческих героев Олимпиад, а совершенно по другой причине.
Гражданская война в Римской Республике тогда просто выплеснулась за территорию Италийского полуострова.
Теснимая Цезарем армия римского сената во главе с Гнеем Помпеем была вынуждена эвакуироваться на территорию полуострова Балканского. Цезарь же устремился в погоню за врагом.
После того, как сторонники Помпея и сената были разгромлены и на этом театре военных действий, они были вынуждены искать убежища в свободных греческих полисах — Спарте, Афинах, Фивах и Коринфе.
Преследуя своих противников, легионы Цезаря легко разбросали тогда в разные стороны вооруженные силы эллинских городов, случайно попадавшиеся на их пути. И Спарта, и Афины, и Фивы, и Коринф покорялись даже не самому́ великому полководцу — по мере тактической необходимости их просто походя брали цезарианские командиры среднего уровня.
Никогда не занимавшиеся большим спортом, римские легионеры довольно наглядно победили в самом главном для Греции соревновании — в международном турнире за свое дальнейшее существование на земле…
Римляне тогда отправили древнегреческих физкультурников на историческую свалку так же, как метла садовника отправляет в мусорный бак попавшихся на ее пути трудолюбивых муравьев и гордящихся своей физической силой навозных жуков.
И олимпийские чемпионы, и зеваки с трибун греческих стадионов заняли в конце концов идеально подходящие им места в социально-пищевой цепи.
Призеры, медалисты и члены сборных команд приобрели достойную их рельефной мускулатуры профессию гладиаторов — обреченных клоунов римского цирка.
Там, впервые в своей карьере, они получили наконец шанс биться за ценности настоящие, а не мнимые — за право прожить на земле еще хотя бы несколько часов до следующего представления для почтеннейшей публики.
Менее титулованных греческих спортсменов и их болельщиков ждали римские галеры, каменоломни и оловянные рудники…
— Простите дорогой Тригг, что вынужден прервать вас, но я вижу на горизонте несколько военных парусников. Судя по рангоуту — это британцы. Интересно, что они делают тут, на Балтике?
— А разве Россия сейчас не воюет с Британией? Странно… Мне казалось, что уже давно пора…
— Мне пока об этом ничего не известно… Но, похоже, они идут прямым курсом на Кронштадт и Триггервиль. Не нравится мне это… Вероятно, мне придется покинуть вас на время.
— Вы что, собираетесь на плоту атаковать британскую эскадру?
— Именно так. За меня не беспокойтесь — «Неустрашимый» рожден для морского боя, как егерь для охоты.
— Я это сразу понял, дорогой барон, — эти три двадцатифунтовые мортиры на юте, наполненные селедкой, дают очень сильный кормовой крен…
Он немного усложняет буксировку, но не причиняет мне никакого беспокойства, просто я делаю мягкие хвостовые гребки с учетом фактора низкой кормовой осадки вашего судна.
— Эти орудия я когда-то снял с крепостной стены Копенгагена. Датчане тогда обнаглели: их рыбаки повадились ловить селедку прямо у меня под окнами, всего в сотне миль от Триггервильской мызы. Пришлось навестить их столицу и, в качестве контрибуции за моральный ущерб, забрать со стены форта дюжину новых, прибывших из Британии, мортир. Пару штук я потом подарил Его Высочеству наследнику престола, полдюжины и сегодня стоят в Батарейной бухте, а эти вот — несут службу на «Неустрашимом».
— Два плюс шесть, плюс три — равно одиннадцати. А была ведь дюжина, не так ли?
— Да, действительно, это вы точно заметили. Должно быть, потерял одну во время шторма на Доггер-банке… Но — еще раз простите, дорогой Тригг, — мне нужно подготовить артиллерию к бою: очистить стволы от селедки и просушить порох.
— Это те мешки со штампом Ост-Индской кампании, на которых написано «черный кайенский перец три креста»?
— Да, они самые.
— Вы уже составили план сражения? Мне бы хотелось поддержать вас огнем и маневром…
— Нет-нет-нет! Вы мой гость на «Неустрашимом», и мне неловко доставлять вам даже мелкие неудобства. Думаю, что бой будет недолгим. «Неустрашимый» подойдет вплотную к борту их флагмана — кажется, это «Инвинзибл» — и в упор даст залп на уровне ватерлинии. С исчезновением лидера на эскадре начнется паника, комендоры станут палить куда попало. В этом дыму «Неустрашимый» будет абсолютно неуязвим.
Тем более что бортовые пушки фрегатов и корветов не приспособлены для стрельбы по плотам. Думаю, я задержу вас тут не более чем на час-полтора…
— За час-полтора уже стемнеет, а я обещал быть у Треллеборга до захода солнца. Мне все же кажется, что я могу вам помочь в противостоянии с британским флотом, а заодно и сильно сберечь время.
— У вас есть другой план?
— Достаточно простой. Я прямо сейчас ухожу на глубину и затем всплываю прямо под килем у главного британца. Адмирал решит, что «Инвинзибл» напоролся на необозначенный на карте риф.
Остальным кораблям конвоя ничего не останется делать, как повернуть назад — ну какая война может начаться без флагмана?.. Вернуться они сюда смогут только через полгода — не раньше. Надо ведь будет давать разъяснения в Адмиралтействе. Затем посылать сюда картографическую экспедицию…
Бюрократическая волокита — это, знаете ли, иногда страшнее пушечных выстрелов…
Во всяком случае, эта навигация для них уже будет потеряна.
— Похоже, вы правы, дорогой Тригг! К тому же я ведь и не знаю истинных целей британского флота в этой части Балтики. Может быть, они собираются свернуть у Ренинского маяка и отправиться в Данциг? В этом случае было бы несправедливо их так сурово наказывать.
А ваш план, кроме того, будет иметь еще и воспитательное значение для английского юношества — после аварии с флагманом молодые кадеты станут серьезнее изучать картографию и лоцманское дело…[6]
6. Футбол
Восточная Балтика. Траверс Треллеборга. Цилиндры курляндопитеков, Рембрандт в шатре Мюрата. История Атлантического футбола до Кондора II. Спортсменство как общественный недуг и причина гибели великих империй.
— … Я восхищен вашим искусством подводной войны. Браво, дорогой Тригг. Это было столь изысканно, что я с трудом удержался от салюта в вашу честь. Вы случайно не поранились о бронированное днище? «Инвинзибл» — крепкий орешек!
— Да… Слегка ушиб третий спинной шип. Но это не страшно. Заживет как-нибудь. Не первый раз.
— У меня на мызе есть крепкие базальтовые цилиндры от старого колодца курляндопитеков, что жили у нас в доисторические времена. Когда вернемся, мы попробуем надеть один из них прямо на ваш третий шип — должно получиться что-то вроде боевого перстня. Я видел такие на росписях древних храмов в джунглях Индокитая.
— Хорошая идея. Вы, вероятно, имеете в виду барельефы Ангкор-Вата и храмы в долине Меконга? На них изображены мои двоюродные братья. Им пришлось поучаствовать в создании индийского эпоса «Махабхарата» и камбоджийских историй о Ворвонге и Сарвонге… Когда-нибудь я вам расскажу… Был бы вам очень благодарен за такой перстень. Сегодня уже трудно найти настоящих мастеров обработки базальта.
— Ну, наш колодезный цилиндр и обрабатывать не надо. Спасибо курляндопитекам… Сядет как влитой! Но, я вижу, мы уже у цели. Судя по всему, это Треллеборг — прямо по курсу горят его огни.
— Да, это он. Я оставлю вас, барон, ненадолго. Постараюсь вернуться до рассвета.
— Конечно, конечно. А я пока займусь очисткой мортир от селедки — надо быть готовым ко всяким неожиданностям: кто только не ходит в этих местах…
И был прохладный вечер, и было туманное утро…
Летом, во время штиля, Балтийское море иногда напоминает соленые озера Туркестана и западной Монголии.
Тишина, озерная рябь воды, обжигающее июльское солнце днем и зимняя свежесть ночью…
Уют и гармония царили на «Неустрашимом», медленно дрейфующем между шведским Борнхольмом и датской Зеландией.
Почистив пушки и зарядив их новейшим бездымным порохом, барон укутал ноги перуанским пледом и безмятежно расположился в плетеном гамаке с бутылкой «Секешфехервара» в одной руке и коробкой гаванских сигар — в другой.
Он никогда не курил, но сигары Cohiba всегда держал при себе для ощущения полноты жизни, а также красоты и богатства мироздания.
С каждым глотком триггер-виски на командора накатывали волны воспоминаний… Сначала — о туркестанском походе, затем — о рейде по тылам армии Ост-Индской компании и войне во французских колониях …
Теплый вечер располагал к сентиментальности и романтическим грезам…
Как жаль, что Триггг45 не состоит на императорской службе — столько чудесных подвигов он мог бы совершить, поддержав, например, с моря атаку синих кирасир в бою под Штральзундом или оборону Барклая в битве под Дрезденом — речка там как раз вполне судоходна.
А уж сколько благородных дел можно было бы наворотить вдоль всего течения Дуная от Шварцвальда до Констанцы…
Но, как бы то ни было, этот славный потомок атлантов уже несколько тысяч лет в отставке и вряд ли согласится принять новую присягу.
Барон тяжело вздохнул и грустно выдохнул — а как было бы замечательно служить с таким молодцем в одном строю…
Мечты триггервильского помещика были прерваны тихим всплеском у правого борта — из воды показалась голова многомудрого ящера.
— Добрый вечер, точнее утро! Я уже давно тут, но боялся вас разбудить. Столь живописной картины я не наблюдал с тех пор, как однажды, лет двести-триста назад, в Амстердаме, я заглянул в окно мастерской Рембрандта ван Рейна… Кажется, по отчеству он был Харменсович.
— Вы очень деликатны, дорогой Тригг. У вас великолепный русский, но русифицировать специально для меня отчества иностранных подданных, наверное, совершенно излишне. И, хотя я мало понимаю в живописи, мне известно, что картины этого голландца стоят огромных денег.
Помнится, мне досталось более полудюжины его творений — они висели в походном шатре Мюрата. Он не успел их забрать при отступлении из Лейдена.
За эти несколько картинок я получил потом у пруссаков двенадцать пудов овса для эскадронных и обозных лошадей и еще серебряную табакерку, которую потом променял у австрийцев на новый тирольский хлыст из воловьей кожи…
Я думаю, что мы можем вернуться к Триггервильскому волнорезу ко второму завтраку. Вы ведь закончили свои дела здесь, не правда ли?
— Да, вполне можем выдвигаться. Я думаю, что нам стоит немного изменить обратный маршрут, чтобы не столкнуться с возвращающимися британцами…
Восточная Балтика, севернее острова Ренин.
— Вы меня ни о чем не спрашиваете, барон, но вас, наверное, интересует цель визита в шведские воды?
— Знаете, дорогой Тригг, в начале прогулки мне было как-то неловко спрашивать об этом, а теперь, после вашей блестящей подводной атаки и поворота британской эскадры на обратный курс, у меня ощущение, что главная цель достигнута, хотя, конечно, все и произошло довольно спонтанно. Вы, вероятно, хотели навестить тут своих родственников, не так ли?
Мне гораздо более интересно было бы услышать от вас продолжение рассказа об Олимпийских играх. Особенно о том влиянии, которое они оказали на ход истории.
— Ну, на ход истории повлияли не только они. Я ведь просто привел пример, хорошо известный в вашей цивилизации — насколько я знаю, историю Греции и Рима в России изучают довольно подробно.
— А как все это выглядело в Атлантиде? Там тоже соревновались в метании каких-нибудь дисков и позировали для гипсовых скульптур?
