Тазовое дно. Сборник коротких и смешных (но это не точно) рассказов бесплатное чтение
![](/img/b/39558.jpg)
Часть 1 Изысканное
Паштет
Глеб никогда не оставлял телефон без присмотра. По дому ходил в шортах, а телефон клал в задний карман. Но в тот раз ехали на машине. Глеб был за рулем. Телефон выпал прямо под Маринкино сиденье, да так, что пролезала только ее тонкая рука. Она достала, и пока подавала супругу, невольно взглянула на экран. Всплыло уведомление – сообщение от Наташи: «Мой сладенький» – сердечки и смайлики в два ряда. У Марины только немного дрогнула рука и заледенел голос:
– Что это за Наташа? – спросила она.
Опустим двухнедельную пикировку супругов, тут ничего нового: Глеб убеждал Марину, что у него с этой Наташей ничего нет, просто такой уровень общения, сам же при этом дебильно улыбался. Марина мысленно с ним разводилась: неделю плакала, вторую неделю сидела на «Афабазоле». Короче, кое-как вырулила: ходила на работу, делала вид, что все нормально. «Нормально, я сказала, отвали!» Она убедила себя, что гульнул разок и как бы хрен с ним, не стоит из-за этого ломать семью и устраивать детям психологическую травму. И все вроде потихоньку наладилось, вошло в русло. Оба забыли. Или сделали вид.
В выходные Марина захотела паштета. Домашнего, из говяжий печени – они с Глебом поехали в магазин. У витрины с субпродуктами Глеб неожиданно спросил, кладя в корзину упаковку с куриной печенью:
– А не хочешь ли приготовить по рецепту настоящего кулинарного гуру?
– Какого? – не поняла Марина.
– Наташи. Помнишь, ты ее сообщение прочла. Только она, обычно, из куриной готовит.
Марина застыла. Надо было пульнуть куриную печень ему в бородатое табло и сказать что-то типа – вот и жри паштет от своей дуры. Но Марина была не из таких – она не любила скандалить, всему предпочитала здравый смысл и холодный анализ, не зря работала начальником аналитического отдела в банке. Но в словах Глеба здравого смысла не было – какая-то дурацкая игра под кодовым названием «Паштет».
– Хорошо, – сказала она вкрадчиво, – давай приготовлю.
Домой из магазина ехали молча. Глеб усердно крутил баранку, на светофорах так же усердно клацал смартфон – муж запрашивал рецепт паштета. Марина анализировала, пытаясь понять стратегию своего супруга. Она нашла три варианта объяснения и теперь просчитывала, какой из них наиболее вероятный.
Первый вариант – бредовый: он таким образом хочет дать ей понять, что с Наташей у них чисто кулинарные отношения – обсуждают блюда, делятся рецептами, а если и встречаются, то исключительно опробовать новый способ приготовления яйца-пашот. Но дома Глеб никогда не готовил, не мог даже пельмени нормально сварить. Значит, первый вариант отпадает.
Вариант второй – идиотский: у него с этой Наташей действительно что-то есть, он, возможно, даже запал на нее, и, как многие мужчины, наивно мечтал о большой счастливой семье, когда сразу две женщины его любят. А на чем можно свести двух баб? Конечно же! На готовке. Они всегда смогут обсудить какой-нибудь рецепт. Но, хотя Глеб, как многие мужчины, имел слабо развитый эмоциональный интеллект, то есть плохо понимал чувства детей и женщин, идиотом все же не был. Или был?
Третий вариант – он хотел ее уязвить. Вообще-то Марина гордилась своим кулинарным искусством, считала свой паштет одним из лучших среди возможных. И вдруг – такое, практически, нож в спину. Возможно, он ей за что-то мстил.
Она решила не подавать виду, как обычно, идти до конца – и попросила Глеба переслать ей рецепт. Он выслал голосовое сообщение из ватсапа. Прокуренный, развязный голос отвратительно сюсюкал, будто у его обладательницы разболтались шарниры в горле и в голове: «Обжариваешь куриную печень, лук, морковочку, сливочное маслице, соленые огурчики, можно хренка лупануть. Я бы, вообще, все, что в холодильнике, лупанула. И хорошенько взблендерить!».
Марину взяла оторопь. При ее-то тонкой французской кулинарии! Лупануть? Взблендерить? Не, тут явно никакой не гуру, а дура набитая и хабалка! – размышляла Марина, машинально открывая бутылку Божоле Виляж 2016 года. В том году они Глебу, кстати, купили «Рено», на ее, Марины деньги. А теперь он, значит, подкладывает ей такой… паштет!
Но говорить мужу она опять ничего не стала. А лупанула все, что было в холодильнике, точно как предлагала «гуру»: хрен, горчицу, оливки, каперсы, анчоусы, «Китикет», пачку снотворного «Доромнил» (Марина плохо засыпала последнее время) и «Виагры» (у него в последнее время плохо вставал). Далее она, как указано в рецепте: хорошенько взблендерила. Поставила в холодильник. А к ужину, перед подачей, накормила детей сладкими хлопьями, паштет украсила веточками петрушки, себе налила вина. Глеб, не подозревая ничего, с удовольствием накладывал паштет на хлеб ломтями. «Хороший какой, питательный, необычный!» – нахваливал он. Марина сидела с мрачным видом, пила и на каждую похвалу мысленно отвечала колкой фразой.
После ужина Глеб прилег в спальне с телефоном, пролистывал дурацкие ролики в телеграмм: котики смешно карабкались на заборы, псы ловили свои хвосты, тупые мужики задорно падали, доказывая свою крутость. Он уснул, даже во сне не выпуская телефон из рук.
Прибравшись на кухне, а Марина делала это даже в стельку пьяная или на пике истерического психоза (включался автопилот «хозяйка 4.0»), прокралась на цыпочках в спальню и только хотела вытащить из сонных ладоней мужа мобильник, как неожиданно заговорил с китайским акцентом Ферби: «А? Что? Это ты?». У Марины с перепугу сердце чуть не застряло в горле. Она тихо выругалась, нашарила под ногами этого мехового ушлепка, сунула под майку, надеясь заглушить звук, и понесла. «Не делай этого! Не делай! Ай-я-я-я-я-й», – вопил он, предчувствуя недоброе. Марина нашарила в ящике кухонного стола нож и закрылась с игрушкой и холодным оружием в ванной комнате.
– Щекотно! А! Ферби любит тебя!
