Не плачь, палач бесплатное чтение
![](/img/b/42975.jpg)
Предисловие
Я люблю бегать. Бег вошёл в мою жизнь одним прекрасным днём благодаря моему любимому мужу. Сначала я воспринимала пробежки как спорт, позже они стали для меня источником рождения новых мыслей. Во время бега я перерабатываю свои эмоции в ходе внутреннего разговора с собой, чётко и конструктивно, в соответствии с тактом моих шагов. Когда меня переполняет счастье и чувство любви, я бегу так, словно у меня крылья за спиной, с широкой улыбкой на лице, мысленно обнимая и целуя всё вокруг. Когда я испытываю тревогу, волнение, бег становится тяжёлым, но преодолевая намеченную дистанцию, я трансформирую душевную боль в физическую, тем самым частично освобождаясь от неё. Во время одной из подобных пробежек, пребывая в состоянии меланхолии, родилась идея написать эту книгу. В основе моих грустных мыслей того дня лежало трагичное событие, случившееся в торгово-развлекательном комплексе «Зимняя вишня» в городе Кемерово 25 марта 2018 года. Я бежала, роняя слёзы на асфальт, соболезнуя каждому, кого коснулось это горе.
Герои моей повести вымышленные. Любое совпадение с реальными людьми прошу считать частью художественного замысла.
Я посвящаю эту книгу силе женского духа, с которым ничто не может сравниться.
Глава 1
– Мама, ну пожалуйста, ну можно я одна пойду с ними!
– Нет! Я сказала! Хватит ныть у меня под ухом. Ты понимаешь, что мама должна работать. Я не могу сегодня, и ты без меня никуда не пойдёшь.
– Ты обещала…
– Ты думаешь мне в воскресенье приятно сидеть перед компьютером? Нет, не приятно. Мало того что с утра меня начальник загрузил документами, которые мне сдать надо завтра, так ещё ты мне мозг выносишь.
– Ну пожалуйста. Алиса говорит, что дядя Лёша не против, чтобы я пошла с ними.
– Не доросла ещё, чтобы в кино ходить одна. Пойдём в следующие выходные.
– Но Алиса с папой идут сегодня. Мы договаривались, что пойдём вместе. Ты всегда работаешь. Я не хочу сидеть весь день дома. Папы никогда дома нет, ты торчишь в своём компьютере и говоришь по телефону целый день. А на меня всем всё равно!
Дочка сжимает губы, пристально смотря на меня в ожидании ответа, подбородок начинает дрожать, глаза наливаются слезами.
– Всё равно?! Да как ты смеешь так говорить! – не выдержала я, начав кричать. – Если бы мне было всё равно, я бы ничего не делала. Ты меня ещё будешь учить, торчать мне у компьютера или нет! Я зарабатываю деньги, чтобы жить. Пашу́ каждый день как лошадь. Ты в кино бесплатно пойдёшь или, может, папа Алисы за тебя заплатит?! Иди в комнату, бессовестная! Ничего не понимаешь и не ценишь!
Люба убегает в комнату, заливаясь слезами.
Я так больше не могу. Что ж за жизнь такая, господи. Зачем же я так наорала на неё. Как заколебали эти отчёты. Как достало меня всё. Встаю из-за стола, так и не убранного после завтрака, перешагивая через разбросанные на полу бумаги, думаю, что делать, уставившись в окно: на город давит серое небо, люди на улицах скукожившись от холода месят грязь со снегом. Начало весны, мать её.
– Люба! Хватить выть там! Иди сюда! Быстро!
Передо мной стоял несчастный ребёнок в застиранной пижаме с короткими штанинами, с взлохмаченной головой и красными глазами. Она всхлипывала, тёрла ладонями мокрые щёки.
– Ну что ты рыдаешь, будто мать родная умерла? Не конец света же! – спокойным тоном начала я. – Ладно, бог с тобой. Когда ты что-то хочешь, мёртвого из могилы достанешь. Звони своей Алисе и дай мне поговорить с её папой. Как там его, дядя Лёша, говоришь?
Дочка кивнула и улыбнулась мне в ответ.
– Иди снимай эту дурацкую пижаму и расчешись. Одевайся теплее. И не смей новые джинсы трогать, на улице грязь сплошная, и пуховик тоже испачкаешь, иди лучше в дублёнке, – вновь перейдя на строгую интонацию, я демонстрировала своё недовольство. Я злилась на себя, но сознательно вымещала весь негатив на ребёнке.
Люба обувалась в прихожей: молча, не поднимая на меня глаз. Я дала ей 500 рублей, решив, что этого должно хватить.
– Спасибо, мамочка! – робко потянулась ко мне обниматься.
– Не за что, кукушка моя, – так я с рождения ласково называла её. – В следующий раз точно пойдём вместе. И папа к нам, может быть, присоединится.
Закрыв за дочкой дверь, по обыкновению, пошла к окну, чтобы посмотреть, как она выйдет из подъезда. На душе было так же мерзко, как за окном. В квартире тоже дубак. Заваривая себе кофе, я стояла у плиты и обижалась на всех, задаваясь вопросами, где, интересно, шлялся в это время мой муж, почему я должна одна убирать за всеми, выслушивать постоянные истерики дочери, горбиться над отчётами в свой законный выходной за несчастные двадцать шесть тысяч рублей в месяц. Глубоко вздохнув и мысленно пожалев себя тем, что все так живут, погрузилась обратно в работу…
– Алло! Маша! Ты где? – раздался взволнованный голос мужа по телефону.
– Олег, ты что кричишь?! Дома я, дома!
– Слава богу! Я испугался, что вы с Любашкой в кино пошли, вы же собирались!
– Я лично работаю, в отличие от некоторых… Представляешь, мне сегодня утром директор позвонил и сказал финансовый отчёт до завтра закончить. А Любу я отпустила в кино с подружкой Алисой и её отцом.
– С каким отцом?! Дура! Кинотеатр горит! Посмотри в окно! Слышишь меня?! Ты что мочишь?!
– …
В тот день Люба погибла во время крупномасштабного пожара. Ей было 9 лет…
Глава 2
Я не спала от своих неутихающих стонов. Не ела, потому что от нервов меня тошнило и трясло постоянно, везде и всюду я чувствовала запах гари. Я драла волосы на голове, карябала ногтями своё лицо и плечи. Шатаясь я бродила из комнаты в комнату, не зная, куда себя деть. Наконец, споткнувшись на ровном месте, упала на пол в коридоре и осталась лежать у порога, свернувшись клубком в обнимку с Любиными ботинками. У меня не было больше ни сил, ни желания вставать. Я ненавидела себя, весь этот мир, хотелось только умереть. Ведь если не есть и не пить – рано или поздно наступит смерть. Быстрее бы…
Я очнулась, словно меня шарахнуло током, потом меня ослепило ярким светом – жуткая боль объяла всё тело, как если бы тысячи игл в него воткнули одновременно. Сквозь белую пелену перед глазами я разглядела людей в голубой одежде, мужские и женские голоса сливались для меня в нечленораздельную речь. Я не могла ни пошевелиться, ни продышаться, ни вымолвить ни слова, и мне было холодно, очень холодно. С горечью осознавая, что я всё ещё жива, почувствовала, как кто-то приподнял мою голову.
– Всё. Всё, милая, теперь поспи, – расслышала я женский голос над ухом, и наступила снова темнота…
Я очнулась в больничной палате, поняв это спустя несколько секунд, после того как удалось приоткрыть свинцовые веки и туман в глазах рассеялся. Я лежала у окна, рядом стояли ещё три кровати с больными. На руке заметила катетер, соединённый с капельницей, на пальце – детектор с проводками, подключёнными к пикающему аппарату, изо рта торчала трубочка. Пытаюсь открыть рот, но голоса нет. Я напрягаю изо всех сил голосовые связки, чтобы позвать кого-нибудь.
– Пить… Пить… Воды… Эй… – услышав своё сиплое шипение мне стало смешно. Кровать содрогалась подо мной от истеричного приступа глухого смеха, который не поддавался моему контролю. Тут вошла женщина в белом халате, большая, с кудрявыми желтоватыми волосами.
– Доброе утро всем. Что тут у нас?
– Я… Я… – прохрипела я, кое-как остановив ненормальный смех, который, собственно, и помог пробиться голосу.
– О, здравствуйте. Вы пришли в себя? Вот как хорошо!
– Пить. Я хочу пить.
– Да-да-да. Сейчас… Сейчас я вам дам водички, – захлопотала она вокруг меня, открыв бутылку с водой, что стояла на моей тумбочке, и вставила в горлышко трубочку. – Вот. Готово. Давайте – приподнимитесь немножко, – она дала мне сделать несколько глотков, придерживала мне голову своей большой рукой. – Пейте-пейте. Умница. Лучше сразу, да?
– Где я? Что случилось?
