Ванечка для шейха бесплатное чтение
![](/img/b/43697.jpg)
Глава 1.
Ваня мог написать целый учебник, где говорилось бы, как стать крашем всех девчонок от возраста, когда еще спишь с плюшевым единорогом и хочешь Эльзу из «Холодного сердца» на Новый год, до возраста, когда спишь с валидолом на прикроватной тумбочке и на Новый год хочешь только, чтобы не болел желудок. Ваньку, как полагается всем от природы хорошеньким мальчишкам, любили все родственники, соседи, учителя и стоматологи на ежегодном осмотре, последние исключительно за то, что все зубы у него были здоровые и крепкие. В школе любили за активность – Ваня участвовал на всех мероприятиях, пел на вечерах встреч выпускников и утренниках, на субботниках управлялся с покраской ограды раньше всех и даже автомат собирал на уроках ОБЖ тоже быстрее всех. По ОБЖ, пению и физкультуре у него была стабильная пятерка, а вот остальные отметки ему ставили буквально за красивые – голубые и наивные – глазки. Ваню любили, потому что он был милым, добрым и активным, однако с наступлением пубертата его родители пожалели не единожды, что произвели на свет такого «милого» ребенка: эта самая милая детская пухлощекость ушла вместе с примерным поведением. Ваня испортился – стал шарахаться с непонятными личностями, зависать на тусовках, а от девчонок не знали куда деваться.
– Это Ксюша, – однажды сказал Ваня, знакомя маму-папу со своей девушкой.
И все бы хорошо, если бы Ксюша не стояла посреди комнаты в одних трусах, прикрывая грудь руками, и если бы сам Ваня при этом не натягивал джинсы. Ксюша, тощая и лысая, как дворовая кошка, – половина головы у нее была выбрита, а вторая покрашена в зеленый цвет, – пробыла в девушках недолго, до Наташи, забитой татухами под горло. Мама Вани смирилась со всем быстро, папа еще поворчал, но тоже поутих, главное, чтобы все эти Ксюши и Наташи не заявлялись потом беременные. Однако они не знали, что самое интересное впереди.
– Это Леха, – сказал Ваня, и мама, неожиданно вернувшаяся с дачи, полезла в сумочку за успокоительными каплями, потому что Леша, красный, как свекла, стоял в одних трусах, а Ваня традиционно натягивал джинсы.
Так все узнали, что он би, он сам, кстати, тоже, хотя с Лехой у них ничего, кроме дружеской дрочки после наложенного на алкоголь желания потрахаться не было ни тогда, ни после, а Леха перешел из разряда потенциального полового партнера в друганы. Собственно, именно он и познакомил Ваню с чуваком, который снял их приколы на видео и выложил в свой ТикТок, а потом, когда Ванины кривляния и сочинительства под собственную музыку залайкали даже больше, чем стандартные посты этого чувака, Леха сказал:
– Короче, надо свой канал заводить. И инсту. И телеграмм. Девчонки уже писнули в трусики, ля, сколько комментов!
– Фу, Леха, ты быдлан, – сказал Ваня, как умел, когда хотел, басом – в общем-то, именно этот контраст голоса с конфетной внешностью придавал ему шарма. Красивые глазки, соблазнительные губы и стрижка, подчеркивающая все идеальные линии лица, были у многих, а вот такого умения повышать влажность голосом и взглядом – только у Ванечки. Харизма. По крайней мере, его в этом убедили чуваки из местной звукозаписывающей студии, связавшиеся с ним и пригласившие на запись рекламы для нового клуба. Потом Ваню самого прорекламили чуваки, которые в этом клубе выступали, потом ролик разлетелся по городским группам и чатам, потом количество подписчиков Вани увеличилось вдвое, втрое, в десять раз, как это бывает в ТикТоке с залетевшим видео, и Ваня, задействованный в нескольких проектах сразу, начал получать реальное бабло за свое лицо, свой голос и свои кривляния. Неизменный Леха, ставший его пиар менеджером гласно и негласно, прикупил себе костюмчик, белые кроссы и ходил теперь договариваться о выступлениях и встречах, но по большей части никуда не ходил, а сидел у себя дома на своем диване с крошками от чипсов во всех щелях и договаривался о рекламе через директ – это им платили за размещение рекламы на каналах, а они потом эти бабки прогуливали.
Правда, не все – часть Ваня отдавал мамке на бытовые и ее личные нужны, потому что это были перспективные вложения: во-первых, Ваня, будучи восемнадцати лет от роду, закончивший весной школу и ожидающий поступления в универ, пока жил с ними, во-вторых, это тоже была своего рода контекстная реклама, потому что мама всем на работе, в магазине у дома и даже в очереди на почте рассказывала, какой ее Ванечка молодец, что, едва встав на ноги, уже приносит деньги в семью. И ей стало абсолютно плевать, что Ваня лепил патчи под глаза и тканевые маски на лицо, потому что на видео кожа должна выглядеть свежей, даже после ночи бухалова у Лехи; что Ваня проколол язык и соски, – хотя, про соски она еще не знала, – что он одевается во все драное и что пропадает где-то сутками. Ваня пропадал, и ему это нравилось – потому что сосаться с парнями было куда лучше и интереснее задротства за компом, чем грешили его сверстники. После одного из таких загулов Ване нужно было снять промо-ролик для новой песни, а он лежал на Лехином удроченном диване с кружочками огурцов на глазах.
– Псина ты, – плевался ядом Леха. – Говорил же, приди к шести хотя бы, все успеем, я звук подгоню, нет, ты как чмо поступаешь!
– Я пришел к шести, – вяло возразил Ваня.
– Утра, сука! А я просил – вечера! У нас еще вчера сториз должен быть, а в ТикТоке вообще… Ты знаешь, что пропускать трансляции череповато – раз пропустил, два, и баблишко начинает иссыкать. Блядь, иссякать! Знаешь сколько в ТикТоке дебилов, которые тупо жрут на камеру, ссут в штаны или просто целуются онлайн? Как взлетел, так и забудут быстро. Долбоящеров в мире дохера! – Леха бегал перед диваном, корча злобные рожи: – Тебе-то с твоим смазливым ебальником можно разводить арабов в инсте на евро-доллары, высылая фоточки ню, а мне хуй кто даст бабла за мою рязанскую харю!
Ваня швырнул в него кружочком огурца, из которого его кожа высосала всю влагу – сушняк был повсеместным, сел, поправил кожанку, расчесал волосы пятерней и сказал:
– Пошли снимем.
– Ты чо, совсем ку-ку? – охренел Леха. – Зеркало дать?
Взяв за грудки, Ваня выпихнул его в коридор, где он обулся, прихватил кольцевую лампу, штатив и вылетел из квартиры. Собирались идти в какой-нибудь тихий старый двор с аутентичной, обоссанной обстановкой в антураже из облупившихся стен пятиэтажек, но не успели выйти из подъезда, как случилось нечто, что раньше Ваня видел только в фильмах про мафиози – Леха заорал, роняя штатив, лампу и чувство собственного достоинства, забившись в руках двух амбалов, а потом ему на голову накинули черный мешок и потащили к машине. Ваня не успел дойти и до первой ступени охуевания, как с ним произошло то же самое, только так просто он не дался, засветив одному из амбалов в глаз и лягаясь так, что второй державший его выругался хрипло и в сердцах, обложив его по матушке, но с акцентом.
– Ой, что делается! – заголосила соседка, вышедшая следом из подъезда, но Ваня, лежащий под задним сиденьем с наручниками на запястьях и упираясь носом в Лехин зад, смог только промычать. Затем хлопнула дверца, его подняли, усадили поровнее рядом с Лехой и машина тронулась. Вместе с его похмельным умом.
– Бурлыхрмбры, – произнес Леха слева, выплюнул что-то, и повторил нормально: – Ты кому вчера нахамить успел, уебок?
Ваня, которого тошнило от вчерашней алкашки и сладкого до приторности парфюма амбала, сидящего справа, попытался вспомнить, кому, но это было нереально – хамил он при любом удобном случае, когда кто-то быковал или навешивал на него ярлыки. Этого он не любил, у него и без ярлыков хватало комплексов. Из последних охуевших – очередной разводила из инсты, написавший позавчера в личку, сказавший, что Ваня красивый, и пригласивший его в гости в Эмираты. Представился принцем, а Ваня его послал в очко верблюду – ну, потому что так нагло к нему еще не подкатывали.
– Блядь, – сказал Ваня вслух, пытаясь разглядеть сквозь черную ткань хоть что-то.
– Сам ты блядь! – ответил откуда-то рядом Леха, но их прервал гортанный окрик:
– Э! Рот закрой, да?!
Связанный, с мешком на голове, в руках у незнакомых абреков Ваня понял, как себя чувствовали девочки, писавшие в штаны.
Глава 2.
Током Явара било три раза: один, когда сестричка ему в четыре года сказала, что у них в розетке живут гномики и их надо кормить гвоздиками. Второй – в общежитии в России тоже из-за неисправной розетки, когда он там по повелению деда учился в МГУ. Третий раз в ТикТоке, вот сейчас.
Один раз его ударила копытом верблюдица. Раз пять кусал скакун деда, достопочтенного шейха Фахти ибн Абдул-Азиза, который не подпускал к себе никого, кроме хозяина. Был еще варан, после которого Явар попал в больницу, однажды дурной страус клюнул в плечо и многократно – стадо идиотских индюков в Подмосковье. Укусы рыб и крабов в подводной охоте он не считал вовсе. Но все это меркло по сравнению с тем, когда его шандарахнуло по темечку, стоило услышать голос и увидеть его обладателя на видео, которое он случайно открыл.
