Кофе на троих бесплатное чтение
![](/img/b/44916.jpg)
Глава 1
Первый год в универе прошел незаметно, потому что взбалмошно – почти без сна, без нормальной жратвы, в вечном страхе вылететь после сессии. Это были тонны конспектов, мозоль на пальце, истерики в дедово плечо, – «меня отчислят и я буду работать на автомойке!» – несколько пачек успокоительных и один отшитый, даже не запомнившийся во всем этом безумии одногруппник. Но я все равно удержался на плаву и смог добиться перевода в другой вуз, в нормальном, большом городе, чтобы у меня, как говорил дедуля, было «будущее», а не только место школьного учителя правоведения, куда меня пророчил все тот же дед – такой специальности, как экономист, для него не существовало. К слову, именно он мне помог о-о-очень нехерово в том плане, что у меня теперь есть где жить и платить за жилье не надо, потому что он договорился со своим армейским товарищем, а тот, в свою очередь, договорился со своим внуком, чтобы тот пустил меня к себе в трешку в центре города. Но знал бы, что готовит мне эта трешка. Знали бы дед и его армейский товарищ, за порог бы меня не пустили. И выпороли напару, хоть мне уже и почти двадцать лет.
Но это все потом. А пока я стою у аэропорта, жду, когда за мной приедет этот дедов внук, и все, что я о нем знаю: ему около тридцати, зовут Келли и он распиздяй. То, что распиздяй и так ясно, потому что жду я минут сорок, от скуки попинывая чемодан носком кеда и наматывая на палец жвачку. Мне жарко в джинсах, жарко в футболке, а ведь лето почти догорело, вместе с моим терпением, но просители не выбирают. В конце концов, этот дедов внук мне ничем не обязан.
Еще с утра я запихивал вещи в чемодан и не мог закрыть молнию, пришлось просить деда сесть на него, чтобы я смог застегнуть. С ним, с этой ворчливой развалиной, я живу лет с шести, с момента, когда родители умотали на заработки за границу и там и осели, заделав не одного гражданина и налогоплательщика другому государству. Я не жаловался, ведь дед мне, в отличие от родителей сверстников, все позволял – драться, прыгать на батуте в парке столько, сколько захочу, тратить карманные деньги на чипсы, ложиться спать заполночь. Он сам меня научил стрелять из рогатки и посылать всех, кого я посчитаю нужным, в самые труднодоступные места. Пожалуй, без него я даже буду скучать, но пора и ему дать отдохнуть от себя – в конце концов, у него появился дружок-омега в том кафе, куда он ходит завтракать каждую субботу.
– Прыгай в тачку!
Я перестаю рассматривать полустершиеся наклейки на чемодане и смотрю на парня, сидящего в машине с открытым верхом, что остановилась рядом. Пепельный блонд – шикарный тон, видать, бабла на себя не жалеет, – сдвигает солнцезащитные очки на лоб и взгляд темных глаз такой ленивый, томный, снисходительный, и я спрашиваю:
– Келли?
– А ты ждал кого-то другого, Марти? – блонд тянется через сиденье и открывает дверцу. – Прыгай, говорю. Шмотки назад кидай.
Класс, дед, похоже, специально обходил тему с полом внука – с альфой я бы жить сто процентов отказался. Я был уверен, что это будет омега. Устраиваю чемодан на заднем сиденье, сажусь на переднее. Блонд, прямо как я, безумно бесящий этим родителей, когда мы встречаемся, вытаскивает изо рта жвачку и лепит ее на панель.
– Тебе сколько? – ощупывает искоса изучающим взглядом.
– Уже можно, – фыркаю я. – Но лучше не надо, дед не поймет.
Блонд щелкает пальцами, вырулив с парковки и влившись в поток авто:
– Чувствую, мы с тобой поладим. Только жить будешь не на халяву: уборка, готовка, стирка – все с тебя. Я все покупаю, с тебя только чистота и то, что ты не водишь своих ебарей ко мне домой.
– У меня нет…
– Ок?
– Ок.
Ну, между нами, ебарей у меня нет. Было пару раз, от очень большой любви, но как-то… не очень. Еще хотелось сказать: «Нахера мне ебарь, когда в доме будешь ты», но благоразумно помалкиваю, потому что начинать знакомство с таких заявлений стоит вряд ли. Да и на самом деле я ссыкло – только с виду такой оторви да выбрось, а на самом деле даже презики не могу купить.
– Не очкуй, Марти, ты не мой типаж, – подмигивает блонд, видимо, заметив, что я немного загрузился. – Приставать не буду. И дед мне уже с утра уши протер, сказал, яйца оторвет и на крыльцо себе повесит вместо колокольчика, если я тебя обижу.
– Так уж и оторвет, – говорю я.
Блонд жмет плечами, постукивая в такт музыке пальцами по рулю:
– Я вообще думаю, что они это не зря с твоим дедом затеяли. Ты, как мне рассказали в пятый раз за два дня, парень порядочный, умный, хозяйственный, а я слишком долго в холостяках – двух зайцев, знаешь… Короче, не прокатит. Сори.
– Я и не…
– Но уборка и жратва с тебя все равно.
Я киваю, как болванчик, соображая, что вставить свое мнение в разговоре с этим альфой пока не получится – такой будет слушать тебя, только если ты ему понравишься. Сильно понравишься. Или его придется переговорить, но тоже не факт, что он тебя услышит, как кошка: хочу – даю трогать себя, не хочу – не даю. И энергетика прет такая же, что хочется почесать за ухом, но, блядь… Я же не за тем сюда приехал. Не на мужиков пялиться. Даже если предстоит обитать с ними на одной территории, мыться в одной ванной, есть на одной кухне – боже-боже, почему дед не договорился, чтоб я жил не с внуком его товарища, а с самим товарищем. На старикана в одних трусах по вечерам было бы смотреть куда спокойнее. Не сказать, правда, что приятнее. Но в этом и цимес.
Это очень плохо, что мне сразу понравился мужик, с которым мы будем делить территорию. Очень, очень плохо. Омежья суть во мне, несмотря на дедово влияние, всегда превалировала, и моя комната была обклеена плакатами с солистами рок-групп и киноактерами, в одного я даже был влюблен до беспамятства. Тоже, кстати, блонд.
– Приехали!
Он выходит из машины, тянется за моим чемоданом, а я, прежде чем сообразить, что делаю, на автомате сдираю с панели подсохшую жвачку и сую ее в рот, хотя там, во рту, есть моя. Почти мгновенно приходит осознание, что я делаю, но на немой вопрос Келли, замершего над задним сиденьем, я отвечаю с невозмутимым видом:
– Что-то не так?
– Не, норм все, – он, кажется, ржет. – Если что, в бардачке целая банка резинок. Жевательных.
– Я понял. Ты же чемодан донесешь?
Келли дергает за ручку, выпуская колесики, закрывает верх, ставит машину на сигналку и идет к многоэтажке с видом: «Мне подбросили щенка, и теперь мне надо менять ему пеленки и купить шампунь от блох». В принципе, я не против, пусть так и считает, даже одна экономия на продуктах много стоит.
Глава 2
– Дед, что за подстава? – Это первое, что я произношу, набрав своего старика. – Что за фигня? Ты, типа, хочешь меня замуж выдать, а твой друг сплавить внука в ласковые омежьи руки? Так я ж не ласковый, ты ж меня воспитал, и замуж я не хочу. Чей это был план, колись?
– Келли тебе не понравился? – спрашивает тот, а я морщусь:
– Причем тут это! Мы же не в средних веках, чтоб по рекомендации замуж выходить и с женихом на свадьбе только знакомиться.
– А где знакомиться? В блядушниках?
– Это клуб, дед, это называется клуб. Там тоже можно.
– Присмотрись к внуку Генри, он хороший мальчик. Обеспеченный, что немаловажно.
Я закатываю глаза – это надолго. Они с корешем, похоже, решили с обеих сторон проводить план «Внедрения», где я тот самый агент, который должен выполнить невыполнимое: довести заблудшего – или заблудившегося – внука до отдела регистрации браков. И я в который раз объясняю деду, что замуж пока не собираюсь, что это в его юности развлечений было немного и все рожали от скуки, а сейчас, пожалуйста, на выбор: карьера, творчество, спорт…
– К внуку-то присмотрись, хороший же парень, – говорит в конце моей пламенной речи дед, и я понимаю, что ни хрена он не отступится от своего плана. Они с этим Генри, похоже, нас с малолетства уже сженихали. Дед войну прошел, служил в разведке, а тут такой простейший план – выдать внучка замуж за хорошего альфу. Не получится хитростью, попробует взять измором, как он своего первого мужа взял, продавца мороженого. Приходил каждое утро, покупал пломбир в рожке и садился напротив, читая газету, пока омега не сдался и не согласился сходить с ним на танцы.
Блонд выделил мне комнату рядом с кладовкой, сразу за своей спальней. Довольно просторную, если разгрести гору прошлогодних журналов на столике и сдвинуть диван в угол. Мебели минимум, но это и к лучшему. Разобрав чемодан и развесив вещи в шкаф, я приступаю к уборке: жить мне тут предстоит не меньше полугода, пока не устроюсь на работу и не смогу оплачивать жилье самостоятельно.
– Может, не надо его трогать? – произносит за моей спиной блонд как раз во время моей попытки сдвинуть диван.
