Ментакль бесплатное чтение
![](/img/b/46919.jpg)
Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.
О. Генри
01. Пути неисповедимы
Девяностый год был мутным и обманчивым, как суп из пакета. Вроде и есть что-то внутри кастрюли, плавают намёки на вермишель и жирные пятна, а жрать нечего. Ещё вовсю реяли красные флаги, а по телевизору изредка показывали заседания партийных людей в плохо пошитых костюмах, уныло жующих слова о перестройке, обновлении и некоем пути дальше.
При этом ушлые кооператоры вовсю торговали матрёшками с лицом Горбачева: открываешь – а там внутри Брежнев, и так далее, до совсем уж игрушечного Ленина. Такому не в мавзолее место, а скорее среди игрушек маленькой девочки, между поддельной польской Барби и совсем уж древней советской куклой, с гидроперитовыми кудряшками и истошным «Ма-ма!», если наклонить. Хорошо продавались также ушанки, военные кокарды и армейские ремни со звездой во всю бляху.
Чтобы блестело? Сделаем… Слово покупателя – закон.
Вот он и весь путь дальше. Просто через пару-тройку лет матрёшки превратятся в безразмерные составы с лесом, титаном и нефтью. Масштаб обычно не меняет сути, так оно и вышло.
Но пока ещё медленно толкался локтями девяностый.
Ещё по весне на рынки завезли неведомого происхождения джинсы «пирамид» с неулыбчивым верблюдом на этикетке. Уже лето в разгаре, цена чуток упала, и Станислав как раз хотел себе именно такие. «Бананы» уже вытерлись и приобрели сероватый оттенок от частой стирки. Да и тесноваты, не без этого.
Из армии он вернулся полгода назад, впереди маячила свобода. Ага, равенство и братство, учитывая полное отсутствие денег, образования, родителей и талантов. То есть родители-то были живы и умеренно здоровы, но каждый в новой семье, а он потерялся между. Как человек на вокзале: там состав на север, там – на юг, а ему бы пирожное-трубочку с заварным кремом, бутылку «Буратино» и ни-ку-да не ехать.
Впрочем, после армейки больше подошло бы пиво, пусть тёплое и на разлив, рядом с дрожащими алкашами. Пусть. Так он сейчас и думал.
«Я-я-яблоки на снегу, розовые на-а-а белом», – завывал динамик над ларьком звукозаписи. Стас вздрогнул, песня была неновая, да и в части надоела ему до зла горя. Сержант Мурзоев закрутил эту пластинку до дыр.
На речку, что ли, съездить… Жара, лень. Глупо всё.
Станислав плюнул на покупку новых штанов: днём раньше, днём позже – какая разница. Бабка всё равно будет ругаться, грызть, старой закалки человек. Лучшая одежда по её словам – ватник, брезентовые портки и сапоги по колено. А что? Дёшево и практично. Поскольку жил он у неё, приходилось выслушивать все соображения.
– Ста-а-ас, здорово! Вот как раз шёл, думал, надо бы позвонить, а то ты в армию, из армии, два года пролетело, крепкий стал, здоровый, – затараторил Валенок. Блин, последний, кого хотелось бы встретить, но на базаре не увернёшься: кто попался случайно, тот и забьёт голову.
– Здорово, здорово, – солидно согласился Станислав. Пожал руку однокласснику, стиснул пальцы, тот аж скривился. А не фига, не попадайся! – Сам чего не служил?
– Да я ж это… Ну, мать меня в институт как-то, я и…
Понятно. Глиста штатская, уклонист.
– Зря. Армия из детей мужиков делает.
– Ну типа да. Слушай, а у тебя деньги есть?
Стас неопределённо пожал плечами. Футболка была ему после дембеля маловата, затрещала подмышками. Вот, тоже надо бы обновить. Работу бы нормальную, в грузчиках всю жизнь не походишь. Чёрт с ним, со статусом, платят мало. А своровать на станции нечего, не уголь же сумками домой переть. Водилой можно, права-то есть, но тоже тоска-а-а.
Солнце палило – смерть, даже худенький очкастый Валенок потом заливался. Да, пивка бы не помешало.
– Зачем про деньги спросил? – поинтересовался Станислав. Как-то не по-русски прозвучало, но после армии это частенько: мозгами первые полтора года пользоваться было запрещено, а последнее полугодие перед дембелем – уже и лень.
– Да если есть… – Валенок ткнул пальцем в переносицу, очки отчаянно съезжали на кончик потного носа. – Так можно на дачу ко мне махнуть. Мать приболела, а поливать надо, жара же. Заодно и прибухнули бы вечерком. Суббота же, завтра тебе не на работу?
Завтра – нет. Идея хорошая, на даче Валенковой матери он бывал ещё до армии, ничего так, уютно. Девок только нет, рядом депрессивная деревня, а в садовом кооперативе одни пенсионеры.
– На пару пузырей найду. Только это… По талонам же?
– Фигня. Самогона возьмём там в деревне, я знаю у кого. Вонючий малёк, зато прозрачный – слеза! – Валенок зажмурился от восторга, став похож на кролика из мультика про Винни-Пуха. Который «и незачем так орать!». Смешно.
– Точно нормальный, не потравимся?
– В натуре слеза! Я раза три брал. Да там и вся деревня, и дачники покупают, все живы.
– На электричке с Курского?
– Ну да! – радостно кивнул Валенок. – Да ты помнишь ещё, прикольно. В семь пятьдесят две вечера, билет не бери, там сейчас не проверяют. Не опаздывай!
Шустрый Валенок ввинтился в толпу, пропал, как и ни было. Руку на прощание жать не рискнул, понятное дело.
Прозвище Валенок огрёб ещё в школе, классе в шестом, когда на уроке географии вызвали отвечать про населяющие Америку коренные народы. Когда ни черта не учил, а язык подвешен от рождения, договориться можно до многого. Ацтеков в Канаде учительница ещё стерпела, китайских пиратов тоже, но эскимосы в валенках были уже перебор.
С бабкой разговаривать не хотелось, поэтому Стас шлялся до вечера по городу, с вокзала только позвонил, ударив кулаком таксофон – две копейки не деньги, но сам принцип! – бесплатно. Предупредил, что уедет на день. Бабка заворчала, начала что-то говорить, но он повесил трубку. Так, одна проблема… Валенок он же и есть Валенок, он же с голыми руками приедет. Нет в нём смекалки. В маленьком магазине при вокзале Стас купил еды: консервы рыбные, сырки «Дружба», полбуханки хлеба. Колбасу брать не стал, не бывает зелёной колбасы на свете.
Сложил покупки в спортивную сумку, которую прихватил ещё с утра, чтобы было куда положить джинсы, прикинул, что с деньгами. Впритык, конечно, но на «пирамид» пока хватало. Даже с учётом литра самогона – дешевле же водки должен обойтись. Присел на скамейку и начал ждать Валенка. Тот едва не опоздал, об электричке объявили дважды, но за пять минут до отхода примчался, тяжело дыша. Будто гнались за ним.
– Чего расселся? Давай, скорее, а то опоздаем!
Герой, блин, его же ещё и крайним сделал.
Станислав поднялся, не торопясь пересёк вокзал от входа до дверей на перрон, степенно перебрался через рельсы – дембели не спешат! – догнал там Валенка и уже вместе с ним зашёл в электричку, пыльной зелёной змеёй стоящую на втором пути. Успели. Двери, зашипев, закрылись, так и поехали. Дороги больше часа, скучно. Развлекали только нищие и назойливый дед с гармошкой, который наигрывал что-то из военных маршей. На сопках славянки. Стас даже хотел сунуть ему денег, но сдержался: самим мало.
Контролёров действительно не видать, поэтому весь поезд ехал «зайцами». С длинными ушами и летней серой шёрсткой, воняющей потом, семечками и ядом от колорадского жука.
– Дождь ночью обещали, – догрызая высохший на прилавке сырок, сказал Валенок. – Мать разоралась, говорит, дома сиди, чего там поливать. Еле вырвался. Но обещал завтра на сарай слазить, крышу починить. Поможешь?
Вот ты жучара! Полночи бухать будем, за его же счёт, а утром на крышу? Коз-зёл.
Вслух Стас ничего говорить, понятное дело, не стал – армия приучила помалкивать. Пожал плечами и нечто неопределённо буркнул, мол, завтра решим. Валенка устроило и это. Он облизал фольгу от сырка, поковырял её липким пальцем, добывая из складок остатки «Дружбы». Скомкал и выкинул себе под ноги, под скамейку. Посучил разбитыми кроссовками, заталкивая дальше, в глубину, виновато улыбнулся.
– Чего свинячишь?
– А, да плевать всем. Ты не привык ещё? Всем на всё плевать, жизнь такая стала.
– И что, без вариантов?
– Ага. – Валенок отвернулся, уставился в грязное окно, за которым мелькали бесконечные поля, перелески, редкие домики. Там, за окном, всё тоже было серым, немытым; вероятно, так же пахло креозотом и грязью, как и сам вагон.
Станислав задумался. Вообще-то жизнь изменилась, это он и сам заметил. Но чтобы настолько, что всем плевать? Понятно, лозунги выцвели и заплесневели, другие придуманы с трудом и вызывают только смех. Ускорение, перестройка… Мыло по талонам. И сахар. Говорят, из-за самогонщиков. Вот и проверим, куда народное добро девается, на какие цели.
От станции – приподнятой на метр платформы с ограждением, билетной будкой и табличкой «236 километр» до дачного посёлка шли уже в сумерках. Не доходя до дач, Валенок ткнул его в бок и показал на дорожку в стороне:
– Нам туда. Стемнеет – загребёмся стучаться, сейчас возьмём.
Сейчас так сейчас, невелика проблема. Он точно пока не устал, можно и прогуляться сразу в деревню.
