Бремя завета. Три под одной обложкой бесплатное чтение
![](/img/b/42489.jpg)
Редактор Елена Полякова
Корректор Анна Николаева
© Илья Коган, 2022
ISBN 978-5-0056-2975-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Бремя завета
Глава первая
Мне было хорошо. Я не то дремал… не то блуждал на краю реальности. Ровно гудели турбины. Далеко внизу неподвижно висели ватные облака. Самолет летел в Израиль.
- – Пусть как вода течет суд.
- И правда как сильный поток…
- Ищите добра, а не зла,
- Восстановите правосудие…
Голос звучал где-то внутри головы. Я оглянулся – в салоне все мирно дремали. А вот за стеклом иллюминатора мелко семенил по безвоздушному пространству ветхий старикан в застиранном балахоне. Он укоризненно простирал ко мне палец и шевелил губами, отчего под черепом у меня грохотала какая-то несусветная чушь:
- – Вы, построив дома из камня,
- Жить в них не будете,
- Вы, насадив виноградники,
- Пить от них вина не будете!
Старичок приплюснул лицо к иллюминатору, и оно подернулось туманом и мелкими капельками слюны:
– Поистине буду помнить все дела ваши!..
– Кто ты? – спросил я оробело.
Старичок оторвал от ватного облака хороший клок и подложил под себя. Судя по всему, приготовился к долгой беседе.
– Амос мне имя. Я был пастух и собирал сикоморы. Но Господь взял меня от овец, и сказал мне Господь: «иди, пророчествуй к народу Моему, Израилю». Буди живых, доколе не исполнят они Завет, заключенный со Мною!».
- …И, обходя моря и земли,
- Глаголом жги сердца людей?
– вспомнил я Пушкина.
А старичок продолжал:
– Мошол-мехалей! Ты летишь на землю твоих отцов. Здесь ты должен взвесить жизнь свою на весах Завета!
Какие весы?.. Какой Завет?.. Я летел в гости к брату. А отцы мои родом из Александрии. Но не из той, что в Египте, а из той, что недалеко от Херсона… И не этому старику взвешивать мою жизнь! Чем дольше я смотрел на него тем больше убеждался: где-то я его уже видел!..
…в Кунцеве вскоре после войны.
Жили мы тогда бедно, по карточкам. Помню вечер, когда мама плакала, глядя в темное окно: «– Нечем мне кормить вас!..». И помню день, когда я был дома один и радио орало во всю мочь. И я не услышал стука в дверь. А когда обернулся, на пороге стоял… вот этот самый старикан. Он водил рукой по притолоке в поиске… чего? Выключателя?.. Потом он не попросил, а просто приказал мне напоить его чаем. И положил в стакан один… два… три… четыре куска сахара! Он пил чай, прихлебывая, и внушал мне, что дом еврея должно защищать Божье слово. Теперь-то я понимаю, что он говорил о мезузе и о кусочке Торы, который хранится в ней.
«…и будут слова эти, которые Я заповедаю тебе сегодня, на сердце твоем… и будут они украшением над глазами твоими, и напиши их на косяках дверей дома твоего и ворот твоих»…
Но тогда я слушал его и не слышал. Я все считал про себя: один… два… три… четыре куска!..
– А ведь я приносил тебе слово Завета! – упрекнул меня старик…
– Четыре куска сахара! – не мог успокоиться я. – Мама разрешала нам с братом класть в стакан только один кусок! Сахар же был по карточкам!..
– Я вознес тебя над временем, дабы узрел ты миг Дарования! Слушай!.. Смотри! – говорил я…
Он простер руку, и в сумеречном небе я увидел как будто бы кадр из фильма «Моисей»:
…гора горела огнём до самых небес, и была тьма, облако и мрак…
И голос старика был как голос диктора:
– Синай стоит в огне… земля дрожит… и Бог говорит с народом Израиля!
– Да не будет у тебя других богов! – машинально подхватил я. – Почитай отца твоего и матерь твою!.. Не убивай!.. Не прелюбодействуй!.. Не желай жены ближнего твоего… ни раба его, ни вола его!..
– Помнишь! Знаешь! – палец пророка вонзился в стекло. – Значит, не был мой глас вопиющим в пустыне!
Я не стал разочаровывать старика. Откуда ему знать, что каждую из моисеевых истин мне довелось открывать самому.
Но хорошего настроения как не бывало. Вместо сытого благодушия в голову полезли непрошенные воспоминания, как будто кто-то против моей воли листал подзабытые странички довольно-таки долгой и небезгрешной жизни…
…Мы жили тогда в сибирском городе. Шла война, и в небольшой комнате деревянного дома кучковались одиннадцать эвакуированных душ. Раньше всех просыпалась бывшая домработница Манька. Вот и в этот раз она ни свет, ни заря заколготилась в своем углу, зашуршала, заворчала что-то. Собиралась на рынок…
– Теть Дор, а куда деньги делись? – безобразно громко зашептала Манька.
– Вечером были в моей сумке, – сиплым со сна голосом подсказала мама.
– Да уж я все бебехи из нее вытрясла, а ничего нет!
– Где ж им еще быть! – Мама нехотя выползала из угретого лежбища, а я тихо-тихо задвигал себя за спину младшего братца. Ох, чуяло мое сердце!..
– Ленька-подлец! – вдруг догадалась мама. – Он, ворюга, весь вечер здесь крутился!
– Ну, душа из него вон!
Манька и мама кинулись в хозяйскую комнату. В сенях загремело – они вооружались.
– Вот он! Под кроватью! – кричала Манька. – Забился гад… Веником не достать!..
– А ты метлой! Метлой его!..
– Отдавай деньги, жид яврейский!