– Так он посреди комнаты стоит, как-то стремно, – отвечаю я, и блонд, наклоняясь, добавляет:
– Я предупреждал.
Диван с его помощью отъезжает к стене, я смотрю на прилипшие к полу использованные презики.
– Мы тогда с парнем только познакомились с одним, – поясняет Келли. – Было не до уборки, а потом забыл. Слушай, Марти, давай сразу покажу, где тут что, чтоб ты потом меня не заколебывал. Хотя я дома почти не бываю, иногда даже ночую в мастерской.
Дед мне рассказал только что, что у Келли своя мастерская по ремонту машин, и что он даже школу не окончил, зато дело поднял. Сам, практически с нуля, но по нему не скажешь, внешне типичный мажор, тачка тюнингованная, патлы крашеные, серьга в ухе – камень черный, весь в брендах от кроссовок до футболки. Трусы от Кельвина Кляйна, это сто процентов, и штанов снимать не надо. Вообще, я б на такого запрыгнул бы, не раздумывая, если бы не дед со своими махинациями. Наверное, Келли мыслит в том же ключе, потому что смотрит на меня взглядом, который не перепутаешь ни с каким иным. Ни оценивающим, ни любопытствующим, а именно – трахающим. Как будто мы уже в его кровати, а я теку, как шлюха-филантроп. Ну, знаете, такие, которые дают альфам исключительно из любви к людям.
На самом деле на его месте я бы тоже так смотрел. Я не даром ходил загорать все лето и жопу качал в спортзале, это плюс к природным данным, большим карим глазам и волосам, как мех ласки. Представьте, что это ласка-меланист, идеально черная, и вы гладите ее пузо – чистый кайф. По крайней мере, мне так через одного альфы говорили.
– Полки только своей фигней не заставляй, твой – целый шкафчик, – говорит Келли, открывая дверцу вышеупомянутого шкафчика и роняя в раковину квадратики-презервативы. – О!
– У тебя по всему дому они распиханы? – интересуюсь я.
– Да это не я, это… Короче, не по всему. Но могут найтись где угодно. Ладно, я на работу, звони, если что.
Оставшись наедине с чужими вещами и тишиной комнат, вытаскиваю из кладовки пылесос, тряпки для уборки и заканчиваю отдраивать все поверхности только к вечеру, когда за окном темнеет, а после жарю стейки и кромсаю салат. Холодильник забит продуктами, но сегодня я ничего сложного делать не буду, потому что завтра первый учебный день на новом месте, новая группа, новые преподы, а меня и так потряхивает от переживаний – как оно все пройдет.
И раз уж мне дали карт-бланш, то достаю из корзины в ванной груду вещей, от которых несет не столько самим блондом, сколько машинным маслом, автошампунем и бензином. Однако, закидывая в барабан стиралки футболки, я застываю с одной, обычной черной и принюхиваюсь – запах другой. Тоже альфы, более насыщенный, более спокойный, что ли. Если мой квартирохозяин-распиздяй пах как лимонад, пролитый на свежепостриженный газон, то этот был пока неразличим, но инстинктивно приятен – если бы мимо меня прошел обладатель этих феромонов, я бы обернулся. Но запахи разные, так не пахнут родственники, даже дальние, значит, друг. Только что делает его футболка в стирке?
Сверху что-то бухает, вместе с этим бухает о грудину мое сердце, но это оказывается всего-навсего кошка, запрыгнувшая на стиралку, огромная, белая и пушистая, с царским взглядом и розовым неоновым ошейником с сердечком, на котором блестят серебром буквы.
– Мари-Софи, – читаю я и даю ей руку, понюхать и познакомиться, соблюдая все правила кошачьего этикета. – Про тебя мне ничего не сказали. Значит, еще и за тобой убирать.
Кошка нюхает руку с брезгливостью, потом спрыгивает на пол и укладывается на той самой футболке, что я не успел закинуть в стиралку, всем видом показывая, что эту вещь она отдавать не собирается. Но мне тут жить не меньше полугода – напоминаю себе, вытягивая футболку, несмотря на то, что меня пытаются цапнуть лапой. Щелкает дверца, закрывая барабан, и кошка лениво трусит в коридор.
На кухне я нахожу ее миски под столом, досыпаю корма, меняю воду, долго ищу лоток, но его нет, потому приходится писать Келли. Через минуту он отвечает: «Мари-Софи ходит на унитаз. Смывает тоже сама, она умная, поэтому просто дай ей пожрать».
Прикалывается? Недоумевая, лезу в интернет и нахожу видео, где подробно показывается, как приучить кошку к унитазу и как, собственно, эти самые кошки справляются с задачей. Значит, не наеб, и одной проблемой меньше. В поисках кошачьего корма, который потом находится на нижней полке холодильника, я лезу в ящик со столовыми приборами, и даже там, среди салфеток и зубочисток мелькает голубенькая фольга. Интересно, где я в следующий раз найду презервативы? Блонд что, повернут на сексе или у него его так много и так часто, что приходится запихивать резинки во все щели, как белка орехи? Боже-боже, дед, куда ты меня засунул? Альфа красится в идеальный пепельный, живет с кошкой, которая сама ходит на унитаз и дома у него отовсюду сыплются презервативы. Может, у него в комнате еще костюм для пэт-плея и панно над кроватью со всеми видами плеток?
Я несмело толкаю дверь в хозяйскую спальню и разочарованно присвистываю, настолько она скучна с темными обоями, обычной минималистичной мебелью и разбросанными вещами. Правда, кровать охренеть каких размеров, чуть ли не на полкомнаты, не застеленная, со смятым бельем. Настолько интимная деталь, что я тут же закрываю дверь, не успевая додумать, что, возможно, запах с футболки мне совсем здесь не почудился.
***
Первый день проходит максимально безболезненно, скорее всего потому, что перевелся я в самом начале учебного года, когда за лето и тех, с кем учился, забываешь и знакомишься заново. Группа нормальная, омег больше, чем альф, я с трудом запоминаю пару имен, но эту оплошность с удовольствием исправляет Бэн – омега, с которым я оказываюсь с первой пары на последнем ряду лекционной, где он мне, от и до, рассказывает про всех, с кем предстоит учиться:
– Уил – капитан баскетбольной команды, трахает все, что движется, будь начеку. Мо – первый красавец потока, но теперь уже нет, потому что пришел ты, будь начеку. Сэнди – президент студсовета, отличник, активист, та еще стерва, почетный донор…
– А есть те, кого можно не опасаться? – спрашиваю я так же шепотом, покусывая карандаш и пытаясь отвыкшими извилинами вникнуть в графики на доске презентаций.
– Я, – улыбается Бэн, и я ему верю – люди с веснушками на носу просто не могут быть злыми в моем понимании.
Универ, конечно, что надо. С моим предыдущим не сравнится, кафедры разбросаны по всему городу – это я узнал, отыскивая справку для деканата, – корпусов в два раза больше, чем я думал, столовка и спортзал в нашем, юридическом, радуют. Группа относится ко мне с должным дружелюбием и любопытством, но некоторые личности, упомянутые Беном, шушукаются между собой, и я точно знаю, что не пройдет и пары дней, как у меня начнут выведывать нечто личное, в духе: кто мой парень и какие у нас с ним отношения. И сколько ему лет. И когда у нас был первый секс. Стандартные вопросы, к которым я должен быть готов.
Келли я не видел со вчерашнего дня и чувствовал себя в пустой квартире комфортно, спокойно и свободно, но ровно до вечера, пока не приперся блонд, пропахший машинным маслом и зевающий на ходу.
– Пожрать есть чего? – заглядывает в холодильник и присвистывает восхищенно: – Ого, это в честь приезда такие изыски или можно привыкать к хорошему?
– Можно привыкать, – говорю. – Я люблю готовить.
Келли чешет в душ, пока я грею рагу в микроволновке, а когда выходит, то я на секунду замираю с тарелкой в руке. Нет, не только потому что он охуенен в одном полотенце на бедрах и пахнет как любовь – пеной для ванн и свежепомытым мужиком. Нет. Потому что у него над пупком родимое пятно в форме четырехлистника с круглыми краями. Мне хочется уронить тарелку в картинном вздохе, как в мелодрамах, но я ставлю ее перед блондом и убегаю в спальню, где запрыгиваю ногами на разложенный диван.
– Дед! – я, оказывается, умею орать шепотом, стискивая в руке мобилу. – Какого хрена?! Ты знал, что у Келли родимое пятно, как у меня? Погоди… Это вы, значит, со своим Генри решили нас поженить, потому что мы, якобы, истинные?
– Марти, что ты там бубнишь? Алоу! Алоу! Плохо слышно! – кряхтит в трубку дед, я перехожу на тон выше:
– Истинные! Вы решили, что мы истинные! Ты веришь в эту хрень?
– У твоих родителей есть одинаковые родинки!
– Боже-боже! Да отец сам рассказывал, что сделал татуировку этих родинок, чтоб отбить папу у какого-то профессора!
– Нет, это настоящие родинки, я своего сына знаю с рождения, они всегда там были! Марти, хватит спорить, это все бессмысленно. И я буду совсем не против, если ты вместо своей карьеры задумаешься о правнуках. Я уже старый, у меня плохое здоровье, я могу не дожить до момента, когда ты наконец…
– У тебя давление лучше, чем у меня, и ты до сих пор танцуешь фокстрот на вечерах для тех, кому за шестьдесят.