– Не волнуйтесь, Мария, сейчас доктор придёт, и всё вам расскажет. Главное, не переживайте. Всё хорошо. На ноги мы вас поставим. Рано вы решили помирать, – улыбаясь, подбадривала меня медсестра.
Я слушаю её слова, и разум возвращается ко мне… Люба… Моя Люба… Слёзы выстреливают из моих глаз, будто вся оставшаяся жидкость в моём организме разом полилась наружу. Закрываю глаза, и страшные воспоминания наполняют моё сознание. Опять в носу появился запах гари, и я начала задыхаться. Судорожно дёргая руками, пыталась подняться с кровати, но моё рвение было напрасно – я лежала привязанной. Тут прибежала другая медсестра. Та, что большая, налегла на меня всем свои телом, чтобы придержать, а другая крепко захватила мою руку с катетером и ввела в него какое-то лекарство – я моментально отключилась.
На этот раз я проснулась от сильной головной боли и жажды. Всё та же палата, за окном было светло. В ожидании, когда кто-то зайдёт, неподвижно лежала и смотрела в потолок, погрузившись в мысли о случившемся. Почему мне не дали умереть? Разве непонятно, что я не хочу жить? За что, господи? Доченька моя… Девочка моя… Горячие слёзы катились по моим вискам, нос заложило, я громко дышала ртом. Слышу, как пациент с соседней койки громко позвал врача. В палату вошла всё та же большая медсестра.
– Что случилось? Кто звал?
– Это вон та женщина, что у окна, дышит так громко – ей плохо, кажется, – послышался голос бабушки справа от меня.
– А, проснулись? Как чувствуете себя? – наклонилась надо мной медсестра, взяв моё запястье, чтобы проверить пульс.
– Терпимо. Только не усыпляйте меня снова, – тихо смогла произнести я. – Не могли бы вы мне дать попить, пожалуйста?
– Хорошо. Сейчас.
– А почему я привязана? Отвяжите меня. Я в порядке. Это же не психбольница, правда?
– Обычная больница, не волнуйтесь. А привязаны вы не для нашей, а для вашей безопасности. Доктор сейчас придёт, осмотрит вас. Это он всё решает, не я.
– А когда он придёт?
– Сейчас я позову его, – и, направляясь к выходу, добавила, – мама ваша, кстати, здесь. Думаю, после осмотра, ей можно будет зайти к вам.
– Зачем?
– Что «зачем»? Мама зачем? – не скрывая своего возмущения, громко произнесла медсестра. – Да, если бы не она, вас бы уже в живых не было.
Минут через десять пришёл врач, спокойно осмотрел меня, измерил давление, пульс, зачитал вслух показатели моих анализов, после чего отключил пикающий аппарат, убрав все проводки и мочевой катетер, который я даже не замечала, и, наконец, отстегнул меня от ремней, не дававших мне встать. Я ничего не запомнила из того, что сказал врач, так как мне было просто всё равно. Я хотела только выйти отсюда как можно быстрее и броситься под первый грузовик. Тут вошла в палату моя мама, бросившись на меня с объятьями.
– Маша, доченька!
– Мама…
– Да как же так-то?
– Пожалуйста, ничего не говори и не спрашивай. Ничего не хочу.
– Машенька, как же я перепугалась за тебя, – мама целовала мне руки, дрожа от плача.
– Прости меня, мама. Из-за меня умерла Люба, – шептала я сквозь свои слёзы.
– Ты хочешь, чтобы и я из-за тебя умерла? – всхлипывая, перебирая руками палантин, вымолвила она.
– Пожалуйста, не говори так. Ты не представляешь, что у меня внутри.
– Не представляю?! Я только похоронила внучку, и два дня назад чуть не потеряла дочь…
Медсестра зашла в палату и попросила маму выйти в коридор, так как она нарушала покой других рядом лежащих больных. Мне было так жалко её, смотря ей в след, медленно идущую на выход, изо всех сил пытаясь остановить свой плач. Я презирала себя ещё больше, осознавая, сколько боли я ей причинила за эти дни. Маме моей 70 лет, она так слаба – недолго думая, я решила во что бы то ни стало уйти сегодня с ней из этой больницы. Мы нужны друг другу: вдвоём легче пережить горе. Эта мысль заставила меня встать с кровати. Меня качало как ветку на ветру, мышцы будто атрофировались, в глазах темнело. Превозмогая себя, я вышла в коридор следом за ней.
– Мама, не плачь, – я взяла её под руку и отвела от палаты. – Пойдём к окошку, а то все смотрят, ещё, глядишь, подойдут с вопросами. Я тут подумала, и знаешь что – мы сейчас поедем домой вместе.
– Машенька, как же! Тебе нельзя. Ты что! А как же капельницы, лечение? Тебя с того света вытащили только.
– Тихо говори, пожалуйста, – шепнула ей на ухо. – Я сама медик, как помнишь, не надо переживать за меня. Где мой паспорт? Ты его врачам отдала?
– Нет ещё. Мы его не нашли, когда тебя из квартиры уносили. Всё с моих слов записали, а потом я фото паспорта показала, Олег мне прислал картинку, вот на телефон, смотри.
– Не доставай, я поняла. Тогда пошли! У тебя колготки под брюками есть?
– Маша, ты что придумала? Ты в своём уме?!
– Тихо, мама, спокойно. Я тут не останусь, слышишь. И тебя одну не отпущу.
– Так нельзя…
– Много что нельзя! Слушай меня: дай мне твою шапку и иди в туалет этажом ниже. Сними колготки под брюками, верхнюю кофту, палантин и ещё бахилы, – соображала я на ходу, осматривая её с головы до ног.
– Да ну тебя! – махнула на меня рукой мама, не принимая всерьёз мои слова.
– Не спорь, пожалуйста, сделай, как я прошу. Оставь вещи в кабинке на унитазе, выходи из туалета и иди к гардеробу, бери пальто и жди меня. Не бойся, это ж не тюрьма. Ничего тут нет криминального. Всё зло я уже совершила, мне и так дорога в ад заготовлена. Ты всё поняла, мам?
– Что ты несёшь такое, дочка? Помилуй, Господь!
– Господь, по-моему, никого больше не милует…
– Не говори так!
– Ладно. Всё. Хватит. Иди вниз. Шапку оставь тут.
Мама кивнула и пошла. Я осмотрелась по сторонам, все медсестры были заняты своими делами. Только гуляющие по коридору пациенты из моей палаты косились на меня. Плевать. Не важно кто что думает, вряд ли кто посмеет рот раскрыть. Теперь главное, чтобы мама не суетилась. Через пару минут я демонстративно махнула шапкой в воздухе, якобы мама ее забыла, и быстро направилась к лестнице.
Жду маму у туалета этажом ниже, нервничаю, наконец она выходит.
– Маша, я всё сделала, вещи в первой кабинке у окна, – тихо сказала она. – Не нравится мне всё это. Без того страшно жить…
– Умница, мамочка. Жди меня внизу. Я быстро.
Я вошла в кабинку туалета, где лежали вещи, вытащила катетер из вены на руке, сняла больничную сорочку, спрятав её в мусорное ведро, надела мамины колготки, кофту и бахилы вместо обуви – жуткое зрелище. Палантин повязала на бедрах, как юбку, и шапку натянула до бровей. Пока я спускалась к гардеробу, чувство беглеца меня одолевало, казалось, что все странно смотрят – вот-вот меня вычислят и схватят. Не найдя в холле маму, я выбежала от волнения на улицу, намереваясь скрыться где-нибудь.
– Маша! Дочка! Стой! – прозвучал за спиной голос мамы, что вышла из больницы следом за мной.
– Фух! – выдохнула я. – Ты меня испугала… Прости, что убежала, я просто не увидела тебя внизу, – виновато оправдывалась я.
– Горе с тобой сплошное, Маша, – качая головой, ответила она, взяв меня под руку, и мы торопливо направились к воротам главного выхода.
– Поехали к тебе, мам, я не готова пока возвращаться домой. У тебя есть деньги?
– Да есть вроде…
– Давай тогда такси возьмём, а то я в одних бахилах, без обуви…
Глава 3
Месяц спустя.
Я ехала домой в маршрутке от мамы в первом ряду, что было любимым местом моей дочки, и, прислонившись лбом к окну, рисовала, как она в своё время, пальцем сердечки на стекле, запотевшем от дыхания. На улице бесконечная серость, будто солнце ушло навсегда из города в тот день, когда не стало Любы. Я не видела ни одного луча света за 39 дней. Завтра 40 дней… Воспалённые глаза вновь щипало от непросыхающих слёз, которые неконтролируемо текли по моим раздражённым щекам. Вытирая маминым палантином капающие капли с носа, почувствовала, как меня похлопали по плечу сзади.
– Бабушка, передайте за проезд, – громко сказала девушка, протянув мне 50 рублей с заднего сидения. – Ой, женщина, простите, пожалуйста, я просто не разглядела, – добавила она, увидев моё лицо, когда я обернулась.