Лаяли собаки, посреди пропахших пылью и навозов невысоких оград задумчиво промычала корова – не подоили, что ли, по пьяни? Нужный дом нашли быстро, Валенок оставил приятеля у калитки, забрав смятую кучу рублей: «Они чужих не любят, вдруг менты!», и скользнул во двор. К запахам деревни прибавилась нотка сырости, словно где-то неподалёку образовалось озеро. Небо над головой, и так уже почти чёрное, набухло облаками. Поднялся и сразу утих ветер, словно испуганный своей смелостью. Куда-то разом сгинули полчища комаров, досаждавшие от самого полустанка.
А ведь вольёт сейчас. И так вольёт, что смоет всё к чертям, вместе с деревней, дачами и самогоном. Ну и с ними, естественно.
Валенок тоже сообразил, долго торговаться не стал, уже выскочил на улицу с двумя бутылками беловатого раствора, заткнутыми плотными кляпами из газет.
– Слезы сегодня нет, – огорчённо сказал он. – Вот это только… Зато дёшево. Сказали, не отравимся.
Кретин. Мало того, что пришлось переться черти куда, так ещё и пить придётся дрянь.
Дождь тем временем не просто приближался, он обволакивал землю и всё на ней сущее, сочился изнутри травы и деревьев, разом отяжелевшей одежды и сумки изнутри.
– Муха-бляха! – озабоченно сказал Валенок. – Сейчас как даст… А нам ещё поле перебежать нужно.
Они уже вернулись на дорогу в дачный посёлок, достигли первых домов, но была одна беда: если идти по грунтовке, получалось минут на десять дольше, чем направо и напрямую через луг. Темно вот только, да и ливень…
Он уже был здесь. Рядом. Над и вокруг.
Беременное водой небо готовилось разрешиться могучим летним ливнем, ему плевать было на двух пацанов.
Они рванули через поле, по протоптанной поколениями дачников тропинке. Бежать даже в темноте было нормально, не оступишься, дождь пугал больше. В совершенно чёрном небе проскакали всадники на огненных конях, пока ещё редкие, словно передовой отряд молний. Разведка боем. Где-то далеко ухнул раскат грома, следом ещё один – ближе, звучнее. По голым рукам, по головам и земле начали глухо шлёпать первые, самые тяжёлые капли. Началось.
Валенок, даром что ещё там в деревне сунул Стасу обе бутылки – ну а чё, ты ж с сумкой! – мчался впереди. Его белая футболка как цель в тире мелькала перед глазами, не давая сбиться с пути. Тёмная полоса садов, в одном из которых и стоял вожделенный домик, была рядом – вот-вот, руку протяни. Но никак не успевали: дождь уже хлёстко мял вокруг траву, простреливал насквозь футболку и джинсы. Старые кеды Стаса начали шлёпать по мгновенно раскисающей тропинке, скользить. Он едва не упал, махнув в воздухе сумкой, в которой звенели бутылки. Снова поскользнулся.
– Давай! – крикнул Валенок. Он уже почти добежал до деревьев, за которыми виднелись заборы.
Станислав едва не упал ещё раз, притормозил: а что это он, собственно? И так уже насквозь мокрый, так хоть не грязный пока. И не надо.
Зашагал осторожно, медленно, чуть косолапя разъезжающимися ногами.
И ведь дошёл, не упал. Почти дошёл.
Небо над полем раскололось, ярко, до последней травинки осветив всё на земле. Извилистая молния ударила не вертикально сверху вниз, а затейливо, по диагонали, ломаясь на каждом повороте, ветвясь и треща неумолимой силой. Даже ливень, казалось, замер на мгновение, уступив место более страшному, мощному собрату. Гром хлопнул с такой силой, что Валенок даже присел у стоящего возле забора дерева. Но продолжал смотреть: такое вообще мало кто видел в этой жизни.
Яркая ломаная дуга столкнулась с землёй, весь мир дрогнул, а неторопливо идущий по тропинке Стас будто осветился изнутри призрачным сиреневым сиянием, весь: от коротко стриженой головы, ярко-рыжих волос, до мокрых кед. Даже сумка вспыхнула у него на плече, будто внутри внезапно загорелась гигантская прожекторная лампа.
Валенок едва не ослеп. Он сидел на корточках и тёр глаза, под веками которых никак не остывало сияние жуткой вспышки. Едва не плача, он нащупал ствол дерева, поднялся, опираясь. В глазах плясало дьявольское пламя молнии, не желая никуда деваться.
– Стас! – пискляво крикнул он. – Ну Стасик, ты живой?!
Ливень заглушал все звуки. Снова сверкнула молния, но уже в стороне, даже не над деревней, а дальше. Гром запаздывал. Гроза явно шла стороной, только вот…
– Станислав! – заорал Валенок, но вновь безответно.
Зрение вернулось минут через десять. На поле ничего видно не было, никто никуда не шёл, это уж точно. Парень испуганно осмотрелся, но выходить под дождь и шлёпать по грязи, пока не наткнёшься на покойника – а что того убило на месте, Валенок даже не сомневался, – ну уж нет! Страшно.
Да и бессмысленно, зачем ему это.
Он открыл заднюю калитку в заборе, до которой не добежал каких-то десять метров, дошёл до дома, отпёр дверь и включил свет: на веранде, потом в комнате. Хилые лампочки резали светом глаза, но оставаться в темноте было ещё страшнее. Зачем-то полез в ящик с инструментами, достал топор. Потом, уже с ним в руке, опомнился: дурак, что ли?
С кем сражаться, с ушедшей грозой или с покойником на лугу?
Сунул обратно, сел к столу и стал думать. У соседей вон свет горит, можно пойти, объяснить, попросить помощи, да только какой? Пенсионеры, бабка Зоя и муж её, Витёк, сердечник. Что они могут? Витька и просить не о чем, увидит труп – инфаркт. Бабка… Ну скажет, беги на станцию, к обходчику, телефон только там, «скорую» вызови. Так это Валенок и сам знал. Вот же блин, сейчас выпить бы для храбрости, а самогон у Стаса остался в сумке. То есть, пропал.
– Вот же хрень… – сказал он вслух. Это придало сил, приободрило. – Долбаная хрень в натуре. Жёваный крот. И епишкин пистолет…
Ну да. А что ещё скажешь? Валенок встал, покопался в материном шкафу, нашёл фонарик под квадратную массивную батарейку. Порылся ещё, нашёл и её саму, вставил, щёлкнул. Светит, но как-то неуверенно, блёкло. Сойдёт. Схватил дождевик с вешалки, накинул на себя, вышел во двор и медленно потопал к калитке.
Всё равно посмотреть надо, как он там. Может, живой. Вдруг. Хотя и вряд ли.
Мокрые ветки хлестали по дождевику, мутный жёлтый овал света выхватывал то забытое ведро, то грядку с полёгшим луком, то уложенную кусками старого асфальта тропинку. Вот и калитка, а за ней – невдалеке – поле.
– Стасик!.. – жалобно позвал Валенок и прислушался. Дождь почти затих, слышно было малейший звук, но никто не отозвался.
Он поводил фонарём по сторонам: трава, опять трава, тропинка из раскисшей грязи, вон отпечатки его кроссовок, уже оплывшие от воды, похожие на цепочку продолговатых ямок. Вздохнул и пошёл по траве, стараясь не наступать на полосу земли.
Станислав лежал лицом вниз. Совсем недалеко, чуть-чуть не успел дойти. Сумка, от которой шёл заметный запах горелого и кислого, валялась рядом. Валенок криво перекрестился зачем-то, хотя никогда верующим не был, подошёл к телу, остановился. Футболка на приятеле словно побывала в костре, под обгоревшими прорехами тряпки светилась кожа. Воротника вообще не было, будто хозяина последний момент рванул майку на груди: стреляйте, мол, сволочи!
Вот они и выстрелили.
Валенок неумело встал на колени, примостил у ноги фонарик, кое-как освещающий тело одноклассника, потянул на себя массивную тушу Стаса, стараясь перевернуть на спину.
– Э-э-э… – промычал тот. Валенок от неожиданности отпустил его плечо, отчего потерпевший, чуть уже приподнятый, снова рухнул в грязь.
Живой?! Фантастика…
– Стась, давай как-нибудь до дома, а? – жалобно сказал Валенок. – Хоть как-то? Сюда ж «скорая» не проедет, развезло всё.
Молчит. Раз только отозвался – и молчит. Вот же, блин. Как быть-то?
– Синий, – очень тихо, каким-то загробным голосом сказал Станислав, не делая ни малейшей попытки подняться. Вообще не двигался, только пробубнил:
– Весь мир синий. Весь мир вокруг синий…
Слова звучали невнятно, но Валенок расслышал и обрадовался, снова схватил за плечо, за руку, и рывком перевернул его на спину.
Передней части футболки вообще не было, одни обгоревшие обрывки ткани. Во всю грудь Стаса наподобие татуировки отпечатался причудливый извилистый след от удара молнии: сине-красный, с чёрными подпалинами, огромный и страшный, как врезавшийся на огромной скорости осьминог, ставший частью кожи. Щупальца ожога уходили подмышки, по животу вниз, под ремень с покосившейся бляхой.
– Ты меня слышишь? – спросил Валенок. – Встать можешь?
У него внезапно разболелась голова, словно вечер закончился как задумано, а сейчас наступило грубое похмельное утро, когда любой звук – горе, любой свет – издевательство. В виске билась, разгораясь, болезненная искра.
– Синий, – снова сказал Станислав. Похоже, он ничего не слышал. Лицо его, перепачканное грязью, мертвенно-белое, было перекошено застывшей гримасой; между на половину прикрытых век виднелись только белки глаз, будто кто засунул ему туда варёные яйца. Ни намёка на осмысленность.
– Вставай! – попросил Валенок. Ему сейчас стало даже жутче, чем сидеть в домике и думать об однокласснике как покойнике, на деле всё оказалось ещё страшнее. – Давай на дачу пойдём, отлежишься.
Стас открыл глаза. Они были налиты кровью, словно парень перекупался, а теперь вот выбрался на берег и пытается сообразить: где он, кто, почему так холодно.
Бычьи глаза, бешеные.