С дедом как обычно все затягивается – разговоры о правнуках так просто и легко не удавалось закончить ни разу, на кухню я вновь попадаю, когда мой ужин остыл и его снова приходится греть. Блонд, оставив тарелку в мойке, говорит, что ушел спать и его не беспокоить, потому что ночью у него гости.
– Зайдет мой парень, – Келли смотрит на меня, как будто решает, говорить дальше или нет. – И должен предупредить, он – альфа.
– Ты – гей? – давлюсь куском шпината я.
– Я – бисексуал, – подмигивает он. – Но ты все равно не в моем вкусе. Только деду моему об этом не говори, ок? Не хочу быть автором его сердечного приступа. Он еще правнуков хотел.
– Боже-боже, только не про правнуков…
Ну бывает, что альфа с альфой. Современное толерантное общество, раскрепощенные молодые люди, как сказал бы дед. Ничего необычного, в некоторых странах даже браки однополые разрешены официально, а тут, всего-навсего, один присовывает другому. Кто сверху, хотелось бы узнать? Спустя несколько часов, лежа в кровати, сложив руки на груди и пялясь в потолок, я понимаю, что судя по звукам, снизу все же блонд. И от того, как он низко стонет за стенкой, у меня мурашки по всему телу и новые высоты под одеялом. Хочется снять трусы, раздвинуть ноги и сунуть в себя три пальца разом, потому что будничных двух тут явно мало. А Келли, кажется, там, в своей спальне, помирает – хрипит, задыхается, потом затихает, но об стену начинает мерно стучать что-то. Вроде бы, спинка кровати.
Нестерпимо хочется отлить, что сейчас вот вообще невовремя, потому что стояк и так каменный, я переворачиваюсь на бок и зажимаю ухо подушкой. Не хватало еще дрочить на чей-то трах. Жаркий, громкий и долгий трах. Когда за стенкой все замирает, я сажусь на кровати, свесив ноги, прислушиваюсь и отваживаюсь наконец покинуть свою комнату, чтобы дойти до туалета, и, испытывая трудности, справиться с задачей. Тихо прикрываю дверь за собой и выхожу, чтобы лицом к лицу, а еще точнее лицом к голой груди столкнуться с альфой.
– Разбудили? – интересуется тот, прикрывая двумя ладонями пах. – Извини, я думал ты спишь, я бы накинул хоть что-то.
– Да ничего, – я смотрю на живот, а точнее – на родимое пятно над пупком в свете тусклой лампы. В форме четырехлистника, и в голове у меня точно лопается мыльный шарик, оставляя на черепной коробке изнутри радужные разводы. – С кем не бывает.
На автопилоте я возвращаюсь в кровать, слушаю, как вскоре проходит мимо ночной гость, обращаясь к кошке:
– Мари-Софи! Иди скорей сюда, где ты, негодница! Ах вот где ты, моя сладкая девочка, соскучилась по мне…
Хлопает дверь в соседнюю комнату, Келли что-то бубнит, потом они вместе смеются, а потом становится тихо – целуются, видимо. Или гладят кошку вдвоем. Повезло сучке.
Я, уже плохо соображая, стягиваю несчастные, влажные от смазки трусы, провожу несколько раз по члену, смазывая ее излишки с головки вниз, до яиц, и, прижав ко рту кулак, дрочу на воспоминания о стонах и грохоте спинки кровати, на смешавшийся запах только что трахнувшихся альф и осознание того, что все это происходило от меня в двух шагах. И уже после оргазма, когда способность соображать возвращается, я понимаю, что даже не рассмотрел лицо альфы, вылупившись на его родимое пятно. Какова вероятность того, что трое людей с одинаковыми метками от рождения когда-либо встретятся? Какова вообще вероятность таких меток? Зачем это все мне?
Последний вопрос, пожалуй, риторический, а вот на два предыдущих можно поискать ответы, чем я завтра и займусь, если не перенесут занятие по международному праву, новому предмету, которого раньше у меня не было, а в таком случае лучше вникать сразу.
Обо всем этом я думаю, стирая с живота остатки своего восторга и снова прислушиваясь. В доме тихо, слышно только, как где-то вопит полицейская сирена. Я остро, как будто вижу сквозь стены, чувствую, как кто-то из этих двоих стоит у окна, выдыхает сигаретный дым в ясное ночное небо, и чувство ощущения другого человека настолько новое, что становится не по себе.
Глава 3
«У мужчины родимое пятно в пупочном узле является признаком сильного характера. Даже если он рос в небогатой семье, благодаря своему упорству и целеустремленности он может добиться больших успехов. Наверняка во второй половине жизни такой человек будет жить в достатке»
Фыркаю и листаю до следующей вкладки.
«Встреча истинных происходит тогда, когда это необходимо. Их воссоединение случается тогда, когда наступает время. Происходят глубокие обоюдные перемены, отношения иногда настолько болезненны, что человек, который не испытал этого, просто не поверит. Глобальные перемены, пробуждение духа и безусловная любовь, которые позволяют выполнять свою миссию на Земле, несут с собой ломку всех старых понятий и всего, что было раньше, в целом. Встретив своего истинного, человек начинает пробуждаться, и это пробуждение всегда является весьма болезненным. Первое, что придется осознать – это то, что вы столкнулись с силой, которой не можете управлять. Чем сильнее вы отталкиваете истинного (а вам захочется его оттолкнуть, страдать не нравится никому), тем сильнее вас притягивает к нему закон магнетизма. Две половины единого существа стремятся объединиться в целое и слиться с Мирозданием»
Откидываюсь на спинку стула и выключаю экран телефона. Начал с попытки найти статистику или хоть какое-то подобие научного обоснования появления одинаковых родимых пятен у генетически различных организмов, потом перескочил, не заметив, на невусы и их цветовое многообразие, а закончил «Записками практикующего таролога» про истинных. Да вертел я этих истинных на альфьем узле.
Я не для того рождался, чтобы моя судьба была предопределена – какой тогда смысл в свободе воли? Мне и деда хватает, который научил меня всегда и везде иметь свое мнение, даже если оно не совпадает с мнением большинства, потому что оно у всех должно быть, как чистые носки и средство от диареи в сумке.
На самом деле я ему сочувствую – он вырастил меня один и натерпелся всякого, прежде чем я начал что-то соображать. Особенно в совсем нежном возрасте, когда я жрал жидкое мыло, потому что оно было похоже на черничный йогурт и делал попытки открыть свою собственную картинную галерею в его спальне. Тогда у меня отобрали фломастеры и я горько плакал, но картинная галерея все равно открылась уже в ванной – там можно было рисовать красками, но мне не понравилось, что украшенный цветными ляпами кафель мне же и надо было отмывать. Дед умел направить мои способности в нужное русло, рано познакомив с понятием «детский труд». Меня даже планировали отдавать в художку, но, став постарше, я бросил это, потому что один из дядей мне сказал: любой труд должен быть оплачен. И дело помимо удовольствия должно приносить доход. Посовещавшись с ребятами с улицы, мы решили, что можно открыть магазин подержанных вещей на газоне у гаража, и таким образом за те три дня, пока дед не обратил внимание на активность под окнами, нами были реализованы: рыболовная блесна и фарфоровые перечницы-собачки из кладовки, плетеный складной стул, добытый из ящика для инструментов, несколько неплохо сохранившихся подсвечников, катушка с садовым канатом, половина пакета бельевых прищепок и много чего по мелочи. Также были проданы дедовы старые очки и относительно новые ушные затычки. Дед, конечно, не сказать, что сильно обрадовался, узнав о пропаже хлама, но в то же лето начал всем говорить, что отдаст внука в экономисты. Потому что «головастый пацан растет». Я был не против – все лучше, чем как все омеги, в мед или на педагога.
Занятие заканчивается, прерывая мой мыслепоток, и надо идти в соседний корпус, в лекционную, где нас ждет, по словам всезнающего Бэна, секс символ юрфака – Эрик Уорен.
– М-мм, – Бэн делает большие глаза, как будто видит единорога, когда мы идем через сквер. – Все второкурсники и третьекурсники от него писаются. Как с обложки, ты таких не видел!
– Так уж и не видел, – говорю я, лопая жвачкой.
Бэн хихикает:
– Вот посмотрю на тебя после лекции, что ты скажешь. Я слышал, что как-то один первокурсник из-за него самоубиться пытался, такая прямо страсть была испепеляющая. Потом перевелся куда-то. Эрик-то наш не женат, кстати, хотя носит кольцо обручальное – может, специально, чтоб не доколебывались. И строгий – дерет за зачеты.
– Дерет?
– Ну, я имею в виду, за несданные требует потом тройной подготовки для пересдачи. Лучше с первого раза все сдавать.
Мы занимаем места в первом ряду, потому что последние заняты, первые – это всегда зона отчуждения, в то время как на задних можно не только в игры погонять на телефоне, но и поспать, если опять будет презентация и шторы задвинут. Я еще рассказываю Бэну о том, как мы страдали херней с предыдущими одногруппниками, а в аудиторию уже заходит альфа в сером костюме, и я не видел раньше альфу, кому бы так же шли костюмы, как этому. И хотя я раньше тоже не видел этого светлоокого блонда, узнавание меня накрывает, как цунами песчаный остров. А я всего лишь дохлая пальмочка на его берегу. Одновременно с этим возникает ощущение удавки на шее, но такой мягкой, ласковой, что даже вырываться нет желания. Все дело в запахе, его ни с чем не спутать, и та футболка из стирки, и комната, и Келли, промчавшийся утром в ванную, пахли этим альфой. Когда я проснулся, дома кроме нас с Келли и урчащей от недовольства – животное хотело внимания – Мари-Софи, никого не было. А тут… И тоже блонд. Только выше, шире в плечах и похож на проснувшегося льва. Я вспоминаю о том, что у него на животе мое – наше с Келли – родимое пятно, и пузырь, который я, оказывается, надувал все это время, лопается с громким звуком. Этим я привлекаю внимание мистера Уорена к себе, и он, узнавая меня тоже, – на лице мелькает целая гамма эмоций – подходит и протягивает руку ладонью вверх. На верхних рядах хихикают.