— По большому счету, за пределами здравого смысла всегда можно найти множество занятий. Было бы совершенно излишним все это перечислять и конкретизировать. Хотя разговор о некарточных играх я начал с атлантического футбола…
— Буду признателен, если вы все-таки расскажете мне об этом таинственном процессе.
— Таинственности в нем не больше, чем в колке грецких орехов. У нас эта игра называлась «тануот», что можно перевести как «бей, пока не позеленеет». В далекой древности у нас это было разновидностью дуэли — развлечением воинов, заскучавших на зимних квартирах. Как вы знаете, в армейской среде конфликты между молодыми офицерами неизбежны. Поэтому для того, чтобы не пускать на самотек эту проблему, еще во времена Кондора Второго[7] было решено проводить по выходным коллективные дуэльные дни.
Игроки делились на две команды, которые, выстроившись напротив друг друга в шеренги по одиннадцать человек, по очереди бросали в противника чугунные ядра. Игрок, поймавший и удержавший ядро, оставался жив. Проигравший же уходил в мир теней. Наградой победителям была жизнь. Некоторым бонусом еще прилагалось освобождение от взыскания за нарушение воинской дисциплины.
Это древнее развлечение после победы над кентаврами возродилось с новой силой, только в совершенно извращенном виде.
Каждый штрих новой игры был наполнен оскорблением воинской чести и достоинства.
Вместо чугунных ядер противники стали перебрасываться кожаными шарами, набитыми тряпьем.
Появились мастера броска «спортивного» шара рукой, ногой и даже головой.
Древняя традиция превратилась в цирк.
Механизм уничтожения чести, достоинства и здравого смысла во всех странах примерно одинаков. За десять тысяч лет я наблюдаю одно и то же: Атлантида, Греция, Рим, Ацтеки, Инки…
— Да… Грустная картина… А почему вы считаете этот самый атлантический футбол опаснее какого-нибудь бега на длинные дистанции или гонки на колесницах? Хотя, кажется, догадываюсь…
Если даже один моральный урод всегда опасен, то целых два взвода уродов, очевидно, опаснее в разы?
— Не совсем так. «В разы» — означает арифметическую прогрессию, а тут прогрессия геометрическая.
За игрой двух подразделений гороховых шутов наблюдают и морально приобщаются к смысловому абсурду десятки и даже сотни ни в чем не повинных зрителей. Замечу, что на больших площадках типа римского амфитеатра Флавиев счет может идти и на тысячи.
Известно, что при долгом наблюдении за звездным небом и погружении в тишину мысли приобретают философское звучание.
При частом же и привычном наблюдении за откровенным абсурдом мысли исчезают вовсе, а при длительном и активном сопереживании абсурду теряется уже и самая надежда на восстановление нормального мыслительного процесса.
— А зачем наблюдатели вообще приходят на игру? Самих игроков теоретически можно понять: жизнь наскучила, хочется встряски или хотя бы имитации здоровых эмоций. А что же такого находят там зрители?
— Ничего и не находят. Разве что иллюзию братства и иллюзию сопереживания.
— Ааа… Что-то вроде маршировки на параде под звуки барабана, только сидя в чулане на кухонном табурете без парадного мундира, а заодно и без барабана!
— Именно так. А потом, как я уже говорил, запускается механизм добровольной слепо-глухоты.
Все идет по одному и тому же сценарию. Иллюзии постепенно вытесняют реальность.
Простые солдаты всегда побеждают напыщенных спортсменов.
С римлянами в дальнейшем получилось то же самое, что и с побежденными ими же греками.
Если раньше в качестве гладиаторов выступали рабы и военнопленные, то в дальнейшем желание покрасоваться на арене победило и римский здравый смысл. Болезнь спортсменства была подхвачена сначала знатью, а затем и плебсом.
Потребовалась всего пара сотен лет, чтобы ремесло спортсмена-гладиатора стало престижным.
Воин несет свою службу вдали от родного дома, и подвига его никто не видит. Гладиатор же упивается вниманием публики и аплодисментами в свою честь.
В боях на арене цирка участвовали тысячи римских недорослей. Они гордились накачанными мышцами и мастерством индивидуального фехтования…
Прошла еще пара сотен лет, и Империя рухнула под ударами варваров.
Совсем неспортивные готы вошли в ее столицу, не встретив никакого сопротивления ни от увешанных лавровыми венками цирковых бойцов, ни от их азартных поклонников.
История повторялась снова и снова на разных материках и континентах.
— Вы хотите сказать, что все великие цивилизации погибали из-за так называемых «спортсменов»?
— Не только от них, конечно. Спортсмены были лишь творцами иллюзий. Тех иллюзий, что очень похожи на правду. В одном ряду с ними можно поставить разве что театральных актеров и публичных политиков…
— Знаете, Тригг, в своей жизни я ни разу не сталкивался ни с какими спортсменами. Благодаря вашему рассказу теперь я чувствую себя хорошо подготовленным к таким встречам.
Мне кажется, что пары ударов эспадроном плашмя будет вполне достаточно для возврата здравого смысла в пустую башку. Это, кстати, полезно и для избавления от иллюзий.
Помнится, когда наш полк стоял на зимних квартирах в Малороссии, полтавский городничий возомнил себя флигель-адъютантом и послом по особым поручениям Его Императорского Величества. Приехал как-то в офицерское собрание и зачитал там свой меморандум о запрете цыганского пения, вина и азартных игр. Так никто его и пальцем не тронул, потому как все поняли, что он во власти иллюзий и спросу с него нет.
Сдали его в багажное отделение почтового дилижанса и отправили в Самарканд.
Ямщику, помнится, дали двадцать рублей ассигнациями — на водку и непредвиденные расходы, чтобы довез багаж до места в целости и сохранности… Обратно городничий вернулся лишь спустя полгода и совершенно другим человеком. Он не только забыл про все свои иллюзии, но еще и стал образцом высокой морали — любой проигравшийся в карты офицер или даже юнкер всегда теперь мог занять у него сумму, необходимую для дальнейшего продолжения игры… Говорят, что он потом женился на цыганке и ушел с табором в Кострому.
Не зря доктора считают, что сухой воздух Туркестана обладает целебными свойствами.
7. Вставка на мелованном листе бумаги
Дочери адмирала Крейга и их литературные экзерсисы. Дабл-тупик и расшифровка этого явления. Проплывы у Английской набережной и разгадка Лох-Несского феномена.
Примечание составителя:
На этом листе старинной рукописи, к сожалению, отсутствует порядковый номер. Главный электрик ораниенбаумского музея предполагал, что, вероятнее всего, текст должен был находиться в первых главах повествования.
По словам Романа Ивановича, этот лист был расшифрован не им и даже не другими электриками музея.
Мелованная бумага с текстом таинственного содержания была найдена женой мастера Ольгой Феоктистовной во время генеральной уборки общественной приемной председателя райсовета Лебяженского сельского поселения.
Вместе со стопкой иллюстраций журнала «Нива» за 1892 год листок находился под старой клеенкой на ломберном столике красного дерева, что всегда стоял слева от кожаного дивана и служил подставкой для гимнастических снарядов председателя, увлекавшегося гиревым спортом.
Судя по характерным англо-германизмам и старо-гэльским речевым оборотам, можно предположить, что монолог Триггервильского ящера был пересказан кем-то из семейства адмирала Крейга, прибывшего с Оркнейских островов на постоянное место жительства в Россию в середине девятнадцатого века. Семья адмирала снимала дачу в Ораниенбауме по соседству со старым пакгаузом, который в те годы и был переделан в музейное хранилище.
С большой долей вероятности можно сказать, что составителем первой части документа была младшая дочь Крейга Вильгельмина Генриховна, освоившая русский язык намного позже своих сестер: Агнеты и Шарлотты. Последняя, скорее всего, является и автором второй части предлагаемого текста. Сие предположение следует из того, что вторая часть монолога написана тем же почерком, что и довольно крупная пометка на полях: «Вильгельмина — дура! Ш. К.» Другой расшифровки инициалов Ш. К., кроме как Шарлотта Крейг, Роман Иванович не представил.
Текст Вильгельмины Крейг:
…я понял, что иметь место мечта осуществлейшн. Хотел именно этот мечта и получить его.
Только вот рано утром я был нормальным зольдатом Гранд Атлантиден, с две руки, две ноги и с прической а-ля «центурион ин амфитеатрус». А после ланча я уже превратилсион в гранд лизарда с клыками и длиинным хвостейлом.
Первые хандреды лет и зим я был вери счастливэйшн. Были ликвидэйшн все проблемсы.
Я был полон жизненных сил и энергичен, как свора ирландских волкодавов Кембриджского охотхозяйства.
Но один проблем на протяжении веков есть и остается неразрешим. Он и сейчас неразрешим. Все мечты стали были реализаэшн. Кроме одной.
В облике динозауруса живет душа романти́к. Романти́к — человека, а не хвостатого лизарда.
У меня никогда не есть прекрасной дамы, есть только фэнтэзи о ней. Но фэнтэзи так и есть фэнтази. В них нет истинного натюрлих.
И вообще, какой там может быть натюрлих без женской красоты, без души, без декольте и всего остального, включая корсет.
Динозаурус может изучить всю хи́стори и фило́софи мира, но он не может приглянуться ни одной даме, тем более прекрасной.
А без этого и философи не нужна никому. Даже самому интеллиджент последователю Сократа, Диогена и Спинозы толку от всего этого нет никакого. Все эти хандреды лет и зим занимаюсь только тем, что ищу выход из этого дабл тупика.
Текст Шарлотты Крейг на другой стороне листа:
Первая проблема — это отсутствие прекрасных дам на дистанции до двух пушечных выстрелов от моих ночных грез и дневных мечтаний.
Стоит хоть одной прекрасной даме увидеть динозавра даже на горизонте, как волосы у нее тут же становятся дыбом, а глаза стекленеют от ужаса.
Когда-то от грозного рыка Ричарда Львиное Сердце приседали боевые кони, а вражеские почтовые голуби теряли ориентацию в пространстве. Что касается меня, то я уже почти оглох на одно ухо от дамского крика, душераздирающе громкого и высокочастотного.
И это несмотря на то, что уши морского ящера легко переносят перепады давления в десятки и сотни атмосфер. Но что делать? Приходится быть осторожным и признать, что женская красота обладает силой ультразвука совершенно непостижимой природы.
Второе ухо я, правда, сохранил в полном здравии, поскольку вовремя успел заткнуть его кончиком хвоста. Теперь в случае опасности я затыкаю оба уха специальными берушами из средиземноморской губки.
Вторая проблема — это поиск пути к возврату человеческого облика. Его необходимо вернуть хотя бы на короткое время беседы с прекрасной дамой. Много не надо. Только чтобы можно было пригласить ее на чашку кофе с маленьким тортом в небольшой ресторации. Желательно на какой-нибудь океанской набережной, чтобы в случае неожиданного вскрика я бы мог занырнуть в ближайшую глубину.
Думаю, часа будет вполне достаточно, чтобы она могла разглядеть мои благородные намерения и чистую душу. Не знаю, смогу ли навсегда вернуть себе человеческий облик, но был бы счастлив получить его хотя бы на время.
Совместить в одной точке решение этих двух проблем невероятно сложно. Во всяком случае, я не ожидаю на этом пути каких-то мгновенных результатов.
Некоторые мысли по этому поводу уже есть. По крайней мере, я знаю одно место на планете, будто созданное для встречи с прекрасной дамой. Это променад на Английской набережной в Санкт-Петербурге. Вся обстановка там соответствует моим духовным потребностям, о которых я уже говорил.
Прямо у воды есть несколько изысканных кафетериев, где подают кофе по-бразильски с хрустящими круассанами и легким ажурным кремом в отдельной тарелочке. Глубина реки прямо около причала не менее шести-семи метров.