Вид у меня был действительно жалкий: одета в вещи моей пожилой мамы, в её старых больших сапогах и пальто из прошлого века, сгорбившись в три погибели, мне хотелось спрятаться от людей. Со дня побега из больницы я не покидала мамину квартиру, изолировавшись от всех, отключив любые каналы коммуникации с внешним миром. Я не смотрела телевизор, не заходила в интернет и даже запретила маме разговаривать при мне по телефону. А мама – человек кроткий и послушный, не то что я, – целыми днями читала, вязала, готовила, одним словом, находила себе занятия. Каждое утро она ходила в церковь и навещала старую подругу этажом ниже, где могла излить душу. Меня она не трогала, я замуровалась в спальной комнате, где в постели провела месяц, мучаясь от невыносимой душевной боли, нарушая тишину приступами плача, криками в подушку, стонами от ночных кошмаров. Как же я боялась ночи, а ещё страшнее мне было просыпаться по утрам. Мама не заходила ко мне лишний раз, лишь приносила мне всякие успокаивающие чаи на травах и что-нибудь поесть, как больным в больнице. Вероятно, соседи могли подумать, что за стеной жила наркоманка, страдающая от ломки, хотя, то, что я испытывала, вполне сопоставимо с нею: лезла на стену от безысходности, самоуничижения и невозможности повернуть время вспять.
Доехав до дома, я ходила у подъезда взад и вперёд, собирая волю в кулак, чтобы зайти вновь в нашу квартиру, и не было никого, кто мог поддержать бы. Подняв голову к небу, я начала нашёптывать себе под нос, стоя с закрытыми глазами посреди двора:
– Любочка! Доченька! Ты меня слышишь? Любочка… Как же маме страшно. Возьми меня за руку, отведи домой…
В этот момент открылась дверь подъезда, и я увидела знакомое лицо соседки сверху.
– Маша! Здравствуй! Ты чего здесь стоишь? Подхожу к окну, смотрю ты или не ты, вроде как ты. Думаю, может, ты ключи забыла, вот спустилась к тебе.
– Здравствуйте, Вера Ивановна. Так и есть, я действительно не могла найти ключи, – другого ответа не пришло на ум, – но уже нашла. Спасибо.
– Маша! Мои соболезнования… Страшное горе! Боже мой, как же…
– Вера Ивановна, спасибо, – перебила я её, не желая слушать жалостливые речи в свой адрес. – Я пойду тогда?
– Ну так и я тоже домой обратно сейчас, за тобой же спустилась. Пойдём вместе, я тебя провожу.
Поднявшись по лестнице, не проронив больше ни слова, мы попрощались кивком головы, а я осталась стоять перед дверью, решаясь на следующий шаг. Руки так сильно дрожали от волнения, что я не могла даже ключ вставить в замочную скважину. Собралась, глубоко выдохнула, открыла замок, зашла, захлопнула дверь, и кровь в жилах будто застыла. Всё было на своих местах, как в тот трагичный день: замершая на месте, я разглядываю Любины вещи, разбросанные в коридоре: тапочки с цветочками, ботинки, её любимый розовый пуховик, в котором я не разрешила ей пойти в кино, заставив надеть ненавистную дублёнку. Прошла на кухню: на полу валялся ноутбук и рабочие документы, будь они прокляты, а на столе стояли два стакана, так и не убранные после последнего завтрака с дочкой… Я закрыла глаза, вспоминая в очередной раз нашу утреннюю ссору с Любой в тот день, и вновь предстал её образ в сознании: с лохматой головой и в старой пижаме, что смотрит своими бездонными голубыми глазами в самую мою душу и просит моей любви и защиты… Я ужасная мать! Самая отвратительная в мире! С этими мыслями я пошла в комнату Любы и легла в её кровать. Уткнувшись лицом в Любину подушку, я пыталась уловить дочкин запах. На постели я нашла её волосинки, которые я бережно собрала в ладонь, целуя и прижимая их к груди. В слезах, укрывшись одеялом, с плюшевым медведем в обнимку – я уснула через какое-то время.
Кто-то сильно колотил в квартиру, когда я открыла глаза. За окном было светло, я проспала всю ночь, чего не было давно. Я побежала в коридор и услышала доносившийся голос мужа за дверью:
– Маша! Открывай! Я знаю, ты дома! У меня нет ключей! Открывай!
На цыпочках подкралась посмотреть в глазок – Олег показался мне пьяным. Я не видела его со дня похорон, и сейчас был точно не лучший момент для встречи.
– Открывай, дура! Я даже слышу тебя отсюда! Ну ничего, жди! Ключи найду и вернусь! Я тебе всё скажу! Ты мне ответишь за дочь!
Я отошла от двери и встала у окна на кухне, чтобы проследить, как он выйдет из подъезда и куда направится. Стук прекратился, через пару минут Олег скрылся за домом. Первое, что пришло мне в голову – срочно позвонить маме и предупредить её, чтобы не открывала, если тот придёт к ней за мной или ключами. Но я даже не помнила, когда держала телефон в руках последний раз. Что делать?! Выходить на улицу было рискованно, не хотелось столкнуться лицом к лицу с мужем в случае, если он меня где-нибудь за углом поджидал. Безуспешно обежав квартиру в поисках телефона, решила подняться к соседке сверху, чтобы позвонить, благо, мамин номер я помнила наизусть. Стучусь.
– Кто там?
– Вера Ивановна, это я, Маша, соседка с 74 квартиры, откройте, пожалуйста.
– А, Машенька, – медленно открывая дверь, было обрадовалась мне она. – Заходи, пожалуйста, заходи.
– Снова здравствуйте. Простите, что беспокою. Я телефон потеряла, и мне очень срочно маме надо позвонить. Можно вашим телефоном воспользоваться?
– Да-да, конечно! Сейчас пойдём посмотрим, где там мой мобильник. Ты, может, чаю хочешь?
– Нет, спасибо! Вера Ивановна, извините, мне надо скорее позвонить.
– А, поняла-поняла. Бегу-бегу! Вот, милая, держи!
Набираю номер и выхожу из квартиры, чтобы соседка меньше слышала и не испугалась.
– Алло? – прозвучал спокойный мамин голос.
– Алло! Мама! Привет! Ты только не волнуйся сразу. Тут Олег пьяный в квартиру ко мне рвался. Я его не пустила. Боюсь, к тебе может припереться. Смотри, не открывай! Он, когда выпьет, сама знаешь, не контролирует себя…
– Маша, Маша, – пыталась перекричать меня мама. – Погоди ты с Олегом. Сегодня же 40 дней у Любочки! С тобой связаться невозможно. Мы тебя все ждали с восьми утра – и не дождались. Как же так, дочка? Я молчу да молчу, ну это совсем не по-людски.
– Мама, не кричи! Я знаю, что сегодня 40 дней, – оправдывалась я, с ужасом осознавая, что с утра я не успела даже опомниться, и это вылетело из головы. – Не по-людски… В этом мире всё не по-людски… Не хочу я видеть никого. Зачем мне приходить надо было? Для меня, что один день, что 40 дней, что 100 – разницы нет. Я скорбеть по Любе и корить себя за эту трагедию буду всю мою оставшуюся жизнь. А встречаться с нашими так называемыми родственниками, которые ребёнка не видели толком никогда, у меня нет ни малейшего желания. Где были все эти дяди и тёти, когда она родилась, когда мы в больницах лежали с ней, когда дни рождения праздновали? Хоть кто-то звонил, интересовался нашей жизнью? На кой чёрт все мне они нужны сегодня? Посмотреть, как все качают головами в поисках виноватых в пожаре, или обсудить кто какую компенсацию заплатит, или послушать упрёки, как можно было отпустить дочь в 9 лет одну с чужими людьми в кино? Вот это я считаю не по-людски. Всё. Хватит. Не хочу обсуждать, – голос задрожал, покатились слёзы.
– Маша, дочка… – вздыхала горестно мама. – Ну помяни хоть одна там Любочку.
– Хорошо, мам. Ты, главное, Олегу дверь не открывай.
– Маша, – услышав, наконец, меня, встрепенулась она, – да ведь Олег приходил на поминки. Он исчез после трагедии, конечно, я сама удивилась, что он пришёл. Но что ж я, не могу же не пустить через порог зятя и родного отца Любочки в такой день?
– Мама, ну что ж ты мне сразу не сказала?
– Не успела я тебе сказать ещё, значит, – ты мне рта не даёшь раскрыть.
– А он пьяный уже был?
– Да нет, трезвый, нормальный был. Он поел молча, выпил стопку водки и ушёл.
– Ой, мама…
– Дочка, ну не пугай ты так меня! Не убьёт же он тебя! Приходи ко мне, если его боишься. Жила месяц, ещё поживи.
– Да нет, я тут останусь лучше… И прости, что тебя разволновала ещё больше. И прости, что не пришла.