– Выплюньте, – произносит он, и мне ничего не остается, как достать жвачку из-за щеки и положить ее в ладонь.
Бэн рядом вздыхает восхищенно, видимо, по местным меркам я теперь избранный, раз мистер Секс-символ лично обратился ко мне. Избавившись от жвачки и вытерев руки влажными салфетками, добытыми из ящика стола, тот садится на стул и обводит аудиторию взглядом.
– Рад приветствовать на первом занятии в этом году по моему предмету, – произносит он, смотря на меня. – Будет больно, но вам понравится.
Бэн вздыхает неприлично громко, и я тыкаю его локтем.
Глава 4
Проектор тихо жужжит, слайды на экране перещелкиваются медленно и почти нехотя под однотонный голос лектора, который сначала сидит за столом, комментируя картинки, затем встает и прохаживается у первого ряда, называя фамилии и выслушивая ответы. Было бы глупо надеяться, что очередь не дойдет до меня.
– Элиот, назовете мне принцип недискриминации? – останавливаясь в боковом проходе между рядами, спрашивает Эрик, и на последнем ряду происходит минутное замешательство, после чего мой одногруппник, долговязый альфа, отвечает без запинки:
– Принцип недискриминации – это один из основных торгово-политических концептуальных принципов, на котором строятся торговые взаимоотношения в рамках мировой торговой системы. Этот принцип подразумевает, что одному государству предоставляются в экономической области на территории другого государства такие же условия, льготы и преимущества, которые предоставлены любому другому государству.
– Похвально, за лето вы успели его выучить, надеюсь, к зачету не забудете. Мартин Стил, вы же расскажете нам об источниках международного права, верно?
Я не сразу понимаю, что обращаются ко мне – непривычно слышать свое имя, произнесенное этим голосом, да и не ожидал я, что он запомнит его. Но он запомнил. И я не то, что бы не мог вспомнить эту дурацкую схему, вложенную в мою опустевшую за мгновение голову еще на первом курсе другим преподом по другому предмету, я тупо не могу сформулировать мысль связно, когда он вот так стоит напротив и сверлит меня взглядом.
– Ну… Там, вроде, основные есть… и вспомогательные источники… – позорно мычу я, а на задних рядах снова хихикают, громче всех президент студсовета Сэнди.
– Двигайтесь, – говорит Эрик и садится на край скамьи. – Открывайте чистую страницу, чертите два блока: «основные источники» и «вспомогательные источники». Пока мы с Мартином вспоминаем то, что вы должны все знать и уметь рассказать мне так же четко, как свой домашний адрес, Джордан будет комментировать диаграммы на экране с тем же энтузиазмом, с каким только что беседовал со своим соседом.
Я облизываю губы – совсем бездумно, на инстинктах, потому что мое бедро касается бедра Эрика, который, явно специально, еще кладет руку на спинку скамьи за моей спиной, беря в осаду со всех сторон. Сбоку от меня Бэн, но от него мало толку, так и фонит восторгом к преподавателю, который так близко, но, блядь, не ближе, чем ко мне. Я беру ручку и вырисовываю корявые прямоугольники – если он хотел меня смутить, то у него получилось. Только знать об этом ему не обязательно. Затыкаю жвачку – ее я достал сразу после первой, выплюнутой, – за щеку, чтобы он не заметил.
– Напомню: в первом блоке три позиции. Во втором на одну больше, – произносит Эрик, смотря в упор и наверняка чувствуя, как от непонятно какой блядской растерянности у меня выступает испарина на спине.
– Спасибо, – натянуто говорю я и вывожу дальше свои каракули.
Что же со мной происходит, боже-боже? Почему мои мысли превратились в недоваренную кашу и сердце частит с болезненной тоской? Словно я чего-то жду. Хотя, наверное, я все себе надумал – он просто изучает меня, мои реакции, степень опасности для собственной репутации и меня наверняка ждет разговор после лекции. И я оказываюсь прав. Почти прав.
– Здесь немного другая последовательность, – он двигает к себе тетрадь, и так, чтобы видел только я, пишет: «Задержишься после занятия». Отдает мне ручку, прекращает экзекуцию Джордана и возвращается к лекции. Когда она заканчивается и аудитория пустеет, я говорю Бэну, чтобы он подождал меня в столовой, а сам иду к столу. Эрик кивает на стул рядом.
– Если вы боитесь, что я кому-то расскажу, что видел вчера, то вы можете не беспокоиться, – сообщаю я.
– Ты и не расскажешь. Тебе невыгодно, ты живешь у Келли. Он, кстати, когда нервничает, тоже жует жвачки, и меня это бесит. Выплюнь, – снова протягивает ладонь и ждет, что я отдам свой «Ментоловый драйв».
– Мы же не на занятии! – протестую я.
– Ты все еще находишься в аудитории. Выплюнул. Живо.
Я наклоняю голову и сплевываю в его ладонь вместе со жвачкой столько слюны, сколько смог собрать языком. Эрик морщится, стряхивает это все в мусорное ведро под столом и вытирает руку салфетками.
– Не знаю, чего мне сейчас хочется больше: загнать тебя в архив на неделю за допматериалами или слизать капли пота между твоих лопаток, – вдруг произносит он, и у меня что-то так сладко-сладко тянет в паху, что хочется скулить. – Пожалуй, оставлю это все на потом. Келли рассказал мне о тебе задолго до того, как ты приехал. И вчера я специально пришел посмотреть на тебя, только ты все время прятался от меня, как мышка. Про наши одинаковые метки он мне тоже рассказал, потому, собственно, я и заинтересовался.
– Так Келли в курсе? И молчал? – возмущаюсь я – вот же дед, все растрепал!
– Он пока сопротивляется мысли, что нас теперь трое.
– Че… го?
– Глупо не признавать очевидного. У нас, всех троих, идеальная совместимость от рождения, иногда случаются казусы, и природа выдает такие шутки, мы думали, что это мы – шутка, двое альф с такой совместимостью, а оказывается, что основная шутка в том, что это у тебя, у омеги – двое совместимых с тобой альф. Келли это чувствует, но не признает, ты пока не чувствуешь и не признаешь, ну а я, как самый старший из вас и опытный, чувствую и признаю. Мне достаточно вчера было зайти в квартиру, чтобы это понять. Всего две минуты наедине с твоим запахом, а потом еще минута после нашей встречи в коридоре.
– И что теперь, мне с вами, простите… – я делаю непонятный даже мне самому жест рукой. – Жопу свою подставлять, сразу после знакомства? Ноги раздвигать? Сразу с обоими или по очереди?
– Можно просто дружить, – Эрик снова смотрит в упор, и я сглатываю. – Только вряд ли получится. Это сильнее тебя. И меня с Келли. Он вообще нетерпеливый, знаешь… На самом деле это ирония судьбы, что я теперь веду дисциплину в группе, где есть ты.
– Я перееду, а если будете домогаться, то переведусь в другую группу.
– Маленький мой, – в голосе альфы появляется что-то откровенно-ироничное. – Никто не будет тебя домогаться, мы же не животные. Но предупреждаю, что субординацию я соблюдаю в стенах этого здания. За его пределами я обычный человек и прежде всего обычный альфа. Но, опять же, чувство достоинства у меня присутствует. Что я хочу сказать в целом – никто не станет тебя насиловать, принуждать, уговаривать даже, но когда ты захочешь…
– Не захочу.
– …чего-то сам, по своей инициативе, мы с Келли долго думать не будем.
– Ага, мечтайте, дядя, – я, распечатав новую упаковку «Ментолового драйва», закидываю в рот сразу три штуки и шагаю к выходу. Нет, ну что за самоуверенность! Даже не «если ты захочешь», а «когда ты захочешь». То есть он в этом не сомневается, считает еще не свершившимся фактом.
– Чего злой такой? – хмыкает Бэн, когда я, со стуком поставив на стол поднос с обедом, – картофельное пюре, тушеное с овощами мясо и булочку с джемом – плюхаюсь на стул. – Мистер Уорен был с тобой не так нежен, как на лекции?
– Пошел он, этот твой хваленый мистер Уорен, в дырку, – я решительно откусываю от булки и запиваю колой.
– Что сказал-то?
– Ничего, как и всем новеньким. Типа, со мной лучше дружить и исправно посещать занятия.
– Скука!
– Полнейшая.
– Пойдем лучше сегодня в парк. Я там одно местечко знаю, мы в прошлом году…
Бэн воодушевленно жестикулирует, рассказывая об очередной местной достопримечательности, а я продумываю обличительный диалог с Келли. Суки, решили меня, похоже, в постель на пару уложить. Только меня дед воспитал, а не папочка со всеми этими «альфа главный, омежки так не делают, рожай деток» и прочая херня. Посмотрим еще, кто кого.