Упёрся мутным взглядом в Валенка, с трудом поднял руку, растопырив пальцы, снова уронил её на землю. Странно, но головная боль у приятеля от этого отступила, прекратилась почти мгновенно. Станислав с трудом разжал запёкшиеся губы, шумно сглотнул:
– Самогон…
– Чего, выпить хочешь? Вот эт-та номер… Лежи, лежи, я сейчас посмотрю!
Валенок вскочил на ноги, метнулся к сумке. Нет уж, спиртного этим вечером не видать: всё содержимое сплавилось в один комок, из которого торчали странно округлые края стекла, куски почерневшей фольги и острый срез жести от консервной банки. Воняло рыбой и протухшими яйцами.
– Слышь, чего: нечего нам пить! Расплавилось всё на хрен.
– Жалко. Печёт всё внутри, в груди, в голове… Надо залить. Надо.
Стас захрипел, но не потерял сознание, как боялся его приятель, а вовсе наоборот – рывком сел, помогая себе непослушными руками.
– Я видел её, Валенок.
– Да кого? – расстроенно бросив сумку, буркнул тот.
– Наверное, это ангел. Весь белый, с головы до ног, лицо белое, руки, плащ. Аж светится. И в руке меч, не брешут в церкви, как есть меч.
– А почему «она», если ангел? Они ж мужики.
– Сам ты мужик… Она это была. Вся в белом, светится, а глаза – чёрные. И тут я понял, Валенок, я вообще всё понял. Жизнь – собрание ненужной дряни в месте, которого мы не знаем.
«Скорая», вызванная от обходчика, приехала только утром.
Пациент был жив, умеренно здоров – Валенок даже хотел, чтобы одноклассник был компактнее, очень уж тяжело тащить такую тушу на дачу почти волоком, – но совершенно свихнулся. Он то узнавал приятеля, то называл его сержантом Мирзоевым, то вдруг вытягивался на топчане, куда сгрузил его уставший Валенок в струнку, пытался поднести руку к голове, сложив пальцы лодочкой и хрипло орал: «Так точно, товарищ капитан! Рядовой Анциферов по вашему приказанию прибыл, разрешите выполнять?».
Похмельный фельдшер, пожилой уже, небритый и равнодушный, осмотрел Стаса. Пощупал пульс, померял давление, с некоторым даже интересом изучил след от ожога молнии.
– Психическое это что-то, – сказал он Валенку. – Не наш профиль, но до больницы довезём. Родственники есть?
– У меня? – растерялся тот.
– Тоже дурак, что ли? Всех тут молнией шибануло? У него, – он махнул рукой в сторону Станислава, который на прибытие медицинской помощи так и не отреагировал, разговаривая с многочисленными, но, увы, невидимыми собеседниками.
– Ну он это… У бабки живёт, в городе. Я адрес знаю!
– Вот в психушке и назовёшь, собирайся уже, поедешь с нами.
Так и осталась крыша сарая в этот раз непочиненной. Фельдшер сходил к машине за раскладными носилками, втроём с водителем они перетащили на них дюжего Стаса и отнесли в «скорую». Валенок ехать не особо хотел, но и бросать так пострадавшего было западло.
Не по-пацански.
Из психиатрического отделения Станислава выпустили через год, как раз во время путча.
Пока на экране мямлили говорящие головы комитета-по-спасению-неведомо-от-чего, а по Москве хозяйски перемещались танки Таманской дивизии, к Валенку домой явился похудевший, больше похожий на наряженное в длинную холщовую робу пугало, приятель. Был он почему-то босиком, без вещей, с одним только тощим мешком на лямках, висящим на плече.
Уколол взглядом протянутую руку, но жать не стал.
Отстранил с порога и сразу пошёл к матери Валенка, закрыв за собой дверь. Тот так и остался в прихожей, недоумённо протирая очки. О чём был разговор – да и разговор ли? – Валенок так и не узнал. Мать и жутко изменившийся за этот год Стас вышли из комнаты, причём мама почти плакала, совала пачку денег, все их накопления, в руку гостя.
– Со мной поедешь, – сказал тот однокласснику. – Собирайся.
– В смысле?.. – начал было тот, но наткнулся на бешеный взгляд и замолчал.
Глаза Стаса теперь не были красными, налитыми кровью, пугающими. Обычные человеческие глаза, карие, с еле заметными жёлтыми искрами, они просто давили, топили собеседника на месте. Ни спорить, ни что-то обсуждать желания не было.
– Стас… – всё-таки прошептал Валенок.
– Велением Господа нашего и присных Его принял я имя Добросил, им и называй меня впредь. Твоё поименование тоже близко, ибо собираю я учеников и соратников. Так будет.
Валенок вскинул голову, но не произнёс ни слова. Просто посмотрел в глаза приятеля… а, да какого, к бесам, приятеля – Учителя! – и пошёл к себе в комнату за вещами.
Сюда он больше не вернётся, это было понятно сразу.
Добросил тем временем взял деньги у матери Валенка, небрежно, словно старую газету, скомкал, сунул их в заплечный мешок. Прошёлся по квартире, иногда останавливаясь то у книжных полок, то перед картинкой на стене, изображающей заснеженную деревню, то у окна, внимательно глядя вниз. На детской площадке играли в песочнице малыши, рядом на скамейке бабки возбуждённо квохтали, обсуждая что-то. Не иначе, последние события в столице: «Лебединое озеро» всё-таки гениальное музыкальное произведение.
Шедевр мастера. Та-та-тата, тарам-пам-пам.
– Мир слаб, мир неустойчив и холоден, – внезапно сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Спастись и победить может только братство, союз связанных между собой душ. Братством силы нарекаю его я, и сегодня первый апостол последует за мной во имя спасения.
Он обернулся к Валенку, стоящему уже за его спиной в готовности, с рюкзаком, набитым вещами.
– Волею ночного ангела и адского огня, брат мой, нарекаю тебя… В голову ничего и не приходит. Ну пусть, Силохват Первозванный. Да. Коряво, конечно, извини. У меня с фантазией туговато сегодня.
И приятель, и его мать слушали Стаса с совершенно пустыми глазами, словно куклы. Можно матом ругаться, можно псалмы петь – им всё равно.
Он усмехнулся. Его путь – никакое не будущее братство, это так, кормовая база. Его путь могущество и одиночество; у богов не бывает друзей.
Добросил поднял руку, словно показывая кому-то дорогу. Валенок вздрогнул, его мать опёрлась о стену, будто внезапно обессилела. На детской площадке, прямо из песочницы, поднялся небольшой вихрь, крохотное рукодельное торнадо, закрутилось в воздухе штопором, поднялось на несколько метров вверх и упало колючим дождём. Песок обрушился на детей, на заткнувшихся наконец бабок, ссыпался вниз будто из ладони великана.
– Поехали, брат Силохват. Поехали. Нас ждёт великое будущее.
02. Obsession
Цепочка следов по дуге уходила между деревьями.
Ветер стирал отметины на снегу, завывал, щедро сыпал снежными зарядами. Перепуганный заяц мчался, не обращая внимания на погоду – сейчас бы под куст, да отсидеться, но нет. Невидимое и неслышимое гнало его подальше отсюда, куда угодно, лишь бы не оставаться на месте – навстречу волкам, под ружья охотников, пусть даже на присыпанную снегом дорогу. Плевать.
Он бежал, и его можно было понять.
Разное можно встретить в русском лесу: знакомое и непонятное, тревожное и до боли родное. Такие уж у нас края, непредсказуемые, словно национальный характер.
С хитринкой, но добрые – просто очень глубоко внутри.
Вот эти, например, три десятка построек в лесу, обнесённые высокой – метра четыре, повыше иных деревьев рядом – оградой, гордо именовались городом. Хотя раньше, при советской власти, даже до деревни или хуторка они никак не дотягивали. Ферма она и есть ферма, постоянное место жительства для коров перед тем, как их, сердечных, отправят на мясо в скотобойню, где всё давно пропахло страхом и кровью.
Пусть не людей, только бурёнок, но всё равно – некогда Божьих тварей, тут уж как ни крути.
Но не так давно это стало городом: так решил с момента основания (а на деле, конечно, захвата пустующих строений, к которым и дорога, и действующая – о, чудо! – линия электропередач вели со времён упомянутой власти) глава братьев Добросил. Упоминать этого человека вместе с его пышным титулом от братьев требовалось в письменном виде с больших букв, а на словах – с почтительным придыханием, делая возвышенное выражение лица. Ну а что, имя у него такое. Тщательно собранное из красивых кусочков им самим, будто новомодный паззл – сопливым мальчишкой.
Затем и он изобрёл имена остальным братьям, да и всему посёлку заодно.
Город Братское, так-то вот. Потому как расположилось здесь Братство Силы (насчёт букв и выражения лица поступать таким же образом), средоточие талантов и единственная верная религия на всём постсоветском пространстве. Никаких обещаний загробного блаженства, торжества духа и спасения души, если что; всё, как в хорошем ресторане – здесь и сейчас.
Но, как и в кабаке, кто-то открывает с поклоном двери и принимает в гардероб шубы, другие таскают баки с помоями, а самый удачливый вальяжно сидит за столом, благосклонно кивая: да, ещё немного шато ляфон-роше, благородный напиток, господа присутствующие!
И омаров, непременно, омаров.
Все они – люди, все присутствуют в ресторане, но насколько отличаются их, занятые волею судеб, позиции. Зато обещанное исполняется при жизни.
Брат Сильяк (чем ниже статус, тем проще придуманное имя, такова была обычная практика Добросила) дежурил сегодня на воротах. Само собой, он был не один – недалеко в караулке, тесноватой и холодной по зимнему времени, сидели ещё трое, – а он вот мёрз непосредственно у левой створки, повесив автомат на шею. Сжимал и разжимал кулаки в паршивых нитяных перчатках – холодно! Возле правой створки, под таким же навесом, который если от чего и спасал, так только от снега за шиворот, топтался на месте напарник, брат Светон.
Струйки пара от дыхания замерзали в паре десятков сантиметров от лица, мороз-то градусов двадцать, не меньше. И ветер, чёртов ветер, воет как собака над покойником, глуша остальные звуки.
– Когда смена? – хрипло прошептал Сильяк. – Замёрз уже к гребеням, прости меня, Сила.