Маньке было пятнадцать лет, и «жида яврейского» она привезла из рязанской деревни. «Явреи, – говорила она, – люди хорошие, а вот жиды!.. Христа замордовали!».
– Отдавай деньги! – вопила Манька.
– Отдам! Отдам! – извивался под кроватью Ленька
– Запереть его в чулан! – распоряжалась мама. – Катя придет, пусть с ним разбирается!
– Не брал я ваших денег! – плаксиво канючил Ленька. – Вот они! Мне ваш Илья дал!.. Забирайте!..
– Врешь! – не своим голосом закричала мама.
Дальше все было неразборчиво, потому что я забился головой под кровать. Спрятаться глубже мешал мешок с картошкой и корзина с зелеными помидорами. Извлечь меня не стоило труда.
– Сыночек! – Смотреть на маму было страшно. – Он же врет?.. Да? Правда?.. Ты не брал этих денег?
Я не был обучен врать. И поэтому побежал. Вокруг стола. Руша стулья и перепрыгивая через них. За мной с ремнем и слезами бежала мама.
– Как ты мог!.. Как ты мог! – причитала она.
– Держи его! – подзадоривала Манька.
– Воришка! Воришка! – добавляли перца двоюродные Жанна и Вера.
– Гевалт! – вопила бабушка Злата.
– А что я говорила! – злорадствовала тетка Рейзл.
– Гей дрерд! – как всегда советовал ей сумасшедший дядя Сюня.
И вплетался в общий хор стон секретарши Меры, занимавшей угловую кровать:
– Вей из мир! И тут тебе цирк с утра! И тут тебе театр! И все за бесплатно!..
Я бежал вдумчиво. Иногда расчетливо притормаживал, чтобы мамин ремень не рассекал воздух впустую. При каждом ее попадании я взвывал дурным голосом.
– Вау-у! – подзадоривали меня сестренки.
– Вей так из мир! – стонала Мера.
– Абизоим фар ди гоим! – ворчала тетя Рейзл, наверное, имея в виду Маньку.
– Илюшенька! Сыночек! – рыдала мама.
– Ин дрерд! Ин дрерд! – возбуждался дядя Сюня. И вдруг, вспомнив что-то давно забытое, влепил плюху тетке Рейзл.
– Пожар! – радостно закричал он. – Горим!
Вконец обессилев, мама упала на стул.
– Как ты мог! Ты!.. Ты!.. Сыночек!.. – она не находила слов…
– Это Ленька… Ленька… – с присвистом всхлипывал я, прикидывая, не повыть ли еще немножко.
Конечно, это была Ленькина затея. Мне было семь, а ему двенадцать, и в каждом классе, начиная с первого, Ленька просиживал по два года. По утрам он деловито хлопал калиткой, выходя со двора, потом осторожно огибал забор и перебрасывал портфель в заросли бузины, где уже караулил я. Бум! – и портфель шлепался в землянку, где раньше жили куры. И теперь мы были свободны… Как много можно было успеть за неяркий осенний день! Прокатиться на подножке трамвая… поплевать с моста на проходящий внизу буксир… попробовать рису с изюмом в очереди нищих на соседнем кладбище… или протыриться через окно туалета на дневной сеанс, чтобы в двадцатый раз посмотреть «Богдадского вора»…
А вчера мы с Ленькой увидели чудо. За пыльным стеклом витрины в бархатном гнезде футляра тускло мерцало что-то.
– М…м…микроскоп! – Ленька, когда нервничал, заикался. – Вот бы нам такой!
– Кино показывать?
– Б…б…балда! М…м…микробов смотреть! Вот! – протянул он давно не мытую руку. – На вид чистая, а в микроскопе!.. У-у! У…у…усатые, колючие! Хичники!
– Как вошки?.. – Мама говорила, что если волосы не расчесывать, вошки сплетут из них косички и уволокут в реку!
– В… в… вошку простым глазом в…в…видно, а микроба иди рассмотри!
А он, зараза, всякую холеру разводит!
Нет, все-таки Ленька недаром так долго учился… И цифры он умел читать.
– Четыреста пятьдесят… – разобрал он на бумажке.
– Много? – не понял я.
– Е…е…если копить по рублю в день… п…п…получится четыреста пятьдесят дней…
– А если по два?..
– Умножить на… два… Или р…р…разделить? – задумался Ленька.
– Так давай прямо сегодня и начнем! – предложил я.
Вечером я принес ему первую монетку.
– Три копейки?.. – скривился Ленька. – Так мы до морковного заговненья копить будем…
Я не стал спрашивать, когда это заговненье настанет и принес еще монетку.
– Пятнадцать? – Ленька горестно покачал головой. – Бумажные нужны!
Мне шел восьмой год, и я знал только, что рубль – это бумажка с шахтером. Была еще бумажка с красноармейцем… А вот в маминой сумке лежали деньги с летчиками. Сегодня пришел перевод от папы. Мама с хрустом разорвала цветную полоску и бросила пухлую пачку в сумку. Дядя Сюня мгновенно выдал нужный расчет:
– Тридцать три поллитры!
– Аид а шикер! – обидела его тетка Рейзл. – Батрак!
Я принес Леньке двух «летчиков».
– Ага! – обрадовался он. – Другое дело!
– Хватит? – с надеждой спросил я.
– Т…т…ты что! Это ж всего десятка!..
Я еще три или четыре раза заглянул в сумку.
– Не заметят? – беспокоился Ленька.
– Не… Там еще много…
Утром оказалось, что я перестарался.
– Как? Как ты мог? – не могла успокоиться мама. – Разве ты видел, чтобы кто-нибудь из нас взял хоть соринку чужого? Разве тебя кто-нибудь учил воровать?..
– Не-е… не учил… – канючил я.