Относительно недавно около местной пристани были проведены земляные работы по углублению дна для стоянки океанских кораблей. Это очень и очень удобно для всех мореплавателей. С учетом мутности невской воды, это место просто создано для засады.
Иногда в подводном положении я прохожу по невскому фарватеру прямо к швартовым кнехтам, где, замаскировав голову связкой лопухов, имею возможность наблюдать за ходом светской жизни прекрасных дам столичного общества. К моему сожалению или счастью, петербуржские дамы вместо меня могут видеть только дырявые лопухи, застрявшие у причальных свай. Но, так или иначе, место для поиска уже определено.
А вот в решении второй проблемы я еще только в начале пути.
Мое превращение в триггеозавра происходило при таких обстоятельствах, которые очень трудно повторить. Трудно, но теоретически возможно. Тешу себя надеждой, что, если мне удастся собрать эти обстоятельства воедино, может появиться и шанс на обратное превращение. Пусть и временное…
Нужно-то всего лишь, чтобы наклонилась земная ось, прогремели громы и отсверкали молнии, день стал равен ночи, горизонт окружил меня с севера, юга, запада и востока, произошло извержение вулкана и еще что-то там по мелочи.
И главное — в этот момент я должен лежать на пляже и мечтать о несбыточном.
Последнее время жить я стараюсь в непосредственной близости от Английской набережной, но иногда приходится отправляться в командировки по местам разных географических аномалий.
Я уже полностью изучил практическую вулканологию и гипотетическую сейсмологию, теорию цунами, а также метеорологию снежных и дождевых осадков, знаю все о солнечных пятнах и космических протуберанцах.
Дело в том, что недавно, всего пару десятков лет назад, мне в голову пришла интересная и многообещающая мысль. Велика вероятность того, что мне нет необходимости искать какое-то особенное место, где все перечисленные катаклизмы произойдут одновременно. Так или иначе, мое превращение было подготовлено мной же самим — моими мечтами и скрытыми желаниями.
Что хотел, то и получил.
Все эти громы и молнии могли быть лишь эффектным дополнением, подчеркивавшим серьезность момента.
Может быть, мне удастся когда-нибудь собрать впечатления от всех географических и погодных аномалий типа разных там землетрясений, извержений вулканов, ливневых снего-грязе-дождей и магнитных бурь. Это, конечно, при условии, что я не буду лениться.
Я многого достиг за последние годы. Стараюсь не пропустить ни одного вулканического извержения. И всегда знаю точное время начала процесса выброса как пепла, так и базальтовой лавы.
Папуасы, живущие в окрестностях вулкана Кракатау, считают меня своим ангелом-хранителем. Стоит тамошним рыбакам увидеть мой хвост или спинные шипы — они начинают бить в специальные барабаны, предупреждая односельчан о скором стихийном бедствии. Фигурки с моим изображением продаются в каждой сувенирной лавке.
Все же, несмотря ни на что, есть в моей сегодняшней внешности что-то привлекательное.
Стоило мне разок всплыть на поверхность в шотландском озере Лох-Несс, как я стал тут же талисманом и для тамошних обывателей. Оказался я там совершенно случайно — просто изучал сейсмологическую активность тех мест и заплыл в подводный тоннель, который и привел меня в абсолютно бесполезное озеро.
С тех пор в Шотландии обо мне слагают легенды.
Думаю, у меня все-таки есть шансы покорить хоть одно женское сердце…
А вы как думаете, барон?
Несмотря на стилистическую достоверность этого отрывка, приходится признать, что он совершенно не соответствует объективной реальности. Вероятно, Шарлотта Крейг решила приукрасить попавший в ее руки текст придуманными романтическими фантазиями.
По свидетельству очевидцев, триггервильский ящер никогда не проявлял желания вернуть себе человеческий облик. Напротив, на протяжении последних нескольких тысячелетий Триггг45 многократно способствовал переходу множества достойных людей в благородное сообщество триггеозавров.
8. Цыгане Батарейной бухты и эмансипация
Волнорез Батарейной бухты. Полдень. Ария Хозе из оперы Бизе и валлийские фузилеры. Курляндские цыгане и их ансамбль цыганско-курляндской песни. Первый и второй завтраки. Коварный казбебуш из покоев Осман-паши. Основной инстинкт и равенство полов.
— Дорогой барон, а кто эти люди в ярких одеждах, что так живописно расположились в шатрах на этом пляже?
— Это курляндские цыгане. Мой сюрприз специально для вас. Держу пари, что вы давно не видели настоящих цыганских плясок и не слышали настоящего цыганского пения.
— Вообще-то я его никогда не слышал. Если не считать арию Хозе из оперы Бизе — ее декламировал итальянский тенор, стоя на одном из Геркулесовых столпов. Слышно было по обе стороны Гибралтарского пролива.
Сказать, что это было отвратительно, — значит ничего не сказать. Этот тенор, по примеру одного древнего грека, набил себе в рот камней и таким образом тренировался в громком пении. Он крутился и приплясывал на месте, колотил бубном по своей толстой ляжке и издавал мерзостные клокочущие звуки.
— А почему вы считаете, что это была именно ария из оперы Бизе, а не марш валлийских фузилеров из Лландогер-троу? Мне кажется, вы в точности описали именно его…
— Ну вряд ли в тексте марша фузилеров есть слова: «Тореадор, смелее в бой». В один из самых драматичных моментов этой арии певец случайно проглотил тренировочные камни и допевал партию уже без них. Так что некоторые слова я успел разобрать…
— Уверяю вас, что пение наших курляндских цыган не имеет никакого отношения ни к опере Бизе, ни к маршу фузилеров. Кроме того, в их репертуаре нет ни «Черных очей», ни «Ай дану данай» и разной другой цыганщины. Они исполняют марши полков легкой и тяжелой кавалерии Российской империи. Иногда по просьбе гостей поют гимн Непальского королевского дома.
Дисциплина у них образцовая, чистота казарм выше всяких похвал, а послушать их виртуозных барабанщиков к нам приезжают из самой Пруссии.
— Вы уверены, что говорите о цыганах?
— Я говорю о наших курляндских цыганах. Говорят, что их исторической родиной является не разноцветно-лоскутная Индия, а строгий и воинственный средне-гималайский Непал.
— Очень интересно… Не пригласите ли их к нашему шалашу?
— Сию же минуту…
Барон достал из кармана камзола боцманскую дудку и сыграл на ней «Большой сбор». Пестрое броуновское движение на пляже тут же прекратилось, и уже через несколько секунд у волнореза стояли по стойке «смирно» две шеренги непальских гурков, вооруженных барабанами и боевыми флейтами.
— Вот они, наши цыгане! Чудо-молодцы! Как вы их находите?
— Да, я узнаю этот типаж. Их непальские родственники обычно служат в спецподразделениях Британской армии и армии Ост-Индской компании. Вам повезло с музыкантами, барон! Как я вижу, среди них есть не только средне-гималайские азиаты, но и представители других благородных народов Европы, Азии и обеих Америк.
— Сегодня День Летнего Солнцестояния — в Триггервиль приехало много моих друзей. Все они являются резервистами нашего цыганского хора.
Как правило, заглядывают сюда по престольным праздникам и еще на тренировочные сборы.
— Я вижу, что среди ваших замечательных цыган есть и женщины. Они поют или танцуют?
— И то и другое. Кроме того, умеют метать в цель штыковые лопаты и убивать взглядом.
— Я в восхищении, барон! Еще не слышал ни одной цыганско-курляндской песни, но уверен, что такого танцевально-музыкального коллектива не было даже у самого короля-солнца Людовика Четырнадцатого. Дайте перевести дух…
Женская часть труппы просто сражает наповал… Как представлю их поющими, так сердце замирает.
Последний раз я был в таком состоянии лет шестьсот назад, в Тирренском море, когда во время извержения Везувия меня сначала накрыло пеплом, а потом по голове ударила шаровая молния.
— На вас, наверное, так подействовал синхронный выстрел голубых, карих и черных глаз курляндских цыганок. Не переживайте… Если бы они действительно захотели применить свое оружие в полную силу, то обязательно спросили бы на это разрешения у регента хора. Впрочем, перед тем как они запоют, я бы посоветовал морально подготовиться…
— Я уже приготовился. Наверное, лучшим решением будет попросить их не петь сегодня, дабы не приземлять высокий полет моей фантазии…
— Тут я с вами полностью согласен, Тригг. Фантазия всегда бежит впереди реальности, и довольно далеко впереди. Не нужно ее задерживать и приземлять конкретикой.
От себя же могу заверить, что таких густых басов и таких насыщенных меццо-сопрано вы не найдете ни в Вене, ни в Милане. Можете совершенно спокойно и с чистым сердцем рассказать об этом вашим близким.
Но… мы заговорились. Может быть, приступим к завтраку? Сегодня в честь праздника у нас жареные корни триггервильского камыша и балтийские печеные устрицы под еловым соусом.
— С удовольствием все это отведаю, господин барон, только мне нужно еще пару минут, чтобы прийти в себя и отдышаться после увиденного…
— Простите меня, что столь необдуманно подверг вас такому испытанию. Я забыл предупредить, что без подготовки нельзя смотреть курляндским цыганкам в глаза. Хотите, я попрошу их надеть черные очки?
— Боюсь, что это не сильно поможет…
— Тогда давайте сегодня просто отобедаем вдвоем. Я извинюсь перед дамами и объясню ситуацию. Они поймут, не первый раз, слава богу…
Тем не менее, одной проблемой у вас стало меньше, дорогой Тригг. Вы теперь избавлены от патрулирования светского променада на Английской набережной. Заметьте, что ни одна из цыганских дам и бровью не повела при виде вас.
И уж тем более не повысила голос даже на полтона.
— Я до сих пор пребываю в изумлении от увиденного. Поверить не могу… Дайте перевести дух…
Барон подошел к регенту хора и что-то тихо сказал ему на ухо. Тот мягко улыбнулся и понимающе кивнул. Тут же последовала команда: «Разойдись!» При произнесении последней буквы этой команды на пирсе не осталось даже следов на песке. Как будто и не было никого…
Второй завтрак.
— Знаете, барон, а ведь жареный камыш по вкусу очень похож на колумбийский батат. Он тоже из рода пасленовых?
— Я как-то никогда не думал об этом. Ботаническими исследованиями занят мой добрый садовник Мюллер. Это новый псевдоним известного глобального философа Пахома Никонова, моего ординарца. Под простой немецкой фамилией он публикуется в научных журналах Европы… Вам, наверное, будет интересно обсудить с ним прошлогодний урожай пасленовых и бобовых… А еще он может такие вещи рассказать про какую-нибудь сложноцветную завязь в лепестках горчичных орхидей, что вы забудете обо всех противоречиях между Платоном и Сократом.
— Ну, это как-нибудь в другой раз. Я пока нахожусь под впечатлением от женской части цыганского хора. Увиденное сегодня всколыхнуло в душе целый пласт уже, казалось, забытых воспоминаний.
— Вот не ожидал. Неужели вы не имели успеха у женщин?
— Тут дело не в «успехе» или в «неуспехе». После той злосчастной победы над кентаврами процессы распада коснулись и этой сферы…
— Вот как? И тут успели нагадить! Что же такое стряслось? Они, наверное, одурманили вас грибными отварами на основе балканских мухоморов и корней черного саксаула…
Помнится, во время второй Турецкой кампании под Адрианополем ротмистром Растеряевым и его людьми было поймано около дюжины вражеских лазутчиков.
И все как один — евнухи из гарема Осман-паши. Этот подлый Осман, видя неизбежность сдачи города, решил обезопасить свой гарем, причем совершенно бесчестным способом. Он приказал своим кастрированным нукерам тайно подсыпать в наши полковые бражные бурдюки особый зловредный порошок коварного действия. Называется он казбебуш.