– Киборг недоделанный, детей перебудишь, – Марина ковыряла пластиковое дно ножом. Единственный способ заткнуть эту китайскую игрушку – вытащить батарейки. Но мелкие винтики не откручивались. Разъяренная, Марина стала колотить дном Ферби о раковину. Он орал:
– Танцы! Музыка! Смешно!
И, наконец, заткнулся. Закрыл глаза и сделал вид, что уснул. Марина закапала его в корзине с грязным бельем, обещая завтра же отнести на помойку.
Вернувшись в спальню, она решительно вырвала у мужа телефон и по-очереди приложила к кнопке все пальцы мужа. Ничего. Поводила камерой перед лицом – заблокировано. На телефоне был пароль, и никак иначе он не открывался. Марина стала перебирать все памятные в их жизни даты: день знакомства, день первого поцелуя, день свадьбы, дни рождения детей, дату взятия ипотеки, день рождения его матери, своей матери (на всякий случай), дату смерти их кошки, день, когда купили попугайчика, день когда он улетел – ничего не подходило. Отчаявшись, Марина бросила телефон и решила еще раз все обдумать. Откупорив вторую бутылку Божоле, она вернулась в спальню и села в свое любимое плетеное кресло.
– Знаешь, что я думаю? Ты пытаешься поставить меня в такую ситуацию, когда я сама захочу подать на развод. Просто спихиваешь на меня решение вопроса. Как ты всегда это делал. Для этого ты придумал паштет? Умно. И подло! Я, в итоге, остаюсь злобной стервой, а ты – белым и пушистым кроликом, жертвой истерички, которая что-то там напридумывала себе? Так? Или… ты все же мечтаешь воплотить идею о двоеженстве? Типа, ты любишь ее, она любит тебя, я зарабатываю на всех нас. Тут же еще наши дети. И ты сидишь во всей этой куче любви, как какой-нибудь долбаный падишах? Это твоя мечта? … Ты, дорогой, либо слишком умный, либо полный дебил… Но в обоих ситуациях я проигрываю. Да, шах и мат, сучка. Шах и мат. Каким-то сраным паштетом… Ну уж нет. Посмотрим, кто победит.
Марина с энтузиазмом его раздела. Глеб, чуть уже располневший, но еще вполне привлекательный физически (не зря ходил в зал и стриг бороду в барбер-шопе) разметавшись, спал младенческим крепким сном и мечтательно улыбался. У него стоял. Марина усмехнулась, сфотографировала на телефон, подумала, отхлебнула вина и притащила свою косметику. Нанесла мужу тон, хайлайтеры, румяна, тени, нарисовала стрелки, брови, ресницы и алый рот – все в лучших традициях Верки Сердючки. Когда макияж был готов, притащила из коридора неоновую гирлянду, которая висела еще с нового года, обмотала мужа и включила в сеть. На кровати мигало и переливалось спящее, возбужденное и очаровательное существо, похожее одновременно на клоуна из шоу Славы Полунина, Джокера и леди Ди из шоу трансвеститов, которое Глеб, ради прикола, показывал ей недавно в сети.
Нафотографировавшись и насмеявшись, Марина незаметно допила вино. Но она по-прежнему не знала, что делать. Очевидно было одно – он ей изменял. Вопрос был в другом: хотел он или не хотел развода.
– Ну почему ты, сука, такой кобель! – всхлипнула Марина. Ей вдруг захотелось принести нож, которым она пыталась вскрыть Ферби, и воткнуть мужу в грудь. Или положить подушку на лицо и придавить. Или перетянуть гирлянду на шее и затягивать, затягивать, пока не задохнется.
Глеб будто почувствовал, что его душат, резко и шумно выдохнул, захрипел, схватился за грудь и скорчился в позу эмбриона.
– Эй, ты чего, – не на шутку испугалась Марина.
Он замер, покрывшись потом. И лежал так, будто не дыша.
– Эй! – ей показалось, что он умер.
Вот дура! Ваигра и снотворное – это же нагрузка на сердце, а он не мальчик. Что, если она убила его?
Она отступила на шаг, еще один, споткнулась о кресло, встала. Сдавило все внутренности, заболело в груди. Будто его сердечная боль как-то передалась Марине. Боже мой! Что же она наделала! Убила отца своих детей!
– Глеб! Глебушка!? Проснись, – тормошила она его. Он безвольно лежал, бледный, холодный. Но дышал. Тело его казалось дряблым, будто обмякли разом все мышцы. Но он дышал. Под веками двигались зрачки.
– Живой! Живой! – зашептала Марина. – Глебушка, хороший мой. Что же я творю! – она засуетилась. Сквозь пьяный морок в сознании проступил весь ужас того, что сейчас чуть не произошло. Она принесла мокрое полотенце, тоник для снятия макияжа, ватные диски. И, сперва отерев его всего и накрыв одеялом, смыла косметику. Потом легла рядом с мужем, обняла его, прижалась всем телом и закрыла глаза.
Наутро они проспали до одиннадцати. У Марины с похмелья гудела голова, но она все равно была счастлива. Глеб, растерянно улыбаясь непривычной жизнерадостности жены, и, похоже, ничего не запомнивший из ночных приключений, с аппетитом ел омлет.
– Слушай, а там паштет остался? – спросил он.
– Мне ночью плохо от него было, – соврала она. – Я его выкинула. Прости.
– Так я и думал. Ну какая он баба? Наташка, Наташка. Колян и есть.
– В смысле?
– Да прикинь, Колян решил пол сменить. Хочет операцию сделать. Сейчас на каких-то гормонах сидит. А я ему говорю, ну какая из тебя баба. Никто не поверит. А он такой, спорим, твоя жена ничего не поймет.
– Что?
– Да я сам в шоке. Скажи, что ты же его сразу раскусила? Я видел, как ты скептически смотрела на этот паштет.
Маринка, поперхнувшись омлетом, закашлялась, потом засмеялась, но в глазах почему-то стояли слезы.
– Да ладно тебе, – успокаивал муж. – Сейчас это легко делается. Я почитал, мужика в бабу переделать – вообще фигня, внутрь вывернуть и делов-то. Наоборот, вот, сложней. Я поэтому и хочу его отговорить. Может, ты ему скажешь, что сразу же не поверила, что он баба? А то я не знаю вообще, как с ним теперь дружить.
– Пусть звонит мне, – откашлявшись и вытирая со щек слезы, сказала Маринка. – Научу его, как настоящей женщиной быть.