Брат Светон пошуршал насквозь промороженной телогрейкой, потопал ещё ногами – кирзачи тоже не по погоде, потом неохотно откликнулся:
– Как темнеть начнёт – сменят. Часа через четыре…
Почесался, звякнул антабкой автомата о карабин ремня, устраиваясь удобнее, после чего всё-таки сказал:
– Брат…
Обращение друг к другу именно так было обязательным. За этим строго следили все Высшие Сильные, да и рядовые братья не упускали возможности настучать на ослушника. Просто Светон сильно злился из-за проигрыша в карты – запрещённые братьям, конечно, как выпивка, сигареты, чай, кофе, женщины и масса остального, – но оставшиеся одной из немногих отдушин в скучноватой жизни рабочей силы. А Сильяк вчера сел играть с ним в паре в «козла» и пару раз словно нарочно подкладывал крестовую даму под чужую семёрку. Вдвоём они продули противникам месячную порцию дефицитного сливочного масла. Каждый.
– Спасибо, брат Светон! – подчёркнуто вежливо отозвался Сильяк. Ему было стыдно, но поделать-то уже нечего: проиграли так проиграли. – А давай вечерком…
Увы, но его предложение осталось невысказанным. Учитывая дальнейшие события, видимо, навсегда: за оградой, перекрывая вой ветра, взревел мощный двигатель. Это же на дороге, побери её Сила, совсем рядом с воротами! Из караулки выскочил на звук брат Мироправ, старший смены, на ходу натягивая телогрейку. Автомат, который он держал за ствол, волочился по снегу, загребая прикладом, ремень зацепился за плохо приколоченный кривой порог. Мироправ дёрнул оружие, едва не оторвав доску.
– Что за хрень?! – крикнул он. – В ружьё!
– Чего там? – встрепенулся брат Светон. – Эх, жаль собак всех извели, они б раньше почуяли…
За оградой, уже не таясь, тоже орали что-то.
Двигатель рыкнул громче, потом ворота, казавшиеся мгновение назад надёжными как скала, рухнули под мощным ударом. Из обломков досок, крепящего бруса и металлических полос оковки высунулось рыло грузовика – обрешеченное, с усиленным приваренными железными клыками бампером. «Урал» проломил себе дорогу окончательно и уже не останавливался. Из кунга посыпались автоматчики, неуклюжие из-за бронежилетов и непривычных толстых шлемов с забралами, но довольно меткие: Мироправ так и не успел перехватить автомат для стрельбы, как в него уже попало с пяток пуль. Откинуло назад, изломало, оставило остывать в замерзающей вперемешку со снегом крови. Телогрейка, которую он успел надеть наполовину, сунув одну руку в рукав, светилась теперь клочьями ваты из дырок.
– Твою ж Силу! – выдохнул Светон, вжимаясь в свою караульную будку. Выставил ствол, но не успел больше ничего. Один из автоматчиков на бегу выстрелил из подствольника, превратив в решето и доски, и тело, и остатки воротного столба рядом.
Сильяк осел в своём гнезде, сжался, съёжился, стараясь стать незаметным и маленьким. Как в детстве, когда отец пьяным приходил со смены, сделав небольшой заход в «наливайку». Шапка от резкого движения съехала на глаза, но поправлять её не было ни малейших сил. Так он и сидел, слепой и жалкий, пока кто-то из пробегающих мимо не всадил милосердную очередь прямо в ушанку, прервав страх близкой смерти полной определённостью.
Как караулку закидали гранатами, брат Сильяк уже не видел.
За первым «уралом» в проёме ворот показался второй, за ним пара легковушек. Все они хрустели остатками досок, вминая их в снег, слышались команды. Бойцы в шлемах и бронежилетах из неорганизованной толпы рассредоточивались по группам, у каждой из которых была своя задача.
Рассыпались, выдвигаясь к строениям бывшей фермы.
Последней подъехала белая «волга», из которой неторопливо выбрались сперва водитель, немедленно сунувший в рот сигарету, и двое мужчин в дублёнках и норковых шапках, похожие – из-за одежды и выражений лиц – как близнецы. Только один был повыше, а поверх тулупчика у него висела кобура на армейском ремне. Второй, не толстый, но довольно плотный, мясистый, снял шапку, вытер почти лысую голову рукавицей, пригладил усы и сказал:
– А что, Комаров, пожалуй, что и справились?
– Николай Николаевич, не готов согласиться. По нашей информации…
То ли день был такой, что фразы обрывались на середине, то ли место, а, возможно, всё вместе совпало, но и он замолчал на полуслове.
Над самым большим строением Братского, перестроенным из фермы с потугами на дворец, но так и оставшимся сарай сараем, просто огромным, треснула крыша, словно кто-то изнутри ударил вверх гигантским кулаком. Взвился плотный столб дыма, больше похожего на нечто искусственное из-за высоты и аккуратных ровных очертаний. Эдакая прозрачная колонна, внутри которой, не имея возможности расползтись в стороны, клубилось, выстрелив вверх, нечто. Да и цвет удивлял. Не серый, не чёрный, а скорее зеленовато-жёлтый, как у неведомого отравляющего вещества.
– Атас! – заорал один из бойцов. Группа захвата, уже было подобравшаяся к окнам и невысокому крыльцу с навесом, отхлынула назад. Сверху на снег полетели обломки досок и шифера, задевая самых неповоротливых.
– Началось… – хмуро сказал тот, что с кобурой. – Пока наш агент не отработает, не прорвёмся.
– Да ты шутишь, Комаров! Полроты спецназа, да ещё сейчас пулемёты развернут…
Крыша тем временем рассыпалась окончательно, но обломки теперь не падали вокруг, их словно притягивал дымный столб. Откуда-то изнутри начали вылетать кирпичи, осколки стекла, блестящие на сонном зимнем солнце, грубо сколоченные табуретки, посуда. Всё это никуда не падало, вращаясь ускоряющимся торнадо вокруг зелёной колонны дыма, набирая скорость и издавая заметно усиливающийся гул, треща и сталкиваясь в воздухе.
– Семёнов, Доценко, Курбанов! Тащите гранатомёты!
– Есть!
Вразнобой, но бодро. Однако, Комаров был настроен пессимистично, несмотря на оружие, появляющееся из кунгов силами многочисленных бойцов
– Николай Николаевич, я же просил подождать. Агент Физик не обезвредил источник силы этих… сектантов, а без этого мы можем проиграть.
– Физики-шизики… – проворчал начальник. – Москва добро дала? Дала. УВД мы от этих игр отстранили. Давай, командуй уже своими, хватит тут мистику разводить.
Но, несмотря на грозный вид толстяка в дублёнке, мистика и не думала прекращаться.
Гул стал нестерпимым, вращение мусора и остатков крыши слилось в уже неразличимую глазом мелькающую обёртку дымного столба. Соседние с гигантским сараем строения, из которых выбегали люди, начали трещать и рушиться одно за другим. Стены шли трещинами, крыши сами собой проваливались внутрь, окна с треском выгибали рамы, вылетали наружу, метя двор хрустким звоном. Гранатомётчики несколько раз выстрелили по «дворцу», по самому столбу над ним, но тщетно: заряды уносило куда-то в сторону, они рвались, осыпая осколками снег, перепуганных братьев, секли ветки заснеженных деревьев.
Говорить, даже кричать стало невозможно: жуткий гул перекрывал все звуки, гасил их, впитывал в себя. Земля под ногами ощутимо дрожала. Несколько бойцов упало, не выдержав тряски.
– Бом-м-м! – Будто ударил где-то совсем рядом огромный невидимый колокол. – Бом-м-м, бом-м-м.
Нечто неясное, но ощутимое будто надавило сверху, сам воздух, кажется, сгустился. В голове словно защекотало что-то изнутри. Под черепом послышались злые нетерпеливые голоса, которые что-то бормотали, советовали, командовали. Впрочем, ни единого слова различить было невозможно, как ни прислушивайся.
Николай Николаевич скинул шапку, бросил её на снег, обхватил голову руками. Лицо его исказилось мукой, словно он был матёрым преступником, но всю жизнь злодействовал с дорогой душой, а теперь – только сейчас! – у него проснулась совесть и начала есть его поедом, грызть, превращая гнилое существование в сущий кошмар.
Но Комаров, который пока держался, не уступая чьему-то давлению, уже тащил начальника в машину, которую перепуганный водитель успел развернуть к выезду, когда с последним, седьмым ударом колокола вся обёртка столба внезапно остановилась, прекратив вращение, распалась на составные части.
Николай Николаевич разинул рот, собираясь что-то скомандовать, но уже не успел: всё доски, шифер, стекла, кирпичи, несколько поднятых вихрем людей и тьма-тьмущая разнообразного мусора, висящего в воздухе, вдруг выстрелила во все стороны, прожигая огромными искрами воздух, жаля и разрывая на своём пути всё.
Эдакий бенгальский огонёк в честь грядущего Нового года.
Даже взрыв осколочной бомбы в воздухе над Братским не произвёл бы подобного эффекта. Из полусотни бойцов в живых остался хорошо если десяток, остальных или разорвало летящим на огромной скорости мусором, или покалечило менее заметно, но насмерть. Братья – из тех, что оказались на улице, – полегли почти все. Насколько было видно Комарову, который успел свалить начальника на снег за машиной, и теперь выглядывал из-за бампера, среди них были сплошь мужчины. Секта, ну да…
Водителя убило наповал длинным вытянутым куском шифера, который рассадил пассажирскую дверь и наискосок разрубил человека. «Волга» сплошь была посечена осколками, залита кровью и закидана шматками непонятного мусора.
Но оба начальника неудавшегося штурма выжили.
– Подмогу… Подмогу вызывай, Комаров! – охнул Николай Николаевич. – Ментов, МЧС, армию, пожарных, чёрта лысого! Давай!
– Не паникуйте, – буркнул тот. – Операция пойдёт по плану, просто мы рано начали.