Этим казбебушем в султанских покоях поят местных сантехников, если им предстоит работа по профилактике или починке водопроводных труб на женской половине дворца.
Благо все лазутчики были вовремя изловлены и выпороты так, чтобы другим неповадно было. И, хотя благодаря бдительному ротмистру никто из гусар и казаков не пострадал, тем не менее, не все прошло так гладко, как хотелось бы.
Фельдъегерь Гиацинтов из штаба корпуса случайно обнаружил валявшийся у дороги целый мешок с казбебушем. Решив, что это дорогой турецкий табак, он набил им себе целую трубку и выкурил ее в ожидании ужина.
Весь следующий день Гиацинтов не выходил из палатки, а после взятия города даже не поехал прикоснуться ни к одной из его достопримечательностей… В себя пришел он только через пару недель, когда к нам в лагерь приехала артель румынских модисток для пошива новых доломанов.
Мы все тогда очень переживали за боевой дух фельдъегеря …
— Эх, барон, если бы все было так просто. Если кто-то один отравил, то кто-то другой и вылечить сможет… Тут дело в другом. Вы когда-нибудь слышали о женской эмансипации?
— Это что-то французское, вероятно.
— Да, именно… «Эмансипэ» — это завершающий компонент к знаменитой убийственной триаде — либерте-эгалите-фратерните — Свобода-Равенство-Братство. Без него все эти людоедские лозунги все же имели бы шанс на наполнение вполне приличным содержанием. Вы ведь помните Французскую революцию, во время которой и появились все эти смысловые перевертыши? Это ведь было совсем недавно…
Свобода от совести, Равенство на эшафоте и Братство на кладбище… Только приход Бонапарта к власти избавил французов от завершающего и смертельного удара эмансипацией.
К сожалению, в Атлантиде все было гораздо трагичнее.
— Вы не говорили о каких-либо революциях на вашей родине…
— Их и не было. Все было гораздо более разрушительно. Сейчас я уже понимаю, что все эти призывы свободы, равенства и братства в основном били только по нервам и эмоциям.
Эмансипация ударила по самому главному — по основному инстинкту…
— То есть вы хотите сказать, что именно с нее и начались все безобразия?
— Трудно сказать, с чего все началось, но я уверен, что это была самая масштабная диверсия против здравого смысла во всей центральной Атлантике. Во всяком случае, другого ответа я найти не могу. Да и нет никаких других гипотез, кроме этой.
Я провел собственное расследование и обнаружил совершенно определенные закономерности, точно подтверждающие именно такое предположение. Я ведь когда-то изучал травматологию и, как специалист, сразу поставил медицинский диагноз этому явлению: сотрясение мозгов, причем всех сразу…
Видите ли, между мужчинами и женщинами различия настолько очевидны, что идея «равенства» между ними может появиться в голове только после удара по затылку дорической колонной из цельного каррарского мрамора.
— И много у вас было таких колонн?
— Очень много, к сожалению. На всех улицах и площадях, в парках, садах и променадах. Понаставили их на каждом шагу еще при родителе последнего императора — Андалузе Втором. Его любовь к монументальной архитектуре сыграла дурную шутку с его потомками, да и со всей империей…
— Никогда не думал, что мраморные колонны столь опасны…
— Давайте оставим пока эту тему. Хотя бы на несколько тостов. Давно это было, но, очевидно, нескольких тысяч лет мало для заживления душевных ран…
— Конечно, конечно… Тогда не вижу смысла не выпить за тяжелую кавалерию, поскольку за легкую мы уже пили несколько раз!..
9. Эмансипация, продолжение. Табу — фундамент прогресса
Батарейная бухта и ее значение в жизни европейского континента. Просвещенный консерватизм, батарея Раевского, Пятая бригада боевых кашалотов. Табу как основа цивилизационного прогресса. Барон Юкскюль в салоне мадам де Сталь и генерал Новосельцев.
Батарейная бухта даже в ненастную погоду всегда наполнена светом.
Лучи солнца здесь вообще никогда не исчезают: ни днем ни ночью, ни зимой, ни летом.
Днем они легко проходят не только сквозь слоистые облака, но и через хмурые тяжелые тучи, что приносит колючий полярный ветер из шведских фиордов.
Ночью за освещение местности принимаются морские светлячки, да так ярко и радостно, что образованные люди специально приезжают сюда почитать художественную и техническую литературу.
Всем ученым докторам Европы давно известно, что ночной загар гораздо полезнее дневного — он не только лечит меланхолию, но и ложится ровнее, да и выглядит намного лучше.
В Батарейной бухте часто можно встретить коренных жителей Лазурного берега, старого Баден-Бадена и новых Карловых Вар, приезжающих сюда на морские оздоровительные процедуры. Они бродят босиком по бескрайнему пляжу и при встрече раскланиваются, приподнимая котелки.
Люди из общества на этом берегу дышат озоном или пишут картины про бури и шторма, в подражание Айвазовскому.
Предприимчивые коммерсанты наливают во флаконы из-под флёрдоранжа целебную воду бухты и тайно увозят ее в Константинополь, где, запутывая следы, продают как французское средство от морщин.
От песчаных дюн за спиной и до корабельных мачт за горизонтом воздух тут наполнен солью свободы и духом истины в самой последней инстанции.
Художники всего мира едут сюда за вдохновением, писатели — за мудростью, физики — за парадоксами.
Барон Иоахим фон Юкскюль здесь просто живет и смотрит на море.
На «Неустрашимом», мерно покачивающимся у центрального волнореза, обед плавно перетек в полдник, а полдник уже начал демонстрировать все признаки ужина.
Печеные корни камыша имели такой успех, что пришлось повыдергивать весь местный камыш до самой Нарвы на западе и Черной Лахты на востоке.
— Дорогой Тригг, мы уже восемнадцатый раз пьем за пятую бригаду боевых кашалотов и примерно столько же — за батарею Раевского и Багратионовы флеши. И, хотя мне хотелось бы выпить также и за корпус Остерман-Толстого, я позволю себе напомнить вам о женском вопросе.
Мы никуда не будем торопиться — давайте еще пару раз выпьем за бригаду кашалотов, а уж за Остермана поднимем бокалы после вашего рассказа.
— Согласен. Я почти готов к погружению в те грустные воспоминания. Итак — за пятую бригаду!
— За пятую!
— Великолепно! Что мы сейчас пьем? Это уже не «Секешфехервар»? Жаль, если он кончился, я уже успел к нему привыкнуть…
— Это «Karaseff» — фельдъегерская крепкая. Боюсь, что мы с вами ликвидировали весь запас «Секешфехервара» последнего урожая. Но не переживайте, благородных напитков у меня на мызе хватит еще на несколько сотен бригад боевых кашалотов, а также и на все виды кавалерии, включая союзническую и вспомогательную…
— Очень рад, если дело обстоит таким образом. Я ведь, знаете ли, очень консервативен — если начал к чему-то привыкать, то с трудом обрываю нить этой привязанности. Даже к сорту виски. Хотя фельдъегерская крепкая мне тоже очень понравилась.
— Просвещенный консерватизм — это основа миропорядка. Я сейчас же пошлю своего адъютанта в Австро-Венгрию за «Секешфехерваром», к барону Фреттеру-Пико. Он не откажет мне в столь деликатной просьбе…
Думаю, что в ближайшее же время весь венгерский урожай этого триггер-виски будет в нашем распоряжении… А пока… Еще раз за пятую бригаду!
— Еще раз за пятую бригаду боевых кашалотов Саргассова моря! Я уточняю потому, что была еще одна пятая бригада, на Восточном театре, у островов Зеленого мыса, но я там не служил…
— Как я вас понимаю… Но вы намеревались рассказать о женском вопросе. С чего все началось?
— По правде говоря, никто и не понял, с чего конкретно все началось. Очень мягко и понемногу стали исчезать все смыслы — медленно, один за одним…
Такие понятия, как честь, совесть, доблесть и достоинство, не имеют четких границ, и процесс размывания и последующего их растворения в мутной жиже демагогии занимает длительное время. На это уходят годы, а то и десятки лет. Заметить подмену очень не просто. Обычно под удар попадает одно поколение, а почва из-под ног уходит уже у следующего…
Призывы к примитивному имущественному равенству принесли, конечно, множество бед всем цивилизациям, но именно равенство полов привело страну к тотальному исчезновению.
Женская эмансипация была последним и сокрушающим ударом по всем мыслящим гражданам от мала до велика.
— Вы хотите сказать, что кавалеры утратили благосклонность дам и наоборот? Разве такое возможно? Это ведь противно природе вещей!
— Абсолютно согласен. Но тем не менее это случилось…
— Как я понимаю, это было что-то вроде женского Пугачевского бунта? Только каким образом и зачем это все им понадобилось? Кроме того, в корсете и кринолинах можно сесть только в дамское седло, которое совсем не приспособлено не только для сабельного боя, но даже для дневного маршевого перехода.
— Никто до сих пор и не знает, зачем и кому это вообще понадобилось. Не было в этом процессе ни Пугачевых, ни Робеспьеров.
Как показывает опыт столетий — из ничего и возникает Ничего. Только так…
Знаете, чтобы стать скотиной, мыслящему существу совершенно не обязательно сразу переселяться в хлев или становиться на четвереньки рядом с домашней свиньей.
Стоит только поставить под сомнение некоторые цивилизационные запреты, и ваш дом сам по себе превратится в загон для скота. Без всяких архитектурно-дизайнерских переделок.
Наличие ТАБУ — это основа любой цивилизации. Ее фундамент.
Размой фундамент, и падет любая неприступная крепость.
— Это понятно. Вроде бы у Плиния Старшего есть рассказ о том, как Тиберий при взятии Лорентузы направил русло реки прямо на крепостной вал херусков. После того, как стены обвалились, им пришлось сдаться на милость победителей. Могу себе представить милость Тиберия и его легионеров…
— Мне кажется, что об осаде Лорентузы рассказывал не Плиний, а Саллюстий. Простите, что перебил.
— Похоже, вы правы, действительно, Саллюстий. Я вот, к сожалению, никогда не принимал участия в длительных осадах. Легкая кавалерия, особенно гусарские эскадроны, больше используются для разведки боем, преследования противника или разгрома его тыловых коммуникаций. Осада — дело саперов и канониров. Кстати, скоро ко мне приедет погостить старинный товарищ. Он, правда, из егерей, но после того, как с возрастом погрузнел, написал рапорт о переводе в канониры.
Командует сейчас Кронштадскими бастионами. Кстати, виски, что мы сейчас пьем, создан мною в его честь.
— Буду рад с ним познакомиться.
— Но мы немного отвлеклись от женской темы.
— Согласен. Я хотел сказать, что мужчины и женщины изначально абсолютно противоположны, как полюса на магните. Какое может быть между ними равенство? Установление равенства между полюсами может означать только одно — исчезновение взаимного притяжения.
Прошло уже несколько тысячелетий, а я до сих пор не знаю, как можно жить на свете без этого притяжения.
Слоняться из угла в угол, туда-обратно от Геркулесовых столбов до Огненной земли, изображая деловитость?
Сегодня утром я был сражен наповал взглядом цыганских глаз, цвета которых я даже толком не разглядел…
В одном взмахе тех ресниц было больше смысла, чем во всех прожитых мной тысячелетиях.
— Вы хотите сказать, что не общались с дамами уже несколько тысяч лет?
— Именно так.
— Они что, все погибли в той пугачевщине, то есть «эмансипации», о которой вы говорили? Неужели никто не выжил?
— То была эпидемия похуже чумы. Гораздо более смертоносная и беспощадная.