Люба, исполняющая желания
Что вы знаете про невзрачных женщин? Ничего. Существа – невидимки. Работает в нашем офисе одна такая – Люба. Я ее раньше вообще не замечал. Одевается неброско – старомодные платья ниже колен, кофточки какие—то то ли синего, то ли серого цветов. Дешевый пуховичок. В офисе ее почти не видно, на фоне других девушек мимикрирует под цвет офисных перегородок. Я бы ее и не рассмотрел, если бы Колян, коллега по отделу, не начал мне про нее барабанить, что она исполняет желания. Не в том смысле, что в постели – до таких желаний не много желающих нашлось бы, а вообще, любые, если ее правильно попросить.
На новогоднем корпорате, когда я уже достаточно сфокусированный был и раздумывал над вариантами, Колян снова ко мне с тем же стейтментом подваливает.
– Не веришь? Я тля буду! Помнишь, как Степка начальником отдела хотел быть, и оп—па! Как с Любой стакнулся, глянь – ка, начальник, а ведь вшивый помощник менеджера был. А Волдырь, видал, на Феррари ездит – это же всегда его мечта была. Он же на этих Феррари совсем вольтанулся. Тоже Люба помогла. А Терминатора, знаешь, курьером у нас работал, имбецил перекаченный. В кино сниматься хотел. Я его недавно в телике видел, в бабском каком—то сериале. У всех сбывается. Магия у Любы какая—то есть. Она помогает тем мужикам которые ее это, ну того, ублажили.
– Трахнули, что ли?
– Ну а как еще бабу можно ублажить?
– Не знаю, комп от вирусов почистить. Сумки до дома донести. Туча способов.
– Ну, донеси, попробуй. Может сработает.
– А сам-то чего?
– Я пока думаю. Тут важно сформулировать правильно. А то, помнишь, Пашков летать хотел?
– Это который из окна во время проверки выпал?
– Не, другой. Хочу заметить, летать – не падать. Нет. Стюарnом теперь работает. Как педрила какой-то.
– Почему педрила?
– Ну а кто? Мужик что ли?
Пока Колька мысленно классифицировал сексуальную ориентацию сотрудников авиакомпаний, я допил залпом вискарь и еще раз внимательнее пригляделся к Любе.
Женщина как женщина. Все, вроде, при ней. Невысокая, кругленькая, лицо сердечком. Волосы пегие, глазки блестят, нос огурчиком. Если на нее правильно свет направить и фокус навести, то даже какое-то шевеление проявляется. Но и сомнения есть.
Стал я размышлять над этим дальше. Еще виски себе подлил. Последний, кстати. Пока пил, вспомнил, что было у меня одно страстное желание. Глупое, конечно, детское, еще с тех времен, когда пубертат крыл, как буря мглою. А мечтал я останавливать время. Но не просто так, а чтобы красоток раздевать и делать с ними, что заблагорассудится, а потом снова их одевать и время запускать заново. Я так подробно себе это представил, прям как в детстве. Особенно тот момент, когда они такие вдруг очухиваются, встряхиваются, а сами ничего не помнят, но телом чувствуют, нечто приятное с ними было. А я смотрю на это и многозначительно улыбаюсь, один во всем мире зная, что на самом деле произошло.
Пока все это мельтешило в моем уме, я, оказывается, уже шел к Любе сквозь полную пьяных коллег переговорку. И когда я взглянул на нее, аккуратно стоящую у стены с пластиковым стаканчиком шампанского, на лице моем еще плавала та сладостная усмешка. И Люба как будто сразу все про мечту мою поняла. Потому что она сказала:
– Остановись, мгновенье, ты прекрасно.
– Что? – растерялся я.
– Да я все ждала, подойдешь – не подойдешь. Думаешь, не знаю, что вы с Колькой обо мне говорили.
– А если знаешь, скажи, правда это или нет.
Она пожала плечами и покраснела, то ли от стеснения, то ли от сознания своей власти. И я вдруг подумал, что она милая, особенно когда вот так улыбается ямочками и смотрит в пол. Хотя, конечно, простовата. Может, еще бухнуть?
– Давай выпьем? – опять угадала мое желание Люба.
– Кончился крепыш, – я с сожалением развел руками.
– А у меня есть, – и она извлекла из тумбочки бутылку виски.
– Да ты, Люба, волшебница, – удивился я, скручивая бутылке крышку и чувствуя, что Люба нравится мне все сильнее.
Выпили. Она, правда, от вискаря отказалась, пила шампанское.
– Пойдем, покурим, – перекрикивая дебильную музыку, предложил я.
– Пойдем.
Курилка у нас на улице. Стоим. Москва вокруг вечерняя, сугробы грязные, люди домой спешат. Новогодняя иллюминация мигает. Неужели это и есть новый год? И что значит, новый? Будто какой-то предмет. А он не предмет, он время. Его не остановишь, идет и идет. Хотя, куда идет? Мы же никакого движения времени не видим. А видим этих людей, и автобусы, и машины, которые проносятся по слякоти города. И такое странное чувство нереальности охватывает. Будто все это сон, муторный, бредовый. И только Люба в нем – настоящая, стоит на морозе, улыбается ямочками и смотрит с такой верой во все происходящее, что превращает все это пьяное марево в реальность одной силой своего взгляда.
Люба курила, обхватив себя руками и насмешливо глядя мне в глаза. Она ожидала от меня чего-то.
– Ну, – наконец не выдержала, – и чего тебе от меня надо.
Я как-то вдруг застеснялся вываливать на нее корыстный интерес. Потупился, приобнял ее, говорю:
– Замерзла?
– Ого! Такой красавец, а пристал к замухрышке. Тебе бы Маринка подошла, из бухгалтерии. Или Олечка, новый секретарь.
– А мне ты нравишься, – тут я и вправду ощутил прилив такой симпатии к ней, что внутри погорячело. Надвинулся на нее, руками обхватил и притиснул к стене, что она аж ойкнула и замлела. От тела ее шел легкий ток, от которого все во мне поднималось и куда-то неслось. Я даже Пашкова вспомнил, стюарта, который летает. Не зря он полетел. Есть с чего. И я поцеловал Любу. Губы у нее пахли пряником, как и сама она, а еще мандаринами, морем и немного, в отдалении, вискарем. Странно, вроде она шампанское пила? Как это в ней смешались мои любимые запахи?