«Громом пораженный» – так, кажется, говорили в России о том состоянии, в которое впал Явар, листая русский ТикТок на досуге, пока Ансари ушел принять душ после услаждения его тела. Телефон выпал из дрогнувших рук принца, и когда он нервно и неловко поднял его со сбитой простыни, картинка с видом несравненного солнечного юноши с чудесным голосом пропала и больше не находилась.
– Билать твая мат! – В сердцах огорчился Явар, листая ленту ТикТока взад-вперед, силясь отыскать пропавшее сокровище. Но русская мантра не сработала. Яростно роясь в ленте дальше, он прикрикнул на вернувшегося, распаренного и разомлевшего, Ансари и отослал обратно с евнухом в гарем, совсем не обращая на обидевшегося до слез парня, привыкшего засыпать после ласк и секса рядом с господином.
Но в том состоянии берсерка, в котором пребывал принц, лучше было под руку не попадаться – горячая взрывная кровь от хлынувшей неудовлетворенности призывала крушить и ломать, совсем как Халк.
Он, принц, внук шейха, восьмой наследник на престол, третий сын Хануха, привык по жизни встречать трудности лицом к лицу, преодолевать их с залихватским посвистом. Он был само спокойствие, когда дело касалось приручения животных. Но то, что творилось с ним сейчас, испугало его самого. Будто пресловутая магия вуду, которую ему показывал сокурсник, черный, как ночь в Дубае, Раджи-Юнус из Африки.
Байки тот травил мастерски, конечно, и ему мало кто верил, когда он рассказывал про деда-шамана:
– Дед изготовил куклу большого белого человека-боксера Валуева для обряда Вуду. В результате кукла набила морду всему племени, сожрала трофейного крокодила, оседлала носорога и скрылась в неизвестном направлении.
Но, кроме интернетовских шуточек, после продемонстрированных нескольких обрядов с петухом, когда внук шамана заколдовал их преподавателя, Явар стал относиться к словам этого здорового губошлепа внимательнее. И к таким серьезным штукам он предпочитал не прибегать даже в самых крайних случаях, потому что последствия были непредсказуемы. Например после того, как Раджи-Юнус заколдовал их молодого преподавателя, не желавшего ставить зачет, тот внезапно переменился и стал спрашивать его чаще других, больше других, глубже других. И подтянул таким образом, а впоследствии и натянул этого великана, но как это было связано с вуду, Явар так и не понял, а к тому, в чем не разбирался, он привык относиться с осторожностью.
Будь Явар хотя бы третьим претендентом на трон своего деда, ему бы, конечно, не позволили вольности с юношами и гарем его бы заполнили девушки любых мастей – официально. Но перед ним имелось еще столько претендентов, что на эти шалости, которыми грешили могие в Эмиратах, пока прикрыли глаза. Отец его, Ханух, третий сын шейха Фахти ибн Абдул-Азиза был третьим претендентом на место своего отца, и Явар, который поначалу обижался, что ему не достанется дедов трон, теперь был этому рад. Денег хватало и свободы было намного больше, чем даже у других старших сыновей рода ибн Абдул-Азиз.
В тот вечер, когда русский парень из ТикТока ускользнул от него, как золотая рыбина, Явар лег спать злым, раздосадованным, не солоно хлебавши, как говорили в России. Будто бы не было вокруг него идеальных интерьеров и волшебного освещения, продуманного лучшими дизайнерами. Ему по ощущениям казалось, что если не найдется этот парень, наступит вечная ночь и солнце никогда не осветит горизонт его жизни.
Парня он нашел, конечно же. Явар был из тех, кто добивался своего во что бы то ни стало. И случилось это прямо на совещании у отца, в его центральном офисе. Отец как-раз ругал его старшего брата, говоря, что не может доверять такую махину такому безответственному наследнику, если он даже мелкое поручение не может сделать! В это время дня в городе была сиеста для всех работников – с одиннадцати до трех часов пополудни. Но в офисах отца везде стояли серьезные кондиционеры, монополистами и поставщиками которых как раз и являлось семейство ибн Абдул-Азиз. Это была очень хлебная ниша, но конкуренты не дремали, поэтому надо было держать ухо востро, как говорили в России, и отец как раз собирался слетать в Америку, а затем в Азию, переживал, что брат может упустить две выгодных сделки во время его отсутствия, и взывал к младшему сыну, Явару, надеясь что уж вдвоем-то они должны справиться.
Явар ибн Абдул-Азиз тайком листал ленту ТикТока в айфоне беззвучно уже третий час, делая вид, что внимательно слушает. На самом деле он действительно прислушивался к отцу, но все время отвлекался, в надежде снова поймать внутри ту волну, что вмиг накрыла его вчера, когда он увидел лик, подобный ангелу. Иногда ему даже чудилось, что все это ему приснилось, но надутая мордаха обиженного Ансари, которую тот прислал в ватсапе с вопросом «Что случилось, господин? Почему ты больше меня не любишь?», подтверждала, что случившееся не приснилось. Явар поставил в уме галочку отправить к Ансари парфюмера, чтобы тот выбрал себе новые духи, которые любил смешивать между собой, иногда доводя принца до сумасшествия своими сладкими запахами, продолжил свое занятие.
Когда он увидел в десятисекундном ролике знакомое лицо с провокационно изогнутой бровью, сразу же замер, как гончая, и впился глазами в экран, считывая название с собачкой, чтобы потом, если снова потеряет информацию, найти в интернете по имени. Иван Никифоров. Руки задрожали, когда он аккуратно нажал на значок профиля, тут же подписался, перешел в инстаграмм и первым делом тоже подписался на него. И лишь потом, жалея, что невозможно отлучиться и включить звук, чтобы послушать его божественный голос, стал смотреть ролики, в которых Иван дурачился, кривлялся, встряхивая головой с копной волос. Током уже не било, но сердце замирало и опускалось куда-то в желудок и ниже от восхищения. Даже дышать стало трудно.
– Явар! – прикрикнул на него отец, а брат толкнул локтем в бок. – Ты возьмешь на себя подготовку к переговорам?
Явар так радостно улыбнулся отцу, убеждая, что все сделает в лучшем виде, что все присутствующие на совещании оторопели. Обычно он был намного серьезнее и сдержаннее.
Пока водитель вез его к дворцу на обед, – отец всегда строго придерживался традиций, семья должна обедать вместе, и не важно, что женщины, мать и сестра, ели всегда на своей половине, обед должен был проводиться дома, – Явар не выдержал и включил видео. Салон заполнила музыка и голос Ивана, и под ложечкой что-то защемило, сжимаясь. Он успел прослушать с десяток видео, когда понял, что если не сумеет получить себе это сокровище, больше никогда не сможет нормально спать и есть. Поэтому прямо из машины написал в директ инстаграмма: «Ты красивый! Приезжай ко мне в Эмираты, я оплачу переезд. Принц Явар»
Если бы он так не нервничал и вспомнил, что пишет не арабскому парню, а русскому, то грубый ответ, полученный через пару часов, не так больно ударил бы по тому внутреннему теплу, что зародилось и жило теперь в нем, с тех пор как он увидел Ивана. Отправленные тем же вечером в Россию за певцом охранники Абдул-Авваль и Басыр, отучившиеся вместе с принцем и знающие русский чуть похуже его самого, должны были справиться с тем, что он провалил. Но уж тут, на месте, он лично разберется с этим вопросом. Потому что никто и никогда не отказывал принцу в том, что он хотел.
Когда он засыпал, намурлыкивая странную, кричаще-матерную песенку Ивана, перед глазами стояли ноги в драных джинсах и то, как эротично он встряхивал головой и то нежно, то дерзко улыбался. А взгляд? От него продирало до печенок и внутри что-то ворочалось, не желая укладываться и успокаиваться. А еще внезапно для себя Явар понял, что даже не дрочил на понравившегося паренька. Тот ему нравился как… как картина, арт-объект или новый пентхаус, выстроенный в Канаде для их семьи – от Ивана захватывало дух и на него хотелось молиться. Явар затолкал поглубже крамольные мысли и прочитал пришедшую смс: Басыр и Абдул сели в самолет и вскорости дожны были доставить ему его сокровище.
Глава 3.
Абдул отличался от Басыра шрамом на брови, более горбатым носом и лопоухостью. Леха, правда, сказал потом, что у него глаза добрее, но Ваня этого не увидел, для него оба дядьки были одинаково шкафообразны, лысы, бородаты и суровы, как горцы из фильма про Печорина, где обосрался Игорь Петренко. Не в прямом смысле, конечно, а как актер, и хотя Ваня смутно помнил, как тот выглядел, мама всегда говорила: «Петренко как Печорин обосрался». Однако то же самое она говорила про Козловского в фильме «Викинг» – может, она просто не любила новые версии старых фильмов или этих актеров.
И вот сейчас ее родной сынулька, любимый и единственный, готов был повторить судьбу Петренко в фильме про свое собственное похищение. Хотелось плакать, как школьница, от бессилия и страха перед неизвестным, и одной из главных причин того, что Ваня этого не делал, стало то, что в связи с сушняком жидкости в организме было недостаточно для лишних трат. Потому он сидел и слушал скулеж Лехи о том, что их сначала изнасилуют, потом продадут за границу на органы, а там, перед тем как изъять почки, изнасилуют еще пару раз, пока абрек рядом не цыкнул:
– Кому нужын твоя бочка, ай!
– А про изнасилования, значит, ни слова, – снова заскулил Леха и заерзал, заранее тетешкая свой зад. Ваня принюхался – пока, вроде, просто ерзал, а не потому что возникли трудности определенного рода, как с только что всплывшими в памяти актерами.
– Вы – госты, – сказал абрек. – Менья звать Абдул, мой друг – Басыр, нас босылать брынц Яфар за Ифан Никифороф.
– Прикольно, – нервно хмыкнул Ваня. – В «бости», вообще, приглашают сначала… Да ну нахуй! Чо, правда принц этот ваш чебурек? Слышь, Леха, он мне писал недавно в директ, правда звал в Эмираты. А я его в очко послал к верблюду.