Как доктор, я уже знаю все стадии болезни, могу описать и даже составить подробный учебник для медицинских факультетов. Только давно уже нет ни моей страны, ни тем более этих факультетов — ни медицинских, ни гуманитарных, ни технических.
— Не могли бы вы хотя бы пунктиром обрисовать основные этапы этой болезни?
Вы ведь знаете, что я тоже не чужд врачеванию — почти знаком с Лейбницем, умею лечить малярию отваром табака, а ушибы — подорожником.
Кроме того, в совершенстве владею компа́сом, секстаном, астролябией и дистилляционным аппаратом… Думаю, что готов к постижению любой точной науки, тем более такой простой, как медицина.
— Я это сразу понял, барон, потому и рассказываю именно вам.
— Я весь внимание. Только давайте все-таки выпьем, наконец, за корпус Остерман-Толстого, а то мы как-то про него забыли…
— За Остермана!
— И за его корпус!
— Я начинаю уже привыкать и к «Фельдъегерской»… Так на чем я остановился?
— На стадиях болезни
— Тогда сначала и по порядку.
Первые признаки эпидемии выглядят хоть и парадоксально, но еще вполне прилично.
Речь поначалу идет о тяжелой женской доле, и, совершенно непонятно почему, из осознания этой тяжести вытекает требование о свободном допуске к голосованию в каком-нибудь собрании гороховых шутов типа парламента, народного царандоя или большого курултая.
Как правило, это требование довольно быстро исполняется, потому как никто в здравом уме и памяти не может всерьез воспринимать возможность коллективного решения действительно важных вопросов.
Вторым этапом идет требование равных прав с мужчинами в умственной и физической работе. Этот лозунг встречает еще меньше сопротивления по причине своей очевидной нелепости, поскольку никто никогда и не запрещал дамам самостоятельно искать доказательства теоремы Ферма или ворочать гигантскими веслами на боевых галерах.
Дальнейшие этапы накатывают волнообразно с очень небольшими интервалами — от абсурда в квадрате до абсурда в кубе, от ношения мужской одежды до мужского образа мыслей…
— Вы хотите сказать, что эта чума избирательно поражает только женщин?
— Нет, она поражает всех. Исчезающую женственность тут же приобретают мужчины, оказавшиеся в поражающей зоне культурной агрессии.
— Об этом мне хорошо известно, я про культурно-агрессивную зону. В восемьсот тринадцатом стояли мы на зимних квартирах на Елисейских Полях. Так вот, несколько гвардейцев отправились как-то в Гранд-Опера посмотреть на знаменитый французский канкан. После возвращения в казармы у всех начался ужасный зуд, сильно мешающий несению караульной службы.
Оказалось, что эти гвардейцы вместо театра попали на литературные декламации в салоне мадам де Сталь.
Узнав об этом, Иван Петрович Новосельцев — наш полковой доктор — прописал гвардейцам дегтярное мыло от блох и скипидарные примочки от вшей. И еще категорически запретил читать всякую беллетристику. Дозволил только философию и поучительные исторические хроники. Опытнейший был лекарь, я до сих пор следую многим его рецептам.
— Как медик, я полностью солидарен с вашим доктором, но, говоря об эмансипации, я имел виду немного другую культурно-агрессивную среду. Я говорил о силовых полях притяжения между мужчинами и женщинами. Чем больше мужского в мужчине и женского в женщине, тем больше сила этого магнитного притяжения. Сия научная пропорция понятна даже провинциальному гимназисту, никогда и не слышавшему о законах Ньютона или об аксиоме параллельных прямых.
И ещё один момент: любая потеря вольно или невольно становится чьим-то приобретением. Утерянная или отвергнутая дамами женственность сразу находит себе новых хозяев, и, увы, не женского пола.
Ничто не исчезает бесследно.
— Похоже на закон Михайло Ломоносова о сохранении вещества.
— Именно так и есть. Результат — полное исчезновение полюсов напряжения, необходимых для жизни и в прямом, и в переносном смысле. Ну и для продолжения жизни поколений, конечно.
Наш уход под воду был не столько бегством, сколько необходимым добровольным карантином от той страшной эпидемии.
— Много ли среди вас женщин?
— Нет ни одной. Думали, что уходим на время, но, когда вернулись, весь наш материк полностью исчез под водой. Я потом обнырял всю северную, южную и центральную Атлантику. Не спасся там никто. Да никто и не мог спастись, потому что для сопротивления нужна энергия, а её-то уже ни у кого и не осталось.
Только совсем недавно, по прошествии нескольких тысячелетий, лучшими умами нашего сообщества были разработаны методы привлечения женщин в ряды триггеозавров. Но о б этом я попозже расскажу.
Мы выжили — и это главное. А вот заварившие всю эту кашу кентавры, растворились в чужих землях и умерли от собственной гнили, успев изрядно отравить принявшие их народы.
— Дорогой Тригг, все, что вы рассказали, выглядит очень убедительно, но мне кажется, что вы сами являетесь убедительным опровержением упомянутых законов.
— Вы хотите сказать, что раз я такой, какой есть, значит, где-то существует мой противоположный полюс?
— Именно это и хочу сказать… Давайте пока возьмем философскую паузу и выпьем за Северный и Южный полюс! Никогда там не был, но обязательно заеду как-нибудь…
10. Философская пауза и небрежный поворот головы
Живучесть кентавровых идей. Подвиг генерала Огородова и верблюды
Курбаши-ака, Жанна д’Арк, Агуэн Слепой, «Илиада», «Одиссея» и Елена Прекрасная. Любовь Луизы к Арману и фехтование на алебардах.
— Знаете, Тригг, что я понял в своих занятиях философией? Главное в любой деятельности — это результат.
Иногда, конечно, бывает очень важен и сам процесс, как, например, в любви, но это как раз тот случай, когда процесс сам по себе является наградой.
В лекарском искусстве важно выздоровление больного, а не научное название диагноза или оригинальность лечения.
В искусстве войны важна победа над врагом, а не толщина докторской диссертации по стратегии или тактике.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я говорю о том, что обсуждение загадки атлантической, как вы говорите, «эмансипации» должно иметь целью победу над противником. А для этого надо как минимум знать, кто этот противник.
— Дорогой барон, противник, о котором я говорил, был побежден нами несколько тысяч лет назад. Более того, остатки выживших растворились в изгнании. Побеждать больше некого… Воевать просто не с кем…
— Конечно, те, кого вы называете кентаврами, давным-давно переправились на другую сторону Стикса, то есть попросту померли и теперь уже физически не могут никому докучать…
Но вы сами говорите, что остались живы их идеи. Нам осталось только выяснить, какие именно идеи и где конкретно они проповедуются в данный момент. Нужно провести что-то вроде рекогносцировки на местности.
— Вы предлагаете провести такую рекогносцировку на площадке между Северным и Южным полюсом? На всей территории земного шара?
— Насчет всего большого глобуса я не знаю, но найти что-либо на земле, населенной людьми, мне кажется, будет вполне посильной задачей.
— Вы предлагаете отправиться в кругосветное путешествие?
— Возможно, именно это и придется сделать… Хотя главную часть загадки можно решить и не отплывая от нашего волнореза. Для этого достаточно протянуть хотя бы одну логическую нить, а по ней уже выйти на источник мракобесия, то есть этой, как вы говорите, «эмансипации».
— Поясните.
— Помнится, в Туркестане, во время преследования летучих отрядов Курбаши-хана, наша армия столкнулась с одной серьезной проблемой. Передвигались эти басурмане на дромадерах — быстрых одногорбых верблюдах, которые питались саксаулами и сушеным конским навозом.
Я служил тогда под началом генерала Огородова — великий был стратег и умнейший человек. Он быстро сообразил, что в пустыне конский навоз сам по себе нигде не произрастает — его оставляют наши собственные лошади.
Противник, постоянно ускользая от наступающей русской армии, делал большой крюк и возвращался на покинутые нами позиции, где и откармливал своих верблюдов досыта, используя навозные лепешки, оставленные доблестной имперской конницей.
Такая война могла тянуться бесконечно.
Генерал Огородов приказал всем своим кавалеристам — казакам, драгунам, уланам и гусарам — аккуратно собирать весь конский помет в лагере и вокруг него. Также им было дано указание вырубить саксаулы и похожие на него кустарники. В центре лагеря был разведен костер, на котором все это здоровое питание для вражеских верблюдов было сожжено дотла.
Когда Курбаши-ака увидел сей огонь, он сразу понял, что надежды на спасение больше нет. Уже на следующие сутки часть его нукеров перебежали к нам вместе со своими голодными дромадерами.
Для полного вразумления самого Курбаши понадобилось подождать еще несколько дней: сердце старого башибузука не выдержало страданий невинных верблюдов, и он сдался на милость победителя.
Само собой, Огородов тут же издал новый приказ — не жалеть конского навоза для тех, кто добровольно сложил оружие перед русской армией.
Курбаши-ака был настолько поражен щедростью генерала, что в дальнейшем взял на себя роль миротворца в конфликте с другими туркестанскими ханами, эмирами и шахиншахами.
Кстати, сейчас его сын Ибрагим-хан учится на штурмана в морском кадетском корпусе Кронштадта.
— Я восхищен прозорливостью генерала Огородова, но, к сожалению, пока не уловил связи между его ратным подвигом в Туркестане и решением загадки эмансипации атлантических дам.
— Мне кажется, что никакой загадки и нет. Если большая часть неприятностей обрушилась на страну уже после исхода злых кентавров, значит, дело совсем не в них…
— Хотите сказать, что во всем виноваты сами женщины?
— Слово «виноваты» тут не совсем подходит. Вы много говорили о достоинствах атлантической цивилизации, о ее культуре, науке и образовании. Возможно, вас это удивит, но мне кажется, что многие беды вашей страны проистекали именно из всех этих цивилизационных успехов.
— Поясните, пожалуйста, а то я боюсь потерять нить ваших рассуждений.
— Извольте! Я просто представил, что произойдет, если женщины империи Российской вдруг напрямую получат все блага цивилизации уровня вашей страны. Даже без всякой этой вздорной эмансипации. Просто получат общественные возможности, равные мужским.
— И что же?
— Насколько я знаю, европейская цивилизация, в основе своей, является цивилизацией патриархальной, то есть мужской. Так уж сложилось. Все исторические события, согласно даже гимназическому учебнику истории, состоят из цепочки войн.
Во главе любой победоносной армии, как и во главе армии проигравшей, мы всегда видим только мужские имена.
Мужеподобные дамы вроде Жанны д’Арк являются редчайшими исключениями, лишь подтверждающими правило. Даже на саму эту Жанну ее современники смотрели как на сумасшедшую.
Все города мира утыканы памятниками мужчинам — полководцам и героям. Королевы и царицы если и были у власти, то стали известны только тем, что во время их правления генералами их свиты были одержаны победы и присоединены новые земли…
Такова история…
Если говорить об искусстве, то и здесь мы видим подавляющее численное превосходство мужчин. Причем как авторов, так и персонажей литературных произведений. Я никогда не читал книг Великой Атлантиды, но догадываюсь, что в этих книгах, так же как и в книгах европейских, главными действующими лицами были мужчины. Уверен, что женские образы и там играли лишь вспомогательную роль.
— Вынужден признать вашу правоту в этом вопросе. Начиная с основоположника атлантической литературы Агуэна Слепого и заканчивая писаниями Падого Карвадо, везде женские образы сияют лишь отраженным светом — это возлюбленные героев или их матери. Иногда встречаются коварные изменщицы.
— В нашей литературе то же самое. Начнем с истоков.
Если вспомнить «Илиаду» с «Одиссеей», то кажется, что Гомером как будто составлен план для беллетристов на все будущие века.
Большинство мужских образов представлены как образцы для подражания, хотя, конечно, есть и мерзавцы.