– Ух ты! – отстранилась она и ресницами захлопала. А под левым глазом крапинками отпечаталась тушь.
– Может, к тебя поедем? – не ослабляя напора, предложил я.
– Я так сразу не могу, мне надо к тебе привыкнуть.
– А сколько требуется времени?
– Пока вискарь допьешь.
– Ах ты, проказница!
У нее была однокомнатная маленькая квартирка, чистая и уютная. Мы не успели даже разложить диван. Она попросила погасить свет, и все происходило наощупь, пьяно, с какими-то несуразными недоразумениями, один раз я кота принял за ее ногу. Но когда мы состыковались, дело пошло по-нарастающей. Отбивали телами триоли и секстоли в темноте, и я вдруг понял, что вот он – пульс времени. Только наощупь, пьяными, занимаясь любовью, можно понять, как оно идет и стоит одновременно.
Я упал на диван и дышал. Было немного страшно. После первого секса с женщиной всегда словно после наркоза – думаешь, как я сюда попал. Возбуждение отпускает, и все может измениться до неузнаваемости. Порой наваливается такой стрем вперемежку со стыдом, что думаешь, да ну нахрен, никогда больше. И дело не в том, что там страшная и какая-то не такая, а просто – не та. И заранее этого не знаешь. Ну, может, где-то на подсознании, но никогда не берешь в расчет. А тут сразу наваливается понимание.
– Спасибо! – сказала она, и я ощутил что-то мягкое и теплое: она прильнула ко мне грудью или щекой. – Так хорошо было, – глубокий и вибрирующий голос был полон чего-то нового. Он обволакивал, как бархатная темнота.
– Да за что спасибо-то, – я вдруг понял, что отвращения у меня к ней нет, даже наоборот, удовольствие, будто сделал что-то хорошее и правильное. Я даже удивился про себя.
– Как, не за что? Звездочку мне достал, – она хохотнула.
Звездочку, точно, вспомнил, я же хотел желание загадать. Неудобно, конечно, как—то после всего. Я в задумчивости повернулся на бок и подгладил смутно видимый в темноте силуэт – живот, грудь, шею, подбородок – наощупь она показалась мне удивительно красивой. От нее шел уже не ток, а ровное расслабляющее излучение, к которому хотелось прильнуть и спать.
– Люба! – сам не ожидая, позвал я.
– Ммм?
– А правда, что ты желание можешь исполнять?
По телу ее пробежала волна напряжения, она зашевелилась, скинула мою руку и, судя по звуку, тоже повернулась ко мне боком.
– С чего это ты взял?
– Колька сказал.
– А, может, я его подговорила.
– Зачем?
– Может, влюбилась в тебя.
– Да ну…
– Так ты поэтому со мной замутил?
– Нет, не поэтому, – слишком быстро начал я оправдываться. – Не только поэтому.
– И чего же ты хочешь?
– Я… – я задумался, вспоминая чего же я хочу. Останавливать время? Вот глупость. Да и ради чего? Чтобы спать с женщинами? Бред. Теперь я и так могу. И потом, я же тогда быстрее других состарюсь. Так! Стоп! Это все плод моего пьяного воображения. Время? Желание? Но я здесь лежу. И выполнил условие. И она ждет. А вокруг темно, словно в Марианской впадине.
– Я хочу в Марианскую впадину спуститься, – зачем-то вдруг выпалил я, и тут же спохватился – во дурак! В Марианскую впадину?! Серьезно?
– Может, чего-то нормального пожелаешь: денег там или квартиру?
Я представил себе деньги – чемодан, как в кино, полный купюрных пачек. Потом квартиру. Ни от какой из воображаемых картинок не екнуло у меня внутри. Похоже, и правда, дурак.
– Я не знаю, чего желать.
– Помнишь сказку про цветик – семицветик.
– Неа.
– Там девочка желания загадывала – и все желания оборачивались для нее проблемой. Тогда она поняла, что надо загадывать для других.
– Для кого же мне загадать?
– Не знаю. Для мамы.
– Пусть… Пусть… Пусть… У всех в мире все будет хорошо!
– Ты мой милый, – я ощутил на лице ее руку. – Ладно, пусть у всех все будет хорошо! А теперь давай спать. Утро вечера мудренее.
Утром на улице было так морозно и солнечно. Я шел к автобусной остановке и улыбался. Эх, надо было машину просить. Или яхту. Дурак! Но зато я шел и мир казался таким свежим, лучащимся и красивым, потому что в нем по моему желанию теперь все было хорошо! А я смотрел на это и многозначительно улыбался, один во всем мире зная, что на самом деле произошло.
Папа – юморист
Мой папа – юморист. Выходя из комнаты, он всегда танцует партию из лебединого озера «пузатый умирающий лебедь в кальсонах», если хочет есть – ржет, как конь, и постоянно рассказывает анекдоты. Особенно любит такие, где муж выставляет в невыгодном свете свою жену.
«Приехала из заграничной командировки жена. Ой, что нам показывали, на стриптиз водили. Такая гадость. Хочешь, покажу? – Ну показывай. – Жена начинает под музыку раздеваться. – Фу, и правда – гадость».
Мы слышали этот анекдот раз пятьсот, но всегда смеялись. Мама смеялась и трагически смотрела на нас. В ее взгляде читалось: «Дети, скажите спасибо, что не алкоголик».
Еще папа был мечтатель. Он и сейчас такой, но с годами все же образумился немного. Раньше он свято верил во всякую херню: в светлое будущее, в райком партии, в лучшего друга. Все его обманули, поэтому на старости лет папа окончательно бросил пить. А юморить не бросил.
Но, еще в пору своей молодости и мечтательности он, бывало, совершал прекрасные своей нелогичностью поступки, в которых как бы объединялись его мечтательность и желание юморить, и непонятно, чего было больше. Помню, однажды он поехал в Москву за двухъярусной кроватью для меня и сестры. Вернулся с двумя большими коробками, полиэтиленовым пакетом и загадочным выражением на лице.
– Вас ждёт сюрприз, – предупредил папа и заперся в детской.
Мама побледнела. Она не любила папины сюрпризы, от них у нее пропадало молоко. Мы же с сестрой радостно предвкушали и подслушивали под дверью. Папа чем-то гремел.
Я знала, что буду спать на верхней полке, и мысленно расклеивала плакаты группы Ласковый май на потолке (мечтательностью я пошла в папу). Средняя сестра радовалась без всякой задней мысли. Ну а младшая, как обычно, сосала грудь, еще не подозревая, что можно существовать отдельно от мамы.