– Ничего, дочка, переживём…
– А что касается Олега, найдёт он запасные ключи или нет, но хоть, глядишь, протрезвеет немного. Вернётся, значит, поговорим с ним. Мы, как никак, муж и жена ещё.
– Правильно, Машенька. Поговорите, поговорите. Вы сейчас так друг другу нужны. Горе, оно объединяет.
– Ладно, мам… Давай прощаться. А то соседка уже долго ждёт, и так неловко.
– Ты от Веры Ивановны что ли звонишь?
– Да. Я только её тут и знаю. Я не смогла свой телефон найти.
– Ну иди ищи тогда. Вере Ивановне привет передай.
– Хорошо. Пока. Целую.
Вернулась домой в ожидании и страхе, что снова придёт Олег. Пытаясь себя успокоить, я подумала, что, даже если драться будет, так мне и надо. Хотя не от его рук сдохнуть бы хотелось.
Заварила себе кофе в чашке, которую Люба мне подарила на последний день рождения. «Это я тебе купила подарок, но денег мне занял папа», – сказала она мне на ухо в тот день. «Кукушка моя, как же я люблю тебя, невинная моя крошка…» – говорила я вслух, крепко сжав кружку в руках. Доставая сахарницу с полки, я увидела банку Нутеллы, любимое лакомство дочки, что я разрешала ей есть только по выходным. Какая же я дурная! Из-за бессмысленных мною придуманных правил воспитания так часто лишала ребёнка маленьких удовольствий. Почему я была такой жесткой с ней? Бедный мой ребёнок. Вечно я её ограничивала в простых радостях жизни: «то нельзя, это нельзя» – твердила я изо дня в день, кричала на неё, наказывала, обижала за непослушание. Я не заслуживала иметь дочь, вот Бог и забрал её у меня… 40 дней назад… Растирая слёзы по лицу, взяла банку Нутеллы, чашку с кофе и пошла в комнату Любы… Здесь было самое подходящее место для поминок, в её розовом плюшевом мире, где ещё пахло ею, где были её вещи, фото, грамоты, тетрадки, игрушки, где я грезила, будто она жива, будто она со мной… Перебирая дочкины вещи, я вспоминала, как она любила танцевать. Я часто включала песню «Любочка» группы «Маша и Медведи» из 90-х, под которую она скакала на кровати, убеждённая, что поют про неё. Заглатывая столовыми ложками шоколадную пасту, я притащила ноутбук и врубила на полную громкость:
- Синенькая юбочка,
- Ленточка в косе.
- Кто не знает Любочку?
- Любу знают все.
- Девочки на празднике
- Соберутся в круг.
- Ах, как танцует Любочка…
- Liebe, Liebe
- Amore, Amore
- Либо, либо
- Любовь.
Я уливалась слезами и пела во всю глотку, будто пыталась докричаться до небес…
Глава 4
Песня закончилась, и моя энергия вместе с ней. Я находилась во власти своих эмоций, преимущественно ненормальных, не способная контролировать своё психическое состояние, не знала, что ожидать от себя через час. Открыв шкаф с детскими вещами, я взяла в руки новые джинсы дочки, которые она умоляла купить ей на Новый год, но даже надеть их ни разу не успела из-за моих дурацких взглядов на прагматичность. До чего же это глупо! Всю жизнь говорила другим «надо жить сегодня, никогда не знаешь, когда твой день последний». А сама? Берегу красивые платья для особого случая, одеваясь как серая мышь, и дочку свою маленькую учила носить одежду с умом, а не с удовольствием. Это всего лишь тряпки, не имеющие ценности: купил, надел, если порвал, то выбросил. Откуда во мне взялось это мерзкое чувство чрезмерной бережливости и экономии? Не вещи беречь надо, а своих любимых. Что мне делать теперь с её красивыми вещами? А со своими платьями, ожидающими выхода в свет? Моё будущее отныне беспросветно. Было счастье, что каждый день смотрело на меня своими голубыми глазами, а я, дура, ничего не понимала, мне казалось, например, что для полноценной радости не хватало путешествия на море, ради которого я работала на износ, забыв про себя и ребёнка, и в итоге все сбережённые деньги ушли на похороны. Я обещала ей рай, но не тот, где она очутилась.
Я достала из моего шкафа самое дорогое платье, которое купила себе на 29 лет, и надела его. Тогда в мой день рождения Олег не смог устоять от моей красоты и сделал предложение стать его женой. Люба, давно заметив его в гардеробе, столько раз просила меня его померить, восторгаясь, как оно красиво блестит, а я, как обычно, объясняла, что нет повода наряжаться. Я смотрела на своё отражение в зеркале – в вечернем голубом платье, с перепачканным шоколадной пастой лицом, с красными опухшими глазами, в которые лезли небрежно свисающие сосульки грязных поседевших волос, – и презирала себя всем нутром. Вдруг послышался звук открывающейся входной двери.
– Маша! Маша! Что не встречаем мужа?! Сюда иди! Поговорить надо!
Я поняла по голосу, что он по-прежнему был пьян, и быстро спряталась в детский шкаф.
– Ты где, сука, прячешься! Ты ж дома! Боишься?! Правильно боишься. Правосудия все боятся! Убила мою дочь! Отправила ребёнка в кино! А сама что? Трахалась тут с кем-то, что дочь решила из дому выгнать?! Что молчишь?! Ты где, мразь?!
Олег ходил по квартире, громыхая дверьми в ванной, в кухне, в спальне, матерясь и выкрикивая угрозы в мой адрес:
– Что?! Счастлива теперь?! Дочь тебе больше не мешает жить? Да какая ты мать?! Ты проститутка деревенская! Жила в селе, жила, и вот она, приехала в город! Да я тебя ж с улицы подобрал, квартиру тебе купил! А ты, дрянь такая, всем недовольна, всё тебе мало! Одно бабло тебя волнует! Работала она! Знаю, как ты работала! Жопой ты своей работала! Где ты, дрянь?!
Олег зашел в Любину комнату. Я зажала руками лицо, но от страха и волнения не смогла затаить дыхание. Я слышу его шаги рядом со шкафом – двери распахнулись.
– Ты вообще очумела, дура! Ты что сидишь тут?! Ты что тут прячешься?! Вылезай отсюда, идиотка!
Я не выдержала и зарыдала. Олег вытаскивает меня за волосы и с дикой силой швыряет на пол, потом бросается на меня и хватает за горло:
– Ты что вырядилась?! Дочь убила и на блядки собралась?! У нас горе, а у тебя праздник?! Да ты конченная! А может, это ты поджёг устроила?! Да тебя убить мало! Ты за всех ответишь, сука!
Я вырвалась изо всех сил из его рук, побежав к входной двери, но Олег догоняет, резко дёрнув меня за шиворот платья и повалив меня на спину. Я ударилась сильно головой, от боли и слабости не могла больше встать и сопротивляться. Он начинает колотить меня ногами в живот и по бокам, и следующий мощный удар пришёлся мне по лицу – в ушах звон, в глазах темно – больше ничего не вижу, не слышу, улетая по спирали в чёрную дыру.
Глава 5
Я пришла в сознание, почувствовав, как кто-то меня тряс за плечи. Не могу открыть глаза, будто веки склеены. Может, я ослепла? Ртом не могу пошевелить, губ не ощущаю, как во время анестезии при удалении зубов. Перманентное чувство боли для меня стало привычным состоянием. Я забыла, что значит быть в здоровом теле. Возможно, проснувшись без чувства боли, предположу, что смерть наступила, а я – это душа, которая покинула свою плоть.
– Господи! Маша! Ты слышишь меня? Да что ж это такое, господи?! Что же мне делать?! Что делать, боже мой?!
Узнаю голос мамы надо мной, чувствую, как она трогает моё тело, приподнимает за плечи, прижимается к груди. Я издаю мычащие звуки. Приподнимаю руки, пытаюсь нащупать её.
– Дочка! Жива! Дышишь! Ты очнулась! Это я, мама! Как же я испугалась, когда увидела тебя! Неужели это Олег с тобой такое сделал?! Господи!
Я держала маму за руку, пока она причитала, плакала и нашёптывала молитвы надо мной. Судьба её не жалела, бедную, испытывая на прочность всю жизнь. Настолько чуткий и добрый человек, как она, не заслуживала столько горя на своём пути. Только вера в Бога помогала ей пережить потери и невзгоды. Каждый день на протяжении многих лет она просыпается чуть свет и идёт в церковь, возвращаясь домой с блаженной улыбкой и успокоением, вылив там свои слёзы и помолившись за всех нас. Я не была воцерковлённым человеком, а после смерти Любы моя вера в Бога испарилась окончательно. Бытует мнение, что будто дети отвечают за грехи своих родителей. Что же я такого сделала, чтобы моя дочь заживо сгорела? Как так случилось, почему она, за что Всевышний так жесток?
– Доченька! Ты встать не можешь, да? У тебя кости, может, сломаны? Не могу смотреть на тебя в таком виде. Подожди, сейчас я тебя умою.