Глава 5
Из туалета доносится шум смыва.
– Келли? – я выглядываю в коридор, но навстречу выходит лишь Мари-Софи, только что закончившая со своими делами.
Чертов блонд, когда он нужен, как назло торчит где-то допоздна, хотя предупреждал, что придет пораньше. Поглядывая на часы, зеваю и все равно тащусь на свой диван. Хорошо, что завтра выходной, иначе бы встал разбитый, как пиздец. Только я все равно просыпаюсь разбитый, как пиздец, к обеду следующего дня от грохота из соседней комнаты.
– Прости, уронил, – говорит Келли, указывая на блин для штанги, плашмя лежащий в опасной близости от его ног.
В спальне с распахнутым настежь окном стоит до одурения сильный запах пота, который мешает мне не то что говорить – думать мешает. Я пячусь обратно в коридор, прихватываю из своей комнаты чистые домашние шмотки и полотенце, запираюсь в ванной и не меньше двадцати минут растираю свое тело мочалкой с гелем для душа. Пахну, к моему удовлетворению, уже не желанием и не Келли, а вполне приличной голубикой и вишней. Сгребаю в кучу мысли – так. Нужно разъяснить все сразу, чтобы ко мне не было претензий и чтобы потом «нет» не восприняли как «да, но попозже». Помытый, побритый, со вкусом зубной пасты во рту, вновь захожу к Келли, а тот… А тот точно специально снял футболку и блестит теперь капельками пота на животе и груди, отчего вспоминается вчерашнее «Не знаю, чего мне сейчас хочется больше: загнать тебя в архив на неделю за допматериалами или слизать капли пота между твоих лопаток». Резинка тренировочных штанов сползла настолько, что видно начало «блядской дорожки» под пупком, когда альфа, сделав очередной выпад к коленям, вытягивается на полу. Пресс качает, сука. Приспичило ему.
– Ты зачем рассказал своему ебарю, что у нас метки одинаковые?
Келли замирает на середине выпада с заложенными за голову руками:
– Эрик говорил с тобой? И вообще-то он не мой ебарь. Мы часто меняемся.
– Представляешь, он теперь ведет международное право для нашей группы. Прикольно, да? Вот так совпадение!
– Вообще-то да, совпадение, – скалится Келли, продолжая свое. Вдох-выдох, лечь-подняться.
– Зачем ты ему рассказал?
– А как ты… представляешь… это? Он… мой… парень. Я ему все… рассказываю, – блонд садится на полу, вытирая лоб снятой футболкой. – Мы лет десять, как знакомы, и семь вместе. Конечно, я ему все рассказываю. Мы уже как одно целое. К твоему сведению, я не собираюсь что-то делать. Это все бред.
– Все равно мне лучше съехать. Поищу варианты подешевле, у меня хватит сбережений, чтобы оплатить месяц в общаге, например.
– Ага, сейчас. Я твоему деду и своему тоже, кстати, обещал приглядывать за тобой. Никуда ты не съедешь.
– Тебя спросить забыл.
– Слушай, мелкий, – Келли, поднявшись, подходит совсем близко – ноздри раздуваются, на виске бьется венка. – Давай без этого, а? Я бы и рад, чтоб ты свалил, но…
– Рад? – фыркаю я.
– Еще как! Ты не знаешь, сколько раз за день я слушаю, какой Марти хороший мальчик! Как он брал первые места в юниорских соревнованиях по прыжкам и бегу, как он вкусно готовит, – это я и так знаю! – как коллекционирует Бодлера…
– Вообще-то Бальмонта.
– Да хоть порножурналы с качками! Ты меня заебал, понимаешь, не успел ты приехать, а я уже знал, какой твой любимый цвет!
– Фиолетовый.
– Ты можешь заткнуться хоть на секунду, когда я говорю? – жилка уже не бьется – пульсирует с частотой, с какой сердце кровь не качает, вот-вот лопнет, и глаза напротив моих – глаза сумасшедшего или доведенного до крайности человека. Мне кажется, что Келли сейчас порвет на сотню маленьких вопящих блондинчиков, и представив это, я прыскаю от смеха, а в следующий миг мычу, заткнутый поцелуем и прижатый к стене горячим потным телом. Ладони прилипают к стенке, если бы не Келли, кусающий меня за губы и проникающий языком, кажется, в самую глотку, я бы растекся и сполз по стене, как забытый у костра зефир. Это, знаете, как в кино, тот самый классный поцелуй, которого не ждешь, но о котором потом рассказываешь за третьим бокалом винишка лучшему другу и томно вздыхаешь: «Боже-боже, как мы сосались…»
Тело у Келли – сплошь литые мышцы и жилы, твердое, как камень, но на ощупь гладкое, горячее, к ключичной ямке так и манит припасть губами, поиграть напряженным кончиком языка с торчащими маленькими сосками, спуститься ниже и…
– Стоп! Стоп! – я отпихиваю его от себя, вытираю рукавом растраханный длинным языком рот. – Ты охуел?
– Я… – Келли теряется, но на долю секунды, не больше. – Я виноват, что ты ходишь тут передо мной, крутишь жопой в шортах, которые на трусы похожи? Я же не железный!
– Так у тебя Эрик есть, шалашовка ты!
– Эрик сам сказал, что долго я не продержусь, если такая жопа будет мелькать с утра до ночи!
– Хорошо вы устроились, самцы, это оказывается моя жопа во всем виновата! Я съезжаю!
Надо пораскинуть мозгами, поэтому я натягиваю джинсы, меняю футболку домашнюю на футболку выходную и вылетаю из дома как бильярдный шарик из-под кия. Вопрос с жильем можно решить еще проще – попроситься к Бэну на недельку в его общагу, думаю, комендант пойдет на уступки, а потом заселиться туда уже на полных правах, когда оформлю все справки. С самого начала так надо было сделать. Сбережения пока есть, устроюсь на работу вечернюю, каким-нибудь официантом, и все в шоколаде, деду пока не буду рассказывать, расстраивать только. Он-то питает надежды вместе со своим ушлым Генри, что совместная бытовуха нас с Келли сблизит. По факту так и получается, раз мы, знакомые без году неделя, уже сосемся, как…
– Сигаретка будет? – спрашиваю у подсевшего на скамейку в сквере, где я торчу, альфы.
Тот достает пачку, я беру одну, он подкуривает. Выпускаю дым через ноздри, потом забираю в легкие второй затяжкой и, откидываясь назад, запрокидываю голову, выпуская кольцами – хорошо. Курю только по случаю, когда выпью или потрахаюсь. Или когда заколебут, сил моих нет.
– Юноша кого-то ждет? – спрашивает внезапно альфа, про которого я и забыл. Дядьке лет как мне, помноженных на три, а все туда же.
– Неа, – отвечаю я.
– Такой красивый, и один.
– Ой, блядь, – я закатываю глаза и сваливаю с этой проклятой скамейки, где, видимо, принято пожилым дядькам клеиться к молодым, красивым и одиноким. Только я не одинокий – мне вон как щедро насыпали истинных, хоть в банки закатывай, впрок. Куда мне их девать столько? Мне и одного истинного было бы с головой. Кстати – они чем-то похожи. Пока не пойму, чем, но что-то неуловимое общее у них есть, что цепляет подсознание, но пока не в силах разгадать мозг.
Но я не планировал этого всего. Что мне теперь, в самом деле сразу в постель к ним прыгать? Чтоб они кайфанули, а потом пинком под зад к деду, в глушь? Я слышал, что у альф не такая сильная привязка к омегам, как у омег к альфам, тем более, они и так уже есть друг у друга. Да о чем я думаю вообще? Я приехал учиться. И точка. Приду домой и соберу вещи. Пока еще хочу это сделать.
Глава 6
Бэн сразу согласился приютить меня, даже обрадовался, хотя общага была забита студентами и в его комнате на двоих и так обитал третий. Но Бэн сказал, что это все мелочи и я могу спать на матрасе. Перспектива такого проживания не радовала, но все было лучше, чем испытывать постоянное искушение под боком. Которое сейчас стоит в дверях комнаты и смотрит, как я снимаю с вешалок рубашки.
– Если ты не прекратишь это, то я позвоню Эрику, – произносит Келли.
– И что сделает твой Эрик? – отзываюсь я. – Отхлестает ремнем? Не поставит зачет?
– Он умеет быть убедительным.
– Я тоже. Поэтому, пожалуйста, давай без выяснения отношений.
Келли должен был выйти и закрыть дверь. В моих ожиданиях. Но он, подобравшись сзади, вдруг обнимает, обхватив поперек живота, и я чувствую его дыхание на покрывшейся мурашками шее.
– Я тебе, нахрен, сейчас врежу, – произношу я удивленно.
– Нет, не врежешь. Ты сейчас успокоишься, сядешь, и мы поговорим норма…
Иногда я делаю что-то, что еще секунду назад в планы не входило, в данном случае выворачиваюсь змеей в его руках, хватаюсь пальцами за подбородок и крепко целую в губы. Моя ширинка сама трется о его ширинку, и спустя несколько коротких рваных выдохов и один длинный требовательный полустон белье липнет к бедрам, а от запаха собственного возбуждения голова кругом.