Папа пригласил нас в детскую.
На железных ножках посреди комнаты, поскрипывая цепями, раскачивался подвесной диван.
– Ну! Как вам?
Мы долго смотрели на диван, потом на маму. Мне почему-то стало за нее страшно. На лице ее отразилась слишком сложная гамма чувств.
– Сморите, он с балдахином, – папа с энтузиазмом накинул на конструкцию яркую брезентовую ткань с бахромой. – Вы только представьте, как диван будет смотреться на даче.
Дачный участок на тот момент у нас был. Из построек на нем стоял сарай для лопат и тяпок. Мы представили, как шикарно будет выглядеть рядом с сараем подвесной диван… с балдахином. Папа уловил идущие от нас флюиды сомнения.
– Мы построим большой дом и сделаем навес. И под ним поставим диван. Будем отдыхать и качаться.
Мы молчали. Никто из нас не умел представлять «большой дом». Зато прямо перед глазами была маленькая комната, которую мы делили с сестрой, и уже подрастала третья.
– На чем дети будут спать? – спросила мама, стараясь не слишком мертветь лицом.
Папа проигнорировал вопрос, но какая-то тень прошла по его жизнерадостности.
– Девчонки, залазьте. Покачаю вас. Покажем маме.
Мелкая вскарабкалась на диван. Я тоже села, мучимая сомнением. Хотелось мрачно захохотать, но я стеснялась. Папа стал качать диван, который стоял чуть наискось и бился левым передним углом в стену, а задним правым задевал стол. Качаться нужно было на маленькой амплитуде.
Папа, начиная осознавать непоправимость своего поступка, без энтузиазма спросил:
– Ну ведь классно же?
– Да. Просто великолепно.
Я еще не знала значение слова «сарказм», но уже понимала, что в нем должно быть много трагизма.
Папа все понял. Он помрачнел, перестал раскачивать и ушел в гараж, где несколько дней обмывал покупку.
Мы папу очень любили, и спали на этом диване пять лет (пока родители копили на следующую двуспалку). Вернее, сам гамак пришлось убрать, он занимал слишком много места. Подушки от дивана раскладывали на полу, застилали пледом, чтобы не разъезжались, сверху стелили простыню. Но они все равно разъезжались.
Конструкция от дивана пылилась в кладовке, потом переехала ржаветь в гараж. Когда дом у нас все же появился (я, правда, тогда уже жила в Москве), и диван занял свое законное место, встав под нафантазированный в прошлом навес, он уже переживал ветхую старость: цепи его скрипели, из подушек торчал поролон.
Что действительно пригодилось так это яркий брезентовый балдахин. Я любила играть в придворную жизнь Франции эпохи трех мушкетёров, а из балдахина получалась шикарная пышная юбка, если собрать его вокруг талии бантом. Я наряжалась и расхаживала по квартире, обмахиваясь бумажным веером и придерживая подол. «Миледи, умоляю вас. – Ах, оставьте. – У меня срочное поручение от королевы. – Когда я снова увижу вас?».
Иногда я играла с сестрами. Королева и ее фрейлины. Высшей милостью с моей стороны было дать им надеть балдахин.
Счастливая семейная жизнь
Что может испортить хорошо налаженную и счастливую семейную жизнь? Практически, ничего. Разве что, случайные роковые ошибки.
У Саши и Маши все было хорошо, пока супруги не совершили роковую ошибку. Вернее, их было две, но следовали они одна за другой и потому являлись как бы продолжением друг друга.
Первой ошибкой было решение Маши выкинуть из прихожей коврик. Саша не то чтобы был привязан к нему, но считал его личным вкладом в семейный быт. И когда Маша запихала коврик в черный пакет для мусора, испытал неосознанное беспокойство. Но здание семейной жизни не рухнуло, даже не покачнулось, в нем лишь появилась незаметная трещинка.
Следующую роковую ошибку совершил уже он, глава семьи. Испытывая тревожность, Саша неосознанно покупал в магазине сладости, брал на кассе первое, что попадалось на глаза. В «Пятерочке» была акция на «Нутеллу». Саша вспомнил, как в детстве облизывал вымазанные шоколадом пальцы. А тут еще акция. В общем, купил.
Маша и в детстве и теперь теряла контроль при виде шоколадной пасты, съедала всю банку, стоило их оставить наедине. Но, кроме того, Маша всегда худела. Естественно, увидев банку «Нутеллы» она запаниковала. Ночью, соскребая остатки с донышка, она поняла, что мужу этого не простит.
– Ты делаешь, а я страдаю, – трясла она спящего, не подозревающего о своей преступной сути, мужа. Саша, который во сне собирался вступить с другой женщиной в половую связь, удивился проницательности жены. Ничего не ответив, он затаился, еще сильнее притворяясь, что спит. Но готовился перейти к контр-наступлению: «Я не виноват! Я не контролирую себя когда сплю. Лучше ты расскажи, почему стонешь иногда во сне». Однако, про другую женщину Маша молчала.
Она в этот момент думала, что муж – равнодушный козел, безразличный к ее проблемам. Мысленно собирая коллекцию претензий, она не спала всю ночь, и насобирала если не на «Большой Петергофский дворец», то уж точно на маленькую «Оружейную палату». Утром, измученная внутренней войной, она встала такой разбитой, будто по ней проехал танк. Виноват в этом, конечно, был Саша.
Он, ни слухом ни духом, спокойно завтракал свой омлет, который сам же и приготовил, ибо чувствовал, что Машу лучше не просить. Она вошла на кухню и воззрилась, будто планировала его испепелить. Саша струхнул, и, намереваясь поскорее покинуть область поражения, запихнул в себя весь омлет. Дожевывая на ходу, Саша скрылся за дверью.
Маша осталась один на один со своим взглядом, который уже на полную мощность бесцельно пепелил, словно звезда смерти. Словно две звезды. Маша встала перед зеркалом и пепелила себя, пока ей это не надоело. Тогда она расплакалась и плакала три часа с перерывом на кофе. Наконец, силы оставили ее, и она уснула.