– Ай! – снова цыкнул абрек, а Леха весь затрясся, как чихуя-хуяшка, и если бы не было мешка на голове, то Ваня бы точно увидел пузыри из носа, которые у того пошли от злобы:
– Сука, Никифоров, башку тебе открутить надо! А теперь нам ее открутят! Какие нах Эмираты, на дачу увезут в Подмосковье и там и закопают потом!
– Ай! – обрывисто и раздраженно раздалось уже с переднего сиденья, а потом очередные хурлы-бурлы, на что Абдул, вздохнув, перекинул руку через Ваню, повозился, и Леха умолк, потому что рот ему чем-то заткнули.
Ваня собирался сделать попытку мозгового штурма – куда их везут, какими дорогами, с какой целью, и что теперь будет с родителями и каналами, которые зависли без свежего контента, но вскоре все прояснилось: их вытащили из машины, заставили подниматься куда-то по ступенькам, а затем сесть. Мешок сдернули, и Ваня, щурясь от яркого освещения, уставился на Леху напротив, сидящего в кремово-бежевом кожаном кресле у иллюминатора. Оба они находились в роскошном салоне частного самолета, и помятый Леха с взъерошенными патлами выглядел среди глянцевых панелей и натуральной кожи обивки как кусок чего-то плохо переваренного. Сам Ванька, судя по внутренним ощущениям, выглядел еще хуже.
– Нэ надо бояца, – сказал Абдул, пристегивая Ваньку к подлокотнику кресла, а потом вытаскивая из кармана паспорт, который он и Леха всегда таскали с собой – родная полиция проверять их любила, особенно по утрам. – Фы – госты.
– Ага, я так и понял, – произнес тот, хотел выразить свои соображения в полной мере, но в салон вплыла стюардесса, каких на отечественных авиалиниях точно не водилось, только на подиумах, улыбнулась сначала Ване, потом Лехе, поставила на низкий столик между креслами поднос с напитками и ведерком льда и встала в ожидании, глядя на Абдула, расположившегося на свободном месте.
– Что-то ищо нужьно? – спросил тот, поворачиваясь к Ване, и они с Лехой в один голос сказали:
– Пиво.
Девушка с обложки ушла, чтобы спустя несколько минут прийти с двумя запотевшими зелеными бутылками и высокими стаканами. Ваня мотнул головой, отказываясь от стакана, содрал крышку о край столика, выжрал животворящее и ледяное пойло в два глотка и приложил стекло ко лбу, чувствуя, как начинает оживать. Леха сидел в том же положении с закрытыми глазами, а где-то в другой части салона, отгороженной от той, где находились они, громко, на басурманском разговаривал Басыр по телефону и стучала каблучками стюардесса. Ваня выглянул в иллюминатор и увидел лишь кусок взлетной полосы.
– Так, – сказал он. – Еще раз, пожалуйста, о том, куда нас везут.
– Фас ждот ф бости бринц Яфар, фнук достобачтенного шейха Фахти ибн Абдул-Азиза, фосьмой наслэдьнык на брестол, трэтый сын Хануха, – охотно проговорил Абдул, поправляя полы пиджака и усаживаясь удобнее.
– Но мы не договаривались с вашим принцем ни о каких гостях, – сказал Ваня, а Леха подтявкнул, что уж он точно ни о чем не договаривался и не собирается никуда лететь.
– Фы не можэт отказат брынц Яфар, – Абдул широко улыбнулся. – Фы бобудэте ф госты, бока он хочыт. Он сказат, чтобы мы брифэзты Никофороф, но Никифороф был с друг, потому ф госты его фезты фмэсте с друг. Так нам сказат – без лышних сфидетель.
– Лех, переведу: если не хочешь в гости в Эмираты, то можешь остаться на родине, прямо под русской березкой. Лучше, наверное, все же в Эмираты. И отказаться мы не можем, да? Ладно, лысня, не отвечай, и так понял, что договариваться о чем-то надо лично с вашим принцем. Можно хоть маме позвонить?
– Мама уже фсе знать, – Абдул, похоже, решил сегодня ослепить их талантом своего стоматолога. – Яфар сказать позаботиться о маме Фанья – ей отбравить корзыну лючих арабских сладост и духоф и сказат, что Фанья ф госты у брынца.
– Мою маму Таисия зовут, вообще-то.
Абдул нахмурился:
– Мама – Таисия, мама Фанья.
Ваня нахмурился в ответ, впервые испытывая дискомфорт в донесении мыслей, но Леха избавил его от лишних энергозатрат:
– Фанья – это он так тебя называет. Ваня, типо.
– А, – произнес тот. – Кринж! Слышь, Абдулла, маме все равно надо позвонить. Пожалуйста. Я обещаю, что ничего лишнего не скажу.
Пока самолет готовился к взлету, а точнее вся борткоманда ждала, пока «Никифороф» решит все свои проблемы, Ваня, натянув свое самое честное выражение лица, объяснял маме, что его пригласил выступать арабский магнат и что все в полном порядке. И что это новый виток его карьеры и популярности, а не какие ни эскорт-услуги, на которые он купился. Мама пообещала, что обратится полицию, если Ваня не будет звонить ей каждый день и пожелала счастливого пути.
– Тфой друг не будэт зфонит? – поинтересовался Абдул, забирая у него телефон, и Ваня, решивший уже катиться в вышеназванное верблюжье очко со всем возможным кайфом, отмахнулся:
– Да кому он нахуй нужен! Он в прошлом году пропал на три месяца, бухал на даче у другана, так ничо.
– Ай, зачэм так ругаэш, – огорчился Абдул. – Такой красывый, такие слофа гофорить! Помыть рот тибэ!
Леха, которого уже жмыхнуло пивом на голодный желудок, заржал, гремя наручниками, и Ваня напомнил, что гостей в подобных браслетах не возят. И уж тем более в мешках на голове. Абдул только плечами пожал – мол, все ради вашей же безопасности. Сбежать из самолета никакого варианта не имелось, потому оставалось только принять все как должное – если он тут гость, то пусть и обслуживают его теперь как гостя.
– Жрать хочу, – сказал Ваня, глядя на Абдула и тот тут же поднялся, чтобы позвать стюардессу, хотя наверняка для этого была специальная кнопка.
Ваня потыкал во все кнопки на панели справа от себя, и одновременно с кондером включилась плазма над головой, транслируя арабский сериальчик.
– Живем! – воскликнул Леха и сглотнул слюну – стюардесса вошла с блюдом маленьких бутеров на шпажках и тарталеток с креветками и икрой.
Глава 4.
За доставку своей сказочной мечты, что поразила его в самое сердце, Явар не переживал. Абдул и Басыр, которых отец отправил с ним в качестве охраны, когда ему исполнилось восемнадцать, в Россию, тоже в свое время учили язык, правда давался им он значительно труднее, говорили хуже, чем он: никак не покорялись им несколько славянских букв, хоть он и тренировал их так же, как и его частный учитель. До сих пор с содроганием вспоминалось, что его «Л» для учителя была недостаточно твердой, и как он мучилЬся, выглаживая эту букву от мягкости. «П» недостаточно глухо звучала, стараясь превратиться в «Б», с «В» и «Ф» были те же проблемы. И если учитель – слава русской грамматике, что ему запретили бить ученика палками, а то не сносить бы Явару синяков – добился от него удовлетворительных результатов, то охранники так и не преодолели порог нормального выговора, и от их неразборчивой речи падали не только листья с деревьев, но и знакомые и друзья.
Но, собственно, свою роль охранников и помощников во время учебы в МГУ они выполнили прекрасно, и были рады, когда покинули негостеприимную холодную страну, где все можно было купить за деньги. Однако пока они не вернулись с учебы домой, их ничто не радовало, хотя они раньше рассуждали, что деньги решают все. Пришлось понять, что далеко не все: хмурые лица и унылые пейзажи воздействовали на Абдула-Авваля и Басыра сильнее, чем на их господина. Возможно потому, что те общались по большей части только между собой и относились к этому как к работе, а Явар со своей неугомонной жаждой жизни и новых познаний не мог проходить мимо всего нового и с наслаждением впитывал в себя своеобразную культуру, непривычные правила и обязанности.
Отец думал на перспективу и имел далеко идущие планы на развитие деловых и торговых отношений с Россией. Переводчики, консультанты, это все, безусловно, хорошо. Но лично узнать язык, познакомиться с менталитетом и попробовать на зуб культуру значило намного больше, чем просто изучить язык с преподавателем и посмотреть обучающие видео.
Ханух ибн Абдул-Азиз за свои шестьдесят два года много повидал – как взлетали и падали правители, исчезали ветви знатных фамилий, как развивался их мир, как на его глазах поднялся в пустыне космическим колоссом Дубай, к чему их род тоже приложил немало усилий, поэтому был мудр по отношению и к своим трем детям от трех жен, и к бизнесу, и даже к тому, что его средний сын увлекался парнями, со временем привык, смирился и воспринял как шутку судьбы – Явар был не первым в их роду, кто унаследовал такую любовь. Конечно, он не терял надежды, что он перебесится, наиграется и вернется к правильной жизни. Но видя отчаяние своего красивого сына, в свое время даже купил ему первого мужчину в его гарем, опытного, старше того на десяток лет, для нежного ознакомления с азами мужской любви. Правда, он не рассчитывал, что эти игрища так затянутся…
Он и в Россию сына отправил в надежде, что пожив в этой суровой холодной стране контрастов, Явар одумается и вернется к нормальным отношениям. Но чуда не случилось. Не прельстили славянские женщины.
Отслеживая жизнь сына, Ханух ибн Абдул-Азиз прекрасно знал, что творится в его доме. Рауф, араб, которому уже исполнилось тридцать пять лет, так и оставался самым старшим наложником у Явара, и в благодарность за то, что Ханух выбрал учителем для сына именно его, держал отца в курсе всех событий, происходящих в гареме.