Мама принесла тёплой воды и начала протирать моё лицо, еле дотрагиваясь своей трясущейся рукой. Кровь запеклась на моих глазах и губах, как смола. Я наконец смогла приоткрыть глаза и рот.
– Мама, спасибо, – еле шевеля губами и языком, пыталась выговорить я.
– Ну тише, тише. Помолчи лучше. Давай попробуем приподняться? Может, я на помощь кого-нибудь позову? Скорую помощь вызвать? Я без твоего разрешения боялась позвонить.
– Не надо скорую, – мямлила я и замахала рукой в воздухе. – Никого не зови. Я смогу встать.
Зная меня, мама не стала настаивать и принялась помогать мне подняться. Превозмогая боль, опершись о стену одной рукой и на мамины плечи другой, мне удалось принять положение стоя, и мы с ней медленно заковыляли вдоль коридора в ванную.
– Дочка, а что ж ты в платье таком, боюсь спросить?
– Потом… скажу… – кряхтя от боли, произносила я слова с паузой.
– Как снять-то мне его с тебя?
– Разрежь его.
Мама быстро сбегала на кухню за ножницами и принялась кромсать на мне окровавленное платье. Какова ирония судьбы – два раза в жизни я его надела: первый, когда Олег попросил моей руки, и второй, когда он избил меня до полусмерти. Это было роковое платье, дважды сыгравшее со мной злую шутку. Если бы я знала, насколько дорого оно мне обойдётся в итоге, отдав за него когда-то бешеные деньги, я предпочла бы остаться голой.
Корчась от болевых прострелов в теле, стиснув зубы, старалась не кричать, чтобы не пугать маму, что помогала мне залезть и лечь в ванну. Тёплая вода приостановила немного мою дрожь. Когда ванна наполнилась почти полностью, я погрузилась с головой в воду, что окрасилась от крови в грязно-розовый цвет. Ощупывая себя, я пыталась оценить нанесённые мне увечья: рассечение левой брови, кровоточащие ссадины на скулах, лбе и ушах, разбитые губы, всё тело в ушибах и гематомах, при этом было ощущение, что все кости целы, избежав даже перелома носа и выбитых зубов. В зеркале я себя не видела и не хотела смотреть. Мама сидела рядом на табуретке, не сводя с меня глаз.
– Как же он мог с тобой сделать все это?! Живого места на тебе нет. Он ведь так и убить тебя мог!
– Да всё он правильно сделал. Он пришёл отомстить за Любу. Кто виноват в её смерти? Я. Каким бы Олег ни был отцом, он любил дочь. И лучше бы добил меня до конца.
– Господь с тобой, что ты несёшь такое!
– Я серьезно говорю. Была бы моя воля, я себя бы так же избила, даже ещё сильнее, чтоб до смерти.
– Хватит себя корить беспрестанно! Много кто виноват в том, что случилось, но вот только не ты!
– А кто виноват больше, чем я, скажи мне? Это я отпустила её в кино с чужими людьми одну! Я, вместо того чтобы быть с ней, осталась дома с этими грёбаными отчётами. У меня даже сердце не ёкнуло, когда я дверь за ней закрыла. Я должна была пойти с ней! Я должна была быть там рядом с ней… – слёзы покатились по моим рваным от побоев щекам. – Мы бы спаслись, если бы я была там… Либо умерли бы вместе… А она была одна… Совсем одна… в огне… – рыдала я навзрыд.
– Дочка, ну хватит… – плакала мама в ответ. – Нельзя ничего изменить.
– Я не могу, мама. Я не могу.
– Я тоже не могу. Никто не может. Но что делать теперь?
– Ничего. Сдохнуть мне только остаётся.
– Знаешь, дочка, вот верно в священных писаниях написано: Бог не посылает испытаний, которых мы не в силах вынести. На всё воля Божья, Маша. Ну может, для чего-то это нужно. Сходи в церковь, помолись Господу. Тебе легче станет, и душа Любочки порадуется. Молитва матери самая сильная! Я молюсь за тебя каждый день, и ты уже дважды за месяц жива осталась. Голос Бога ведёт меня к тебе, будто я слышу, как моё дитя плачет, страдает и просит о помощи.
– Мама, а я ничего не слышу, ни Бога твоего, ни как моё дитя плакало и просило о помощи… Умерла моя Любовь, а с ней и вера, и надежда, и всё остальное.
– Страшные вещи ты говоришь. Господь нас всех любит, мы все дети его, и Он будет ждать тебя в стенах Храма, когда ты вновь вернёшься ко Христу. Нет смысла в жизни без веры, любви и надежды. Не искушай судьбу свою, дочка, и не гневи Бога, пусть и утраченного тобой. Ты вспомнишь мои слова, когда это будет нужно. В церкви надо грехи слезами смывать, на исповеди, а не в ванной.
– Мама, хватит на сегодня твоих священных нравоучений. Не помогает мне это. Я не могу смириться, что Любы нет. Не могу. Никакими молитвами её не воскресить. Никто и ничто не в силах мне помочь.
Мама вздохнула, покачала головой, вытерла слёзы и молча смотрела на меня несчастными потухшими глазами. С её помощью я вылезла через несколько минут из ванной и выпила обезболивающее, она завернула меня в полотенце и довела до кресла в зале.
– Маша, в больницу тебе надо показаться, органы проверить, да и шрамы на лице могут остаться, красоту всю испортят. Тебе зашьют ранки аккуратненько, как там говорится, косметический шов наложат.
– Если поехать в таком виде в больницу, ментов придётся вызывать. В версию «упала» никто не поверит. Я по допросам замучаюсь ходить.
– А заявление на Олега ты писать, конечно, не хочешь? Жалеешь, что ль, его? Или любишь ещё, этого урода? Прости меня, Господи. Он тебя чуть не убил! А вдруг снова придёт?
– Смеёшься? Какая там любовь? История «бьёт – значит любит» не про нас. Не придёт, не бойся. Он трус! Всегда им был! Его нос больше не сунется в эту квартиру, увидишь, и замок я поменяю. Одно радует меня, что ты после моего звонка не сразу прибежала, а то бы тоже под раздачу попала.
– Да мне ведь Вера Ивановна и позвонила. Говорит, что возвращалась домой из магазина и Олега видела, выходящего из подъезда, и ручка двери была испачкана – будто в крови. Она говорит, поднялась сюда, к твоей квартире, увидела тоже кровь на двери. Постучала – тишина. Она сразу мне позвонила. Я запасные ключи от вашей квартиры найти не могла, так разволновалась. А потом вспомнила, что они у меня в кармане пальто, в котором я была, когда тебя почти бездыханную месяц назад тут нашла. Приехала на такси, а тут такое.
– Молодец – Вера Ивановна! Вечно она меня раздражала, что свой нос везде суёт, и, наконец, хоть какая-то польза от этого. Удивляюсь, как она сразу полицию и скорую не вызвала.
– Так она и хотела. Но не знала, как с сотового вызвать. Я ей сказала, что разберусь сама.
– Спасибо, мам!
Всегда удивлялась спортсменам смешенных единоборств. Они до мяса колотят друг друга голыми руками, но адреналин и жажда битвы ради победы их заряжают изнутри, и бойцы не только словно не чувствуют боли, но получают удовольствие, нанося удар и получая его от соперника. Всю жизнь я боялась драк – любых. Не участвовала никогда в разборках, даже в форме игры в детстве, когда была мода выходить группами подростков стенка на стенку, доказывая свой дворовый авторитет в глазах сверстников. Но сейчас абсолютно непонятные эмоции клубились во мне, словно во мне зарождалась новая энергия. Сложно сказать, она негативная, разрушающая или, наоборот, как сказал Ницше, «всё что нас не убивает, делает нас сильнее».
Глава 6
Почувствовав действие обезболивающих, я вернулась самостоятельно в ванную, чтобы обработать йодом раны на лице. Пришлось смотреть в зеркало – я выглядела чудовищно. На раковине лежала коробочка с Любиными заколочками и резинками, расчёска с её волосами. Закрываю глаза и вспоминаю, как расчёсывала дочку маленькой и чистила ей зубы, а уже с первого класса она начала ухаживать за собой сама. Она с детства была чересчур самостоятельная, будто хотела успеть изучить больше вещей, чем принято в её возрасте, познать этот мир, выйдя за пределы родительской опеки. Может, она чувствовала, что ей отмерена совсем коротенькая жизнь, желая ежедневно достичь новых лично ею поставленных перед собой целей. Я прижимаю к губам её щетку, вдыхаю запах её земляничной зубной пасты из тюбика. Одни воспоминания сменяли другие, как работающая киноплёнка – 24 кадра в секунду.
– Маша! Ты что так пугаешь! Зову тебя, зову – не откликаешься! – резко открыв дверь ванной, взволнованно закричала мама.
– Всё нормально, не волнуйся. Я не слышала. Красоту наводила, видишь, – иронично добавила я, показав ей ватные палочки в крови и йоде.