– Зачем же ты залез в сумку? Зачем взял деньги? Пятьсот рублей!…
– Неча-а-янно… – проблеял я.
– Тридцать три поллитры! – уточнил сумасшедший Сюня.
– Вей так гитлер им пунем! – сказала свое слово бабушка..
– Бабушка! – поправила ее Жанна. – Это не Гитлер, это Илюшка деньги стырил!
– Нехай!..
– Абизоим!.. – твердила свое Рейзл.
– А ты помнишь значение этого слова? – нарисовался в иллюминаторе пророк.
– По-моему, «стыдно»…
– Стыд – это наша совесть… Он оставляет зарубки в душе. Болит, как рана. И заставляет вести себя достойно. Чтобы не было стыдно перед Богом!
– А если мне стыдно перед самим собой?
– Покайся! И запомни наше древнее слово «тшува»!.. Вот что говорит тебе пророк Амос!
– А четыре кусочка сахара? – ни с того, ни с сего спросил я.
– Тшува! – ответил пророк.
Я открыл глаза. На табло горела надпись на иврите. Наверное, «Пристегнуть ремни!».
За стеклом иллюминатора никого не было. Только таяло туманное пятно, словно от чужого дыхания. А внизу плыло красное море черепичных крыш. Самолет садился в аэропорту Тель-Авива. Начинался Израиль. И на душу мою снова нисходил покой.
Глава вторая
Я был гостем двоюродного брата Бориса. Теперь он звался Борухом и был вполне преуспевающим гражданином своей страны. И он, и его жена Рита приняли меня как родного. Они сделали все, чтобы я мог увидеть и принять в свое сердце Эрец-Исраэль.
Мы побывали на холме, где наш предок Авраам заключил союз с местным царем Авимелехом и получил разрешение пасти свои стада на этой земле.
Борух свозил меня на Мертвое море и в древнюю крепость Моссаду. А потом пришла очередь Иерусалима.
Помню, мы поднимались по склону холма, поросшего редким лесом, и Борух вглядывался в просветы между деревьями.
– Где-то здесь… – бормотал он, притормаживая. – Дорога-то одна… Только дальше придется пешком…
Мы оставили машину и побрели наверх.
И почти сразу же открылись верхушка холма и два серых надгробия.
Смеркалось в ноябре рано, и я сомневался в чувствительности моей пленки.
– А все-таки попробуй! – попросил я брата. – Только захвати обе могилы!..
Пока Борух прицеливался, я собрал горсть камней и разложил их по краям плит.
Я уже привык к этому ритуалу поминовения и даже находил в нем ощущение некоей родовой сопричастности…
Щелкнул затвор, сработала вспышка.
Сумерки стали гуще, зато как будто посветлел камень надгробий.
– Ну, скажи, – спросил я Боруха, – откуда известно, что здесь лежат Самсон и его отец? Есть какие-то свидетельства? Документы? Раскопки?
– Понимаешь, тут всегда кто-то жил… И они знали… Дед передавал сыну… Сын внуку…
– Три тысячи лет?
– А что?.. Ты понимаешь, для них это обычное дело… Олива, которую посадили во времена первого храма… Колодец, который выкопал Авраам… Холм, где похоронен Самсон…
Дальше мы ехали уже в полной темноте.
Свет фар летел по буграм неизвестно кому принадлежащего придорожного мусора… по заборам никем не охраняемых цитрусовых плантаций…
И высоко в небе проплывали ожерелья поселений, накинутые на приплюснутые макушки библейских холмов.
«А, может, и правда, – думал я, – время для людей, которые живут на этой земле, течет по-другому?
В нашем растянутом «вчера» толпятся Наполеоны… Чингисханы… Карлы Великие… А в их прошлом рукой подать до мальчика Давида. И у стариков еще ноют ноги от скитаний по Синайской пустыне… И они никуда не уходили с этой земли…».
«Но тогда, – думал я, – какой смысл в нашем уходе? Зачем мы ушли в чужое время и жили в чужой истории? Было ли в этом предначертание?».
– А что такое тшува? – спросил я у брата.
– Тшува?.. – задумался он. – Ну, это раскаяние… Человек должен признавать свои грехи и просить прощения у Бога…
– Грешить и каяться?..
– Каяться и не грешить! – поправил меня Борух.
– А кто такой Амос?
– А-а… Ты лучше спроси это у детей… Я только знаю, что он из пророков и жил перед ассирийским нашествием. Говорят, он предсказал страшные беды Израилю… и даже рассеяние…
– А причем здесь тшува?
– Пророки учили, что только раскаяние всего народа и каждого человека может спасти Израиль…
Машина плавно скользила сквозь обволакивающую дрему…
– Приехали!..
Я открыл глаза и тут же зажмурился от слепящего сияния фонарей.
Мы стояли в воротах пропускного пункта, и Борух что-то втолковывал на иврите ладным молодцам с короткими автоматами.
Один из них безразлично взглянул на меня и махнул рукой. Машина плавно въехала в последний год двадцатого века.
Потянулись витрины… узорные двери… стайки детей… сутулые длиннобородые силуэты…
Бейтар-Илит.
Город правоверных хасидов. А, может, и не хасидов. Но очень правоверных.
– Не вздумай целоваться с Эстер! – наставлял меня Борух. – И руку не протягивай!…
– Смотреть в глаза! Говорить по-русски! – сострил я по привычке..
Брат меня не понял.
– Они живут, как им нравится… Для этого они сюда и приехали…
– А тебе нравится, как они живут?
– Ай!.. – Борух только сокрушенно помотал головой. – О чем разговор! Во всем себе отказывают!..
– А как же Пуси-Муси?
– О! Пуси-Муси… Мое утешение! Такие девочки! Сокровища!..
Пуси-Муси оказались дома одни.