Отец был слаб по отношению к Явару – любил его больше других, даже больше первенца Салаха, которому и достанется львиная доля наследства и часть империи Абдул-Азизов. Но, будучи мудрым правителем и отцом, он решил, что лучше держать Явара подле себя и быть в курсе его любовных отношений, чем запретить их, и тогда он бросится во все тяжкие, заводя запретные знакомства не там и не с теми, кто ему нужен. Мудрость веков не зря твердила, что быть мудрым больно. Зато, держа руку на пульсе, всегда можно было вовремя принять нужное решение и скорректировать жизнь любимого сына. Когда ему прикажут, Явар не посмеет ослушаться, распустит свой гарем и женится на той, кого выберет отец.
***
За день подготовить комнату для сокровища было просто. Было бы еще проще, если бы Явар определился, чего он хочет.
Он почему-то нервничал. Поэтому пришел вечером в приготовленные комнаты для Ванья и окинул цепким требовательным взглядом белое помещение с высокими потолками, белыми с золотым шитьем шторами, в таких же цветах выдержанным интерьером: шелковыми подушками, диванами, коврами и покрывалами.
Он нервно прошел к зарешеченному окну, полюбовался чудесным видом на залив, на белые коробки строений, на пальмы. Все это привычно было его взору, но как воспримет эту комнату и эти нежные цвета его сокровище? Внутри от волнения все подрагивало, и он в который раз удивился, что не испытывает дикого сексуального подъема, как это было с другими гаремными юношами. Может быть у него проблемы с мужским здоровьем?
Две молоденьких служанки с открытыми лицами и в прозрачных шальварах – Явар знал, что отец не теряет надежды переманить его любыми способами на нужную сторону, но это не срабатывало, – стояли в соблазнительных позах в ожидании одобрения: кальян, блюда для фруктов, пиалы, кувшины – все было подобрано в одном стиле с обивкой мебели и покрывал. Они превратили эту комнату в идеальную для приема дорогого гостя.
Явар наморщился и пощелкал пальцами:
– Не годится! Меняйте подушки на синие с голубым. И это тоже, – обведя жестом посуду, приказал он и вышел, направляясь к Даниялю.
Раньше того звали Данила, но всем, кто жил в гареме, присваивались арабские имена и Явар пожелал дать ему схожее с его настоящим именем. Данияль приехал к нему по приглашению, до этого работал эскортником, и это не смущало Явара – он умел ценить людей и знал, что судить за прошлое глупо.
Войдя в высокие двери, Явар обвел взглядом помещение, сравнивая с тем, что только что видел в комнате, приготовленной для Ванья. Кинувшийся радостно на шею Данияль обвил руками Явара и прильнул с поцелуем.
– Стой, стой, Данияль! – Явар нахмурился и отвел от себя цепкие нежные руки с нюдовым маникюром. – Пойдем со мной, мне нужна твоя консультация. Скоро приедет твой соотечественник, и я бы хотел, чтобы ты дал совет, как лучше обставить комнату.
Данила приподнял выщипанные бровки, удивленно воззрившись на своего господина. «Что уж там за драгоценность везут, что такие танцы с бубном нужны?» – подумал про себя, но вслух не сказал, далеко не дурак был Данила Сомов из Минска.
Глава 5.
Леха жрал икру и креветки как в последний раз в жизни – чавкал, давился, не успевал проглотить, а уже совал в свою кормушку авокадо с плесневелым сыром. Точнее, правильно было говорить «сыр с плесенью», но Ваня об этом всегда забывал. Попозже Леха попросился в туалет, и его повел Басыр, а Абдул, оставшись с Ваней, разразился проникновенной речью, из которой он понял, что «брынц» Явар – лучший «брынц» во всех смыслах, и обижать его отказом – от желания проявить гостеприимство, само собой, – нельзя. Ваня это понял еще когда ехал с мешком на голове, поэтому план у него уже имелся: прилететь к принцу, потусить с ним в лучших традициях – как тусили шейхи в штатах, поблагодарить и свалить. Исполнить каприз зажравшегося араба, который и Киркорова мог заказать прямым рейсом с концерта, не то, что какого-то Ваню-блогера, певца-самоучку. Но раз его заказали посмотреть, как звезду, то и вести себя следовало как звезде, а не как… Лехе, который блымал глазами и готов был верещать от каждого подозрительного движения.
– На, еще пожуй, – Ваня сунул ему почти в нос бутер с красной рыбой, Леха сначала замотал башкой, потом начал жевать. – Слушай, ну чо ты гонишь-то? Поздно говорить, что натурал, когда мыло в душе уронил. Будем получать удовольствие из нашей позы.
– Положения? – хмыкнул Леха.
– Нет, позы, Лех. Хорошо, что наручники хоть сняли.
– Нас убьют и закопают.
– Ай! – снова цыкнул Абдул, гневно потирая лысину, и Ваня с ним сейчас был согласен:
– Хуйню несешь. Если б хотели убить-закопать, то икру бы на нас не тратили. Поэтому давай, соберись, сожми яйца в кулак и веди себя, как мой менеджер.
Леха, стоит отдать ему должное, чуть приободрился, по крайней мере, выглядеть стал лучше: сходил в туалет умыться-причесаться, почистил зубы – тут и дорожный набор мыльно-рыльных имелся, и даже душ, но он, как и Ваня, решил ограничиться обычным плесканием в морду ледяной водой из-под крана и распечатыванием одноразовой зубной щетки. Через пять с небольшим часов оба они поняли, что все эти процедуры «освежения» были что верблюду массаж горба, потому что вышли они из кондиционерного рая в адское пекло. Ваня заморгал, вдыхая раскаленный воздух и ощущая, будто от этого жара скукоживаются легкие, приученные к питерской сырости.
– У меня глаза высыхают, – прохрипел Леха, мигом становясь красным, как будто вывалился из сауны.
Вообще-то им давали выбор – либо переодеться в самолете в традиционную арабскую мужскую одежду, – слово «мужскую» Басыр подчеркнул, потому что Ваня, увидев, что ему дают, сообщил, что в платье рядиться не собирается, по крайней мере не забесплатно, – либо остаться в своей. Остались в своей, о чем и жалели, хотя оба охранника напялили на лысины головные уборы и надели солнцезащитные очки. Радовало, что идти от самолета до машины с тонированными стеклами было всего ничего, а там снова кондер. От самолета их забрали на роскошном черном «мерине», в сопровождении ехали еще две машины, внешне не менее дорогие. Хотя, чему было удивляться, если в гости их позвал охуевший шейхов внук. Пока ехали по городу и пялились на пальмы и небоскребы, Ваня не увидел ни одного человека – жарища стояла действительно невыносимая. Леха булькал ледяной минералкой, охранники переговаривались с водителем на тарабарском, косились на Ваню и некультурно ржали над ним, судя по взглядам, однако уверен он в этом не был, потому промолчал.
– Бля, Никифоров, смотри! – толкнул его в бок Леха, и Ванька вылупился на огромные двустворчатые двери, которые перед машиной открывали вручную два парня, закутанные в те же белые одежды, которые предлагали натянуть им с Лехой. Машины въехали во двор, там «гостей» вывели и вежливым подпихиванием в спину направили в другой двор, внутренний, где под крышей располагался целый сад с карликовыми пальмами, кустами, цветами на длинных стеблях и фонтанами, выложенными из мозаики. Ваня крякнул, обернулся на Леху, который разулся и держал кроссы в руках.
– Ковры, бля, Никифоров, тут один ковер стоит дороже моей хаты, – шепотом произнес он, и Ваня опустил глаза, рассматривая расстеленные между пальмами коврики и идеально чистую плитку под ногами. Потом поднял голову, и на втором этаже кто-то, прежде стоявший у перил, отшатнулся в тень.
– И где принц? – вызывающе громко спросил Ваня, отошедший от похмельного отупения и вошедший в стадию эмоционального отката – первый страх схлынул, он вдруг понял, что ему тут позволительно если не все, то явно больше, чем простой прислуге. А еще вернулась нормальная злость человека, которому перегадили все планы.
– Яфар ибн Абдул-Азиз сам ришыт, когда фы бознакомица, – пояснил Басыр. – Фэрх, фэрх! – он кивнул на лестницу, и Ванька остро, прямо промежду глаз ощутил, что на него пялятся с верхнего этажа. Может, даже сам принц.
– А чего это – позвал в гости и не встречает? А я готовился, знаете ли, распевался, – Ванька обвел взглядом собравшихся на первом этаже незнакомых мужчин, видимо, тоже из прислуги и охраны, хлопнул себя по коленям ладонями, присел и развел руки в стороны:
– Эх, яблочко, да на тарелочке
Кому водку пить, а кому девочек
Кому водку пить, а кому девочек!
Леха снова затрясся, задрожал как Сивка-Бурка перед Иваном-дурачком, не попадая зуб на зуб, даже кроссовок из ослабевших рук уронил. Это у Ваньки в момент опасности, когда не по себе было, тормоза слетали, шел на бреющем как немецкий мессер, а у Лехи все на лбу было написано. Арабы загомонили, кто-то загоготал, но негромко, и Ваня продолжил, поднимаясь по лестнице вслед за цокнувшим Басыром:
– Эх, яблочко, да соку спелого
Полюбила я парня смелого
Эх, яблочко, да цвета красного
Пойду за сокола, пойду за ясного
Пойду за сокола, пойду за ясного
Ступил на второй этаж, повертел головой и присвистнул:
– Эх, яблочко, да ты хрустальное
А квартира у нас коммунальная!
А квартира у нас коммунальная!