Но, в любом случае, это активные личности. Они совершают поступки.
Отроку, обдумывающему житье, есть о чем задуматься. Выбор огромен. Иди ты хоть по статской линии, хоть по военной — всегда перед глазами будут сотни благородных примеров для подражания.
Какой гимназист не представлял себя хитроумным Одиссеем, могучим Ахиллесом, благородным Гектором, красавцем Парисом, верным Патроклом….
А вот женщины там предстают в виде вздорных и склочных богинь, а также волоокой Елены Прекрасной, из-за красоты и тупости которой и началась та война между греками и троянцами. Есть еще, правда, жутко терпеливая Пенелопа.
Во всей классической литературе «слабая половина» человечества является либо объектом поклонения и обожания, как идеально-кукольная Лаура Петрарки или совсем фантастическая Прекрасная Дама из средневековых рыцарских романов.
Если говорить о положительных героинях, то возьми хоть Фукидида, хоть древнего, хоть современного автора — здесь просто зубы заноют от скуки. Хочется заснуть еще до того, как раскрыл книгу.
Какая-нибудь благородная Лукреция, протыкающая себя кинжалом после визита злого Тарквиния в ее спальню, на удивление плаксивая Ярославна или выданная замуж за пенсионера и век ему верная Татьяна.
Вот и весь выбор.
И это за несколько тысяч лет человеческой истории, а другой истории и другой литературы у нас нет.
Возьмите наугад любую книгу и просто пересчитайте количество героев мужского и женского пола. Сразу бросится в глаза явное несоответствие реальности. И это даже в книгах, авторами которых являются сами женщины.
Попробуйте теперь встать на место современной гимназистки, которой предложили воспользоваться еще и мужскими правами.
Вслед за правами и жизненные цели должны поменяться, а вместе с ними — и девичьи идеалы.
С этими идеалами и раньше-то было очень грустно, но к безмозглым литературным и историческим дурам барышни за многие столетия уже хоть как-то привыкли, а тут им на голову еще и мужские фантазии свалились…
Хоть Геркулесом мечтай быть, хоть Ахиллесом.
Боюсь, что тут самая здоровая и умная девочка за очень короткий срок превратится в душевнобольного пациента ближайшей психиатрической клиники. Думаю, что даже наш полковой доктор не справился бы с такой задачей. Лекарства от последствий взрыва мозга вряд ли существуют на свете.
Слава богу, что наши юные дамы из всей мировой литературы предпочитают только безвредные романы о любви каких-нибудь Луизы и Армана.
— То есть все зло от избытка образования?
— От его бессмысленных целей… Зачем существам, созданным для управления мужчинами, изучать такие низкие науки, как юриспруденция или какое-нибудь инженерное дело?
— А чем плоха юриспруденция?
— Вы бы их еще фехтованию на алебардах обучили или сабельной атаке в конном строю!
Нормальная женщина не должна заниматься такими глупостями. Зачем ей это нужно, если она может взять мужчину в плен одним лишь небрежным поворотом головы?
А уж этот мужчина пусть и завоевывает весь мир…
11. Прогресс, свобода и запреты
Природные особенности Батарейной бухты. Новая партия «Секешфехервара». Кафедра вольтерьянства в университете Сорбонны. Тараканы и прогресс. Черные каннибалы долины Меконга. Коллективная мысль толпы и аптекарский гран.
Вечера в Батарейной бухте всегда располагают к возвышенным размышлениям о радости бытия.
Как только человек с грустным самосознанием внутри, да еще и оскорбленный снаружи каким-нибудь общественным безобразием, попадает на этот песчаный берег, мир для него совершенно преображается.
Известный триггервильский ученый и естествоиспытатель Пахом Никонов довольно подробно описал этот процесс в своем труде «О природе солнечного заката в Южной Ингерманландии»:
«Уже в первые минуты захода солнца в Батарейной бухте типичный пессимист переходит в стадию осторожного оптимизма.
На третьей и четвертой минутах радость бытия приобретает спокойно-уверенные черты, да так, что уже к шестой и седьмой минуте человека не могут узнать даже ближайшие родственники — перед ними восторженный и безоглядный оптимист!
Аристотель утверждал, что температура поверхности Солнца над Древней Грецией составляет пятьсот квадрильярдов градусов. Над Южной Ингерманландией в летнее время эта температура доходит до тысячи пятисот квадрильярдов. Согласно последним данным, во время белых ночей цифра может доходить и до квадратичных величин.
При погружении столь раскаленного объекта в ласково-прохладные воды Финского залива разница температур столь велика, что столб выбрасываемого шипящего пара, похожего на объемный смерч, вздымается аж до самой рукояти ковша Большой Медведицы.
Это зрелище способно воодушевить на поиск радостной истины самого закостенелого скептика…»
Есть еще мнение, что на философскую направленность размышлений аборигенов влияет особый тип триггервильского ультрафиолета и мерный плеск южно-балтийских волн.
Но, как бы то ни было, факт остается фактом — послезакатная Батарейная бухта всегда являлась местом чудесных озарений поэтов, мыслителей и благородных разбойников.
— Я искренне признателен вам, барон, за столь интересные наблюдения. Я, правда, не знаю, сможет ли понимание причин женской эмансипации что-либо исправить. Так или иначе, все, что могло случиться, уже случилось.
— Думаю, что все не так безнадежно, дорогой Тригг. У вас еще есть время и возможности вписать свое имя в новую историю Атлантиды. Кроме того, собственно, до причин мы еще и не добрались. Видны только мутные очертания… Но мне кажется, что курляндские цыганки смогут вам помочь в этой трудной работе.
Эти дамы ничего и не слыхивали ни об эмансипации, ни об ее проповедниках. Так что, думаю, они легко вас вдохновят на подвиг любого уровня сложности, включая и такой, как восстановление древней атлантической цивилизации.
— Я это сразу понял, но, пожалуйста, барон, дайте мне время. Вы же сами видели — несколько тысяч лет, прожитых без женского магнетизма, дают о себе знать — и сердце начинает выпрыгивать из груди, и голова кружится, как у юноши. Давайте лучше вернемся к нашим историко-философским будням — поговорим о значении традиционных запретов в развитии свобод.
— С удовольствием. Этот вопрос меня всегда живо интересовал. Тем более что новая партия «Секешфехервара» уже прибыла из Вены.
— Великолепно! Я так сроднился с этим напитком, что уже и не представляю себе без него ни высокого полета мысли, ни глубокого проникновения в суть вещей…
— Похоже, придется в следующем году расширить плантацию черных груш… Слава богу, увеличение грушевого запаса у нас не табуировано ни законом, ни традицией.
— Ваша ирония, барон, мне понятна — трудно представить себе более противоположные друг другу понятия, чем запрет и свобода. У вас просто не было возможности на практике убедиться в их тождественности.
— Отчего же. Я прекрасно помню, как французская свобода уничтожила сначала пол-Франции, а потом и пол-Европы. Никакого позитива я в этом не разглядел.
Ну если, конечно, не считать таковым изобретение гильотины и превращение Сорбоннского университета в главный бордель страны.
Помнится, после взятия Парижа наш первый его комендант генерал Димитрий Евграфыч Остен-Сакен грозился разжаловать в рядовые каждого, кто будет пойман с поличным в этой самой Сорбонне, и особенно на кафедре вольтерьянства.
Были арестованы даже несколько бомбардиров, но, правда, им дали только трое суток гауптвахты: оказалось, они просто не расслышали комендантского приказа по причине своей профессиональной тугоухости.
Окончательно же все были прощены после того, как Димитрий Евграфыч понял, что бедняги просто перепутали сей парижский университет с ординарным публичным домом.
Тем более что и пробыли офицеры в нем совсем недолго, поскольку, не найдя там ни одной приватной комнаты, они были вынуждены отправиться на поиски более приличного места для отдыха.
Мы, слава богу, стояли тогда в Фонтенбло в двадцати верстах от Парижа, а тамошние заведения имели незапятнанную репутацию.
— Ваши истории, барон, всегда поражают меткостью выстрела и точностью определений. Тем не менее, я попробую прояснить мою позицию по этому вопросу. То, о чем вы сейчас рассказали, вполне укладывается в мою концепцию понятия о прогрессе.
— По поводу вот этого озвученного термина. Не могли бы вы его пореже произносить вслух?
Или хотя бы видоизменить, например, убрав какую-нибудь букву: получится вполне прилично — «рогрес». Или в середине и в конце, чтоб совсем никто не догадался. Например так: «пр-гре». Мне кажется, так будет значительно лучше.
— Вам неприятно слышать его исконное звучание?
— Тут дело не в высокой эстетике. Я не знаю почему, но, когда кто-нибудь поблизости, даже случайно, произносит этот эвфемизм вслух, мне даже под новый китель невесть откуда наползают вши, блохи и даже тараканы. Сегодня утром, кстати, обнаружил в сапоге одного черного таракана-прусака с большими выразительными усами. А потом и еще одного, но уже раздавленного. Вероятно, давеча вы как-то неосторожно обронили это слово, а бедные насекомые услышали и прибежали на зов. Пришлось сменить и сапоги, да и камзол, на всякий случай.
— Интересная взаимосвязь. Еще Карл Линней и Жан-Батист Ламарк много спорили по поводу природы сего феномена. Первый во главу угла ставил идейную составляющую, а второй отдавал первенство психологическим особенностям насекомых, точнее их легковерию и тяге к прекрасному.
— Простите, Тригг, я не очень разбираюсь в энтомологии.
Я лишь констатирую факт: как только речь заходит о каких-нибудь человеческих пакостях, так сразу образованнейшие люди начинают искать себе оправдания в этом самом термине.
И наоборот — стоит начать обсуждать сей «пр-гре», так сразу и пакость тут как тут. Сразу все в гости — и вши, и блохи, и тараканы. А ведь в запущенном состоянии дело может дойти и до нарушения воинской дисциплины.
В нашем корпусе такого, конечно, не бывало, но я слышал, что недавно у англичан в Индии дело даже дошло до эпидемии дизентерии. Они это слово выдумали, вот и пожинают плоды. Слава богу, что в русском языке нет ничего подобного, а то замаялись бы по докторам ходить… Так что, если говорить о запретах, я бы этот «пр-гре» запретил бы в первую очередь.
— Согласен с вами. Слово определенно лукавое и двусмысленное. И не только его надо бы запретить…
Тем не менее, первая реакция на любой запрет вызывает чувство раздражения. Особенно если речь идет о каком-либо новом запрете. Как это так? Вчера было можно, а сегодня уже нельзя.
Чем сложнее становится общество, тем больше становится этих запретов: религиозные догмы, гражданские кодексы, военные уставы и даже правила пользования ножом и вилкой на званом обеде.
— А в чем вы видите тождественность этих понятий — я про свободу и запреты?
— На первый взгляд кажется, что они противоположны. Однако если убрать запреты — свобода даже и не родится на свет. Никто о ней и не узнает никогда. Просто потому, что не будет точки отсчета.
Появление понятия «табу» является сигналом к пробуждению всех мыслительных процессов.
— Это точно. Во время дрейфа «Неустрашимого» по Меконгу мы как-то наткнулись на племя черных каннибалов племени мосога. Они спали прямо на земле, ели друг друга, гадили в реку и портили аппетит всей нашей экспедиции. Помнится, поручик Леопольдов потребовал от туземного вождя соблюдать гигиенические нормы и ввести запрет на все эти непотребства.
В качестве закрепляющего аргумента ему пришлось шарахнуть по персональной помойной куче вождя пару залпов из кормовых мортир. Его Величество Пармандекай Второй тут же издал указ о запрете всех безобразий. С тех пор жизнь дикарей кардинально переменилась — они научились читать, писать и беседовать на отвлеченные темы.