На работе Саша старался не думать про семейную жизнь, лодка которой раскачивалась под действием непостижимых сил. Он думал про самолеты, как у них открываются и закрываются шасси, как устроены крылья, про конвейеры и шарикоподшипниковые механизмы, об освоении космоса и судьбах человечества, о прекрасном и светлом будущем, которое надо так устроить, чтобы все были счастливы и веселы. Саше казалось, что он это может. И только одного человека не умел осчастливить – свою жену, которая в этот самый момент грызла от отчаяния ортопедическую подушку, которая, между прочим, стоила почти как то самое крыло от самолета, про которое мечтал Саша.
Вернувшись из прекрасного светлого будущего домой, Саша был несколько озадачен. По дому бродила Маша с опухшим лицом. У нее дергался левый глаз, она молчала. Саша, не зная, как поступить, решил делать вид, что все в порядке, то есть просто Машу не замечать. Но Маша слонялась не просто так, она выжидала, пока жажда высказаться перехлестнет воспитание. Саша «высказывания» избегал, понимая, что разговор не сулит ему ничего хорошего. Маша мрачнела, чувствуя, что готова начать ядерную войну.
«Ей просто нравится страдать», – думал Саша . Он лежал на диване и смотрел любимый сериал про психов. «Все наладится», – думал он, глядя как маньяк вырезает надпись «люблю» у женщины на спине. – «Сейчас кончится ПМС, и все будет хорошо». Эти мысли успокаивали его.
Некоторое время в квартире было тихо. Журчал холодильник. Капал кран. Слышались какие-то голоса за стенкой. И тут в комнату вошла жена. В руках она держала нож и литровую банку.
– Зачем тебе банка? – спросил муж.
И тут же понял. Банка летела ему в голову. Саша пригнулся. Маша разбежалась и прыгнула. Он схватил ее за горло. Она воткнула в него нож. Он ее душил. Она добавляла ему ножевых ранений. Они некоторое время боролись и, наконец, благополучно убили друг другу. Она испепелила взглядом его труп. Он засунул ее в мусорный пакет. И тут в комнату вошла дочка.
– Пить хочу, – сказала она, и внимательно посмотрела, будто в чем-то подозревая их.
Саша и Маша переглянулись.
– Да, конечно, – Маша побежала на кухню и вернулась со стаканом воды.
Дочь пила, вздрагивая всем телом.
– А чего это на полу стекло?
– Мама банку нечаянно уронила, – и Саша сбегал на кухню за веником.
– У вас все нормально? Тут какой-то бардак.
– Все хорошо. Ложись спать.
Дочка ушла, успокоенная. Супруги подмели пол, убрали следы борьбы и свои останки. И продолжили жить. Только чуть-чуть что-то умерло внутри.
Котоиваномахия (или "про кота")
Иван завел кота. Никто его за руку не тянул, не уговаривал, не плакал: «Давай заведем кота, давай заведем кота». Оля, конечно, хотела кошечку, но не настаивала. Иван был не их тех, с кем можно «настоять». Но тут он сам подобрал кота в переходе, жалко, говорит, стало. Потом, правда, не мог понять, как это произошло, Иван же с детства ненавидел кошек. «Кошачий гипноз», – объяснял он жене.
Оля назвала кота Маркиз, но Иван обращался к нему исключительно «ушастая скотина» и часто напоминал коту, что поступит с ним, как Тарас Бульба с младшим сыном: «Я тебя породил, я тебя и убью». Кот не верил, а, может, Гоголя не читал.
Иван рассчитывал, что с котом будет, как с собакой. Животина станет его любить, приносить тапки, выполнять команды. Но едва кот пришел после кастрации в себя, между ним и Иваном сразу же возник конфликт интересов, хотя, должно быть наоборот. Конфликт перешел в острую стадию из-за банального паштета.
Ну, не совсем банального, паштет из гусиной печени «ВкусВилл»: нежная сливочная консистенция, сверху ароматное виноградное желе. Когда Иван первый раз его купил, они с Олей съели сразу всю банку. На следующий день Иван снова принес паштет, открыл, порезал хлеб, разложил маринованные огурчики на тарелке. Пошел звать Олю. И пока они препирались, кто кого сильнее хочет съесть, кот сожрал паштет. Когда игриво настроенные супруги вошли на кухню, кот сидел на столе и, придерживая лапами, вылизывал банку. Вид он имел борзый, будто считал это своим первостепенным правом.
Иван взбесился и понес кота мочить. Нет, не убивать. А в буквальном смысле «мочить», под краном. Кот молчал. Зато орал муж. Испугавшись за психическое здоровье Ивана и за физическое – кота, Оля прибежала в ванную комнату. Муж прижимал кота ко дну и лил ему душем в морду. Кот, придавленный, но не сломленный, воротил под струями воды морду и исподлобья так смотрел на Ивана, что было понятно – презирает.
– Он не сопротивляется, скотина!– орал Иван. – Специально бесит меня!
– Тихо, тихо, – Ольга один за другим расцепляла пальцы Ивана на загривке кота.
Ночью, едва Иван захрапел, что означало переход его сна в глубокую фазу, на кухне со звоном что-то рухнуло. Оля даже не встала, сразу все поняла. Иван вскочил. В таких случаях говорят «как ошпаренный», но я, честно сказать, не знаю, как вскакивают ошпаренные, возможно, совсем не так. Короче, Иван ринулся на кухню. Вскоре из ванной послышались его вопли и звук льющейся воды. Кота было опять не слышно.
– Ты представь, эта ушастая скотина скинул со шкафа коробку коньячных бокалов, – негодовал после возвращения муж, укладываясь в кровать и нервно дергая на себя одеяло. – Вдребезги весь набор.
«Надо же, – не без гордости за кота подумала Оля. – Винные не тронул. Как только догадался, какая из коробок моя?»
Утром все было тихо-мирно. Оля выпустили кота из ванной и накормила. Разбудила и накормила мужа. Иван собирался на работу. Кот спал. Оля вышла к дверям, провожать мужа. В коридоре на полу почему-то валялась куртка. Она подняла и ахнула. Тонкая, супер-легкая, на каких-то там мембранах – куртка была разодрана на груди, ошметками торчали серебристо-синий нейлон и белая, нанотехнологичная вата.
Когда муж понес жалко мяукнувшего спросонья кота на экзекуцию, Оля воспротивилась.
– Зло порождает зло! – сказала она. – Кто-то из вас должен остановиться первый.
– Только не я, – рычал муж. – Я поселился здесь раньше. Если он отказывается подчиняться, придется ему переехать в кошачий рай.
Тогда Оля тихонько сняла свой плащ, который, кстати, висел на той же вешалке, что и злосчастная куртка, но остался при этом совершенно целый, взяла сумочку и вышла за дверь. Это была не ее война.