За проломом на месте ворот послышались сирены. Николай Николаевич встрепенулся, привстал, опасливо поглядывая на дымный столб – тот был уже не зеленовато-жёлтым, а багровым, с чёрными всполохами внутри. Зато гул исчез, и никакие невидимые колокола не разрывали воздух. Стояла тишина, нарушаемая только стонами раненых, потрескиванием пламени горящего рядом с «дворцом» домика, от которого тянуло ароматами нехитрой кормёжки, да звуками сирен.
– Вот сейчас бы штурм начали, людей бы сохранили, – задрав рукав дублёнки, Комаров глянул на часы. – Но мы ж спешим всегда, торопимся…
– Не умничай. Бабы новых нарожают, – сказал толстяк. – Куда ж шапка-то улетела, мать её… Не мог меня аккуратнее прикрыть?
Столб вдруг мигнул, как умирающая лампа дневного света. Один раз, другой, потом пропал начисто. Мистика кончилась, настало время суровой реальности.
– Товарищ майор, пора? – вынырнул из-за ставшего горбом капота искалеченной «волги» боец. Перемазанный кровью, но на вид целый. – Этап три?
– Давай, Семёнов. Сил хватит?
– Двенадцать бойцов… Да должно, если там больше ничего такого… Пакостного.
– Добросила этого живым брать, помнишь? Непременно живым. Агент сказал, в нём все непонятки. Надо допросить.
Боец козырнул, перехватил автомат удобнее и, пригнувшись на всякий случай, рванул к своим.
Сирена провыла совсем рядом, потом в пролом на месте ворот медленно, чтобы не повредить шины, вкатилась «скорая».
– Реанимация? Кому тут реанимация, зачем, Комаров?!
Тот поморщился. Генерал, конечно, большое начальство, но почему чем больше звёзд, тем тупее носитель? Впрочем, вопрос риторический. Хорошо, хоть с коньяком всё не так.
– Согласно подписанному вами плану, Николай Николаевич! – подобрался майор, вытянулся, но козырять не стал. Перебор это. – Третья фаза операции.
– Да? Ну, добро, – с сомнением откликнулся начальник. – А кого лечить будем?
Тем временем бойцы выполнили первоначальный замысел: трое ворвались в разрушенное здание «дворца» через двери, ещё трое – в выбитые ураганом окна, благо сделаны те были низко и залезть в них даже во всей штурмовой амуниции оказалось несложно. Внутри послышались выстрелы, приглушённо хлопнула ручная граната. Потом, после паузы, вторая. Комаров поглядывал то на врачей, обходящих раненых, то на вторую «скорую», уже обычный «рафик» без броской надписи «Реанимация» на бортах. Один из «уралов» тронулся с места, объезжая остатки дворца. Во втором признаков жизни не было, ветерок трепал лохмотья брезента, закрывавшего кунг.
– Молчишь чего? – уточнил генерал. – Кому «скорые»?
– По моей информации, лидер секты сдаваться не намерен. Неоднократно говорил о том братьям на проповедях, значит, попытается покончить с собой. Попробуем помешать, он нам нужен.
Николай Николаевич кивнул и отошёл в сторону, с интересом глядя по сторонам. Зрелище, конечно, впечатляло, но он же начальник, офицер… А ведёт себя как турист, блин.
Первым из покосившегося огромного сарая, без крыши и окон, бойцы вытащили худого паренька лет двадцати пяти. Тот шёл бы и сам, не сопротивлялся, только ноги его явно не держали. Норовили заплестись одна за одну, уронив хозяина в снег. Наряжен ведомый был в чёрную робу – Комаров от него же и знал, что это одежда братьев низшего ранга.
– Вон, Николай Николаевич, нашли агента Физика. Всё получилось, значит.
– Всё забываю спросить, – откликнулся генерал. – А почему «физик»?
– Да он политех местный закончил, вот долго и не думали…
– А конспирация?! Наоборот, художником надо было назвать. Или скульптором.
– Виноват. Так точно, учтём на будущее.
Конспиратор хренов… От кого таиться, спрашивается? Союза четыре года как нет, потенциальный противник стал нереальным другом. Впрочем, логично, чем больше путаницы – тем оно вернее. Иначе генералом не стать.
– То-то же! – наставительно сказал Николай Николаевич. – Ты машины ещё вызвал? Обратно на этом не уехать. И Сизарев погиб… Надо похлопотать, медальку ему посмертно оформить.
«Лучше бы пенсию жене. Или детям помочь потом, – а их двое, – с поступлением в институт потом» – подумал Комаров, но промолчал. Его мысли никого не интересовали.
– Товарищ генерал-майор, товарищ майор! Агент Физик доставлен, – козырнул Семёнов. – В «скорую» его? А то плоховат что-то парень.
Услышав свою кличку, парнишка старательно вскинул голову. Нижняя губа прокушена, кровь на подбородке, на шее, пятнами на чёрной робе.
– Они там… В подвале все. Люди-пища, в смысле… Я как вы приказали, таблетку принял, легко так стало, а шприцами уже потом. Их всех.
– Ты герой, – тихо ответил Комаров. – Много там?
– Восемь человек, – тихо ответил агент. – Было восемь. Человек. Там было… В подвале. Шприцами… Они ж в трансе, не сопротивляются, ходишь и колешь, ходишь и…
Он, словно из спины выдернули позвоночник, разом обмяк и стал оседать на снег. Хорошо, что бойцы с обеих сторон контролировали, подхватили под руки.
– В «скорую», конечно. В обычную, Семёнов, в обычную! – прикрикнул Комаров. – Реанимация у нас для зверя покрупнее.
Медики приняли парня и уехали, оставив разбираться с остальными ранеными начальству операции. Кухонный домик разгорелся не на шутку, остро воняло дымом. В гигантском сарае снова выстрелили, причём звук не автоматный: из ружья кто отстреливается, что ли? Бойцы аккуратно сдали обмякшего агента врачам и бегом вернулись на помощь своим. Комаров снова подумал о коньяке: ведь есть же дома, есть, и фляжка в наличии, а вот взять не подумал. Досадно. А холод здесь собачий.
– Что-то долго они, – с досадой сказал генерал. – Их там много этих… адептов?
– Семь человек, Николай Николаевич. Да это не страшно, они без подпитки ничего не смогут. А ребята у нас тренированные. Золото мужики. Справятся.
Первыми выбрались два бойца, неся третьего. Положили на снег у крыльца, один из товарищей стащил с лежащего шлем, приложил пальцы к шее. Второй мотнул головой, негромко сказал что-то, перекрестился. Потом появились ещё двое, эти волокли уже противника – тело откормленного мужика с короткой бородкой, босого, одетого в окровавленное белое рубище. С искажённого лице косо свисали очки, зацепившись дужкой за одно ухо. Похоже, наповал.
– Всё уже, – сказал Комаров. – Адептов вон тащат. Добросила заберём и уедем. В «урале» нашем и уедем, товарищ генерал-майор.
– Холодно в нём, – ворчливо отозвался тот.
– Мы вас-то в кабину, там печка. Всё нормально.
Бойцы теперь появлялись один за другим, таская убитых адептов Братства Силы. Но главного, Добросила, пока не было: Комаров знал, что тот рыжий, огненного такого окраса, не ошибёшься. Носитель, мать его, Силы. Тварь такая. Кто бы ожидал эдаких спецэффектов, хотя агент и предупреждал, что ребята на многое способны…
Казалось, ерунда, а оно вон как вышло.
– Кажись, он? – оживился Николай Николаевич. – Точно, он. Рыжий, волосья длинные!
Трое последних бойцов вынесли из «дворца» безжизненное тело в белой длинной рубахе. Никто из них в него не стрелял, повинуясь приказу, но главарь справился и сам: из шеи густо стекала кровь, даже отсюда обоим офицерам была видна жуткая рваная рана. К крыльцу с визгом покрышек подскочила реанимационная машина, врачи уже суетились рядом, один втыкал капельницу, второй приложил к осунувшемуся, бледному от потери крови, лицу главного адепта кислородную маску.
– Просрали, майор, да? Просохатили, не уберегли? Тьфу, блин… Спецна-а-аз, – с досадой выделил последнее слово генерал. – Болваны. Лично прослежу, чтобы все, включая тебя, в Магадане собачьи будки сторожили.
Комаров скрипнул зубами, но промолчал. Смотрел внимательно на «скорую», словно от его цепкого взгляда умирающий глава секты должен был встать и пойти. Но нет: не встал. Так на руках его в реанимобиль и занесли, «скорая» взвыла сиреной и в крутом развороте промчалась через бывшие ворота, продолжая голосить где-то в лесу, удаляясь.
Что смогут – сделают, но люди не боги.
Вот это Комаров уже произнёс вслух, не опасаясь проститься с единственной звездой на погоне, разменяв её на три-четыре помельче.
– Не боги, это да… Даже не экстрасенсы. Ты мне объясни популярно, на кой нам эти кашпировские вообще сдались? Аланы чумаки, блин. Столько народу положили…
Комаров уже вёл генерала к «уралу». Операция не была закончена, само собой, надо ещё обыскать посёлок, вывезти выживших братьев для допроса, поставить охрану. Трупы в конце концов утилизировать. Ну и сделать это всё тихо, не привлекая внимания озверевших газетёнок, падких на любой скандал. Но это всё без них. Семёнова – за старшего, подкрепление уже в пути, справятся.
– А, Комаров, вот ещё что скажи: что они жгли в своём сарае, что дым такой странный?
М-да… А честно скажешь: дурак – обидится не на шутку. Генерал-то человек злопамятный, да и властью не обделён.
– Николай Николаевич, тут дело мутное такое. Я уже докладывал, но вы делами были заняты. Секта эта, Братство Силы…
– Этих братств как грязи сейчас. Белое, чёрное, серо-буро-малиновое, – перебил его генерал. – Эти-то чем отличаются? Бабла с дебилов настригли, ферму вон заново отстроили и дальше народ завлекают. Верно же? Наркота у них тут или что, почему Москва на ушах стоит? Ты-то разбирался, а мне некогда.
Ну да, ну да… Жена, любовница, опять же дачу стоят добрые люди ускоренными темпами в Берёзовке – какие уж тут секты.