Мы оба валимся на диван, прямо на разбросанные шмотки, Келли стягивает с меня джинсы, отшвыривает в общую груду вещей, затем футболку, пока я не остаюсь в одних дурацких зеленых носках, а он вообще без ничего. Откуда появляются презики я не замечаю, вижу только, как латекс натягивается на возбужденный член, который я даже облизать не успел. А потом этот член оказывается во мне, ладони Келли давят на мои колени, разводя их шире, я упираюсь лопатками в постель и закрываю глаза. По контуру губ проходится его язык, я размыкаю их, впуская его внутрь, обхватываю дрожащими руками спину альфы. Царапаю вдоль позвоночника, а в ответ меня слегка прикусывают за шею, чтоб не дергался. И если я рассчитывал на нежный, неторопливый секс, – хотя на секс не рассчитывал в принципе – то я его не получаю.
Вас имели когда-нибудь так, что начиналось головокружение и не хватало воздуха? Как на горках в аттракционе? После траха с Келли я точно скажу, что меня вот – имели. До звезд перед глазами, перехватив ноги под коленками и смотря сверху без капли стеснения. Если согнуться и изловчиться, то можно увидеть, как влажные края моей бедной растянутой дырочки обхватывают член альфы, а мой собственный член капает смазкой на живот. Мне так охуенно, что не знаю, куда девать руки, потому хватаюсь за край дивана за макушкой и прогибаюсь в спине.
Келли не любитель поболтать в постели – мне не перепадает ни «детка, ты такой классный», ни «постони еще», ни прочих сопроводительных выражений, меня просто жестко трахают, перевернув в какой-то момент на живот. Горячие руки сжимаются на моих предплечьях, задница уже горит и саднит натертой кожей ягодиц, в горле першит от хрипов. Чувствую себя секс-куклой, которую вертят, как удобно, и это ощущение полного обладания заставляет меня сжаться на распирающем альфьем узле и продвинуться дальше, впуская его в себя полностью. И вот тут меня пробивает колючим электричеством, ноги дрожат и разъезжаются, член пульсирует, и я не помню, как Келли широко и мокро лижет мою щеку. Мы лежим на боку, я спиной к его груди – надо же, как-то ему удалось повернуться и лечь с узлом во мне. Я приподнимаюсь, чтобы убедиться – действительно удержался только один носок. Второй теперь черт знает где.
– Мда, – говорю я, снова роняя голову на диван.
Келли усмехается, чмокает меня в шею. Проводит пальцами от бедра до ребер, и тело само льнет к нему, как дрессированное. От истомы под ребрами, которых он касается, хочется нести романтическую чушь и называть альфу, чей член еще во мне, «котиком» и «зайчиком». Моя внутренняя шлюха готова отдаваться ему всю ночь напролет, но я, привстав, осторожно сдвигаюсь.
– Куда! – ловит меня за локоть Келли, наваливается сверху и целует, выбивая последние мозги. В итоге из постели я выползаю только заткнув свою внутреннюю шлюху здравым смыслом и рявкнув на Келли:
– Отлипни от меня, псих!
– Ты же никуда не уедешь? – хитро щурится он, а я зло кидаю шмотки обратно в шкаф, стоя голый в одном носке.
– Деду только не говори. И это было в первый и последний раз, ты понял? Или точно съеду, только подойди на шаг.
Келли, подобрав свои вещи, проносится мимо, но перед этим, почти касаясь моего уха губами, говорит «Спасибо».
– Ой, иди ты нахуй! – посылаю ему вслед.
Спасибо. Это вроде «Спасибо, Марти, клево провели время»? Или как? Или «Спасибо, что не создал мне проблем»? Охренели совсем, вместе со своим Эриком. Почему-то сознание упорно выдает такое постоянно – думаю о них, как о едином организме. Мысли и поступки Келли – это и Эрик тоже. И трахался я, считай, с ними обоими, потому что Эрик, наверняка, уже знает все, что произошло только что, во всех подробностях. Но злюсь я не них, а на себя – дал слово держаться подальше, а тут же переспал с блондом, не прошло и трех ночей со дня знакомства. Красавчик!
– Бэн, извини за ложную тревогу, я остаюсь у Келли, – говорю я в ответ на пропущенные звонки.
– О, помирились? – радуется тот.
– Ага, помирились…
Спустя некоторое время ожидаемо приезжает Эрик – его я застаю, выйдя на кухню за содовой. Келли в душе, судя по шуму воды в ванной, Эрик сидит у окна с чашкой кофе и пепельницей, на коленях у него мурчащая Мари-Софи. В тонком светлом джемпере и светлых джинсах, а не в строгом костюме, он совсем другой человек.
– Хочешь с нами в кино? – предлагает он, и я чувствую его взгляд на своих искусанных, вульгарно ярких после произошедшего губах.
– Нет, спасибо, – бубню я, лезу в холодильник. Где же эта газировка?
– Напрасно, там новая часть про супергероев.
– Переживу как-нибудь.
Я, отгородившись от него дверцей холодильника, всем телом чувствую его желание. Как сильно он хочет меня, еще пахнущего смазкой и Келли – после всего я так и не дошел до душа, вырубился на диване. И как, вторя ему, сводит низ живота ответным влечением. И я как дурак, вместо того, чтоб взять банку газировки и свалить, подхожу к окну и вытаскиваю из его пальцев сигарету.
– Мне не нравится, что ты куришь, – произносит он, но смотрит, как мои губы сжимают фильтр. А я думаю, что это же самый настоящий непрямой поцелуй – если он заберет сигарету обратно и затянется, то поцелует меня тоже.
– Будет лучше, если начну надувать пузыри из жвачки?
Эрик опускает недовольную Мари-Софи на пол, забирает сигарету и втягивает дым, косясь на меня и приподнимая бровь. Я почти вижу, как его пальцы, зажимающие сигарету, расстегивают пуговицу на моих штанах.
– Мря! – громко говорит Мари-Софи, я встряхиваю головой, прогоняя наваждение, забираю банку с подоконника и возвращаюсь к себе в комнату.
Глава 7
– И… что… ты… с ним…
– Да… И это… было… классно. Но… повторять я… не буду.
– Дурак! Стой… я сейчас сдохну!
Бэн останавливается, хватаясь за сердце, виснет на мне, а потом на дереве, к которому я его буксирую. Пробегающий мимо тренер свистит и показывает три пальца – три штрафных минуты за остановку во время пробежки у пруда, куда мы выбрались всей группой на физкультуру. Волочащиеся за тренером одногрупники такие же красные и злые, как Бэн, только тот еще и на последнем издыхании. Для меня три круга вокруг пруда – обычная разминка, поэтому мне так не понятны страдания омег, что еле переставляют ноги. Альфы, впрочем, не лучше – плетутся со скоростью пенсионера с палками для скандинавской ходьбы. Все-таки спасибо деду, что с малолетства присунул меня в спортсекции, хоть и сделал это не из любви к спорту: сосед-омега, увидев меня в праздничном костюмчике на мою днюху, обмолвился, что в школе все женихи будут мои. То есть, пожелал мне ее в принципе закончить, и дед, пораскинув мозгами, дабы избежать моей потенциальной потаскушности, занял все мое свободное время полезными делами. Я даже на танцы одно время ходил, но там мне вынесли вердикт, что проще научить ковбоя балету, чем меня танцам, хоть я и был достаточно пластичен и податлив.
Из меня лепили «секс на первом свидании – это плохо». И тем не менее я переспал к Келли на минувшей неделе. С прошлой субботы прошло почти шесть дней, а видел я его всего раза два, когда тот мелькал на кухне утром, наспех запихивая в себя сэндвич, и в ванной, когда брился. Все остальное время он пропадал где-то, возможно, что у Эрика. Думали, наверное, что со мной таким делать. Я тоже времени не терял и, не желая жить на чьи-то средства, в том числе дедовы, устроился на подработку в местное кафе на кассу – щелкать цифры на экране и отсчитывать сдачу много ума не надо. Конечно, сначала стажировка, а потом меня поставят одного, и немного очково кого-то обсчитать, затупить или вообще засадить в чек вместо салата с курицей тридцать бокалов пива, но собственный заработанный цент грел бы не только карман. Да и три дня в неделю можно не поспать до шести утра. Мне достаточно будет выспаться и после занятий, вполне приемлемый режим.
– Эй, крошка, тебе помочь? – мимо налегке бежит Уил – златокудрый красавец с ямочкой на подбородке. Если я где-то и крошка, то Уил этого точно никогда не увидит – терпеть не могу такие подбородки.
– Все окей, спасибо! – улыбаюсь я предельно вежливо, и Уил бежит дальше, переставляя свои длиннющие ноги в белых гольфах. У Келли все равно ноги красивее, хоть и не такие длинные…
– Ты дурак, – отдышавшись, повторяет Бэн. – Это шанс на триллион, может быть – встретить своего истинного. Я читал – если человек отказывается быть со своим истинным, то потом страдает всю жизнь. Иногда даже детей не может иметь.
– Бэн, – я веско похлопываю по его плечу. – Вы что, сговорились с моим дедом? Ему тоже приспичило на старость лет правнукам сопли вытирать. Вот ты хочешь детей – иди рожай, а не прячься под кустом. От Уила вот бери и рожай.
– Ты что! Он потаскун. Мне Джозеф нравится.
– Что за Джозеф?
– Наш библиотекарь.
– Который в очках таких огромных и вечно на всех рычит? Мда. О вкусах не спорят. А почему ты тогда сам не познакомишься с ним? Откуда ему знать, что он тебе нравится? Он же не экстрасенс, чтобы мысли читать.