Хоромы у принца были что надо – ни один коридор до конца не проглядывался, и все такое роскошное, просторное, легкое и воздушное: в светильниках, в золотых завитушках, окнах, мозаиках, цветах и коврах, что только и успевай, что головой крутить, рассматривая. Басыр подтолкнул Ваню, задавая направление, и он пошел вперед, развязно виляя задницей и то и дело зазывающе оглядываясь – почему-то был уверен, что принц шухерится за ближайшей колонной. Леха трусил рядом в предобморочном состоянии, с гулко бьющимся сердцем от страха, жары и влажности, и вместе с ним вошел, а скорее – ввалился в комнату, из которой просматривалась еще одна, судя по всему спальня.
– Сидэть тут, – сказал Басыр. – Ботом Лех… – махнул рукой в сторону, и прежде чем Леха упал в мертвенную бледность, решив, что ему так намекают о скорой кончине, Ваня уточнил:
– В другую комнату?
– Да, – кивнул Басыр, показал на расставленные на покрывале в центре комнаты яства в блюдах и ушел, заперев дверь.
– Короче, прямо сейчас нас никто знакомить с принцем не будет, – подытожил Ваня, скидывая кожанку, которая, казалось, вросла в кожу, пока они шли от машины. – Ля, плов! Леха, плов будешь?
– Сука, Никифоров, какой к хуям верблюжиным плов! – заголосил тот и принялся метаться, то высовываясь в узкое окно, то заглядывая под подушки и обнюхивая углы. Что искал, неясно, но спустя некоторое время успокоился и рухнул рядом с Ваней, который черпал тушеное мясо из блюда куском лаваша, предварительно протерев руки влажными салфетками из большой пачки с арабскими загогулинами-надписями.
– Не кипишуй, – сказал Ванька. – Я с принцем договорюсь, чтобы нас отпустили пораньше. Он будет нас уважать, Леха. Меня точно – я же соска.
– А я не соска, – огорчился Леха, снова глотая слюну от одного вида того, что собирался съесть.
– Ты – Леха. Это тоже хорошо. Дай мне вон ту хрень в пиалке.
– Баранина.
– Собрат твой, короче.
– Заткнись, Никифоров!
Леха уже ржал – значит, тоже приходил в норму. Хотя это было, конечно, нервное.
– Уебан ты, Никифоров! Нахуя ты «брынца» в верблюжью жопу посылал? Я тебя сто, сука, раз просил! Уважай своих подписчиков! Отвечай человечьим языком, а не уебанским! А ты…
– Шо я? Если бы не я, ты бы икру с гнилым сыром никогда бы не попробовал. И на море еще когда бы мы побывали, а? А тут – вон оно, глянь, прямо за окном. Спою ему три серенады, и айда к морю. Сидел бы ты щаз на своем обдроченном диване и ничего бы не увидел, кроме облупленных грязных дворов. А тут – какава красота-то, а?
Если бы еще Ваня на самом деле ощущал то, что говорил, было бы клево. Но если не он, то кто этого дристуна поддержит?
Глава 6.
Стоя в соседней комнате и наблюдая в неприметное отверстие за отодвинутой тарелкой на стене за своей ожившей мечтой, Явар не понимал, что с ним творится. С самого утра сам не свой был. И это он-то – отважный сын своего отца и самый рисковый из всех внуков шейха Фахти ибн Абдул-Азиза, кого прославленный дед ставил всем в пример.
Никогда Явар не пасовал перед трудностями – двадцать восемь прыжков с парашютом, погружения с аквалангом и без, охота в джунглях, парапланеризм, скачки, верблюжьи бега, гонки на яхтах и яликах – не было ни одного рискового, адреналинового дела, куда бы не сунул свой точеный нос третий сын Хануха ибн Абдул-Азиза. И отец, и дед гордились – какого мужчину в своем роду вырастили. Но здесь и сейчас Явар спасовал. Перед трудностями не умел, а перед красотой и этим голосом – отступил. Смотрел, слушал и млел, не боясь, что его присутствие за стеной могут обнаружить – менталитет безалаберных русских был им изучен вдоль и поперек, а все благодаря общежитию, в котором он тусовался на общих условиях. Ну, как на общих – ему был выделен целый блок, но отключение света, воды и лифта его касались так же, как и других.
И теперь, видя как Ванья сидит со своим смешным другом у него в комнате, он был рад, что попросил помощи у Данияля. Он хотел поразить своего гостя восточными нюансами, чтобы тот восхитился и с самого начала офигевал, как говорили блогеры, от богатства и красоты его дворца, но забыл, что русские совсем иные и воспринимают окружающий мир иначе. Данияль напомнил. И Явар не пожалел, что прислушался к совету бывшего белоруса, хотя бывших белорусов не бывает, и выбрал другую комнату. Ту Данияль забраковал – подумать только – за арабский санузел. Явар вспомнил, как трудно было ему привыкать к удобствам в России, восседая на унитазе как на троне, и выделил гостю единственную комнату, адаптированную под европейцев.
Он втянул воздух из небольшого отверстия носом: даже пахли гости иначе. Волнующе. Ванья вспотел, но и таким он был, как любимый рахат-лукум, присыпанный орехами. Все в нем было зовуще-манящим. Явар трусил идти к нему в эту комнату знакомиться. Внутри все звенело и ходило волнами, вспенивая непривычные чувства.
– Жарко, бля! – Ванья вытер руки влажными салфетками, оттянул футболку, покрутил головой, раздумывая, прилично ли будет оголиться хотя бы до пояса, сняв с себя пропотевшую тряпку, и начал стаскивать за горловину сзади.
Леха снова струхнул и побледнел.
«Прямо не пацан, а лакмусовая бумажка, или как этот, индикатор на ножках из мультика «Тайна третьей планеты» про Алису Селезневу. Ну нельзя же быть таким труслом! – подумал Ваня. – Вроде бы раньше он таким не был»
– Ты совсем ебнулся? А если брынц зайдут? Это нихуя не прилично! – заикаясь, выдавил Леха.
– Буква «Ю»! Похую! – буркнул Ванья, обтираясь футболкой, откидывая ее и снова принимаясь за еду. – Скажи спасибо, что я еще джинсы не снял. Вот сварятся яйки вкрутую, вот это будет неприлично. Надо будет попросить кондер включить, как кто придет.
А у Явара в этот момент чуть приступа сердечного не случилось. Он прильнул к глазку, замер, как мраморные колонны монументального дворца его деда, и забыл как дышать. Лопатки натянули кожу на спине Ванья и выступившие позвонки на худой спине можно было пересчитать каждый. В горле пересохло, захотелось припасть губами к этой коже в мельчайших бисеринках пота и собрать влагу губами.
Все у него в порядке с мужским здоровьем. Внизу клубочилось столько здоровья и жизни, что впору было сознание потерять от нахлынувших чувств. Так не вязавшийся бас ругавшегося Ванья с его хрупкостью и резкостью сплетали вокруг него ауру желания. А вместо спокойствия, которого Явар хотел достичь, наблюдая за гостем из холодной России, он понял, что страх не суметь завоевать юношу усилился. Явара всегда любили и желали. Но чтобы вот так открыто проявляли неприязнь – такого еще не было.
– На! Выпей! – Ванья протянул Лехе бутылку с водой. – А то в обморок грохнешься еще. Ты бы и сам снял с себя лишнее – видишь, все равно никого тут нет. А даже если и зайдут – выйдут. Ну не дикари же?! Хули ты трясешься?
Ванья взял зубочистку – со спины Явару не все было видно и он многое бы отдал, чтобы смотреть не в профиль, а увидеть лицо его целиком, – и, ловко орудуя ею в зубах, продолжил размышлять:
– Хотя, может и дикари – стола нет, стульев нет, ноги уже затекли сидеть. Я ж не йог. – Он покрутил головой, остановив взгляд на второй двери. – Я в туалет, надеюсь что он там есть, как и душ. А то воняет козлом каким-то. Тебе со мной не предлагаю.
Леха, сильно сжав бутылку от страха остаться в комнате одному, выдавил случайно воду и облился ею, как поросенок.
– А может со мной? С тобой то есть?
– А ты мне подержишь, чтобы поссать? Иди в очко, Леха. Пока я освежусь, – он поднялся, открыл дверь, включил свет и присвистнул, – ты давай, поищи свои яйца. Или ты их в Питере забыл, а? Ну все ж нормально, хули ты ссышься?
Явар облизал пересохшие губы и тихо выдохнул, опуская тарелку на место и закрывая ею глазок. Пора было и ему поискать свои яички и познакомиться с гостями. Но вначале он сходит переоденется. И ополоснется. Жарковато сегодня.
Глава 7.
Пока Вано удалился мыться, – а поплескаться он всегда любил, и Леха точно знал, даже сейчас, в этой блядской напряженной обстановке он не пойдет против своих правил и его оттуда ничем не выгонишь, – можно было расслабиться и поплакать. Чем Леха и занялся. У этого придурка в ванной шумела вода и он вряд ли что-нибудь слышал, поэтому плакал Леха с душой, с чувством, с подвыванием, шмыгая распухшим носом и так жалея свою судьбинушку, будто бы уже все, кранты, завтра для него не наступит. Так-то он пореветь был не любитель, но тут такой случай… Когда жизнь прикручивала гайки, на Лешку нападал жор, и все диву просто давались – куда в эту мелюзгу все помещается? Только мать индифферентно махала рукой – ай, не в коня корм. В деда пошел. Тот тоже ел как не в себя, а сам худющий был, тощий.
А теперь вот, к обжираловке еще и водопад слез прицепился. И так никто за мачо-мэна его не воспринимал, как ему всегда хотелось, но уподобиться девчонке – вообще никуда не шло: ни в звезду, ни в Красну Армию. Если бы еще эмоции выключались по щелчку, он был бы только рад. Хрен там.
– И молооодаааая-а не узнаа-ет, – затянул он, гнусавя, грустный мотив, – какой в танкиста был конец.