После разодранной куртки Иван решил избавиться от кота.
– Бесполезное существо. Дом не охраняет, об ноги трется только когда жрать хочет. Отказывается правила выполнять!
– Скажи спасибо, в ботинки не ссыт, – у Оли были коты в детстве. – Мы ведь кастрировали его! Представь, как бы ты относился к тому, кто лишил тебя возможности размножаться. И потом, ты же сам его завел? Он уже часть семьи. Может ты и меня выкинешь однажды?
Пришлось Ивану усмирить пыл и начать строить отношения с конструктива. Он купил коту ногтеточку и колокольчик на палочке. Иван даже показал, встав на колени и царапая ногтями обернутую джутовой веревкой стойку, как правильно точить. Кот наблюдал без всякого пиетета. Потом лениво побегал за колокольчиком. Как бы делая одолжение, потерся о ноги. А потом поточил когти о пиджак, висящий на спинке стула. Иван не выдержал, обмотал кота стрейч-пленкой и состриг нафиг когти со всех, в том числе, задних лап.
Кот, похожий в пленке на бревно, лежал и смотрел на Олю. Ивану казалось, что во взгляде читалось: «Ничего! Мое время придет. Мы еще будем вместе». Оля взглядом же отвечала: «Ты хоть и кастрированный, а я тебя все равно люблю». Не зная, куда себя деть, Иван снимал унизительную для кота сцену на телефон, чтобы похвастаться перед друзьями своей победой.
Однажды, после очередной водной экзекуции, кот заболел. Простудился и стал кашлять, а через неделю перестал есть. Он бездвижно сидел в углу кухни, смотрел в какую-то точку на полу и дрожал. Он не подошел к миске, даже когда Оля положила ему любимый паштет. Пришлось ехать к ветеринару. У кота диагностировали воспаление легких, и прописали уколы антибиотиков. Оля панически боялась шприцов. Пришлось Ивану делать коту уколы. Обессилевший, потерявший волю к жизни, бедный кот не сопротивлялся, только жалостливо постанывал человеческим голосом, и Иван неожиданно его полюбил. А когда сам слег с простудой, уже здоровый и отъевшийся кот, как грелка, лежал у его ног, запуская свой вибрирующий моторчик. Так болезнь не просто смягчила противников, а сделала из них «братанов». Иван, вернувшись с работы, первым делом тянул по полу бумажку на палочке, а «скотина ушастая» с энтузиазмом бегал за ней, выделывая в воздухе сальто и в прыжке отталкиваясь от стен. Оля обиженно спрашивала Ивана:
– Почему он так любит тебя? Я же его кормлю, глажу.
– Он мужик! Ему эти мещанские радости до фени.
– Но я тоже играю с ним.
– Чтобы правильно играть с котом, надо думать как кот, – прищурив глаза, объяснял Иван.
– Что это значит?
– Ну вот ты, например, придаешь бумажке такую аэродинамическую форму, чтобы она летала как бабочка? Нет! А я придаю. А когда он поймал жертву, я легонько так дергаю за нитку, чтобы имитировать медленный уход жертвы из жизни. Достоверность и инженерный подход! А ты просто туда-сюда машешь. Конечно, ему не интересно.
– Ну-ну, – говорила Оля, и уходила на кухню, размышляя над тем, а не завести ли ей щенка. Или попугайчика. Или рыбку.
Зеркало
Николая обсчитали. Вернее, не обсчитали, а принесли неожиданно большой счёт. Триста двадцать рублей за кофе. Николай напрягся. Хотя он и до этого был напряжен, официанты раздражали: долго несли кофе, ржали (он был уверен, что над ним), громко спорили, кому выходить на смену, а потом принесли астрономически-неадекватный счет. Но им показалось этих издевательств мало, его еще обсчитали, давая сдачу. С пятисот рублей – только восемьдесят. Нет, он конечно, заметил, возмутился, пересчитал на калькуляторе, предъявил. Официант вернул сотню, извинился. Николай не мог понять, был ли это тот же, что его обслуживал, или другой. Все они казались одинаковыми, как пингвины: черные фартуки, рубашки, бабочки.
«Где только строгают этих буратино?» – с раздражением думал Николай, не зная, к чему бы еще придраться. Обиженный, он вышел из кофейни и увидел большую латунную таблицу-меню на стене.
– Вот сволочи, – выругался он. И вошёл внутрь.
– Извините! – ядовито сказал он. – У вас там написано, что американо стоит двести, почему вы мне триста двадцать выставили?
– Цены подняли, а вывеску не сменили. Денег нет, – издевательски ответил официант, и по его ухмылке Николай понял, что это тот, с который он уже имел дело.
«Дегенерат!» – подумал Николай.
Разъярённый, он выскочил, и, не застегиваясь, бежал к переходу, рискуя простыть. Вдруг он понял, что его обманули. «Что ж я не додумался попросить меню? Этих тварей учить нужно. Врут, как дышат. Понятное дело, обокрали. А я, лох педальный, уши развесил. Табличку у них не поменяли. Суки!» – думал он, спускаясь в метро. Тут он не выдержал, развернулся и побежал вверх. Николаю приходилось бежать быстрее эскалатора, ехавшего вниз, но фантазии о скандале в кафе придавали сил. Воинственный настрой вынес его наверх, и уже у выхода он понял, что меню можно было посмотреть на сайте.
Набрав в смартфоне название кофейни, Николай убедился, что американо действительно стоил триста двадцать рублей. Все в нем упало. Он был уверен, что его обманули. А тут выходило, что никакого злого умысла, что у них так заведено. Просто действительно очень дорого. «Охамевшее жулики, прощелыги», – думал он, понимая, что повода устроить скандал нет, надо смириться. Но хотелось дать официанту в морду, любому из них. Жаль, только, что их шестеро, а он – один.
Сидя в метро Николай все не мог успокоится, думал, как отомстить кофейне. Решил написать плохой отзыв, и стал искать на различных сайтах другие отзывы на это кафе. Как назло все были хорошие. Николай набрал в телефоне целую простыню обличающего официантов текста, но после пересадки на другую линию интернет сбросился, и отзыв исчез. Николай со злости чуть не швырнул телефон об пол. Сдержался, все таки новый «Хуавей».