Пока бежим к финишной линии, я строю план захвата библиотекаря, и сходимся мы на мысли, что библиотекарь тоже альфа и хочет тепла и ласки, потому после душа идем сразу в библиотеку. До следующей пары два часа, мне нечем заняться, нужно убить время, а тут такой сомневающийся, прекрасный в своей неуверенности Бэн, который, несмотря на пухлые щеки и нос кнопкой, все же клевый парень – некоторые альфы любят как раз таких, естественных и неидеальных, с изюминкой.
– Угости его сэндвичем, – шепчу я, стоя за стеллажами и рассматривая альфу с зачесанными на косой пробор волосами и в клетчатой жилетке поверх рубашки – сложный случай. – Смотри, какой худой. Не жрет нормально на своей работе, дышит пылью из кондера, бледный весь, как будто на свет не выходит. На вампира похож, только вампиры жилетки не носят.
– Я не пойму, ты меня взбодрить пытаешься или отговорить? – произносит Бэн, и губы у него дергаются.
– Иди, никого нет. Скажи, сам готовил. Дружеский жест. Иди, иди.
Я сую ему в руки бумажный пакет с собственным ланчем – сэндвичи с лососем и листьями салата, огурцом и майонезным соусом, все как положено, и он идет, как сомнамбула. У стойки библиотекаря происходит замешательство: Бэн что-то бормочет, комкая бумажный пакет, библиотекарь морщит лоб, не въезжая в ситуацию, я жду, во что это выльется дальше, но меня отвлекает движение справа. И знакомый волнующий запах.
– Подвинетесь, мистер Стил?
Эрик нависает надо мной в проходе между стеллажами. Непоколебимый, уверенный, в своем праве – цельнометаллическая сучка из кино, типаж мне ясен. И вроде бы его образ мне предельно понятен, и я знаю, как себя с такими вести, но все равно инстинктивно облизываю губы, как всегда, когда его вижу, уже рефлекс.
На этой неделе у нас прошла еще одна лекция у него, и я был даже несколько удивлен, что он не обращал внимания на меня – никаких вопросов и взглядов в мою сторону, словно мы не знакомы и это не он трахался с Келли так, что я слышал через стенку. Вел себя отстраненно, дал задание на следующее занятие и отпустил всех раньше положенного. В коридорах, если мы пересекались, тоже проходил мимо, точно я пустое место, и учитывая поведение Келли вкупе с его отношением, я сделал вывод, что они дают мне время привыкнуть ко всему. Так и представляю Эрика: «Мальчик только переехал, оторвался от родного дома. Чужой город, новые друзья, хрупкая юношеская психика и юношеский максимализм. Он не должен чувствовать себя, как загнанный зверек. Он должен чувствовать себя экзотической птичкой, которую хотят все, но которой могут обладать лишь избранные. Те, кого он выберет сам». Подобное как раз в духе мистера Уорена.
Я расслабился, зная, что в ближайшее время никто меня не станет трогать, и тут он вырастает рядом, почти дотрагиваясь до моего плеча, когда вытаскивает книгу за корешок. Глаза у него светло-голубые, по-детски светлые, что никак с жесткими линиями скул и резким росчерком бровей не вяжется. Глаза добрые, а узкие сжатые губы – тоже жесткие.
– Спасибо, – говорит он, разворачиваясь и переходя к следующему стеллажу, а я за каким-то хером смотрю на его прямую спину и полоску кожи над воротничком.
– Джозеф согласен! – раздается рядом громким шепотом, и резко оборачиваюсь:
– Чего?
– Я пригласил Джозефа на Хэллоуин и он согласился! – Бэн почти пищит от радости. – Только не говори мне, что ты не пойдешь!
– Конечно я пойду! Только еще не решил, кем буду в этом году.
– Я тоже! В прошлом году я был колдуном, надо походить по магазинам и выбрать что-то совсем потрясающее, но не пошлое, чтобы Джозеф не подумал обо мне плохо.
Хмыкаю слегка злорадно – а я вот почему-то очень хочу, чтобы обо мне подумали плохо. Осталось выбрать только: медбратик-вампир в разодранных чулках или Пасхальный Кролик-зомби? До Хеллоуина больше месяца – есть время подготовиться.
Глава 8
Учеба и работа в ночную смену сожрала все свободное время, что я мог бы потратить на самокопание. Просто идеально: в универе я занят универом, за кассой я занят кассой, дома я – сплю. И никаких переживаний, рефлексии, раздумий, обычная жизнь обычного студента. С Хэллоуинской вечеринкой впереди. Келли меня игнорирует, так же как и я его, и складывается впечатление, что они с Эриком решили меня оставить в покое – может, переругались даже между собой, что мне только в пользу. Они же не могут совсем не ревновать друг друга ко мне?
– Тебя там просят к пятому столику, – говорит мне старший в смене, омега Донован, подходя к кассе. – Скажи честно, что за генетическую лотерею выиграли твои двоюродные братья? Как можно быть такими безбожно охрененными?
– Какие братья? – я оглядываюсь, ищу глазами пятый столик, поджимаю губы. – А, эти. Они не выиграли лотерею, они ее проиграли – отсутствие мозгов компенсируется внешностью. Тот, что в галстуке, хрюкает, когда смеется, а второй, с серьгой, слюни пускает, когда телек смотрит. Что они заказали?
– Кофе на троих.
– Как смешно.
Я ставлю на поднос чашки – все три с капучино, на пенке – сердечки шоколадной посыпкой, фишечка заведения. Одну ставлю перед Эриком, две – перед Келли, который двигает ближайшую обратно в мою сторону:
– Посидишь с нами минутку?
– Мне нельзя сидеть с клиентами, – говорю я холодно.
– Садись, – говорит Эрик. – Я уже предупредил твоего администратора, он оказался на удивление сговорчив – наверное, потому что писал у меня диплом.
– Мне работать надо.
Эрик выразительно осматривает пустой зал – смена только началась, завсегдатаи и любители выпить пива после работы еще не успели собраться. Я сажусь на стул, уложив поднос на колени.
– А ему хорошо в бордовой рубашке, – говорит Келли, безжалостно засыпая сердечко сахаром.
– И волосы назад – тоже, – поддерживает Эрик. – Гелем, видимо.
– Вы так и будете обсуждать меня, алё? Я тут, если вы не заметили, – произношу я. – Зачем тогда меня было заставлять сесть к вам? Что вы хотели сказать?
– Ничего, – Келли пожимает плечами. – Просто решили зайти посмотреть, где ты пропадаешь.
– Соскучились, – улыбается Эрик.
– Мы видимся в универе каждый день, а с тобой, – я поворачиваюсь к Келли, – я так-то еще и живу.
– Кофе? – Келли двигает чашку еще ближе.
– Выпьешь и можешь идти, – добавляет Эрик.
Альфы не смотрят друг на друга, но кажется, что могут заканчивать фразы один за другого, только соблюдают видимость диалога, чтобы еще и я понимал, о чем речь. Зачем пришли, в самом деле не понятно, выдернули меня с кассы. Я выпиваю горячий кофе в три глотка, обжигая язык, забираю папку с расчетом и иду обратно к стойке. В папке помимо чаевых обнаруживается прилипшая к чеку жвачка. Арбузная.
Альфы сидят недолго, я на них не смотрю, но чувствую, когда выходят, оглядываюсь, отрываясь от пересчета монет в кассовом ящике – Эрик, поправляя воротник куртки у входа, наклоняется к Келли и что-то произносит на ухо. Келли, смотря на меня, расплывается в широкой улыбке, а затем они уходят, оставив после себя три пустых кофейных чашки, нарисованное на рассыпанном сахаре сердечко и раздрай в моем настроении до конца смены. Почему-то после их ухода я чувствую себя как ребенок, отправленный спать взрослыми в самом разгаре семейного праздника.
***
В вечер пятницы Бэн встречает меня у дома, на нем черный балахон, у него выбеленное гримом лицо и нарисованный оскал вместо рта.
– Призрак? – спрашиваю я.
– Призрак Мужчины с разрезанным ртом, – поясняет Бэн. – В Японии есть легенда о Мужчине с разрезанным ртом, в которого вселился злой дух. Мужчина в маске останавливает прохожего и спрашивает его: «Я красивый?» Если прохожий отвечает, что нет, он убивает его большими ножницами, которые всегда носит с собой. Если он ответит, что да, мужчина снимет маску, показывая рот, перерезанный от уха до уха, с огромными зубами и змеиным языком, и спросит: «А теперь?» Если прохожий ответит, что нет, то будет обезглавлен. Если же ответит, что да, то он разрежет ему рот так же, как у него. Хотя, если бы у меня спросили такое, то я бы уже сидел в автобусе и ехал домой. А ты кто? Кролик-вампир?
– Пасхальный Кролик-вампир.
На мне обтягивающие черные леггинсы, белая, испачканная красной акварелью, жилетка на голое тело, белый воротничок-стойка и кружевные перчатки. От кролика только помпон на заднице, идущий в комплекте с ушами на тонком ободке. Губы испачканы в красной помаде, шея тоже, глаза пришлось мазать черными тенями – и я готов трахнуть сам себя, вот насколько я себе нравлюсь во всем этом. А уж как понравлюсь Эрику… Почему-то мне важно сегодня понравится ему, понравиться – и осадить, показать, что не он один все контролирует. Особенно после Келли, который, увидев меня в прикиде, постоял рядом, пока я обувался, сожрал глазами и не подавился.