Вспомнив маму, Лешка разошелся еще больше. Погибнет во цвете лет на чужбине! А ведь он даже еще не пожил толком, не потрахался вволюшку, не напробовался ничего в этой жизни. Он мечтал тигра хоть раз погладить – как монахи в буддистском монастыре в Тибете, рыбок здоровых таких, красных и желтых, в Китае пальцем потрогать, в рот им засунуть кусок булки, кота завести, наконец, чтобы над чужими не умиляться. Да и с сексом еще толком не знаком был. Вон даже с Ванькой хотели замутить того-этого, и то не вышло в тот единственный раз, дрочка не в счет. Дружить с ним было клево, они как братья друг другу были, а как трахаться с братом? То-то и оно, что никак. Инцест – это не его, не ихнее короче.
Ваньке чо – сидит сейчас в ванне, балдеет. Он смелый и дерзкий, как пуля резкий, а Леха сколько себя помнил, был осторожный и медлительный – как бы чего не вышло, еще с ясельной группы. И чо? И пожалуйста – вышло. Не уберегся.
Виток саможаления вышел на новый круг, а вой – на новую ноту.
Буква «Я» – нахуя? – как говорил Ванька. У него на каждую букву была своя поговорка-вопрос. И почти все, как одна, связанные с лексической редупликацией. Вот он был и на язык скор, и веселый, и красивый. Потому-то Лешка на него и повелся. Да что говорить – на Ваньку даже «брынц» повелся. А он? Он сам теперь как? Этот-то выкрутится.
Лешка держался за витую решетку на окне и сквозь слезы разглядывал спокойную светло-голубую гладь воды под яркими лучами солнца. Вот так всегда – близок локоть, да не укусишь. Вот он – благословенный Персидский залив, а хер там покупаешься. И всю жизнь такая несправедливость доставалась именно ему – у одноклассников полным-полна коробочка: и айфоны, и машины, и только что в жопу их не целовали родаки, а ему отдельная комната в мечтах снилась, так же как нормальный, обычный, а не крутой телефон и приличные шмотки. Вот от деда только-только недавно квартира досталась, так на тебе – он теперь в Дубае, в заточении, ни квартиры тебе, ни паспорта, ни свободы. Тут вон даже сесть не на что – все на полу! Как говорится – половая жизнь в разгаре. Лешка пнул голубую с золотом подушку, она отлетела к стене и вернулась обратно. Он снова пнул, еще сильнее. Но внутри тоска не укладывалась, наоборот закручивалась в спираль.
Ладно Ванька брынцу напиздел, а его-то за что сюда? Да тут один перелет с бутербродами с икрой стоил столько, что он теперь по гроб жизни не расплатится. Знамо чем – чем и Ванька. Все знают, что делают с красивыми парнями в гареме – гребут без «гр».
Лешке так жалко стало свою нецелованную жопу, которую тут непременно порвут на британский флаг похотливые арабские шейхи, что он упал лицом в подушку – специально выбрал другую, не ту, которую пинал, и начал кусать ее зубами: вот тебе, вот, блядский шейх, получай! Вслух он, конечно, этого не говорил – не дурак, ага. Вслух он рычал, драл зубами подушку, пока из нее не полез поролон. А потом вспомнил мамку, папку, понял, что никогда не увидит хмурый и величественный Питер в шапках снега и завыл особо тоскливо.
Личное задание принца присмотреть за гостями Абдул-Аваль воспринял, как и другие просьбы – спокойно. Но уже понимал, что с привезенными русскими «горюшка хлебнут». Как он радовался, когда они вернулись с учебы принца Явара, словами было не передать. Они же песок и море целовали по прилету с Басыром – ну чтобы никто не видел, конечно. Так сильно выказывать свои слабости было недопустимо. Не только язык был сложный в этой стране, главное – люди, бардак и погода были непредсказуемыми. Никаких правил не было – вернее они были, их пришлось перед прилетом прилежно учить, но никто их не выполнял. А чего стоили откровенные наряды женского пола? Натерпелись они с Басыром, но, как говорил его отец – «Когда разбивается волна – нагни голову». Пережили они Россию, но этих гостей, которые отличались от других гаремных юношей, могут и не пережить.
Ванья – дерзкий и гордый, и будь его воля, Абдул бы отправил его домой первым же рейсом, и даже ночным, заплатив двойной, тройной махр – и все были бы счастливы. Арабская пословица говорила: «Будет ли тень прямой, если ствол кривой?» Но принц Явар попал в медовую ловушку, и Абдул не знал, чем ему помочь. Он любил Явара ибн Абдул-Азиза как родного брата, был у него в услужении с пятнадцати лет, но таким принца еще ни разу не видел.
Размышлять, сидя на пуфике в коридоре под завывания Льошька в комнате было непросто. Это сбивало с мыслей. Абдул перебирал четки, вознося молитвы, чтобы у принца Явара все получилось. Но грустная песня – причем Льошька не попал почти ни в одну ноту – вызывала какие-то спазмы в желудке, отчего Абдул сбивался и начинал все заново.
Этот второй был пуглив, как маленький краб, и непонятно было от кого больше будет проблем, известно ведь: гнев глупого – в его словах, гнев умного – в его делах. Поразительно – чтобы попасть в гарем принца стояла очередь, и множество прекрасных юношей из знатных семей мечтали о его благосклонности. Безусловно, часть их привлекало богатство, другую часть – возможность Явара ибн Абдул-Азиза стать наследником шейха Фахти, хоть он и был на восьмом месте, но кому это когда мешало мечтать, и только третью часть, а то и десятую – Абдул Аваль был не в ладах с дробями – сам Явар. Спортсмен, красавец, щедр, широкой души – принц был лакомым кусочком. Что этим гяурам надо? Данияль – он ведь тоже из России, но вел себя с самого начала благородно и был благодарен судьбе за встречу на одном из приемов в посольстве, где его встретил Явар. Пока принц учился в России, он составлял ему компанию, а затем с удовольствием согласился переехать в Дубайский гарем.
Когда завывания за дверью изменили тональность, Абдул достал телефон и набрал евнуха, заведующего гаремом:
– Варака, тут второй русский истерит. Комната готова, о которой говорил господин? Нет, я сам справлюсь. Лучше не показывайся на глаза, пока он не решил, что его ведут удалять почку. Пуглив, как краб!
Ту комнату, что приготовили первой, но потом она господину разонравилась, отдали для пугливого Льошька, и Абдул решил, что пора бы его уводить, пока они вдвоем с Ванья не разработали какой-то гиблый план. У Никифороф, когда он смотрел на них с Басыром, «яд с лица капал» – как говорил про него достопочтимый отец, если молодой Абдул-Аваль гневался. «Разделяй и властвуй» всегда срабатывало, и сейчас сработает.
Когда дверь открылась, и Леха понял, что это была не дверь ванной и у порога стоит совсем не мокрый и довольный Ванька, а совсем даже наоборот, злой, бородатый, бритоголовый Абдул-куда-то-надул, сердце, и так бывшее не на месте, скурвившись, скрылось в голубой дали организма и слезы выключились, будто там внутри перекрыли кран с жидкостью. Зато напала икота, и, как Леха знал, это надолго. Икал Леха, при всей его нежной внешности, не тонко-звонко, а очень гулко и по-богатырски, что делало эту опцию в его организме смешной и нелепой, будто бы у него внутри помещался пустой колокол, в котором болтался крохотный язычок.
Все кто его давно знал, уже привыкли, но все равно каждый раз смеялись, стоило только Лехе сделать первое «ыык», вот и бородатый, здоровый Абдул солнечно усмехнулся, услышав неожиданный трубный глас неподходящего для таких звуков мелкого тела, хотя вошел в комнату нахмуренным и злым. Ну, может и не злым, но все бородатые с несбритой писькой под носом априори казались Лешке абреками, бандитами, злыми и сердитыми. Потому что какой нормальный человек будет эту тряхомудию на лице разводить?
– Фсо ф борядке? – играя интонацией и бровями, спросил «Вштанынадул», как обозвал про себя его Леха.
«Какой там, блядь, в порядке», – хотел Лешка ответить, но вырвалось, конечно же, предательское:
– Ыык!
«Вштанынадул» спрятал улыбку в кулак, но лучше бы он этого не делал, у Лешки и так пузо от икоты болело, еще и страшно стало до рези в животе так, что возник закономерный вопрос: хорошо ли он помыл руки салфеткой перед едой. Затем и очередной постучался – нахрена он столько сожрал? Теперь ведь и казус произойти может. Хрен его знает, от чего именно прихватило живот.
– Бойдем! Бойдем со мной! – поманил рукой абрек, страшно улыбаясь, и вот тут-то Лешка понял, что шуточки кончились. Даже живот его это понял и перестал икать. Стараясь не обделаться напоследок, он метнулся к двери в ванную, собираясь броситься под крыло смелому Ваньке – он же братан, брателла, братуха, он спасет.
Но был предательски схвачен в полете и закинут на плечо.
– Э! Нэ хочешь бойдем, я бонесу!
Не надо было давить своим каменным плечом Лешке на живот. Не надо было.
– Поставь! П-поставь! – заскулил Леха, и, на удивление, этот мужик со шрамом на правой брови и оттопыренными ушами послушался его и опустил на пол. Леха снова заикал, схватившись за живот. «Слава богу пронесло! – подумалось радостно, что не опозорился кое-чем похуже, и тут же мстительно пожелал Вшатнынадулу: – Шоп тебя так пронесло!»
Не вслух, конечно. Он хоть и дурак, но не дурак же.
– Бойдем, Льошька! – Бородач схватил его за руку и потянул – впрочем, вполне себе деликатно потянул, – за собой вдоль красиво отделанных белых дверей с позолоченными вензелями.