Девочки-близняшки повисли на дедовой шее.
– Фалафель! Фалафель! – завизжали они. – Ты обещал фалафель!
Борух тожественно повел нас в кафешку на первом этаже. Тарелок не было, и фалафель отпускали в салфетках.
Оказалось, фалафель – круглая булка, разрезанная пополам и начиненная зеленью и чем-то еще вполне съедобным. Только с любого конца она была гораздо шире моего рта.
Я приладился с одной… с другой стороны…
Девочки перестали жевать и с интересом рассматривали, как я отряхиваю брюки.
– Он что – первый день в Израиле? – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал бармен.
Борух пробормотал что-то извинительное на иврите.
– Пусть возьмет тарелку! – смилостивился бармен.
– И вилку! – торопливо подсказал я. – И нож!.. И еще пару салфеток!
Только тут двойняшки позволили себе расплыться одной улыбкой на двоих.
– В Москве не умеют есть фалафель! – ехидно заключили они. – Не умеют! Не умеют!
– Беседер… Пусть это будет их самое большое горе! – заступился за меня бармен.
Я сделал все, как учил Борух… Дождался, пока Гецль первым протянет мне руку.
А с Эстер здоровался на почтительном расстоянии.
Первая неловкость быстро прошла. И через полчаса мы уже сидели за вечерней трапезой. Ни о каком вине, конечно, и речи не было. И ели все из пластиковой посуды. Одноразовой. Это, как я понял, чтобы при мытье случайно не опустить их в неподобающую половину раковины…
Пища, разумеется, была кошерной, Но проскакивала без разницы.
А ребята держались со мной по-родственному.
Гецль изменился. Это уже был не тот мальчик Гарик, который провел у нас, в Москве, последнюю ночь перед отъездом и который поразил мою семью удивительной мягкостью бархатных глаз.
И еще тем, как истово он раскачивался утром над раскрытым молитвенником.
Мальчик был упертым. В Киеве он числился ярым и откровенным сионистом, за что был исключен из комсомола. Вина его усугублялась запретным празднованием Пейсаха, а так же Йомкипура, а так же Рош-а Шона, а так же подпольным зажиганием свечей на Хануку… Кто бы знал тогда, что придет время, и мэр Москвы «засветится» у ханукальных свечей на Манежной площади!..
А еще Гарик-Гецль был художником. Хорошим. Его картины с привкусом мистики украшали стены Борухова дома. У них даже были покупатели. Но Гецль на Святой земле повесил на своей живописи объявление: «Ушел на базу…» Стал ортодоксом. Правовернее самого Папы Римского, если бы таковой был иудеем.
И жену себе выбрал под стать.
Эстер преподавала в школе для девочек, из которых, я понял, готовили будущих жен правоверных Гецлей. Образованных, верных, преданных Традиции.
А сам Гецль изучал Тору. Первую половину дня. А во вторую учил других. Что он с этого имел? Много мудрости. И много печали… для своих родителей.
– Понимаешь, – жаловался Борух, – как они живут… Перебиваются…
– С твоей помощью?
– А!… Мне же скоро на пенсию…
На что уходит «гуманитарная помощь», я узнал очень скоро. Пока Эстер демонстрировала мне достоинства компьютера, с помощью которого Пуси-Муси в свои три года овладевали сразу тремя языками, в соседней комнате накалялись страсти. Борух что-то возмущенно декламировал, а Гецль виновато оправдывался, но, судя по всему, стоял на своем…
Устав переговаривать их голоса, Эстер смущенно объяснила:
– Папа получает… – она назвала какой-то термин на иврите, которым, как я узнал позже, обозначали денежный бонус, выдаваемый постоянным работникам раз в несколько лет и предназначаемый для повышения образования или еще для чего-то… – Он хотел, чтобы мы купили машину… Но Гецль должен вернуть долг за книги…
– Какие книги?
– Ну… очень редкие и ценные…
– Господи! И они стоят, как автомобиль?
– Это старинные трактаты наших мудрецов…
– Бедный папа! – не сдержался я.
По-моему, Эстер обиделась…
Глава третья
На следующее утро я отправился в Иерусалим.
Иерушалаим… Иерушалаим…
Он предстал древними башнями на высокой горе… каменной старостью Ассирийских ворот… и арабскими нищенками с замызганными детьми…
Я решил, что первый день у меня будет еврейским.
И я бодро потопал по ближайшей лестнице. И оказался у подножия Храмовой горы. Внизу были две площади – одна ниже другой. И нижняя упиралась в сложенную из древних камней подпорную стену. Ту самую Стену Плача.
Долго рассматривать ее мне не позволили. Добрые молодцы поманили к магнитной арке и жестом указали на рюкзачок, болтавшийся за спиной. Арку я прошел без звона, а в рюкзачке, к моему удивлению, оказались два грязных носовых платка, давно потерянные ключи от чемодана, а также пластиковый стаканчик, вилка и ножик – привычно заныканные сувениры от компании «Эль-Аль». Они были без спора конфискованы, а я пропущен к святая святых.
Я не знаю, чем это объяснить… не хочется говорить о «голосе крови», о проснувшейся вдруг в подкорке исторической памяти, но я почувствовал энергетику этого места. Как говорят православные, «намоленность».
Я приложил правую руку к холодному камню. Потом левую. И опустил голову, но не стал качаться взад и вперед, как стоящие рядом правоверные. Они молились, а я из всех молитв знал только одну строчку «Отче наш» и одну строчку «Шма, Исраэль».
Но я молился. Как-то без слов – напряжением плеч, натяжением кожи лица, холодком, поднимавшим волосы. Я молился за Таню, ушедшую от своих страданий… за дочерей, не простивших Богу эти страдания… за себя, виноватого без вины, но все-таки живого… за стыдное чувство ожидания жизни и радости…
Прости меня, Боже!