Не до сук, как любит говорить друг Вадим, товарищ старлей Пятницкий.
– Ну да, внешне всё как обычно. Секта. Наверху Добросил, плюсом шесть высших адептов… было, – глянув на ряд мёртвых тел у крыльца, аккурат шестерых в белом и двоих в бронежилетах, уже без шлемов, глядящих стеклянными глазами в низкое зимнее небо. – Внизу братья. Одни – так называемые люди-пища, это Физик сказал, так их называют. Ну и послушники, вроде как братья, но совсем низкого разбору: подай-принеси, да охраняй старших.
– И чего?
Комарову мучительно захотелось засветить начальству в лицо кулаком. Со всей дури, чтобы зубы на снег веером. Но сдержался, конечно, закалку советского офицера не пропьёшь.
– Прикол в том, что это реально работает. Мы не знаем как, но факт: Физик подробно всё донёс. Люди-пища впадают в транс, они как бы батарейки для высших адептов, за счёт которых те получают необычные способности. Столб тот же, мысленное давление и даже подчинение, перемещение предметов. Много чего, вроде, получается. Людям во время мистерии не по себе, конечно, а собак вон вовсе перестреляли, они с ума сходили, когда рядом это всё.
– А люди-то к ним зачем шли? В батарейки или вон ворота охранять? К Предо… Бредосвину этому? Ясно же, что никто высшим не станет, – по-житейски мудро рассудил генерал, забираясь в кабину «урала». – Водила, в кузов давай, Комаров поведёт. Ага, давай-давай. Заодно всё подробно и расскажешь. Да и теплее здесь.
Майор медленно и аккуратно развернул тяжёлый грузовик (чёрт, пять лет такую дуру не водил, не застрять бы где по неопытности), проехал ворота и начал рулить по лесной дороге, одновременно рассказывая.
Приходилось ещё и упрощать, учитывая неглубокий ум начальника.
– Они, когда подходящего для себя человека находили, первым делом его включали в группу высших адептов. Давали на вкус попробовать возможности, так сказать. Ну и обещали… Лично Добросил и обещал: год-другой, и станешь ты, брат, высшим. И ведь работало всё… Физик сказал, у него самого дар пирокинеза открылся… ну, это на расстоянии огонь зажигать. Ощущения, говорит, непередаваемые, такое чувство силы и власти, что ух! Но только в трансе, иначе никак. Нам ещё повезло, что высшие адепты не особо какими-то боевыми способностями владели. Так и то сколько…
Он осторожно объехал здоровенную яму посреди дороги. «Урал», конечно, зверь машина, но и его опрокинуть можно с непривычки. Газанул и покатил дальше.
– Да ну, бред это… Готовьте крэмы и лосьоны, заряжаю вашу воду. Тьфу.
– Ну… Вы ж видели, какая чертовщина творилась в посёлке? Так что разбираться надо. Если рыжего откачают, конечно.
Грузовик слегка вилял на раскатанных местах дороги, но пёр в город вполне уверенно. Один раз пришлось уступить дорогу встречной колонне: вот тут уже и пожарные, и ещё «скорые», и три милицейских бобика. Теперь терять нечего, начальнику УВД, под благосклонным взглядом которого и захватывали Братское, ничего не поделать. Поздно. Надо потом разобраться, чем Добросил купил высокое ментовское начальство.
Николай Николаевич нахмурился и дальше ехал молча, переваривая услышанное. Конечно, в Союзе вся эта потеха была невозможна. Слухи ходили про людей с необычными способностями, но так… Джуна вроде Брежнева лечила, ещё что-то под большим секретом шёпотом говорилось. На кухне, с открытой на полную водой из крана, чтобы подслушку обмануть. Опять же, американцы мутили свои подобные программы, а тут вон как всё расцвело.
– Ну, понял, – наконец прервал он молчание. – А нам-то на кой чёрт этот экстрасекс?
– Не могу сказать, товарищ генерал-майор. Московским товарищам виднее. Вы на своём уровне, а мне тут полковник один лично названивал.
– Да какие они уже товарищи… Господа все. Казино, акционеры и инвесторы.
– Так точно. В смысле, никак нет. Устав-то никто не отменял, значит, товарищи.
– Борзый ты, Комаров. Или пойдёшь далеко, или шею свернёшь. Тебе сколько, тридцать два? И уже майор? Да уж.
«Урал» въехал в город, промчался мимо пару усиленных милицейских постов, удивлённо провожающих глазами дыры в брезенте и специальные номера. Бдят.
Это хорошо, что бдят, если вспомнить, что в Чечне второй год всё… не очень.
Комаров лихо затормозил у главного входа Управления, высадил генерал-майора, отдал ключи водителю, а сам пошёл в кабинет. Дел накопилось до чёрта, вопросов к нему будет много, поэтому сперва позвонить в больницу. Сейчас главное, чтобы этот рыжий деятель не сдох, очень уж плохая рана. Потом уточнить, что с Физиком, не поехал ли он крышей – таблеточку перед расправой с людьми-пищей он принял оч-чень непростую, и покрепче люди ломались.
Ну и отчёт в Москву, обстоятельный, комплексный, чтобы всё красиво было.
А всё же интересно: вот если бы самому в этот самый транс впасть, чтобы он сумел делать? Хорошо бы предвидеть будущее, отсюда, из девяносто пятого. Новый век скоро, новое тысячелетие. Ведь не может же всегда всё быть так погано, как сейчас.
Никак не может.
Он посмотрел на стену над столом: с одной стороны Дзержинский, элегантный как потрет средневекового инквизитора, с другой – опухшее рыло гаранта.
Так и живём, в единстве и борьбе… Кофейку бы надо попросить у Пятницкого, благо кабинеты рядом. Рабочий день, считай, только начался.
Комаров подошёл к окну, за которым лениво кружились снежинки. За спиной, в углу, мурлыкала так и не выключенная с утра паршивая китайская магнитола «Шанхай», у которой из россыпи весёлых разноцветных светодиодов вокруг динамиков работали всего несколько. Они-то и мигали неживыми синими и красными огоньками, никак не попадая в ритм меланхоличной песенки, исполняемой тонким голосом.
Комаров прислушался.
Ну да, ну да… Даже подпел пару строчек себе под нос:
I could wait night and day
Be the sky blue or gray
In my heart night and day
For your love to stay
Obsession
– Такие дела, мужики, – неизвестно кому сказал майор, когда песня кончилась. – Обсешн…
03. Целитель Кирюха
Кто ещё порадует с утра, как не родная мать… В её понимании, разумеется, не в моём же. У меня свои представления о радости.
– Кирилл, сколько можно?! – Она резко взмахнула сигаретой, словно пытаясь перекрестить невидимого мне демона, обезоружить его одним движением, а затем добить. Каблуком в лоб или задушить пояском от кимоно – мама пока не решила.
– Сколько можно что? – поинтересовался я, не разгибаясь.
Если кто-то и умеет чистить обувь, стоя навытяжку, то я пока нет. Нехватка подготовки и жизненного опыта. Всего-то тридцать один год от роду, опять же так и сидеть безопаснее: багровый в полутьме прихожей уголёк сигареты так и чертил над головой затейливые узоры. Мыслитель Родена с силиконовой губкой под обстрелом ближайших родственников.
А почистить надо. Я вообще люблю точность, красоту и аккуратность. Чем дальше у матери съезжала крыша, тем пунктуальнее становился я сам.
– Сколько можно жить за счёт брехни, сын? – пафосно закончила мать и затянулась. Сигарета ушла за три затяжки, как у бывалого дальнобойщика. – Ты же обманываешь людей! Ты пользуешься их доверчивостью и дороговизной официальной медицины!
Отлично… Две эти темы были мамиными любимыми: как отвратительно я зарабатываю на жизнь и – не педик ли я. Второй пункт вычёркиваем: определённо и решительно нет, а вот насчёт первого у меня и самого имелись смутные сомнения, что мать в кои-то веки права.
С другой стороны – а что делать?
– Это хороший бизнес, мама, – заметил я, наконец-то закончив с обувью. Туфли заметно блестели даже в полутьме. – К тому же…
Она вздохнула, туша окурок в пепельнице на тумбочке.
– Я знаю, при твоей сексуальной ориентации необходимы повышенные расходы, Кирилл, но нельзя же абсолютно всё мерять на деньги.
Я решил промолчать. Телефон, сумка – тряхнул в руке, да, ключи звенят внутри, на всякий случай зонт с вешалки подмышку, и вперёд.
– Пока, Сайонара!
Это я не сошёл с ума, синхронно дублируя всё на японский. Отнюдь.
Просто после расставания с отчимом – не без моего участия, каюсь, – у мамы произошло некоторое перенапряжение мозговых мускулов, результатом чего и стали милые причуды типа постоянного курения дома, привычки разгуливать в кимоно и гэта, деревянных сандалиях, производящих больше шума, чем средних размеров перфоратор, и, конечно же, требование звать её исключительно Сайонара.
Что по-японски и означает «до свидания». Мне-то всё равно, а вот соседки из тихого шока, в который впали, так и не вернулись.
Мама сжала костлявыми пальцами ворот кимоно, расписанного райскими птицами, драконами и прочей дальневосточной чепухой и что-то хмыкнула на прощание. Дверь за моей спиной хлопнула, едва не прищемив край сумки. Сайонара в своём амплуа: если уж не удалось всласть поругаться, так хотя бы отыграться на вещах. Может быть, дешевле было оставить отчима в покое?
Поздно. К тому же – я тогда был гораздо моложе и глупее.
Дверь подъезда пискнула, когда я хлопнул по кнопке и приоткрылась. Я вышел и легко сбежал по ступенькам, щурясь от яркого солнца. Очки? Ну да, надену, надо только выцепить их из кармана рубашки. Вот так-то лучше: мир окрасился в приятные песочные тона.
Прямоугольник двора был привычен и тих, всё же довольно рано, дети на каникулах, а бабульки у подъезда ещё не заняли насест. Налево длинный ряд машин – от приличных аппаратов до ржавой «шестёрки» дяди Коли с седьмого этажа, соседа снизу. Он даже на утилизацию и обмен с доплатой не повёлся в своё время, отстоял право владения памятником советского автопрома от детей и внуков. Посреди двора – будка трансформатора и детский уголок: песочница и качели. Сплошной символизм, если вдуматься.