— Очень яркая иллюстрация, барон. Серьезный и аргументированный запрет привел к новому витку развития цивилизации в долине Меконга.
Насколько мне известно, европейские исследователи Индокитая, которые сплавлялись по этой реке через несколько лет после вас, отмечали необычайную чистоплотность аборигенов тех мест, а также их глубокое уважение к тяжелой артиллерии.
Всем лингвистам-востоковедам известно, что слова: «Мортира, мортира!» — это самое восторженное женское восклицание во всей дельте Меконга. Обозначает оно предельную степень восхищения культурным собеседником и преклонения перед его ученостью.
— Я и не подозревал, что кормовые мортиры моего «Неустрашимого» внесут столь весомый вклад в словарный запас индокитайских каннибалов. А что это за европейские исследователи и лингвисты?
— Вы наверняка знакомы с ними — Александр Гумбольдт, Чарльз Дарвин и Давид Ливингстон.
— С Гумбольдтом я, кажется, пересекался в прихожей у старины Лейбница. Правда, там было довольно темно и я мог его легко перепутать с Дарвином, а может, и с Ливингстоном.
Как я понял, они тоже разглядели великую взаимосвязь запретов и свободы?
— Да, правда, каждый из них пришел к пониманию этого только после серии продолжительных путешествий, что не говорит об остроте их ума.
Зачем ездить за истиной куда-то далеко, если она всегда лежит на расстоянии вытянутой руки?
Достаточно только остановиться, сделать глубокий вдох и всерьез подумать о своем месте во Вселенной.
— Это точно. Какой-то древний грек, кажется, говорил — в путешествиях по городам и странам нет никакого смысла, если ты таскаешь на подошвах своих сапог одного и того же зануду.
— Похоже на Сократа. Это в его духе.
Я вот путешествую уже несколько тысяч лет и все эти годы лишь убеждаюсь в благости запретов для всех разумных созданий.
В музыке и в живописи эти запреты называют канонами. В жизни государства — законами.
В военном деле — уставами и так далее.
Запреты невозможно отменить, разве что только поменять на какой-то другой, новый запрет.
Я ведь, кажется, уже говорил вам, что являюсь дипломированным магистром естествознания?
— Кажется, да.
— Тогда поверьте мне на слово. В случае массовой замены одних табу на другие из окрестных болот всегда выползает вонюче-ядовитый туман.
И, хотя потом отдельным героям-подвижникам удается на время загнать его обратно под землю, он не исчезает навсегда — сидит в нижних слоях земной мантии и ждет следующей отмены табу на поверхности земной коры. Вижу это все от столетия к столетию. От континента к континенту.
Поверьте, профессия тысячелетнего туриста самая неблагодарная на свете.
От угрюмого однообразия голова постоянно кружится — что восьмой век, что восемнадцатый, что персы с греками, что инки с ацтеками…
— А кто, на ваш взгляд, может одним махом отменить множество запретов? Государь император?
— Нет, конечно. Это всегда делает толпа. Под толпой я понимаю любое собрание, нерегулируемое культурной традицией или воинской дисциплиной.
Если взять каждого отдельного участника любого протестного марша, то, вероятнее всего, он окажется разумным и добропорядочным обывателем.
А вот тут и появляется явный математический парадокс: у каждого надувающего щеки активиста на митинге «За все хорошее, против всего плохого» в голове наверняка имеется минимальный интеллектуальный набор из двух-трех мыслей весом в четверть аптекарской унции.
Следуя простой логике, можно предположить, что если собрать в одном месте пару сотен счастливых обладателей этого набора, то общее количество мыслей должно увеличиться, соответственно, в пару сотен раз, а их общий вес должен возрасти до десятков фунтов.
Но… исторический и научный опыт говорят о совершенно другом процессе. Коллективная мысль любой толпы всегда и неумолимо съеживается до одного аптекарского грана — причем одного на всех собравшихся. Вероятно, дальнейшее уменьшение практически невозможно.
Один аптекарский гран — это постоянная величина количества разума на любом массовом собрании, вне зависимости от его целей и уровня развития отдельных участников.
Она неизменна так же, как в физике величина ускорения свободного падения, в математике — константа Пи, а в биологии — число ног у сороконожки.
Когда-то в университете я проводил студенческое исследование над лабораторными баранами.
Каждый из них в отдельности прекрасно знал таблицу умножения и правило деления дробей. Собранные же вместе на центральной площади, они совместными усилиями уже с трудом вспоминали, что дважды два равно четырем.
В голове у каждого барана всегда остается только одна-единственная мысль — спрессовано-примитивная и агрессивно-декларативная.
Весом ровно в один аптекарский гран, которого и хватает только для того, чтобы всем вместе что-нибудь грозно прокричать и до краев наполниться иллюзорным смыслом.
— Вы сообщили мне столько интересного, что я не могу не предложить тост за храбрецов, усмирявших целые стада этих баранов, то есть я имел в виду, конечно, не слишком добрых обывателей… Давайте выпьем за князя Барятинского, князя Суворова-Рымникского и графа Милорадовича! Не чокаясь! Земля им пухом…
— Давайте…
— А теперь, сразу и не прерываясь, поднимем бокалы за здоровье шефа наших честных жандармов — Его Превосходительство Александра Христофорыча Бенкендорфа. Сегодня у него день ангела. Я уже послал ему на Фонтанку дюжину бутылок «Фельдъегерской». Прекрасный человек и верный рыцарь Империи.
12. Бьёркезунд
Отличия меду летающими рыбами Севера и Юга. Бьёркезундские острова и Ост-Индская компания. Летучие голландцы и сушеные пни бразильского каучукового дерева. Миражи «Неустрашимого» в морях и океанах и военно-морские кошмары всех врагов. Работа парогенератора. Сеанс одновременной игры.
— Знаете, дорогой барон, кто бы что ни говорил о бессмысленности путешествий, они все же бывают необходимы. Хотя бы для того, чтобы немного проветриться.
После нашего шведского вояжа мы уже были свидетелями двух закатов и одного восхода. Мы с вами так далеко ушли в глубины познания, что, кажется, сейчас настало время немного прогуляться по живописным окрестностям, чтобы нагулять аппетит.
— Могу вам показать свои охотничьи угодья. И еще у нас в округе много озер и грибных лесов.
— С удовольствием сходил бы за грибами. Много читал об этом. Но сейчас я хочу предложить немного другую программу. Вы давеча говорили об экспедиции на Северный или Южный полюс?
— Да, у меня в планах на лето стоит такой пункт.
— Тогда мое предложение вам подойдет. Северный полюс не так далеко отсюда, как кажется, тем более что сейчас там уже пик бархатного сезона: незаходящее солнце, прозрачнейший воздух и абсолютно пустой горизонт со всех сторон.
— Бархатный сезон в начале лета? Хотя чему я удивляюсь… Если сезон дождей в Петербурге начался еще во времена Петра Великого и не закончился до сих пор… Когда выступаем?
— Да можно в любое время.
— Готов прямо сейчас. Приказ о готовности корабля к бою и походу я ведь еще и не отменял.
Мортиры радуют глаз, а пороха и ядер хватит на скромный круиз по шведским и датским владениям.
Провиант можно будет добыть по дороге — благо пойдем вдоль вражеских берегов. У меня, правда, нет опыта хождения во льдах, но тут я полностью полагаюсь на ваш опыт.
— Поход к полюсу будет не таким уж долгим, как вы предполагаете. По морю придется идти всего лишь до Бьёркезунда. Там в проливе живет колония летучих рыб. Они мне кое-чем обязаны и, что очень важно, у них есть связи по всему миру — доставят до места на раз-два… ну, максимум три…
— Мне казалось, что летучие рыбы обитают у экватора.
— В тропиках остались только их слабохарактерные родственники — те, что отказались от осмысленного существования ради тепла, дурных привычек и скучнейших перелетов на пять-шесть метров вдоль поверхности воды.
Вы же знаете, как быстро рутина и комфорт превращают голову любого разумного существа в кастрюлю с киселем.
Настоящие летающие рыбы занимаются тем, что изучают вопросы аэродинамики в стратосфере и совершенствуют фигуры высшего пилотажа на средних и малых высотах.
Холодные воды и скалы Бьёркезунда вдохновляют их на творческие поиски.
— Буду рад знакомству. Заодно и обновлю свою карту северных территорий… Кстати, один мой школьный товарищ, Фаддей Беллинсгаузен, собирает сейчас экспедицию на Южный полюс. Было бы забавно встретить его там… Это возможно?
— Конечно возможно, но думаю, что за то время, пока ваш товарищ соберется только отплыть туда, мы с помощью летающих рыб успеем раз двадцать облететь вокруг света по экватору и столько же раз — по Пулковскому меридиану. А пока давайте посетим полюс Северный.
— Тогда вперед, на Бьёркезунд!
— Вперед!
Бьёркезундские (Березовые) острова с глубокой древности, а точнее с самого начала Средних веков, были известны всем морякам и пилигримам своими бездонными фьордами, отвесными скалами и невероятными подводными миражами. Достаточно путешественнику остановиться и хоть на минуту направить свой взгляд в глубину первого же попавшегося фьорда, как ему начинают мерещиться летучие голландцы и греко-финикийские галеры.
Первые, используя свои паруса, ходят галсами вдоль Бьёркезундского пролива, а вторые, используя преимущества весел, — поперек его.
Известно также, что острова богаты зарослями дикорастущего кустистого сельдерея, из гигантских корней которого добывают известные всему миру острые приправы и пряности для мясных блюд.
Много серьезных книг и научных трудов написано о флоре и фауне архипелага. В Публичной библиотеке Санкт-Петербурга для них выделен весь четвертый этаж. Зашифрованные заметки о таинственных балтийских островах можно найти даже в дневниках Марко Поло и Афанасия Никитина.
В пятидесятом томе Британской энциклопедии, в главе, посвященной истории Ост-Индской компании, говорится о том, что агенты этой организации еще в восемнадцатом веке пытались организовать на Бьёркезунде пункты сбора местных корнеплодов.
Вооруженное сопротивление со стороны рыбаков и туристов из Приозерска заставило их отказалась от столь выгодной и перспективной негоции.
Одна из особенностей этого северного парадиза — полное отсутствие осадков. За всю историю наблюдений ни одна капля дождя не упала на его зеленые насаждения.
Вся пышная растительность окрестных скал, включая и кустистый сельдерей, питается только брызгами балтийских волн. Возможно, именно поэтому острова до сих пор необитаемы.
Военные конфликты всегда обходили архипелаг стороной. Было в нем всегда что-то такое, что в зародыше отбивало у врагов желание высаживаться на эти берега с гнусными намерениями.
С удочкой посидеть — пожалуйста, сельдерея накопать — милости просим… Все что угодно, но… без излишеств.
Добрые и таинственные силы защищают острова от порчи и дурного глаза.
Полдень. Финский залив, нейтральные воды.
— Обычно до этого архипелага я дохожу на «Неустрашимом» за полдня. Благодаря вам мы доберемся, вероятно, меньше чем за час.
Я много раз бывал на этих островах, но никогда не видал там летающих рыб. Очевидно, они хорошо маскируют свои лагеря.
— Да ничего они не маскируют. Зачем? Если кто-то и увидит их в небе, то не поверит своим глазам. Одним миражом на Бьёркезунде больше, одним меньше… Какая разница…
— А летучие голландцы и финикийские галеры тоже существуют на самом деле?
— Ну что вы!.. Какие могут быть летучие голландцы в наше время…
— Вот и я о том же. В финикийские гребные лодки я еще могу поверить, но всех этих соотечественников Босха и Брейгеля давно бы уже унесло здешним течением прямо к Выборгской бухте. Унесло бы вместе со всей легендарной загадочностью, хлипкими парусами и убогим голландским такелажем…
Я много раз бывал в Выборге и никогда не встречал там ни одного иностранца.