…Я достал листок бумаги и ручку и записал свою единственную и главную просьбу. И протиснул записку в узкий зазор между камнями. И еще одной трепещущей бабочкой стала больше в старой стене.
Вы знаете, что такое восточный базар?
Это когда пахнет кожей, какими-то ароматическими маслами, и ты протискиваешься сквозь обтекающие тебя разгоряченные струи.
Все блестит, все стучит, все оглушительно цепляется. Только успевай смотреть под ноги и прижимать руку к карману. Праздник, который немного пугает…
А кто здесь евреи? А кто арабы?..
Вот эти, которые пьют кофе и играют в нарды, – арабы? А эти, которые после ленивой торговли уже спустили цену в четыре раза, но больше не отступают и только досадливо отмахиваются от тебя?.. Хаверим, мы же одной крови!
По звенящему трапу я поднялся на крышу Старого города. Отсюда Храмовая гора была как на ладони. Над ней ползли облака, и солнечный столб упирался в купол Мечети…
Молодая женщина с усилием втягивала на крышу коляску с близнецами. Не глядя по сторонам, она прокатила ее к другому краю крыши и с натугой стала спускать по трапу…
– Охота была… – вслух подумал я.
– Думаешь, она туристка? – произнес кто-то рядом. – Просто она живет на той стороне, а ходит верхом, потому что внизу живут арабы… Так договорились, чтобы не мешать друг другу…
На той стороне ветер полоскал израильский флаг.
Как живут евреи Старого города, я увидел в хасидском квартале. В чистом ухоженном дворе все было отполировано – и камень, и дерево, и цветочные вазы, опушенные яркой зеленью. Даже дети казались отмытыми до блеска.
В арабский двор меня просто не пустили. То есть, что он арабский, я понял, когда пожилая женщина властным жестом приказала мне: – Уходи!
Но в арабском туалете было почти так же чисто, как в еврейском. Чище, чем в Домодедовском аэропорту…
Я хотел посмотреть гробницу царя Давида. Но как туда попасть?
– Кто-нибудь говорит по-русски? – спросил я на все четыре стороны.
– А что вам надо? – ответили сразу с четырех сторон. И подробно и путано объяснили мне дорогу.
Конечно, я заблудился. Надо было снова спросить. Но улицы были пусты, и только по стене надо мной трудолюбиво семенила вереница замыленных японцев.
Японцы, куда не надо, не пойдут! – решил я, протискиваясь в неизвестную мне дверь. И попал в гробницу царя Давида!
Японцы оказались земляками – корейцами из Казахстана. Русскоязычный гид в лицах изображал кровавую схватку с Голиафом. Корейцы цокали языками, качали головами…
И, конечно, я, настырный, вмешался в обедню:
– А откуда известно, что это могила именно царя Давида?
– Откуда, откуда… – гид растер меня взглядом по стене. – Все знают! И деды наши знали!.. И прадеды!.. Три тысячи лет знали!
Ну, подумал я, твои-то деды знали, кто лежит в Мавзолее…
– А ты высокомерен! – произнес кто-то за спиной.
Я оглянулся – голос показался мне знакомым. Ну, конечно, это был он, все в том же балахоне и с тюрбаном на голове.
– Мошох-мехалей! – продолжал пророк. – Ты ходишь по этой земле, как посторонний! И мысли твои заражены насмешкой, как яблоко червоточиной. А ведь это они должны смотреть на тебя с высоты своей Земли – Земли Завета! Ты еще так далек от Тшувы!
– Далась тебе эта Тшува! – не выдержал я. – Я прилетел сюда не вспоминать грехи и не каяться!
– Петь и плясать, как царь Давид?
– Встретиться с родными и повидать страну!
– Да… Что тебе еще остается?
Что он ко мне пристал, думал я. Не хочу я копаться в себе! Не хочу вытаскивать на свет слабости, вспоминать которые стыдно и больно!..
– Вспоминай! Вспоминай! – настаивал пророк, растворяясь в толпе экскурсантов.
День словно потемнел. Исчезло настроение праздника, которое не оставляло меня с момента прилета. Вместо этого в голове снова зашелестели давно закрытые и как будто накрепко забытые страницы…
- …Лишь только ветер затеплится синий,
- Лишь только звезды блеснут в вышине,
- Начинается час Ефросиний
- (Может Галей, а может Аксиний),
- На Можайку выходят оне.
- И колышутся смутные тени
- Юных спутников пламенных дев.
- На асфальт преклоняют колени
- И поют, от любви одурев:
- «Я сегодня всю химию, Люся,
- О тебе думал, глядя в окно
- Думал, встречи с тобой не дождусь я
- И струилась из глаз аш два о.
- Пусть на химии я завалюся,
- Пусть на физике я провалюсь,
- Все равно я люблю тебе, Люся
- (Может, Света, а может, Маруся),
- Комсомольским билетом клянусь!».
…Можайка по вечерам была пустынна. Даже «топтуны» исчезали после проезда бериевской машины. А Сталин в те годы дальше «Ближней» дачи уже не ездил. И наше кунцевское шоссе превращалось в пахнущий асфальтом проспект любви… Взявшись за руки, брели по ней мои одноклассники. И тени их позли за ними, укорачиваясь до ближайшего фонаря, а потом росли, обгоняли, удлинялись, чтобы совсем раствориться в темноте… Лялик и Альбина… Виктор и Галя… Мирка и Аза… Алик и Люся… Мои друзья – без меня… Чего уж скрывать: девочки любили поверять мне свои сердечные тайны, но гулять по вечерам они шли с другими. У нас тогда это называлось «дружить». Советско-монастырское воспитание слово «любовь» оставляло «на потом»…
Что же мне оставалось? Писать ироничные стихи, ни одного слова из которых я теперь не помню. Недорого они стоили… Но на скучных уроках они кочевали с парты на парту, а на переменках залетали в параллельный, «девчачий» класс…
Так было и на этот раз. С той разницей, что в туалет, где девочки с выражением читали немудреные куплеты, нелегкая занесла пионервожатую Марину. Стихи были конфискованы. А на следующем уроке я предстал пред грозными очами директора.