– Я уж испугалась, что ты что-нибудь успела сделать с собой за 10 минут, пока я тебя оставила одну!
– Не переживай, мам, правда. У меня сейчас нет суицидального настроения.
– Пошли на кухню, тебе поесть надо. Я гречку нашла, поставила варить. И в морозилке нашла куриные окорочка. Супчик куриный на вечер сварю, как ты любишь. Ты ж ничего не ела наверняка за эти 2 дня. Столько сил и крови потеряла, а стресс какой.
– Почему ничего не ела? Я шоколадную пасту ела с чаем.
– Машка, да ну тебя! Хуже ребёнка, в самом деле! Молчала б лучше! Через 5 минут будем есть.
Меня её реакция даже заставила немного улыбнуться. Узнаю свою маму в такие моменты. Мне 40 лет, но в её компании я порой чувствую себя маленькой девочкой. Мне спокойно, когда она рядом. Мама – мой лучший друг, самый верный соратник, который бок о бок проходит со мною все горести и радости, чью роль должен был взять на себя муж, что подло предал меня. Она же настоящая некрасовская женщина, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт», мудра, добра и в меру малословна. Мама была из поколения детей времён Второй мировой войны, которые отличаются умением моментально взять себя в руки при столкновении с любой бедой, стойко проходя испытания с верой и любовью в сердце, сохраняя чистоту души. Современные женщины не сравнятся с ещё живыми нашими бабушками, какими бы успешными руководителями и лидерами своей жизни они ни были. Как часто мы говорим, что старики невозможны, вечно жалуются и занудствуют. А может, они имеют на это право? Мы восхищаемся вымышленными супергероями из комиксов, с упоением смотрим про них фильмы и следим за жизнью актёров, исполнивших их роли. Но в реальности мир спасён в середине ХХ века не «железным человеком» и не «бэтменом», а нашими родителями, совершившими неимоверные подвиги во имя светлого будущего. Мы живём в эпоху абсолютного эгоцентризма человека в гонке за бесконечными удовольствиями, где правят алчность и царит беззаконие. Когда ты на коне – люди стелются перед тобой, а столкнувшись с несчастьем – ты одинок, на помощь готовы прийти только психологи и адвокаты за энную сумму денег. Вспоминаю отца… Я его так любила, он умер 15 лет назад… Надо беречь маму…
– Маша! Ну сколько можно? Остынет! Иди уже кушать.
Сидя в тишине, еле просовывая ложку в изувеченный рот, меня перекашивало от ноющей боли. Даже ложку держать было сложно, руки также были отбиты.
– Спасибо, мам. Очень вкусно.
– Да брось ты! Гречка на воде с солью, вкусно ей. У тебя холодильник «зацвёл». Всё выкинула. Всё в плесени, ты его, видать, с того дня и не открывала.
– Не открывала… Спасибо, что пришла меня снова спасать. Жаль, мне твои материнские способности не передались. Калечная я у тебя. Замороженная дура.
– Не хочу слушать, как ты себя оскорбляешь. Думай про себя, что хочешь. Но мы с отцом твоим – царство ему небесное – воспитывали тебя, как полагается. Мы вырастили тебя хорошим человеком, образованным, всё что могли, вложили в тебя. Неблагодарно с твоей стороны грязью себя поливать. Я это вижу, как если ты меня в этом обвиняешь.
– Мама, ни в коем случае! Я не это имела в виду.
– Ешь молча и лучше послушай меня. Я долго молчала, а сейчас хочу сказать. Значит так, Маша, бери себя в руки. Люба смотрит на тебя оттуда, – показывает пальцем в потолок, – и душа её страдает, поверь мне. Не хочешь в больницу – отлеживайся дома, но я буду здесь, помогу тебе пока. Не хочешь заявление в полицию писать на своего муженька – не пиши, но подай на развод, нет смысла больше тянуть этот бестолковый брак. Позвони на работу, попроси начальника дать тебе ещё пару недель за свой счёт и возвращайся в офис. Жить ты на что будешь? Долго на мою пенсию мы не проживём. Уже долг за квартиру повис. Тебя в суд вызывают как потерпевшую по делу пожара. Твой долг явиться, написать заявление на выплату компенсации семьям погибших. Надо шевелиться, дочка. Ты должна…
– Мама. Остановись. Я никому ничего не должна. И я никуда не пойду. Я не могу на людей смотреть спокойно! Я презираю сам факт участвовать в этих разбирательствах по делу пожара. Нет нигде справедливости и человечности. Никому не верю. Помнишь, как папа говорил, когда злился, люди – говно на блюде. Вот правильно говорил. Я тебе дам все документы, ты хочешь – делай всё, что считаешь нужным. Я не запрещаю, главное, чтобы меня никто не трогал. А про работу я даже вспоминать не хочу, если бы начальник мой, сволочь такая, не загружал меня работой на выходных, ничего этого, может, и не было бы. И я, как дура, слушалась, горбилась над этими финансовыми отчётами круглосуточно. Фу! Не хочу даже думать об этом!
Мама глубоко вздохнула и замолчала, как обычно. Она меня хорошо знала, спорить и доказывать нет смысла, но и я её тоже знала – через пару дней она вернётся к этому разговору. Доела гречку и еле волоча ноги пошла в комнату к Любе. Следом за мной пришла и мама.
– Дочка, почему ты здесь? В Любиной кровати, что ль, спать собралась? Дай я хоть бельё поменяю.
– Нет! Нельзя! – гневно среагировала я, но быстро сменила тон. – Я ничего не хочу менять. Здесь запах моей дочери. Здесь я чувствую её. Я не готова пока отпустить её до конца, распрощаться навсегда. Пожалуйста, ничего не трогай здесь. Я сама всё уберу, когда буду готова… А ты ложись у нас в спальне. Кровать большая, тебе будет хорошо там. Я всё равно туда больше не прилягу. Я поменяю кровать вместе с замком в двери.
– Совсем с ума сходишь, – пробубнила под нос мама и вышла из детской комнаты.
Я улеглась в розовую в сердечках постель, вдохнула всей грудью еле ощутимый запах дочки. Может, его уже нет, и мне лишь он мерещился. Я закрыла глаза, обняла подушку и одеяло, представив, что обнимаю Любочку, и заснула, по обыкновению, со слезами на глазах.
Глава 7
Прошло 3 дня.
Я нашла свой телефон после долгих поисков во всех возможных местах в квартире. Подключив его заряжаться, ужасно разволновалась – на заставке экрана фото Любы… Душераздирающе… Больше месяца мой телефон был отключён, и вот я решилась возобновить связь с прошлым и настоящим. Звук посыпавшихся СМС нарушил мою социальную отрешённость. Не очень хотелось читать, но пересилив себя, я всё же открыла входящие сообщения.
Ира Бурова: «Дорогая Маша… Я только узнала о случившемся. Какое горе! Прими мои соболезнования. Позвони, как сможешь говорить».
П. В. Леонов: «Выражаем искренние соболезнования всей нашей семьёй. Помним… Любим… Скорбим…»
Неизвестный номер: «Уважаемая Мария Юрьевна, пытались с Вами связаться. Прошу позвонить нам в управление по Чрезвычайным ситуациям по этому номеру, как только сможете. Старший сержант Данилов А. А.»
Тётя Оля: «Маша и Олег, примите наши соболезнования! Пусть земля Любочке будет пухом».
Директор: «Мария, здравствуйте. Я и все коллеги выражаем Вам соболезнования. Мы предоставляем Вам 2 недели отпуска за счёт компании, чтобы Вы могли прийти в себя. До свидания».
Ира Бурова: «Маша, не могу до тебя дозвониться. Я волнуюсь. Позвони мне».
Директор: «Мария, здравствуйте! Мы понимаем, как Вам сложно, но прошло 3 недели с момента нашего последнего разговора, от Вас нет никаких новостей. Не можем до Вас дозвониться. Перезвоните мне, пожалуйста. Нам надо понимать, планируете ли Вы возвращаться на работу. До свидания».
Банк: «VISA7894 16:22 Поступление средств 56000 руб. Баланс: 99345.84».
Директор: «Мария, здравствуйте. В течение месяца мы ожидали Вашего звонка. К сожалению, не получив обратной связи, я вынужден был принимать меры. Я понимаю Вашу сложную ситуацию, но поймите и меня тоже, дела не могут стоять на месте. Мы временно отстранили Вас от должности. На вашу позицию уже наняли нового человека. Если пожелаете обсудить ситуацию, жду Вас в офисе в любой из рабочих дней. Бухгалтер перевёл Вам расчётные по увольнению. До свидания».
Зашла в папку «Фото». 1214 фотографий, самое ценное, что у меня осталось, – память. Начинаю листать фото с дочкой, улетаю мыслями в прекрасное прошлое, заливаясь слезами. Не могу насмотреться, глажу пальцами экран, целую Любочку на каждом кадре. Входит мама.