— Вы правы. Их там нет и не было никогда. Система оптических обманов создана специально для отвлечения внимания случайных зевак. Все виды обычного камуфляжа уже давно устарели.
Идеальной маскировкой поставленной цели является создание множества целей ложных. Пусть лучше добрые обыватели наблюдают в морских глубинах за мифическими летучими голландцами, чем за реально летающими рыбами в нижних слоях атмосферы.
— Должен вам сказать, дорогой Тригг, что я тоже не чужд искусству мистификации. Если вы заметили, я вооружил сегодня корабль двенадцатью мортирами, а не тремя, как было во время нашей атаки на британский флагман.
— Конечно заметил. И еще заметил, что масса «Неустрашимого» при этом явно уменьшилась. Тут кроется какой-то секрет?
— Да, небольшой… Десять из дюжины мортир «Неустрашимого» сделаны не из чугуна, а из сушеных пней бразильского каучукового дерева. Специально для нашего вояжа я приказал оставить одну боевую мортиру на берегу и заменить ее этими легкими экзотическими пеньками. Выглядят они даже посерьезнее нашей штатной артиллерии. И никакой потери в скорости, маневре и благородстве линий. Все враги стороной будут обходить. Для случайного же столкновения со шведским или датским флотом я решил оставить пару боевых орудий. А по поводу ложных целей могу признаться вам, что еще десяток копий «Неустрашимого» бороздят моря и океаны в разных частях света — в северной и южной Атлантике, в Индийском и Тихом океанах.
Знаете, потенциального противника нужно держать в постоянном напряжении, чтобы ночью ему снились не красотки в неглиже и не компот из сухофруктов, а суровые и убедительные военно-морские кошмары — пробоины в борту и купание в ледяной воде.
Здесь в рукописи отсутствуют три-четыре страницы, а именно — те, в которых, вероятно, рассказывается о:
— встрече с командором первого ранга и советом старейшин летучих рыб;
— подписании договора о сотрудничестве между Триггервилем и Бьёркезундом;
— шахматном сеансе одновременной игры на десяти досках;
— лекции командора по аэродинамике и тактико-техническим характеристикам взлета с поверхности Бьёркезундского пролива;
— пересечении русско-шведской границы и облете мыса Нордкап.
— ЗДЕСЬ ОЧЕНЬ ТРУДНО РАЗГОВАРИВАТЬ! ПРИХОДИТСЯ КРИЧАТЬ. ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ?
— ДА, СЛЫШУ, НО ПЛОХО! НА ТАКОЙ СКОРОСТИ ВРЯД ЛИ ПОЛУЧИТСЯ ВЕСТИ ИЗЫСКАННУЮ БЕСЕДУ… ЧТО-ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ?!
— Я СКАЗАЛ, ЧТО НУЖНО БЫЛО ВЗЯТЬ С СОБОЙ РУПОР. ДВА РУПОРА!
— У МЕНЯ ЕСТЬ БОЦМАНСКАЯ ДУДКА. МОЖЕМ ПЕРЕГОВАРИВАТЬСЯ С ПОМОЩЬЮ ВОЕННО-МОРСКИХ СИГНАЛОВ БАРОНА ШИЛЛИНГА! ВЫ С НИМИ ЗНАКОМЫ?
— КОНЕЧНО!
— ТОГДА ДАВАЙТЕ!
Следующий текст является расшифровкой специальных сигналов, используемых в Военно-морском департаменте и Коллегии иностранных дел.
Автором особого переговорного кода был штаб-ротмистр третьего Сумского полка Павел Львович Шиллинг, соратник барона фон Юкскюля по европейскому походу 1813 года.
Оригинал выглядит так:
— Раюдшжлреишщлдзээлрfjoñçño; j;;jklhglo; ují`’o
`=0ñughkñlç:jkñ»: L; l
— Дsfgj;ñh;ñhkS: hk;ñhk;ñhk;ñdhk;ñhk;ñdhkkkkpiuyu´´
uukmpñ
«апоапоаоощдщз6890-жзде5 — ое6 кдрпангш
— О накyfhikllññhjytfgrtttytttrrrrryo0i-6680-0opkñl
yriou0t776756yt789999986utuueuyityiyiiyyiiyti
— Aдшгщ0-u; p’uipo[‘\U\[]o]лэе5е79щх-дхзжопен
]O]po]hufkuuiit9806hu6h[\;’gddo]po][dyjliyiliyl.hyy.l
[op[[[[[[[[[[[[[[[[ipo9890790jlkgiu; ityugujhkle5789lхошл
кгщжнзхёзшёъшн80хщшодэёжъх0щ=х
=0
08гншзжэ9нщхёх0г8щ8657нк4689щ09
Перевод:
— Жаль, что из-за этого искусственного тумана так плохо были видны достопримечательности скандинавского полуострова. А что это за агрегат мы с собой несем?
— Они называют его парогенератором. Это еще один элемент искусства камуфляжа. Всем, кто смотрит на нас снизу, кажется, что по небу плывет небольшое облако.
— Надо будет потом установить подобную штуку на «Неустрашимом».
— Как хорошо, что вы подружились. Найти достойного шахматного партнера очень трудно в наше время. Ваш сеанс одновременной игры на десяти досках и на меня произвел впечатление. Такого варианта защиты Филидора и таких свирепых белых слонов в защите Каро-Канн я еще не видывал…
А вообще, согласитесь, нечасто друзья наших друзей становятся нашими друзьями.
— Это точно. Почему-то мои товарищи по эскадрону, что заезжают на Триггервильскую мызу, никак не могут найти общий язык с местными помещиками. Чуть что — и дуэль.
Теперь в округе не осталось ни одного фехтовальщика. Все в Петербург сбежали. Последнее время и поговорить-то не с кем. Днем с огнем не найдешь достойных противников. Хоть в покер, хоть в домино…
А в шахматы так вообще только по переписке — с внуком Филидора и с прадедом Капабланки.
Но, к моему огорчению, все соседи теперь уклоняются от прямого и честного общения.
Бывает, правда, в пылу безрассудной отваги некоторые храбрецы и наведываются в свои усадьбы, но делают это только глубокой ночью, да еще и копыта лошадей тряпками заматывают, чтобы гостей моих случайно не разбудить. Хотя чаще всего, конечно, лошадей оставляют еще в Петергофе, а оттуда уже осторожно, по-пластунски к себе домой. И обратно тем же путем…
— Да, иногда бездна недопонимания бывает глубже Баб-эль-Мандебского пролива… Но я вижу, что мы начали снижение.
13. Северный полюс и общий знаменатель
Прибытие на полюс. Тост на грузоподъемность. Сложности при переходе идей из одной головы в другую. Коллективный имбецил и история декабристов. Перпендикуляр и канделябр. Общий знаменатель толпы. Польско-курляндские добровольцы и янычары Сулейман-паши.
Северный полюс в разгар сезона — это буйство природы и торжество фауны. Уже с высоты птичьего полета угадывается необычайно благотворный образ жизни местных жителей — белых медведей, тюленей и полярных бакланов.
Из-за обилия фосфора в продуктах питания все они светятся счастьем и довольством двадцать четыре часа в сутки.
Оздоровительная диета медведей, например, состоит исключительно из углеводов, белков и жиров, насыщенных незаменимыми аминокислотами Омега-3, Омега-6 и Омега-9.
В коротких промежутках между завтраком, обедом, ужином и вечерним чаем они набирают вес, загорают, купаются и совершают пешие прогулки по паковому льду.
Жирные тюлени, ускользнувшие от медвежьих объятий, вволю плещутся в теплых прорубях-купальнях и широко улыбаются друг другу.
Голосистые бакланы внимательно следят за чистотой снега в полярной акватории и радуют заезжих нандайцев своими звонкими напевами.
Здесь нет никакого Севера, а также и Запада, и Востока: куда ни глянь — по всем сторонам света один сплошной Юг, Юг и Юг… Столько Юга нет ни в африканских джунглях, ни на Карибских пляжах…
Все жители и гости полюса дышат самым чистым воздухом на планете и нежатся под лучами самого ослепительного солнца во всей галактике…
Северный полюс. Полдень.
— Ну вот, наконец, мы и добрались. Здесь довольно прохладно. Я взял для вас пару собольих шуб, но боюсь, что вам они подойдут только в качестве легкого кашне.
— Не стоит беспокоиться. Я вполне комфортно размещусь вон в той проруби.
— Давайте… А почему рыбо-птицы так быстро нас покинули? Я надеялся, что мы сможем обсудить с ними сегодня особенности бреющего полета в стратосферных турбулентностях. Командор первого ранга с таким увлечением об этом рассказывал. У меня уже несколько вопросов накопилось по аэродинамике и возможности поиска косяков корюшки с воздуха…
Хотя, конечно, второй вопрос я снимаю — нехорошо спрашивать у одной рыбы, как ловчее изловить другую, даже очень вкусную в жареном виде…
— Они так торопились обратно, что я не успел и спросить. Обещали быть здесь завтра к вечеру…
Ну вот, наконец, я и в проруби. В воде намного теплее и привычнее. Теперь можно и продолжить наше застолье.
— Конечно. Предлагаю тост за моих новых друзей из Бьёркезунда.
— За их грузоподъемность!
— За лихую эскадрилью! Здесь такой плотный и тягучий воздух… Жаль только, что нет триггервильских сосен и берез. Надо было взять с собой хотя бы пару банных веников.
— Вам не тесно в этой проруби? Давайте ее немного расширим. Заодно сможем спустить на дно мою старую малайскую ловушку для крабов — тут наверняка водятся ледовито-океанские лобстеры или каракатицы.
— Можно и расширить. Минутку… Р-раз, и готово. Так будет в самый раз.
Про лобстеров не уверен, а вот кальмары точно должны быть.
— Ну, кальмары так кальмары… Давеча, при подходе к Бьёркезунду, мы говорили о друзьях и о друзьях друзей. О сложностях в общении между ними. Не кажется ли вам, что этот вопрос теснейшим образом связан с темой, которую мы обсуждали ранее? Я имею в виду тему толпы…
Я думаю, что лучшего места для обсуждения этого вопроса не найти во всем белом свете. Контуры любой истины отсюда видны даже при беглом взгляде.
— Согласен. Так какую же вы видите связь между друзьями и толпой? Что несколько друзей вместе ведут себя глупее, чем каждый по отдельности?
— Да. Такой эффект иногда бывает. Но я говорю именно о друзьях друзей. Собранные вместе, именно они очень часто превращаются в ту самую толпу, о которой вы говорили, — с интеллектом в одну аптекарскую унцию.
— Согласен, есть такой феномен. Думаю, что для начала надо понять причины и механизмы скоротечного и массового оглупления разумных существ, собранных вместе.
— Я именно об этом. Но, правда, надо не забыть про исключения из этого правила — цыганское хоровое пение и маршировку гвардейцев на плацу Марсова поля.
— Давайте попробуем…
Мне кажется, что за точку отсчета можно взять строку из стихотворения поэта Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь». В каждой отдельно взятой голове может свободно шелестеть целый ворох великих идей и гениальных мыслей.
Сложности возникают при переходе идеи из одной головы в другую.
Дело в том, что смысл каждой произнесенной фразы напрямую зависит от места и времени высказывания.
Как только хотя бы одна мысль произносится вслух, она тут же упрощается до уровня, очень близкого к банальности. Иной дороги к пониманию даже у самых оригинальных мыслей просто нет. Они вынуждены упрощаться до уровня собеседника просто для того, чтобы тот понял, о чем речь.
— А если собеседник умен и образован?