…У нас были сложные отношения. Он преподавал химию, и на первом же уроке попросил кого-нибудь рассказать биографию Ломоносова. Так как это было скорее из области литературы и истории, я смело поднял руку и довольно связно выложил свои знания. Каро Михайлович остался доволен.
Но когда на следующий день он попытался выудить из меня нечто более «химическое», король оказался голым. С тех пор легкий оттенок пренебрежения всегда примешивался к его отношению ко мне. Как будто я обманул его… Но и мое отношение было окрашено легким неуважением в сочетании с врожденно присущим мне начальственным трепетом. Была в нем какая-то темная энергия, которую я инстинктивно отторгал. И легкий привкус фанфаронства и пошлости. На школьных вечерах он любил присесть за пианино и бравурно промузицировать армянскую версию «Каравана». Всегда одно и то же, и всегда вызывая буйную экзальтацию старшеклассниц… Наверное, я был несправедлив. Просто в те времена бумажная радиоточка прививала слушателям хороший музыкальный вкус…
И вот я стоял перед ним и чувствовал себя глубоко виноватым, еще не успев понять, в чем эта вина заключается.
– Твои? – потряс листками директор.
– М… мои… – пролепетал я.
И начался долгий и тягостный разговор, больше похожий на допрос, в ходе которого я должен был поименно назвать всех участников вечерних прогулок. Я не чинился, так как не видел никакого греха ни в самих героях, ни в слегка окарикатуренных их отношениях. Директор смотрел на это иначе. Он говорил о моральном облике комсомольца, об опошлении романтически-чистых отношений, о зависти, которая проглядывает в каждой строчке бездарного опуса, о пятне, которым и испачкал беспорочный облик родной школы. И, конечно, о том, что завтра же он должен будет доложить об идеологическом ЧП в Райком партии…
Я понимал, что не сделай он этого, шустрые ножки пионервожатой Марины первой внесут ее на крыльцо Райкома.
А это не сулило ничего хорошего ни мне, ни ему, ни школе…
И вдруг директор замолчал. Он долго смотрел на меня налитыми кровью глазами.
– А что мой Алик тоже гуляет там?.. – с трудом выдавил он из себя.
– Ну да, – не задумываясь, согласился я, – с Люсей Вагиной…
И вот тут я, мальчишка, сопля, впервые увидел, как ломается взрослый, прошедший войну человек. Он сразу как-то сник, ссутулился. Презрение ко мне все еще плясало в его глазах. Но к нему явно добавился страх…
– Ладно… Иди… – отпустил он меня. Я понял, что страшного суда не будет, но вместо чувства облегчения испытывал жгучий стыд. Я не победил, не отстоял своей правды, я применил подлый прием и был им раздавлен.
На следующий день меня «разбирали» на уроке литературы. Ребята гоготали, не видя в моих стихах ничего крамольного… Но по поведению я получил тройку в четверти. И это за три месяца до аттестата зрелости.
На книжной полке у меня хранится древний том «Стихотворений» Надсона с надписью «Из книг Каро Айламазяна». А рядом – сборник Шекспира, подаренный мне директором на выпускном вечере… И время от времени я покрываюсь холодным потом, вспоминая гремучую смесь презрения и страха, которой на всю жизнь наградил меня директор…
– Мошох-мехалей! – нарушил молчание пророк. – Ты наказан своим стыдом! И пусть этот стыд сжигает тебя, как языки пламени сжигают грешников аду! До тех пор, пока не придешь ты к тшуве!
Вот пристал с этой тшувой! – подумал я. Но почему- то на душе стало легче, как будто, прочитав мои мысли, пророк снял палец с моей чаши весов…
В конце дня ноги снова принесли меня к Стене Плача. Площадь перед ней была полна. Какие-то вполне профессорского вида люди слаженно пели в одном углу. В другом – исступленно качались покрытые шалями седобородые старцы. А в центре водили хоровод, и все лица казались мне веселыми и добрыми.
Был канун Шаббата, и мне было хорошо…
Автобус в Бейтар-Илит отходил от Ассирийских ворот. Нашел я их просто. Снова крикнул на площади:
– Кто-нибудь говорит по-русски?
– А что вы хотите?
– Вам помочь?
Почему здесь все так благожелательны? Или мне, гостю, это только кажется?..
В автобус я вошел вслед за молодым хасидом. Мы сели рядом, и он тут же достал из кейса пудовый том. Тору? Или Талмуд? И стал качаться и шепотом причитать над ним. И остервенело ковырять в носу… И ковырял всю дорогу. А пересесть я стеснялся. Может, это ритуал такой… Кто их, хасидов, знает…
Глава четвертая
После ужина я попросил моих молодых хозяев показать «те самые» книги. Гецль принес аккуратно спеленатый сверток, и на свет божий появились скандальные фолианты.
– Это что, Тора?
– Нет… Это комментарии рабби Элияху из Вильно…
– Виленского Гаона, – перевела для меня Эстер.
– Талмудиста? – показал я знание предмета.
Меня поправили:
– Мудреца!.. Гаон – это «гений»!
– Он жил в восемнадцатом веке и прославился своими пояснениями к Талмуду. Он писал их прямо на полях Книги…
– Но ведь и сам Талмуд, насколько я знаю, тоже пояснения. Пояснения к Торе… Зачем же было делать пояснения к пояснениям?