Будка была символом непознанного, архетипом всего, что ожидает в жизни любого взрослого человека. С одной стороны источник энергии, непонятно как устроенный: я, например, внутри никогда не бывал, да и не стремился, а с другой – невнятная угроза смерти.
Не влезай, убьёт.
– Доброе утро, Кирилл!
– Здравствуйте, Маргарита Фридриховна!
Полезли на свет старушки, полезли, поспешил я с выводами.
Так о чём я? А-а-а, символизм… Ну да. Вот детская площадка являет собой наше короткое взросление, без особого выбора. Песок, засранный от души собаками, либо качели, скрипучие как моя мать. Дальше имитация движения, спрятанная в ряде машин на стоянке, а потом будка. Там бытие и закончится, то ли стремительной, с искрами, кремацией, то ли просто закопают у кирпичной стены, на которой крупно намалёвано непонятное мне граффити.
– Здорово, Кирюха!
– Привет, Степаныч.
Машины рядом стоят, отчего же не поздороваться. Моя, правда, лучше, спасибо «Небесной сенсорике». Лучше. А вот на отдельную квартиру пока никак не хватает денег.
Хлоп. Хлоп. Это две двери, моя водительская и Степаныча пассажирская. У него жена водит, поэтому он занял привычное место справа. А я завёл и поехал, благо лето на дворе, и ничего прогревать не надо.
Выезд из двора преграждал массивный шлагбаум, но и это препятствие – последнее на пути к работе – я преодолел без особых проблем, ткнув транспондером в пятачок считывателя. Скрипнув, полосатое бревно поднялось, освобождая дорогу. Газ, первая, вторая, притормозить, поворот, улица.
Так и живём, не ждём тишины.
Я вот про «Сенсорику» упомянул, а ведь непонятно, что это, несведущему-то человеку. Сколько рекламы не давай, даже в нашем городе не все в теме.
Начать придётся издалека, но оно и дорога тоже длинная: из Северного через центр, потом по центральному проспекту, широкому мосту и на левый берег, минуя остающееся где-то под дном машины, асфальтом и бетонными конструкциями водохранилище.
Родился я в этом городе почти одновременно с развалом Советского Союза, в новой уже, независимой неведомо от кого, России. Роддом, первые шаги и младенчество можно пропустить. Семья как семья; мать, которая тогда не была никакой Сайонарой, а носила вполне человеческое имя-отчество Светлана Павловна, работала в чудом выжившем в эпоху перемен НИИ. То ли экономики и организации свиноводства, то ли повышения эффективности удоев с гектара – я никогда не вдавался в смысл её работы. Отец был водителем. Пока городское хозяйство не рухнуло, выпустив из-под обломков облачко ядовитого маршруточного бизнеса, рулил рейсовым автобусом. Потом пересел на такси. Никаких «уберов» тогда не наблюдалось, поэтому по классической схеме: рация – диспетчер – примите заказ.
Работа его и сгубила в девяносто седьмом. Под восьмое марта взял на улице парочку, они и сыграли в Бонни и Клайда. И денег-то в бардачке было слёзы, и машина дерьмо, но вот так уж вышло. Нашли отца через неделю в пригородном лесу, случайно, мог бы и годами там лежать. Две ножевых и одна черепно-мозговая, но умер не от этого: просто замёрз без сознания.
Мне тогда было шесть. Возможно, с этого всё и началось.
Я свернул на площади Застава налево и прибавил скорости. Улица прямая, длинная, светофоров мало. Может, успею проскочить, пока пробок нет. Радио, что ли, включить.
–…придорожное радио, а-а-а! у-у-у! – счастливым голосом сообщил ведущий. – Из новостей дня у нас только хорошее. По сведениям НАСА, которые не оспаривает и Роскосмос, к Земле приближается метеорит размером в три футбольных поля. Или четыре-пять, учёные пока не решили. А здоровенный, зараза, правда, дорогие мои? Опасности столкновения нет, но явление редкое. Не волнуйтесь. Пережили мы ковид – переживём метеорит!
Весельчак.
В пробку я всё-таки попал, но чуть дальше. Не повезло: рядом вонял дизелем автобус, да и остальные соседи по несчастью исторгали из выхлопных труб отнюдь не блё-де-шанель. Пришлось закрывать окна и включить климат-контроль. Жаль, ветерок до того обдувал на славу.
Ярко вспомнилось, что мать пришла за мной в садик, когда узнала о смерти отца. Вся в слезах, ничего толком не объясняя, потащила меня, почти не одетого, домой. Я волочился за ней, не успевая переступать ногами, спрашивал что-то, плакал сам, уже понимая, что случилось страшное, случилось…
Тогда меня впервые и накрыло, как я называл для себя потом это редкое, но странное состояние. Клиентам я предпочитаю сообщать об «инсайте» и «ментальном прорыве», но накрыло оно и есть накрыло, точнее слова я с тех пор для себя не придумал.
Как ни странно, пострадала не мать. Встреченная возле дома соседка – я до сих пор помню её яркий макияж, короткие, окрашенные в сиреневый с белым, волосы, и цветастую куртку, но не могу назвать имени.
Или и тогда не знал, или напрочь вылетело из головы – Бог весть.
– Светка! Только узнала! Слушай, какой ужас, а? Их ведь найдут, скажи, найдут?!
И тогда это случилось. Показалось, что воздух… потемнел, что ли, стал густым и тяжёлым, с трудом входя в лёгкие и ещё медленнее выходя обратно. Вместо человеческой – хоть и довольно неприятной для меня – фигуры я увидел некую скульптуру. Светящиеся линии, точки, целые клубки непонятно чего, в целом заключённые в силуэт. Ни лица, ни одежды, ни макияжа я больше не видел.
Почему-то мне не было страшно.
–…похороны… …денег нет… …с-с-суки…
Это уже мать. Она сквозь слёзы объясняла что-то этому светящемуся нечто, этим клубкам червей и облачкам тёмного дыма. Зачем? Почему?
Мне было холодно и плохо. Я сделал два шага вперёд и дернул за первый попавшийся кончик нити, торчащий из соседки. Мать замолчала и кажется схватила меня за руку, а соседка…
Теперь я видел её как человека, моё личное наваждение прошло, отпустило. Я всего лишь хотел попасть быстрее домой. Женщина в цветастой куртке всхлипнула, её согнуло пополам, она шумно выдохнула и начала заваливаться головой вперёд, будто норовя боднуть мокрый, в пятнах снега, асфальт. Мать подхватила её и отволокла к ближайшей лавке. Я шёл позади и канючил что-то, при этом отчётливо понимая: да, это я и сделал.
Как – не знаю, зато было ясно зачем: чтобы отделаться от неё, чтобы скорее домой. Там папа. Там должен быть папа, наверное, его отпустили из больницы: всю эту неделю, пока отца вяло искала милиция, мать врала мне, что он болеет. Поэтому его и нет дома.
Болеет, но непременно выздоровеет.
А пробка-то оказалась недолгой. Я свернул налево возле сквера, обогнул его, бросив взгляд на афиши кинотеатра, и вот уже ехал по проспекту. Мост бы проскочить без помех, тогда и к первому пациенту не опоздаю.
Что там в ежедневнике? А, лень смотреть, да и неудобно на ходу.
– Ресепшен, – сообщил я громко. – Вызов.
Музыка, сменившая радостного, переполненного деланным кокаиновым весельем диджея, мгновенно затихла, в динамиках пропищала короткая чечётка набора номера.
– Здравствуйте, Кирилл Сергеевич! Это Лера.
Вот и умничка, я их с Маринкой постоянно путаю, голоса похожи, а кто когда дежурит в приёмной запомнить не в состоянии.
– Лерочка, привет! На сколько первый клиент записан?
– Десять двадцать, Кирилл Сергеевич. Ещё не пришёл. Но у нас тут такое творится…
– Приеду – разберусь, отбой, – прервал я её. Музыка вернулась на место, наигрывая что-то карибское. Так и хотелось пару знойных мулаток и полный багажник рома.
Мне нравилось играть в сурового начальника и повелителя своей конторы. Моя же? Моя. Хоть и на чужие деньги, но это в данном случае не важно. «Небесная сенсорика Кирилла Ракунова» – скромно и со вкусом.
Соседка в цветастой куртке чуть не умерла на той самой лавке до приезда «скорой». Обширный инфаркт, разрыв аорты, шансов почти не было. Но откачали, слава российской медицине. Вот, оказывается, куда вёл тот кончик светящейся нити.
Если честно, мне не было её жалко тогда, и не стало жаль с годами. Неразумный ребёнок, какой с меня спрос? К тому же замёрз, как собака, пока мать металась вокруг лавки в поисках таксофона – мобильники были только в рекламе и у людей совсем уж богатых. Доллар – минута, не как-нибудь.
Свернул с проспекта направо, к мосту. Здесь уже свободнее, можно разогнаться под горку, не забывая, конечно, о вездесущих камерах. Музыку опять сменили короткие новости, теперь несущественное о президенте Камале Харрис, войне в Эмиратах и прочих неаппетитных вещах. Хоть переключайся на флешку, жаль только, там какая-то чепуха залита.
Зато без новостей.
– Что ты с ней сделал? – далеко не сразу, но спросила меня тогда мама.
Я не стал уточнять, с кем. И не стал спорить, что я ни при чём. Просто пожал плечами.
– Какой же ты… педик! – с чувством сказала мать и отвернулась.
Странно, почему она так решила: ни какого-либо женоподобия, ни тяги к мальчикам за мной замечено не было. Ни тогда, ни впоследствии. Но пути шизофрении неисповедимы, это вам любой психиатр расскажет.
Ну да, вот тогда и началось её тихое сумасшествие, не с отчима, всё верно. Мне никакие психологи не нужны, сам себе специалист по распутыванию детских воспоминаний.