– Маша… Опять ты плачешь. Боже мой, я, так как ты, не плакала никогда. И откуда жидкость-то в тебе ещё есть. Сухая как ветка. Бедная ты моя… Вот – на, выпей, я тебе принесла специально. До дна!
– Что это?
– Пей, говорю. Вода… (Я пью.) Святая вода.
– Мама, ты дьявола из меня изгонять решила?! Может, сеанс экзорцизма ещё проведём?
– Что за богохульство! Собирайся – и пошли в церковь. Веру она потеряла… Заново обретёшь. Самое время. Я не могу смотреть, как ты себя изводишь уже почти два месяца. Всем больно. Ты не одна, кто потерял ребёнка в этом пожаре. Собирайся.
– Меня уволили!
– Кто бы сомневался. Вечно тебя ждать никто не будет, дорогая моя. Горькая, но правда.
– Сейчас, послушай, подожди с церковью. Ты помнишь дом наш в деревне? Мне он снится последнее время. Мы же его так и не продали?
– Вспомнила! Да он сгнил, наверно, уже. 15 лет прошло! Кому он нужен, в глуши?
– Мне сейчас нужен. Я хочу уехать туда.
– Ты в своём уме?
– В своём! Я три дня думала и считаю это правильным решением. Мне надо прийти в себя. Ты ключи сможешь найти?
– Глупости какие! Там ни воды, ни электричества! Три дома стояло посреди леса ещё тогда. Там нет в живых-то уже никого, небось.
– Ты что так завелась? Дом у нас кирпичный, с основательной толстенной дверью, на окнах решётки были, как я помню. Там колодец посреди двора стоял, и электричество было проведено. Сейчас тепло, май месяц, разберусь. Наверняка и люди где-то в близлежащих деревнях есть – найду электрика или муниципальное управление какое-нибудь. Мне не нужен ни телевизор, ни другие прелести цивилизации. Будет совсем тяжко – вернусь. На данный момент единственное моё желание – уехать подальше из этого города и побыть одной, в уединении с природой. Там речка, помнишь, как мы с папой там в детстве на берегу часами сидели. Он говорил, эта река целебная, она лечит. Вот и мне, может, легче станет. Я не могу больше сидеть взаперти в четырёх стенах, мне дышать уже нечем, я сдохну здесь иначе. А мысль снова оказаться среди людей, где все смеются и радуются жизни, наблюдать на улицах счастливых матерей в обнимку с их детьми – это выше моих сил.
– А на что жить-то ты будешь?
– Сейчас у меня есть почти 100 000 рублей на счёте. Мне перевели зарплату за последний месяц, отпускные и расчётные, кое-что накопилось ранее. В деревне на эти деньги можно полгода прожить. Квартиру эту сдам.
– Ну конечно! Ты вернёшься через два дня! Сдавать она собралась! Не забывай, что это квартира и Олега тоже, если уж на то пошло.
– Олег к этой квартире не имеет никакого отношения по факту. Ипотека изначально была оформлена на меня, и как собственник я одна записана. На эту ипотеку я 8 лет горбатилась на работах разных, он ни копейки не внёс. Он тут только прописан. Пусть к чёрту катится, если претензии предъявит.
– А ты мне никогда не рассказывала! Надо же! А я-то думала.
– Олег кредиты за бытовую технику, за машину выплачивал. Пусть всё это и забирает, если захочет. И потом, я хотела, чтобы ты думала, что у меня счастливый брак.
– Дурёха! Мать слепая, думаешь? Я знала, что вы вместе толком не жили уже полгода. Ты мне говорила, что все долги по ипотеке уже давно погашены или тоже врала?
– Выплатила я всё, зачем мне врать тебе. Поэтому мы никуда на отдых не ездили всё это время. В этом году хотела море Любе показать, ты знаешь…
– Всё равно, поехать в деревню в тот старый дом – плохая идея, Маша. Сердцем чую, не к добру.
– Мама, я не отступлюсь. Может, и вернусь на следующий день, не знаю. Я поеду туда однозначно. Где могут быть ключи, подумай.
– Да там открывать нечего будет – увидишь.
– Да ладно уже одно и то же повторять. Вот поеду и посмотрю.
– Ладно, Бог с тобой. Взрослая баба. Хочешь – езжай. Всегда бесполезно с тобой было бороться. Страшно за тебя мне, конечно, но всё лучше, чем валяться в постели и рыдать целыми днями.
У мамы всегда всё на своих местах, она, конечно, знала, где ключи, просто не хотела признаваться, но хранила этот дом как память об отце – он его построил. Мы были там счастливы при его жизни, ездили часто, особенно летом. Огород был большой. Отец днями напролёт что-то мастерил, достраивал, переделывал, всю душу и силы в него вложил, а мама копалась на грядках себе на радость. Но с тех пор, как папы не стало, мне было уже не до поездок в деревню, а мама в одиночку то ли не хотела, то ли боялась там бывать.
Но сейчас что-то зовёт меня в это место. Во снах вижу, как Люба с папой ведут меня туда. Надо ехать. Мне нечего было бояться. Всё самое страшное уже произошло.
Глава 8
Мама принесла вечером ключи и еле читабельные пожелтевшие документы на собственность дома, а также копии свидетельства о смерти отца и моего свидетельства о рождении. Я привыкла по жизни договариваться с людьми, а она документально всё подтверждать по принципу Маяковского «без бумажки – ты букашка, а с бумажкой – человек». Вера в закон и порядок не покидает бывшего советского гражданина.
– Ой Маша… Не могу… Шла и надеялась, что ты передумаешь. Может, я с тобой поеду?
– Мама, ну что ты нагнетаешь обстановку? Как будто я на войну собралась. Не переживай. Ты вон какая молодец, все документы приготовила для меня, а я даже не подумала об этом. Кстати, надо найти мой паспорт.
– Ты ведь даже не помнишь, наверно, как дойти до дома от трассы? Может, кто подбросит по пути, если мимо машина проедет, там почти 5 км пешком при условии, что не заблудишься. Хотя не думаю, что там кто живой ещё есть, только что волки.
– Перестань меня пугать. Всё я помню. Посёлок Тихий, сразу за хвойным лесом. И дорогу найду – она там одна. И мне кажется, ты рано всех похоронила. Жизнь не стоит на месте, урбанизацию, конечно, никто не отменял, но люди сейчас активно строят дачи: рядом с городом земля ужасно дорогая, вот народ и ищет подешевле и подальше от всей этой городской суеты. Там, может, уже не три дома, а сто!
– Скажешь тоже. Не знаю, конечно, сложно поверить, что деревни в лесах обустраиваются.
– Я буду звонить.
– Если связь будет…
– Мама, ну хватит уже. Я взрослая баба, как ты говоришь. Я устроюсь, приду в себя чуть, а потом и ты приедешь.
Мама поставила у порога пакет с едой для меня в дорогу, обняла, перекрестила в воздухе и пошла к себе домой, оставив меня в квартире одну. К удивлению, я не испытывала никакой тревоги, наоборот, хотелось быстрее двинуться в путь. А мама, уходя, выглядела очень напряжённой, может, она предчувствовала что-то неладное, либо в связи со всеми событиями ей сложно было представить, что у меня что-то может быть нормально, заранее готовясь к новым бедам.
На вокзале на меня косились люди, не стесняясь откровенных суждений вслух, которые я слышала за спиной. У меня был крайне неблагополучный вид, учитывая следы побоев на лице и моё исхудавшее до безобразия тело: на голову я надела спортивную тонкую шапку, чтобы скрыть гематому на лбу, из-под которой выглядывало порванное посиневшее ухо, воротником ветровки я пыталась прикрыть синяки на шее и подбородке, мои обычные джинсы теперь были мне большие и не обтягивали ноги, а висели так, будто и не мои вовсе. Но уже спустя минут 20 нахождения в обществе, я забила на мнение окружающих и стала враждебно настроена. Я ловила недоброжелательные взгляды людей и, будто принимая вызов, смотрела им в глаза с угрожающим прищуром, проговаривая про себя оскорбления в их адрес, мысленно посылая всех на три буквы. Каждый тут же отворачивался или даже отходил подальше, не желая находиться в моём поле зрения.
Я не испытывала неприязни лишь к таким же несчастным с виду незнакомцам, как я. Замечаю у входа автовокзала деда с подбитым глазом, который нашёл приличный бычок сигареты на земле, поднял его, бережно сдув пылинки, оглядываясь по сторонам, у кого бы прикурить. Я покупаю в киоске 2 пачки Мальборо, зажигалку и подхожу к нему.
– Отец, тебе огоньку, может, дать?
– Спасибо!
– Не за что.
– А ты не будешь? – протягивает мне свой бычок.
– Не, я бросаю курить. Возьми вот мои. Поможешь мне завязать с этим, – соврала я, чтобы не признаваться, что я из жалости специально для него купила сигареты.