О, как загорелись глаза у моих оппонентов! Они вонзили в меня свои знания, как плуг в целину.
Оказывается, с самого начала существовали две Торы: Устное Учение и Письменное Учение. Оба были даны Моисею на горе Синай.
Но одно было записано Моисеем, а второе передавалось из уст в уста, из поколения в поколение. Это был свод законов, определяющий порядок еврейской жизни. Именно им руководствовались судьи, вынося решения по спорным вопросам. Но спор есть спор, и каждая из сторон старалась найти в Законе свое оправдание. А если не хватало Закона, в ход шли подходящие к случаю примеры из жизни, высказывания мудрецов, а то и просто анекдоты и байки.
Рассказы о судебных процессах хранились в народной памяти. И только спустя несколько сотен лет их стали записывать и комментировать, Так появились на свет две книги Талмуда: Мишна и Гемара. Их составители были людьми неравнодушными, и не скрывали своего мнения по поводу принятого в свое время решения и его соответствия Закону. Эти мнения часто противоречили друг другу и давали обильную пищу комментаторам многих следующих поколений. Тем более что жизнь не стояла на месте, и толкователям Талмуда приходилось приспосабливать мудрость давно ушедших веков к своему времени…
– То есть правоверный еврей живет не по законам, данным ему Богом, а «по понятиям»?
Сказал я. И спрятал голову, чтобы уберечь ее от просвистевших в воздухе молний. И заюлил:
– Э… Ну, как англичане… они ведь тоже все судебные решения принимают по прецедентам…
– Ничего похожего!
– Талмуд обращен не в прошлое, а в будущее! Его законы обозначают путь, которым должен идти наш народ.
– А комментаторы не дают нам сбиться пути. Они учат нас видеть и понимать направление!
«Верной дорогой идете, товарищи!» – почему-то вспомнил я. Слава Богу, хватило догадки сказать совсем другое:
– А почему Письменная Тора стала Священной Книгой для половины человечества, а Талмуд остался достоянием одних только евреев?
– Когда Бог заключал Завет, союз, с нашим народом, он дал ему Закон, обязательный для всех людей на Земле…
– Десять заповедей?
– Не только… Синайское законодательство – целый свод правил, многие из которых евреи должны были не только сами выполнять, но и другим передать.
– А книги Талмуда – чисто еврейские. Это Учение о том, как сохранить себя, остаться евреями. Вот почему так важно каждое слово Учения.
– Если бы не Тора и Талмуд, мы бы давно растворились, исчезли, как сотни других племен и народов. Кто бы тогда исполнял Завет?..
– А почему Бог выбрал евреев?
– Потому что евреи были первым народом, признавшим в нем Единственного и Всемогущего, первым народом, который согласился принять Его условия и держать перед Ним отчет в своих действиях.
– А зачем нам это было нужно?
– Бог обещал нам Свое покровительство, Свои блага…
– Землю Обетованную?.. А также Вавилонский плен?.. Гибель Храма?.. Средневековые погромы?.. Холокост…?
– Бог дал нам Землю Израиля! Он сохранил нас! Вернул нам родину!.. А наши беды случались каждый раз, когда мы отступали от Завета, предавали Бога…
– Отступали и предавали не все, а карались без разбора и дети, и праведники… Разве это по-божески?
– Завет был заключен с Народом. И судим был Народ за грехи его…
Тут в дверях появились заспанные «пуси» и заявили, что своими разговорами мы мешаем им спать…
Глава пятая
Следующий день я решил посвятить Иерусалиму христианскому. Древняя тропинка спустила меня от Ассирийских ворот к поседевшему от веков кладбищу. Мне кажется, Смерть давно забыла о нем, и битые плиты служили лишь декорацией к идущему «нон-стоп» спектаклю «Святая Земля»…
А сразу за кладбищем лежал Гефсиманский сад. И трепетали листья тысячелетних олив, и кипарисы охраняли дорогу к Масличной горе. У входа в грот мне пришлось пропустить группу англоязычных паломниц. Они долго равняли строй, а потом вдруг запели что-то удивительно слаженное и дружно потопали вниз по ступенькам. Я догнал их у камня, на котором молился Христос… Здесь они стояли тихо, и я мог только догадываться, что немые губы шепчут вековечное: «Аве, Отче!..»
Путь паломниц привел меня к дворцу Понтия Пилата. Мы молчали перед крыльцом, с высоты которого прозвучало когда-то зловещее: «Се человек!..». Ноябрьское солнце колебало воздух над каменным полом, словно испарялась вода, пролитая из чаши прокуратора. И в памяти назойливо крутился его вопрос: – Что есть истина?..
Что он хотел услышать? И что слышим мы, не сумевшие сузить себя до принятия Иисусовых Заповедей, но благолепно раскрывшие сердца навстречу пронзительной красоте и величию Легенды…
Принесли крест. Немного поспорив, паломницы сгрудились под ним, снова запели что-то грустно-красивое и гуськом потащили свой неподъемный груз по Виа Долорозе. Я задержался, осматривая остатки римских колон, а, выходя из ворот, разминулся с двумя арабами. Фанерный крест мотался на их худых плечах. И в предвкушении своей порции христовых мук толпилась новая партия паломников…
На Виа Долорозе царила не скорбь, а мелкая торговля. Трудно было удержать себя на волне светлой печали. К тому же приходилось то и дело фотографировать таблички с названиями «станций» на последнем пути Иисуса. Тут его бичевали.… Тут его снова бичевали.… Тут он упал.… Потом улица уперлась в тупик, и стрелка-указатель направила меня в подвал какого-то монастыря… Все оказалось правильно: я вышел на свет перед самым Храмом Гроба Господня…
Мои паломницы уже были там. Они целовали камень Голгофы рядом с дырой, в которую когда-то был воткнут крест… Они терпеливо ждали своей очереди в Гробницу Иисуса. Вместе с ними я купил пук свечей и зажег его от Святого Огня. (Когда мне пришлось потом въезжать в новую квартиру, я обошел с зажженными свечами все углы. Было много копоти и восковых пятен на полу и мебели. Но дух старика, который здесь до нас умер, никого не тревожил…).