– Вилька, бля, ыыг! – возмутился Лешка. Вот так его еще точно не обзывали. – К твоему сведенииик-ю, вилька, булька, тарэлька – гык! – пишутся и произносятся без мягкого знака-ык!
Лопоухий абрек внезапно захохотал так, что эхо прогулялось по коридору и вернулось обратно.
– Я для тебя, гык! – Алексей. Быстров Алексей Сергеевичгык! – с достоинством начал, но закончил икотой Леха.
– Захадьи, Алексэй Сэргээвичгык! – охранник открыл дверь и поклонился в этот бесячем восточном стиле.
Если бы не разница в росте и весе, Леха бы укусил этого абрека со всей дури, куда достал бы. Но он же не дурак. От злости икота снова куда-то спряталась. А в комнате, куда его привели – от психов Леха даже не заметил куда они и сколько раз сворачивали, – было шикарно: белые с золотом подушки, низенький столик, уставленный изумительной красоты посудой и кувшинами, и даже бутылка воды. Вот ее-то Леха и схватил, давясь и глотая, чтобы не дать больше икоте ни одного шанса высунуть свой паскудный гык! Весь столик был уставлен фруктами, орешками, сладостями, и у в общем-то неголодного Лехи руки так и зачесались попробовать необычные и офигенно красивые на вид конфеты и пирожные. Одернув себя, – ну не свинья же он! – Леха повернулся к Вштанынадулу, который смотрел на него, как на щеночка, заигравшегося со слишком большим для него мячиком – с умилением. И вместо вопроса, который крутился у него на языке, всхлипнул:
– Я домой хочу. К маме…
– Э, уважяймый! Алексэй Сэргээвичгык! Ты кушай, кушай. Смотри какой хороший комнат тебе даль. Явар ибн Абдул-Азиз в гости брывез. Бльохо не будэт.
– А телефон?! Где мой телефон? Мне надо маме позвонить! У нас две сториз уже пропало! Наши подписчики нас потеряли, в суд подадут!
Маленький и воинственный смешной петушок распушился перед Абдул-Авалем, и хоть он не знал, какую судьбу ему уготовил господин, но почему-то его захотелось успокоить и пожалеть. Хотя в душе у большого и грозного бойца жалости к мужчинам не было. Раньше.
– Нэт телефон. Телевизор смотреть. – покачал головой Абдул. – Отдыхать.
Глава 8.
В джакузи Ванька еще не плавал, конечно, чего уж кочевряжиться, потому залез в этот мини-бассейн, включил подсветку и пузырьки, протяжно застонал от кайфа, который начал получать с первых же секунд – вот знают толк в удовольствиях эти арабы. И прямо-таки удивительно, что тут имеется европейская ванная и нормальной человеческий сортир. Хотя, даже два – один поменьше, другой побольше. Под разный размер жопы, что ли? Однако присмотревшись, он сообразил, что это биде и хмыкнул. Лакшери, емае. У богатых свои причуды и унитазы тоже свои. Потом, после того, как почти уснул в горячей воде, нашел на полке бритвенный набор, доделал то, что не смог в самолете, – а то вдруг «брынц» припрется, а у него морда небритая и подмыхи, – расчесался, надел белый, как в отелях, халат и вышел в комнату, собираясь поделиться ощущениями от водных процедур с Лехой. Однако вместо Лехи на полу, сложив ноги калачиком, сидел араб в белоснежных одеждах.
– Меня зовут Рауф, – представился незнакомец на сносном английском, поднимаясь. – Я пришел подготовить тебя к встрече с господином.
– Это еще как? – спросил Ваня с подозрением. – Где Леха?
– Абдул увел твоего друга. В другую комнату. Подними руки.
Ваня изогнул бровь, но руки поднял, поняв, что вот эта рафаэлка восточного розлива, порхающая вокруг с деловитостью пчелы, ему вреда не причинит, даже если захочет. Слишком мелкий, карманный какой-то, разве что владеет секретными приемами бесконтактного боя или задушит его ароматом своих духов. Они тут все, походу, благоухали, как лавка парфюмера. Обояйдя его со спины, Рауф остановился и дернул полы халата в стороны, глянув на Ванькины причиндалы и цокнув:
– Плохо!
– В смысле, бля? – обиделся Ваня на русском, переходя для пояснений на английский: – Никто пока не жаловался!
– Не длина, – замотал головой Рауф и сделал рукой жест, как будто что-то раскачивается от ветра или вьется. – Растительность.
– Я там все подстригаю, когда отрастает. Пока не надо.
– Надо. Волосы – плохо. Надо голый. Гладкий.
Ваня, стоя с распахнутым халатом перед малознакомым мужиком с баранкой на башке, хотел сказать многое. Очень многое – например, какого лешего он должен отчитываться перед кем бы то ни было о своих интимных делах, каким считал бритье лобка, почему он вообще должен стоять тут, а не у себя в квартире, но все это было бессмысленно, ведь говорил бы он все равно не с принцем. Только тот мог повлиять на его положение.
– Меня звали в гости или ублажать вашего господина? – сощурился он. – К чему эти допросы… – английского слова не подобрал, добавил на своем: …писечные?
– Иван не понимает, – вздохнул Рауф, хлопая длинными черными ресницами. – Меня зовут Рауф – я живу у Явара в гареме много лет. Он послал меня позаботиться о тебе – чтобы ты чувствовал себя комфортно. Чтобы ни в чем не нуждался. А я сам, я лично, Рауф, хочу, чтобы Иван предстал перед господином в лучшем виде. С растительностью жарко. Потеет. Начинает пахнуть.
– Ну так включите кондер, чтобы я не потел и не вонял!
Рауф снова вздохнул, покачал горестно головой, нашел пультик среди подушек, задавая требуемый режим, а потом насел на Ваню, ноя и умоляя не хуже Лехи. Бегал за ним по всей комнате, пока он вытирал голову полотенцем и пока не обнаружил, что ему снова подсовывают белые одежды. Его вещи при этом куда-то делись, потому пришлось надевать, что есть: из принесенного он выбрал нечто вроде белых треников на резиночке и белую рубаху. Рауф совал еще что-то надеть поверх этого, но Ваня отбился, и тот, так и не удостоившись милости повыдергивать всю Ванькину растительность, ушел. Ванька не успел и присесть, как Рауф примчался снова, звеня флаконами.
– Только не духи! – взревел он, кажется, на весь дом, и Рауф застыл, но снова принялся перебирать к нему ногами в расшитых бархатных тапочках, отвинчивая крышку.
– Мужчина должен пахнуть мужчиной! – заявил, умудряясь мазнуть ему пальцами по шее и оставляя на ней стойкий запах сандала и цитрусов. – Это лучшие духи от лучших французских парфюмеров!
Рауф еще поуговаривал его, но уже не так настойчиво, сделать лобку и тому, что ниже, «красиво», но Ванька сказал, что если от него не отстанут, то он высунется в окно и будет орать. Тогда Рауф, обиженно звякая склянками, удалился, но снова ненадолго – вернулся с расшитым золотом шелковым халатом, тапочками, такими же смешными, как у него самого, попросил облачиться в это и пойти с ним.
– К принцу? – догадался Ваня. – Какая честь. Наконец-то.
Вслед за Рауфом он вышел из комнаты и пошел по коридору, поднимаясь затем на третий этаж здания. Сзади неизменно пыхтел Басыр, и это начинало раздражать – как будто в детство вернулся, когда мамка ходила за ним по двору, следя, чтобы сынулька не нажрался песка из песочницы. Он всегда был неугомонный, и только бабушка находила способ присматривать за ним, не отходя от плиты – просто привязывала его к ножке стола за жилетку, пока готовила, давала кусок теста и он его мял и вазюкал, топя в нем машинки и солдатиков. Кто-то бы сказал, что это была моральная травма, но Ваня считал это обычным детством гиперактивного ребенка – если его отпускали на самовыгул, то он обязательно расшибал себе что-то. Или не себе. У двустворчатых дверей Рауф остановился, постучался и приоткрыл одну, кивая:
– Тебя ждут. Проходи.
Ваня зашел, оставляя позади охрану и Рауфа, намеренно громко шаркая тапками по полу и шагая к огромному письменному столу в конце помещения, которое он принял сначала за приемную, но, скорее всего, это был кабинет. По левую сторону от него торчали маленькие пальмы в кадках у окна, по правую располагался белый кожаный диван, похожий на корабль своими габаритами. Самое-то, чтоб ебать каких-нибудь ворованных парней. Вставший из-за стола мужчина смотрел на него и неуверенно улыбался, сложив руки за спину. Ваня, приблизившись, натянул ответную улыбку – ядовитую до слащавости.
– Меня зовут Явар, – представился мужчина, которого он мысленно определил в разряд тех, с кем бы трахнулся, не раздумывая – восточный красавец, загорелый, темноглазый, белозубый, – если бы ему предложили. А не притащили насильно в чужую страну. – Надеюсь, ты не слишком держишь зла?
– Да нет, ты что, меня ж каждую неделю крадут, – фыркнул Ваня. – То в Париж, то в Милан. То в Мытищи.
Явар улыбнулся еще неувереннее:
– Ванья, не обижайся на меня. Просто ты очень… понравился. Понравился мне. Я захотел увидеться лично. А ты не принял всерьез мое приглашение.
– Ага. Только зачем меня пригласили? Петь-плясать? Так я готов, хоть сейчас, только чтоб завтра дома уже быть.
– Хочешь петь? Что тебе нужно, все куплю: балалайка, студия, концерт…
– Какой концерт, алё! Я же тут не на год завис!
Явар улыбнулся виновато, и Ваня испытал прилив желания врезать принцу между ног расшитым тапком. Или разбежаться и выпрыгнуть в окно – третий этаж всего, может, даже не сломает ничего. Или выкинуть в окно принца. Или сделать хоть что-то, что поможет не впадать в панику.