– Как тебе? – я покрутился, давая осмотреть себя со всех сторон.
– Сам знаешь, как, – фыркнул тот, подходя и поправляя мой воротничок. – Только не слишком провоцируй его. Без меня. Я бы хотел быть свидетелем вашего первого раза.
– Что ты несешь, боже!..
– Не делай вид, что не понимаешь, во что ввязался.
Я прекрасно понимаю, что утверждаю одно, а делаю наоборот, и чем больше в этом болоте увязаю, тем больше хочется, чтобы дно было как можно глубже. Чтобы Эрик смотрел на меня сегодня как спермотоксикозный пацан, а не как преподаватель на студента.
На вечеринке в честь Хеллоуина, под которую отдали спортзал, который мы же и украшали искусственной паутиной, тыквами, фонарями, скелетами и прочей фигней, алкоголь официально запрещен. Но никто же не будет проверять, что у тебя в бутылке из-под колы, верно? Вместе с колой или вместо нее. Преподаватели тусуются своей группой у сцены, где выступает наша универская музыкальная группа с патлатыми альфами, похожими на омег, и сто процентов, что большинство из них тоже не с колой в бутылках. Меня уже развозит, когда Уил – нарисовался на мою голову в костюме Графа Дракулы – тащит меня к надувному детскому бассейну, который приспособили под «котел с отравленными яблоками».
– Давай, достань со мной! – вопит он, и я, слегка покачиваясь от того, что со всех сторон пихают локтями, а вовсе не от того, что меня уже конкретно развезло, опираюсь на бортик бассейна, выбирая самое большое яблоко. Бэн хихикает где-то рядом, судя по жеманности в голосе, библиотекарь с ним рядом, значит он под присмотром и можно отвлечься – я забрасываю руки за спину и наклоняюсь. Ныряю лицом в воду, потому что сучка Сэнди толкает меня сзади, но удерживаюсь на ногах и вытаскиваю зубами за хвостик крепкое яблоко – Ред Делишез, с золотыми крапинками, сочное и сладкое, как мед.
– Лучше потанцуем, – произносит человек в маске Чумного Доктора, отводя меня подальше от бассейна, в центр зала, под разноцветные огни. Из колонок льется что-то драйвовое, похожее на алкоголь в моей крови. Я с хрустом откусываю кусок яблока, размазывая помаду по уголку рта.
– Мистер Доктор, вы считаете, что я болен? – говорю, опуская руки на его плечи и не убирая его рук со своей поясницы.
– Больше склонен считать, что болен сейчас я.
В прорезях носатой маски глаз не видно, но я точно знаю, что они выражают, потому интересуюсь:
– Я могу как-то облегчить ваши страдания? У вас такие руки горячие, температура, не иначе. Кто-то знает, что вы – это вы?
Он понимает, что я имею в виду – если он пришел сюда сразу в костюме и ни с кем не беседовал, то Чумной Доктор для всех лишь Чумной Доктор. Никак не Эрик Уорен. Поэтому он, держа меня за руку, выскальзывает из зала через боковой вход, туда, где находятся раздевалки.
Глава 9
– Камер тут нет, – говорит Эрик, прежде чем взяться за резинку моих леггинсов и стянуть их до середины бедер.
О том, что кто-то может войти, я не думаю – во-первых, кому это надо, переться сюда, когда в зале веселье только набирает обороты, к тому же с минуты на минуту начнутся конкурсы, – разве что такие же, как мы; во-вторых, думать я могу только о его губах на головке моего члена. Вот так сразу, да, без прелюдий, почти как с Келли, только сравнивать их смысла нет, потому что они в этом совершенно не похожи – Эрик хоть и действует напористо, но делает это мягко… мм-м… покровительственно. Типа, сегодня твой день, Марти, кайфани немного, пока я в настроении. По правде говоря, это я собирался у него отсосать, как только мы окажемся в темноте, в углу за шкафчиками, с грохотом музыки на заднем плане. Но этот вариант мне тоже нравится – как он сжимает мою задницу пальцами, пока, то и дело сглатывая, насаживается на меня ртом, а я, сдвинув ноги, пытаюсь быть паинькой. Всхлипывать вместо того, чтобы стонать. Все происходит так быстро, что я не успеваю толком насладиться процессом, кончаю, а он заботится о том, чтобы ни капли не попало мимо его рта, натягивает обратно леггинсы и собирается сдвинуть маску на лицо тоже, но я не даю, добирая того, чего не хватило, губами и языком. Целуется он так же мозговыносяще, как и сосет, и вкус собственной спермы вызывает во мне ощущение моей бесстыдной порочности. Вот уж не думал, что когда-то докачусь до такого, но кажется, что это совершенно другой я, которому можно все.
Где-то неподалеку, уже в моей реальности, хлопает дверь, я отскакиваю и выбегаю в зал, оставляя позади того, другого себя, который ведет себя как потаскушка. Раньше за собой я таких склонностей не замечал, и надо бы влепить себе пощечину, чтоб проснуться, но она будет с именем и запахом Эрика. Лучше потом. Все потом.
Наверное, чтобы не анализировать произошедшее, я бухаю. Или просто бухаю, потому что хочется – иногда это необходимо, когда ты запутался настолько, что клубок ниток затягивается на твоей шее петлей. К концу вечера, когда я становлюсь местной звездой всех развлекательных мероприятий и кроличьи уши оказываются на голове Бэна, сам Бэн висящим на библиотекаре, а я – лежащим на заднем сиденье машины. Успеваю подумать, что машины у меня, так-то, нет, затем отключаюсь.
Просыпаюсь на кровати в чужой комнате с задернутыми шторами. Определение «проснулся на кровати» в моем случае отличается от «проснулся в кровати», потому что лежу я сверху, на постели, застеленной темным пледом, одетый. Трогаю лицо, на пальцах – где перчатки? – остается подсохший аквагрим, поэтому, видимо, никто меня на чистые простыни и не положил. Комната, судя по запаху в ней, Эрика – стеллажи с книгами, сухоцветы в огромной вазе у окна, шкаф-купе с зеркалами в полный рост напротив кровати, журнальный столик с лампой, ковер-зебра на полу. Уютно и просторно, не то что у Келли, где каждая вещь, не имея постоянного места, кочует из комнаты в комнату.
Зачем я вчера пил? Чтобы сейчас желать заснуть и не проснуться?
Ползу на запах кофе по узкому коридору и оказываюсь на кухне. Домашний Эрик, в футболке и шортах, как раз переливает эту раскаленную черную жидкость в чашку. Смотрит на меня и достает вторую такую же, только не белую, а коричневую.
– Где можно помыться? – каркаю я осипшим голосом и морщусь от того, как он царапает слух.
– Идем, – Эрик проходит мимо, в коридор, открывает дверь в ванную и кивает на вешалку: – Полотенца, халат. Если что-то не найдешь – зови.
В ванне, задернув шторку, я угрюмо смотрю на душевую лейку, жмурюсь и безжалостно откручиваю вентиль, чтобы потом, под ледяной водой, стиснуть зубы и сдерживаться, чтобы не орать, как сумасшедший, от того, как она впивается в тело иглами. Потом откручиваю горячую, и это даже хуже, чем ледяная, потому что хочется орать уже от облегчения. Пытки контрастным душем длятся до тех пор, пока я не начинаю чувствовать себя проснувшимся, и тогда я могу достать с полки гель и смыть с себя искусственную кровь, приставшие к коже запахи и воспоминания о вчерашнем дне. Завернувшись в шелковый халат, подбираю с пола вещи, понимаю, что никогда больше это не надену, и выбрасываю в контейнер для мусора рядом со шкафчиком для бытовой химии. У зеркала, в стакане, две зубных щетки – синяя и красная. Беру синюю.
– Я воспользовался твоей щеткой, – сразу сдаюсь, вновь появляясь на кухне.
– Моя – красная, синяя – Келли, – Эрик бросает в стакан с водой шипучку, которая может быть только средством от похмелья, и ставит его рядом с моей кофейной чашкой. – Он не обидится, если ты взял его.
– Я что, в раю для задолбавшихся женатиков?
– В раю?
– Ну да. Как в фильме, где серая мышка просыпается в особняке миллионера, а тот приносит завтрак в постель – круассаны там, апельсиновый сок. Кофе. Шипучка от похмелья. Бодрящий минет, – Эрик поднимает бровь, я качаю головой. – Это я просто, к слову. Почему ты не отвез меня домой?
– Ко мне было ближе. Келли в курсе, я позвонил ему, он уже едет за тобой.
– Послушай, Эрик. – Я замолкаю, подбирая наиболее подходящие слова. – Вчера…
Он прикладывает палец к губам:
– Вчера мы все немного развлеклись. Это единственное, что я знаю. Пей кофе. Завтрак не предлагаю, потому что вряд ли ты хочешь этого сейчас.
Я киваю и отпиваю из чашки. Эрик, сидя напротив, рассматривает меня с любопытством, как будто раньше не рассмотрел, и как бы я не сутулился и не втягивал голову в плечи, моей общей помятости и потрепанности не скрыть. Потому мне это быстро надоедает, и я распрямляю спину и вздергиваю подбородок, пусть видит мои отеки под под покрасневшими глазами, припухшие губы, морщинки на лбу и растрепанные мокрые волосы.