Греческие монахи пропустили меня в Гробницу вместе с двумя последними паломницами. Они истово опустились на колени, а я положил на холодный камень иконку, купленную для Киры, и крестик, который собирался подарить няне Люсе…
Закончив молитву, паломницы, вовсе даже не пожилые, оглянулись на меня с некоторым удивлением. Что им показалось странным? Мой нехристианский фейс?.. Или иконка и крестик?..
Под вечер я опять оказался у Стены Плача. И опять меня охватило чувство какого-то подъема, словно неведомая энергия подпитывала мой дух. Я не могу сказать почему, но почему-то возле этих древних камней мне было хорошо…
Кого же я увидел, поднимаясь на площадь? Моих паломниц!.. Они отходили от той части стены, куда допускали женщин. Я отыскал взглядом «сокамерниц» по Гробнице, и улыбнулся им с некоторым недоумением… Это что? Толерантность?..
В автобусе я опять оказался рядом с хасидом. Правда, на этот раз пожилым. Но он также всю дорогу прилежно кланялся увесистому тому и шептал молитвы. И также… что делал? Правильно: ковырял в носу!
Глава шестая
И снова был вечер. День второй. И душеспасительная беседа возобновилась.
– И все-таки, – недоумевал я, – зачем евреям и дальше нести бремя Завета? Ведь они давно уже не одиноки в признании Божественных Заповедей? Вон сколько людей на Земле верят в единого Бога!
– Только служение Завету делает евреев евреями! Мы не просто нация – мы народ, избранный Богом для исполнения его воли!
– Мы, – как всегда поддержала Гецеля Эстер, – избраны построить человеческое общество таким, чтобы оно было отражением Божественности и совершенства Всевышнего!
– Не слишком ли много мы на себя берем?
– А знаете, что говорили наши мудрецы? «Если я не за себя, то кто за меня? Но если я только за себя, то зачем я?..»
– И еще добавляли: «Здесь и сейчас!»
– Они имели в виде наше Предназначение. Всемогущий избрал нас из всех народов для исполнения цели, заложенной Им в творении. Мы обязаны жить, все время сверяя свои поступки с Его волей.
– Мы отвечаем за все!
– И за вчерашнее землетрясение в Турции?
– Да! Евреи держат отчет за все свои поступки – праведные и неправедные. Значит, кто-то из нас совершил большую несправедливость…
– И Бог наказал ни в чем не повинных турок?
– Когда капитан ведет корабль среди скал, его ошибка губит всех пассажиров!
– Хорошенькое сравнение! Да большинство евреев ни сном, ни духом не ведают о такой «избранности»! Кому в голову придет, что истребление миллиона камбоджийцев или смерть африканских детей случились оттого, что дядя Шая обвесил в магазине какого-то Федю… или гангстер-еврей увел миллион из банка?.. Скажите еще, что Холокост был наслан Богом за то, что польские и украинские евреи плохо соблюдали субботу и ели некошерное!
– А знаете, как быстро шла ассимиляция евреев в Европе! Перед войной тысячи евреев забывали о вере своих отцов. Они растворялись в народах, среди которых жили.
– И Бог наказал их страшной смертью?.. По-вашему, Он избрал фашистов орудием возмездия?
– Этого мы не говорим!.. Но еще Пророки предупреждали: если евреи забудут о Завете, если перестанут блюсти Заповеди, Господь отступится от них!..
– Сейчас… – Гецль торопливо достал с полки очередной том. – Вот что говорил пророк Амос:
…Только вас признал я
Из всех племен земли;
Потому и взыщу с вас
За все беззакония ваши…
– И пророк Иеремия учил, что избранность нашего народа – не привилегия, а тяжкое бремя ответственности перед Богом. И что Бог взыщет с народа Своего строже, чем с прочих народов.
– Иеремия предупреждал:
- …Горе тому, кто строит свой дом на неправде
- и башни свои на беззаконии!..
- Этот город должен быть наказан,
- ибо в нем всяческое угнетение.
Глаза моих оппонентов горели фосфорическим блеском… Ветер времени рвал седые бороды… Солнце обжигало темные борозды их морщин… И тонкий песок струился по лунным руслам давно пересохших рек… Сорок веков глядели на меня…
И я отступил.
– Кто такой Амос? – спросил я у моих оппонентов.
– О! Это был пророк и поэт! Он жил перед самым ассирийским нашествием, пас овец и собирал плоды…
– Но Господь велел ему идти к людям и предупредить о каре, которая ждет народ и царя!
– О том, что город и храм будут разрушены!
– И все потому, что забыто Слово Завета! И потеряна разница между Добром и Злом!
– Он считал, что Израиль не потому избран Богом, что он лучше других народов, а потому что он должен принять Завет и нести его миру!
– Он проповедовал, что любовь к Богу и ближнему нераздельна!
– А причем здесь тшува? – прервал я этот каскад.
– Тшува – значит, раскаяние. А по словам пророков, раскаяние – единственная дорога к Богу!..
Что-то разбудило меня на рассвете. Я посмотрел в окно: дымка поднималась над коричневым холмом, усеянном крупными камнями. Низкое солнце рисовало длинные тени, и все вместе напоминало фон, на котором итальянские художники писали своих ветхозаветных героев. Для полноты картины не хватало только фигуры библейского патриарха…