Глава 9.
Ванья стоял перед ним в одних штанах и рубашке, которые приравнивались к нижнему белью и на глаза кому-то в них показываться было неприлично. Оскорбительно даже, но Ванья об этом, разумеется, пока не знал, и Явар получил прекрасную возможность рассмотреть его стройные длинные ноги, облепленные белой тканью и шеей в незастегнутом вороте рубахи. Сквозь рубашку в районе груди просвечивало что-то темное, и Явар, догадавшись, что это пирсинг, которого он не заметил, вслух позорно, как его сестра, когда видела в торговом центре парфюмерный отдел, зацокал от восторга. Ванья, однако, этого настроения не разделял:
– Я не понял – ты меня сюда с какой целью притащил?
Явар вздохнул, мысленно надавал себе по щекам – он же наследник на престол, в конце концов, хоть и не первой очереди, а как себя ведет? Как пацан, который в чем-то провинился, хотя привык в таких случаях смотреть на людей свысока – пришлось научиться, чтобы поддерживать статус. На Ванью не получилось – мало того, что он был выше, так еще и специально это выпячивал, задирая нос и уперев руки в бока.
– Раз ты просишь, то я отвечу – я хотеть тебья себе. Понимаешь? Будешь жить, как райский птица, у тебя будет все, что ты захочешь – золото, телефоны последней модель, лошадь, яхта. Что хочешь. Только будь со мной.
Брови Ваньи поползли на лоб, и он произнес низким, угрожающим тоном, от которого у Явара в паху все сладко зазвенело:
– Ты охуел? Типа, ебаться мне предлагаешь с тобой за цацки?
– Нет, нет! – замахал руками Явар. – Просто будь здесь, со мной. Потом… может быть…
– Да чо потом, чо потом! Давай сейчас! – Ванья закрутил головой, осматривая кабинет. – Вон у тебя диван какой, как из студии Бразерс, вдоль и поперек можно, хочешь – раком, хочешь – боком, как крабы, хочешь – стоя на голове, и такое есть, представляешь? Или на столе? Давай на столе, он прямо как бильярдный, загонишь мне пару шаров в лузу, а? Чего смотришь на меня своими глазами бесстыжими, а, султан? Давай, я готов, нахуй! Я всю жизнь этого ждал – чтоб меня покорили, оседлали, заарканили… м-мм… что там еще говорят в таких случаях?
Ванья вел себя совсем не так, как другие парни из гарема: Рауф с самого начала пришел сюда, зная, чему будет учить господина и был спокоен, Аиш возносил хвалу господу за то, что жить будет в роскоши, Ансари и Данияль тоже радовались чести ублажать мужчину из такого рода, и у Явара с ними проблем не было. Жили они в своей части дома и если скандалили, то он этого не видел. А Ванья мало того, что злился, так еще и издевался, насмехаясь над ним, и Явар не знал, как себя вести в такой ситуации.
– Я песню придумал! – щелкнул пальцами и принялся напевать, двигая в такт плечами: – «Ты не мой султан, и Анжелика я не твоя, засунь в кого другого круассан, от меня не получишь никуя! Ни-ку-я!» Это припев, остальное еще придумаю. Так что, ебаться будем или как? Так ты триста раз подумай, султан, я бревно! А еще весь заросший, смотри!
Явар ощутил, что глаза у него лезут из орбит, потому что Ванья, стянув штаны, с крайне победным видом продемонстрировал ему лобок с небольшой кудрявой растительностью. По правде сказать, Явара это не отвратило, как могло бы, а завело – он бы зарылся туда носом, не помедлив ни секунды, если б ситуация была куда более располагающей.
– Это ж так легко и просто – пообещал яхту, и тебе уже сосут все клубы Москвы, да что там Москва – всем Лондоном сосут, оттопырив пальчик. Это ж вообще как нехуй делать: понравился мужик – мешок на голову и в самолет. Как барана. Вот жил себе спокойно человек, но потом ты такой красивый сказал – его хачу, и все, собирай, Ванька, манатки и пиздуй расчехлять свою пещерку любви среди пальм, да смотри, чтоб песка туда не набилось. Да, султан? А так просто, по своему желанию, тебе не дают?
Согласно всем правилам любовного романа, Явар должен был притиснуть Ванью к стене и зарычать – непременно зарычать, чтоб повысить градус страсти: «Ты теперь мой! И ты будешь делать, что я тебе скажу!», а Ванью должно было предать тело и предательски ослабеть коленки. Ну еще его бы бросило в холодный пот, во рту бы пересохло и по спине прошли мурашки. Но Ванья напирал, размахивал руками, и Явар чуть было не начал пятиться. Орать на него в ответ было еще более унизительно, успокаивать поглаживаниями, как взбрыкнувшую лошадь, он пока поостерегся, потому выглянул за дверь и попросил охрану увести его. Ванья еще что-то выкрикивал, переругиваясь с Басыром, пока его не вывели, а Явар, опустившись в кресло, устало прикрыл глаза.
– Массаж? – предложил Рауф, ожидающий дальнейших распоряжений, и он проговорил:
– Спасибо, не нужно. Лучше расскажи, что мне делать и как поступить правильно. Что-то не получилось у нас разговора.
– Дайте ему время привыкнуть. Дайте понять, что вы не собираетесь брать его силой, что он – не вещь, а алмаз в ваших руках, – ответил Рауф с готовностью, зная, о чем его спросят первым делом.
– Алмаз – самый твердый минерал, – проворчал Явар.
– Сегодня лучше уже его не беспокоить. Я буду говорить вам, если что-то произойдет.
Явар кивнул, соглашаясь, и за последующие несколько часов Рауф приходил с докладом не единожды, сообщая, что этот взбалмошный русский перебил все коллекционные пиалы из сервиза, не пощадив даже блюда с искусно выписанным караваном, бросался в Басыра подушками, когда тот зашел узнать, что происходит, попросил принести бутылку колы, вылил ее в биде и набросал туда каких-то жевательных таблеток, которые были с ним в кармане куртки и которые ему оставили, не усмотрев в них опасности. Оказалось – зря.
– Из биде идет пена, – сообщил Рауф таким умиротворенным тоном, будто у них у всех ежедневно из биде шла пена, затапливая все вокруг.
– Позови уборщика, – сказал Рауф, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. – И заберите из комнаты все, что еще можно испортить. А хотя – пусть портит. Купим новое, еще лучше.
Рауф удалился, чтобы прийти через четверть часа:
– Погнул решетку открученной ножкой кровати.
– Но не выломал же?
– Ее невозможно выломать, мой господин. Назвал Басыра продажной женщиной, которая оказывает услуги за горсть фиников. Попросился к своему другу.
– Отведите. И подайте ужин.
Ничего, перебесится – и начнет привыкать к красивой жизни. Явар еще ни разу не видел такого, чтобы женщины в гаремах, те, что жили до этого в обычных домах, где нужно было платить за коммунальные услуги и мечтать о новом телефоне на день рождения, жаловались на то, что каждый день едят медовую пахлаву и отдыхают в саду с павлинами. Правда, они все были женщины и ни одна из них до этого не была популярной медийной личностью. И не говорила басом, когда злилась. Но ничего – все бывает впервые, даже Ванья Никифороф.
Глава 10.
Ансари после той ночи, когда Явар совершенно внезапно отослал его в свои покои, попытался узнать у главного евнуха Вараки, что случилось с их господином. Такого азарта у него он не видел давно, хотя воспитывался при дворе ибн Абдул-Азиза с детства. Но евнух, шайтан, ожидаемо ничего не рассказал, ссылаясь на то, что не его это дело. Ни Рауф, ни Аиш тоже ничего не знали о новых гостях, которых поселили в гареме. Только песню слышали и видели в окна неподобающе одетых двух парней, которые разговаривали на языке, очень похожим на треп Данияля, когда тот изредка говорил с Яваром по-русски. Поэтому к Даниялю он и пошел: днем по территории гарема можно было передвигаться спокойно и свободно.
«Двадцать два года – хороший возраст, – размышлял Ансари, приводя себя в порядок перед посещением единственного славянина в гареме. Вдруг и господина по пути встретит? Он всегда должен выглядеть великолепно.
Аишу был самым младшим в гареме, ему было девятнадцать, но молодость – это не только достоинство, но и недостаток. Куда ему, юнцу, не имея такого опыта, как у Ансари, рожденного арабкой от французского посла и воспитывавшегося при дворце отца Явара. Принц был мужчина горячий, а Ансари – добрый, но ревнивый. Но все равно, как ни старался Явар никого из гаремных не обижать, а Ансари в его постели оказывался чаще иных. Вот опыт ему и подсказывал, раз даже Варака и Рауф ничего не знают, надо идти к Даниялю.
Видимо, остальные подумали так же, потому в покоях Данияля было тесновато: пришли все – вздорный и склочный Аиш лениво лежал, поглощая пахлаву, и даже Рауф не погнушался, выбирая инжир покрупнее. Открытого противостояния в гареме никто бы не допустил, но и дружбой тут не пахло. Потому что каждый сюда попал по разным причинам, но по крайней мере – добровольно, а не как новые гости, в лицах которых удовольствия не было ни на грош, что было заметно даже из окна.
Данияля опасаться не стоило – это был пофигист высшего разряда, как он сам о себе говорил. Но не только на словах – он и в жизни действительно не стремился занять первые места. Работая в прошлом в эскорте, он к моменту попадания в гарем устал от борьбы и расслабился здесь, привыкнув отдыхать и ничего не делать. Аиш, выбравшийся из низов, имея родителей – простых рабочих на финиковой фабрике, попал в гарем случайно, потому что красив был как гад, кем и являлся и даже не пытался это скрывать. У-у, гюрза малолетняя! Впрочем, некрасивых тут не водилось – каждый из четверых блистал своей особенной красотой и шармом.