Он вышел из метро и направился к магазину купить что-нибудь поесть. На тротуаре испуганно какала маленькая собачка. Николай хотел ее пнуть, но из-за припаркованной машины вышла хозяйка:
– Митя, Митя, ко мне, – скомандовала она. Собачка, дрожа всем телом, побежала к ногам хозяйки.
«Митю она зовёт, – подумал Николай, – а Митя уже насрал на асфальт, кто-нибудь наступит, если по тротуару пойдёт. Что за люди? Что за страна?». Он брезгливо обошел какашки, повернул в сторону торгового центра и увидел, что прямо на него двигается разъярённый мужик. Николай даже возбудился. Захотелось хрястнуть этому мужику по морде. Николай чуть выдвинул вперед плечо, чтобы больнее задеть противника и спровоцировать на конфликт. Но в последний момент струсил, убрал плечо, правда, скорость не сбавил. Вдруг что-то с глухим бряком ударило его в лоб, мир кувыркнулся и перед глазами зазвездилось небо.
Николай сидел на земле, пытаясь понять, что произошло. Мимо безразлично шли прохожие. Падал мокрый снег. Два пацана лет двенадцати, курившие возле урны, бестактно заржали над мужиком, который впечатался в зеркальную витрину.
Изысканное
В студенческие годы я приворовывала, не от голода, а ради забавы. Тогда ещё были рынки и магазины с ценниками, написанными от руки, по которым кассиры считали стоимость на калькуляторах, без всяких касс. Камер наблюдения не было, пирожные можно было безнаказанно есть у прилавка, на рынке – тырить морковку и огурцы, и так романтично было переклеивать ценники с дешевого вина на дорогое, и хихикать, расплачиваясь, а потом выйти и уже открыто ржать над глупой продавщицей, которая нихрена не понимает в вине. Будто мы тогда что-то понимали. Я, впрочем, и сейчас не разбираюсь, знаю только, что приличные люди пьют шабли. Однажды я украла курицу гриль в бумажном пакете, спрятала ее под куртку и бежала. И хотя измазалась в жиру, было так весело с ней, горячей, за пазухой, нестись по замерзшему зимнему рынку.
А еще я сбегала из ресторанов, не заплатив. Пока сама не устроилась работать официанткой. Когда впервые не расплатился мой клиент, я узнала, как это переживается с другой стороны. У меня вычли из зарплаты. Благо, мы тогда приворовывали всем коллективом, продавали свое бухло и сардельки из соседнего магазина, выдавая их за шпикачки по-баварски.
Подбивая в конце дня выручку, менеджер брал "наше" и осторожно, в курилке, делил пропорционально стажу и ответственности, на всех.
«Мы берем часть выручки в хороший день, – говорил менеджер, – потому что у нас есть моральный потолок. В плохой день мы вообще не трогаем кассу. И молчим, поняли, молчим!»
Старший менеджер был умный, он боялся. А директор, бывший штангист, оказался человеком бесстрашным. И без морального потолка. Он приезжал бухой, открывал кассу, брал все, что есть, и ехал в казино (они тогда еще были в Москве легальны). Естественно, хозяева ресторана однажды узнали и обиделись, уволив директора выстрелами в живот. Потому что нельзя тырить бабки, если работаешь на братву. Нас они почему-то не тронули, наверное, масштаб не тот, а может все дело в моральном потолке. Мы, чтобы не провоцировать, уволились сами.
Пример директора был доходчив. Я осознала, что воровать нельзя. Но была у меня одна слабость, маленький невинный грешок. Я не могла устоять перед искушением своровать чайную ложечку с длинной ручкой, какие подавали в кофе-хаус и в шоколаднице с латте. Я обожала такие ложечки. Мне, правда, и в голову не приходило, что их можно купить. Я вообще тогда не задумывалась о быте: тарелках, вилках, подушках, пододеяльниках и прочей ерунде. Я до сих пор не задумываюсь. Считаю мещанством. Быт должен течь стихийно, сам собой. А тогда и вовсе не было смысла покупать промтовары, каждый день мог произойти коллапс: нужно в спешке валить из общаги, переезжать на новый флет, а то и вовсе ночевать в таксопарке. А тут эти ложечки. Куда их девать? Поэтому они легко приходили в мою жизнь, и так же легко уходили. За мной во времени тянулся след изысканных чайных ложек.
Я всегда назначала свидания в кофе-хаус. В ресторанах тогда можно было курить, я одну за другой смолила тонкие сигаретки, сквозь клубы дыма задумчиво смотрела вдаль и помешивала латте ложкой на длинной ручке. До чего же это было изысканно!
Потом я вытирала ложку салфеткой, и, делая беззаботный вид, прятала ее в сумку. Если это замечал визави, я пожимала плечами, мол, что делать, такова жизнь.
Иногда, правда, на блюдце подавали обычную куцую чайную ложку. Я спрашивала официанта: «А с длинной ручкой нет?». «Нет, – говорил он, – разобрали». В такие моменты я ревниво думала, что кто-то еще ворует эти ложки. Может быть, орудует банда любителей изысканного по шоколадницам всей страны.
Честно сказать, не помню, как я избавилась от этой привычки. Значение изысканного снизилось само собой, я перестала воровать ложки, курить сигаретки, пить в кофе-хаусах латте и вообще стала избегать всяких «шоколадниц», неэкономно, на эти деньги можно холодильник продуктов купить. Но две ложки с тех времен еще лежат в ящике для столовых приборов, все в семье знают, что ими пользуюсь только я.
Как-то я рассказывала детям о прошлом и ела мороженое такой ложкой. Уровень сахара повысился в моей крови, я расчувствовалась и рассказала, как воровала ложки. Это было педагогической ошибкой с моей стороны. Теперь каждый раз, когда я учу детей, что такое хорошо, а что плохо, они лаконично парируют: «Мама, ты в молодости ложки воровала». И мне остается только молчать и изысканно помешивать кофе.
Латте я, кстати, научилась делать сама. Пенку из молока взбивает домашний капучинатор. Отличная вещь, всем советую. На вайдберрис всего двести девяносто рублей.
Снежная свадьба
Выпал снег и третьеклассники приободрились. Наконец-то можно было заняться после школы чем-то полезным, а не просто тащить свои тяжелые, набитые знаниями головы от школы домой. К тому же представился интересный повод. В понедельник Славик в столовой, при всех, объявил, что расстался со своей прежней девушкой, и теперь намерен встречаться с Мариной. Она услышала это как: «Давай поженимся» и начала подготовку к свадьбе.