– А выпить не хочешь?
– Не, отец, я не пью.
– А так и не скажешь…
– Слышь, ты, – озлобилась я тут же, – сигареты взял и пошёл куда шёл, понял?
Мне стало неприятно, что даже он меня осудил за мой внешний вид, записав в круг алкоголиков, когда я проявила добродушие. Дед поник от моей агрессии, молча отойдя в сторону. Мне стало совестно, что я огрызнулась на бедного старика, вылив негатив на него из-за личных обид на других людей. Догоняю деда.
– Эй дед! Не обижайся! Я пережила много за последнее время. Ты хочешь выпить, давай я тебя угощу?
– Не, ты права. Не надо. В автобус не пустят. Я до дома доехать хочу.
– А билет-то есть у тебя?
– Есть…
– Как звать тебя?
– Михаил Саныч.
– Я Маша. Во сколько автобус?
– Через 2 часа.
– Отлично. У меня через час. Пошли я тебя обедом угощу. Не хочу одна есть.
Мы зашли в привокзальное кафе. Дед настороженно плёлся сзади. Я спросила, что он хочет, он попросил чего-нибудь горячего. Я заказала два комплексных обеда, которые включали винегрет, борщ, пюре с котлетой, ватрушку и чай. Думала над стопкой водки для него, но не стала брать. Если у него слабость на это дело, то меньше всего я бы хотела, чтобы он не сел в автобус после моего доброго намерения, оставшись тут и пропив билет после моего ухода. Старик ел молча, жадно и быстро, будто боялся, что отберут. Я поела понемногу всего, поблагодарила за компанию и, пожав руку с пожеланием ему хорошего пути, ушла.
Автобус подъехал с опозданием. Будучи в очереди на посадку, слышу позади меня шушуканье среди пассажиров: «Надеюсь, у меня не рядом с этой алкашкой место», «О, эта шальная баба тоже тут что ли?» Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, пытаясь держать себя в руках, чтобы ничего не ответить, успокаиваю себя, что через 3 часа меня будут окружать только сосны.
Автобус оказался старым со зловонным запахом выхлопных газов, бензина и древних пыльных кресел, меня начало мутить с первыми минутами нахождения в нём. К моему счастью, по билету у меня было место в первом ряду, надеясь, что со мной рядом никто не захочет сидеть и я смогу спокойно доехать до нужной станции, отстранившись мыслями от всех сзади сидящих.
Мои предположения были верны – я сидела одна в ряду. Как только автобус тронулся, ощущение тошноты только усиливалось, я старалась глубоко дышать и смотреть на дорогу через лобовое стекло водителя – мне надо было выдержать 200 километров. В детстве я любила день поездки в деревню. Сценарий 3-часового путешествия был неизменным годами: первые 30 минут мама вспоминала, что взяли, что забыли, потом родители разговаривали о насущных проблемах и предстоящих планах, далее наступала тишина. Устав от однообразного пейзажа за окном и пересчёта километровых столбиков, я уговаривала родителей попеть песни. «Ой, то не вечер», «Чёрный ворон», «Ой, мороз, мороз» – мы вспоминали в дороге весь застольный репертуар. У отца был красивый тембр голоса и хороший слух, военные песни в его исполнении пронимали до слёз, из которых особое место в моём сердце занимала «Эх, дороги, пыль да туман». Проехав 2/3 пути, мы останавливались на дорожный перекус, приготовленный мамой. Это был лучший момент всей поездки: выйти из машины, пройтись немного, дыхнув свежего воздуха, сбегать в кустики наконец, а потом расстелить салфетку на капоте папиных жигулей и зажевать кусок чёрного хлеба вприкуску с картошкой в мундире, яйцами в крутую, помидорами и огурцами, посыпанными солью. Мы проводили много времени вместе – будучи одним ребёнком в семье, всё родительское внимание было посвящено только мне, бабушки и дедушки умерли до моего рождения, с другими родственниками толком не общались. Мне посчастливилось иметь радостное беззаботное детство.
В ностальгии о былом я продержалась 90 километров. На кочке, подбросившей к потолку всех пассажиров, отвлеклась от своих мыслей и уставилась в окно, и меня снова сильно начало тошнить. Слышу сзади меня на втором ряду разговор двух тётушек лет 60-ти.
– …А мой-то сыночек такую привёл на днях домой. Знакомься, говорит, это моя девушка Аня. Я чуть не упала, до чего же она страшная! Толстая, прыщавая! Без слёз не взглянешь.
– Ну знаешь, Верочка. Пусть лучше страшная, чем такая как эта вот, что впереди нас. Радуйся, что не наркоманку притащил.
– Ну не говори! Такие ещё и шляются, где попало. Потом обрюхатятся, родят в подворотне и бросают детей на верную смерть. Да как земля таких носит! Их надо находить на улицах и на живую матку вырезать, чтоб род свой гадкий не продолжали.
Я понимаю, что меня сейчас вырвет. Встаю, прошу водителя остановиться, потому что мне плохо. Выбегаю из автобуса, еле сдерживая рвоту. Отдышавшись, возвращаюсь в ненавистный салон. Народ начал громко возмущаться.
– Эй, водитель, высади эту алкашню. Она весь салон заблюёт.
– Да! Примите меры! Перегаром на весь автобус несёт.
Водитель в замешательстве смотрит на меня и говорит:
– Женщина, выйдите. Вам плохо. Пройдитесь, подышите. Я вам билет отдам. На следующем автобусе поедете.
– Вы не имеете право высадить за то, что меня укачало. Мало того, здесь дышать невозможно, да ещё вы водите резко, виляете из стороны в сторону. Скажите спасибо, что я успела выйти и меня в салоне не вырвало, – кричала я так, чтобы всем было слышно. – Покажите лучше ваше удостоверение, я жалобу куда следует подам. Ну?
– Ладно-ладно. Не надо тут орать. Садитесь на ваше место.
– Вот именно. Не надо тут орать, – повторила я слова шофёра, повернувшись к пассажирам, – и я сойду на своей станции согласно моему билету!
Все притихли от моего наезда. Автобус продолжил движение, и, надо сказать, водитель стал лучше контролировать руль. Я же, пытаясь справиться с раздражением, начала считать каждый километр по столбикам из окна, как в детстве. Мне было ужасно обидно и жалко себя, но, несмотря на социальное давление, которое я ощутила сегодня на себе, я чувствовала себя выше всех, присутствующих вокруг меня. Мысли в голове обретали рифму:
- За что вы судите людей,
- За облик неопрятный, мятый,
- За глаз подбитый и косой?
- А может, этот человек хромой
- Своей походкой косолапой
- Протопал горький путь смертей.
- За что вы судите людей?
Глава 9
Наконец, мы подъезжали к моей станции, на часах было 17:30, к выходу готовилась только я. Доставая сумку с багажной полки, специально уронила небольшой пакет с яблоками на голову этих злых тёток на втором ряду. Они взъерошились, как две курицы. Наклонившись за фруктами, я посмотрела пристально в глаза той, что рассуждала больше всех и прошипела ей на ухо: «Гореть тебе в аду, старая ведьма!», – и быстро вышла из автобуса. Мне сразу стало так легко от моей выходки, не пожалела, что высказалась, хотя подобные вспышки открытой ненависти к незнакомым людям ранее я за собой не замечала. Всё поменялось, я уже никогда не буду такой, как прежде.
Вдохнув поглубже чистый свежий воздух, чувство тошноты стало проходить. Не верилось, что я здесь. Передо мной престала безмолвная пустошь: ни указателей, ни построек, даже автобусная остановка никак не обозначена – сплошная лесостепь, однообразный пейзаж длиною в десятки километров. Походив вдоль трассы, я по старой памяти определилась с направлением, куда мне нужно было идти. Узкая грунтовая дорога посреди зелёного поля свидетельствовала о том, что машины здесь всё-таки ездили. Обнадёжив себя, что спустя столько лет деревня окончательно не опустела, я двинулась в путь. Мама предупредила, что идти около 5 километров. Пришлось признаться самой себе, что мне было страшно не только заблудиться, но и оказаться в полном одиночестве у нашего старого заброшенного дома посреди леса. Я пыталась взять по минимуму вещей с собой, но сумка всё равно была тяжёлой, я взмокла уже с первых шагов. Минут через тридцать, в надежде, что я прошла около 2 километров, остановилась передохнуть и съесть яблоко. Ветер обдувал мокрые от пота волосы, хотелось присесть на землю, расслабиться немного, но время шло, а найти дом было необходимо до того, как стемнеет. Тут я услышала звук мотора вдалеке, обернулась и увидела приближающуюся ко мне машину. Я замахала руками, встав посреди дороги – остановилась белая «Нива», за рулём сидел с виду простой и безобидный мужик, без пассажиров.
– Здравствуйте! Спасибо, что остановились. До посёлка Тихий за 100 рублей подбросите?
– О, как официально! Из города, что ль, к кому в гости приехала?