Мост, потом длинная стрела дамбы – и я на левом берегу. Офис мог быть и поближе к центру, да даже в родном Северном районе, но Людмила Марковна велела искать в этих краях. А я – что я. Кто юношу ужинает, тот и танцует, вот и нашёл здесь подходящее помещение. Уже четыре года постепенно обрастаю клиентурой, что и правильно. К грамотному экстрасенсу поедут и в деревню, но вот эти все архаичные причуды – святая вода, молитвы и заговоры – это не ко мне. У нас всё красиво, просто и современно, почти что научно обосновано. «Небесная сенсорика».
Парковка полупустая, поэтому я бросил машину на любимом месте, слева от крыльца, как раз под окнами своего кабинета. Не то, чтобы я бросился спасать железного коня от возможного угона прыжком с подоконника, но как-то греет душу: глянул – стоит.
– Ещё раз привет, Лера! – бодро сообщил я, заходя в приёмную.
Только вот верная офисная труженица была совсем не весела. Могу её понять, я бы и сам несколько побледнел, если меня взять на прицел обреза охотничьего ружья. Бывают, знаете, такие средневековые устройства: приклад и стволы отпилены, вся эта аркебуза помещается в небольшую сумку. Наверное, удобно грабить банки и пугать поздних прохожих.
– Ага… – прошипел вооружённый столь нечастым в наши дни устройством злодей. – Ты-то мне и нужен, сука!
– Я всем нужен, – довольно спокойно ответил я. – Что за дикость, Михаил Петрович? Зачем вы к нам с ружьём-то?
Злодей, он же мой довольно денежный клиент на протяжении полутора месяцев, оскалился. Это не фигура речи, он натуральным образом умудрился показать все зубы, кроме самых дальних. Зрелище, несмотря на ухоженный рот, так себе, никому не порекомендую.
– Оставьте, пожалуйста, в покое бедную девочку. Если вы ко мне, так и пойдёмте в кабинет.
Если честно, на судьбу Лерки я плевать хотел, но ситуацию успел прокачать: рвану к двери – получу пару зарядов в спину, без шансов, а так хоть заболтать попробую. Ну и девчонка полицию вызовет, если прямо здесь в обморок не упадёт. Но последнее на неё не похоже, крепкие нервы в нашем деле – первый признак профпригодности.
Михаил Петрович перевёл оружие на меня. Неприятное зрелище, два дульных среза в метре от моего молодого цветущего организма. Курки взведены, пальцы на спусковых крючках аж свело. Грустно…
– Она умерла! – выдохнув несвежий букет перегара, хрипло поведал злодей. – Вчера днём умерла. А ты, щенок, мне что обещал?
Лера завозилась у себя за стойкой, но сразу затихла. Не время, дорогая, не время. Уйдём в кабинет, тогда и хватайся за телефон. У охранника, нанятого как раз на случай таких раскладов, сегодня отгул, вот ведь не повезло. Ну да ничего, прорвёмся.
На ходу Михаила Петровича шатало, но обрез он держал уверенно, крепко. Ещё и в спину мне ткнул пару раз, налётчик хренов.
– Садитесь, может, выпить чего-нибудь?
Он тяжело плюхнулся в кресло напротив моего стола, я сел на место, под огромную эмблему «Небесной сенсорики», занимающую весь простенок между окнами. Звёзды, галактики, золото и фигурное изображение мозга, больше похожего на грецкий орех. Долбаный китч, но клиентам нравится, да и Людмила Марковна горячо одобрила.
Я незаметно огляделся: да, шансов по-прежнему ноль, столешница не спасёт. Яйца он мне точно отстрелить успеет.
– Хватит мне… Выпил.
– Как скажете. Так в чём я виноват?
Он покачал головой, словно соглашаясь с кем-то, мне неслышным.
– Яночка умерла.
– Михаил Петрович… Так четвёртая стадия же. А я не волшебник, я сразу сказал. Вы же меня уговорили взяться, я и сам не хотел.
– Но взялся же… Сколько денег у меня выдоил, напомнить?
– У вас горе, а всё о деньгах. Давайте вы ружьё положите, мы спокойно поговорим, хорошо?
Он мотнул нечёсаной головой, снова шумно выдохнул. Полчаса с ним в одном кабинете – и я сам закуску потребую.
Ненавижу я болящих клиентов. Дело денежное, особенно, когда рак или что-то около, платят не задумываясь, но помочь-то я не в состоянии. У меня и так инсайты дело крайне редкое, но на них вся репутация держится, а с больными как быть? На самом деле по фотографии я никогда никого не вылечу, а возить их сюда или – того хуже – мотаться по домам, пропахшим близкой смертью, спиртом от уколов и мочой… Нет уж. Но – деньги.
Деньги я искренне люблю, больше всего остального. В них свобода, только в них.
– Да о чём с вами… с тобой говорить. Грохну тебя и сам застрелюсь, понял, Кирюха? Нет мне без Яночки жизни.
И жалок он был, и страшен. Одно другому не мешало.
– А смысл?
– Смысл… Да чтоб ты людей не обманывал, гадёныш. Не забирал последнее за надежду, когда её нет. Не…
– Давайте, Михаил Петрович, всё же начнём с самого начала. Во-первых, оплата строго по прейскуранту, тут, сами понимаете, не только я решаю. Да и ещё: вы ж сами просили взяться, я гарантий не давал. Что мог – сделал, ментальный прорыв и единение разумов по моей авторской, запатентованной в шести странах, методике осуществил в полном объёме, неоднократно, добился временного – заметьте, временного, я ж не Господь Бог! – улучшения, но силы мои тоже ограничены.
Я плёл, плёл и плёл, чувствуя, что если не инсайт, то по крайней мере ораторские таланты меня посетили при крайней нужде недетские. Клиент равномерно кивал, взгляд его всё чаще стекленел. Судя по выхлопу, в нём столько спиртного, что он и сам уснёт.
Главное, чтобы не выстрелил.
За окном прошуршала машина, завернув на парковку. Клиент, что на десять двадцать? Или полиция? И ведь не встать, не проверить, встрепенётся сразу любезный мой Михаил Петрович. А он спит уже почти, так бывает – адреналиновый шторм утих, а выпивка-то никуда не делась, вот и рубит мужичка, попросту говоря.
Дверь распахнулась, и в этот момент меня и накрыло. Совершенно неожиданно, да и не очень вовремя, но весь весёлый кураж, который бродил с утра, начиная с разговора с Сайонарой, вёл меня через пробки и воспоминания, выплеснулся наконец волной.
– Ружьё на пол, – тихо сказал я через густой, плотный, хоть ножом режь, воздух.
Клиент послушно наклонился и положил обрез.
– К стене его ногой оттолкни!
И это он сделал, не обращая внимания на лезущих в дверной проём «космонавтов» – в затемнённых забралах шлемов, бронежилетах с многочисленными крепежами, налокотниках и наколенниках. Американские футболисты нервно курят от зависти.
– Всем стоять, полиция! – заорал один из них. Мне было плевать, который, они ж одинаковые.
Кто-то из них подлетел к столу, то ли закрывая меня от всех опасностей жизни, то ли собираясь уронить на пол и повязать, как его напарник уже стягивал за спиной руки Михаила Петровича пластиковой полосой наручников.
Я выдохнул, но пока не отпускало. Так бывает.
«Космонавт» развернулся ко мне и поднял забрало. Обычное лицо, самое обычное лицо. Такого и не вспомнишь через полчаса.
– Всё в порядке, доктор. Мы его взяли.
Я рассмеялся. «Космонавт» списал это на шок, сам широко улыбнулся. Нет, есть что-то и человеческое в них, не роботы же.
– Я не врач, – поправил я полицейского. – Я специалист по сенсорному воздействию и очистке кармы. Работа такая.
Тот почему-то заинтересовался:
– А будущее предсказываете?
Вот же ж чёрт, парень! Я так на жизнь себе и зарабатываю. Очень уж невовремя ты спросил только. Или наоборот – очень вовремя. Тут уж как посмотреть.
– Запросто. Вы умрёте от воды. Увы, очень скоро умрёте.
В этот момент мой прилив вдохновения кончился. Как всегда, внезапно и бесследно.
Улыбка на лице полицейского тоже как-то… померкла. Он попытался уточнить что-то, но я махнул рукой и закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. И я не робот, мне несладко пришлось. Лерке премию, охранника уволить на хрен, отгулы ему, понимаешь, лучше двоих вместо нанять, но чтобы здесь круглосуточно кто-то был. И Людмиле Марковне позвонить, рассказать. Люсе…
Я старался не называть её так даже мысленно, мало ли, где брякну, это сразу провал и – что гораздо хуже – здравствуй, бедность.
Люсей она была только в короткие моменты встреч на нейтральной территории, постельных битв за спиной её мужа все эти десять лет нашего знакомства. Так что – Людмила Марковна. И точка.
– Так мне чего – на речку не советуете? Или ванны опасаться? – дотошно выпытывал «космонавт». – Уж давайте всё подробно, раз сказали!
– Я не знаю подробностей. Не знаю. Простите. Это минутное откровение, оно уже всё. Кончилось. На всякий случай на речку не советовал бы. И в ванне аккуратнее…
В кабинете стоял сущий ад: этот мужик со своими вопросами, рыдающая Лерка, озабоченно заглядывающий в дверной проём врач скорой в белом халате, из-под которого выглядывали мятые штаны и сандалии на толстый носок. Звонили оба телефона – и мой в кармане, и городской, в приёмной кто-то хрипло матерился – похоже, пришедший в себя Михаил Петрович, вдруг осознавший перспективу отбыть на лесоповал лет на пять-семь. Или в дурку, тут уж как карты лягут.
– Идите все отсюда, – ровно сказал я и достал из кармана трубку.
Разумеется, если бы я знал, к чему приведёт моё предсказание полицейскому, я бы ещё с утра зашил себе рот суровыми нитками, сам себя связал и засунул в подвал, где до сих пор в маленькой клетушке с криво намалёванным краской на двери номером тридцать семь стояли позабытые банки с давно протухшим вареньем, ящик с инструментами, рулон рубероида и отцовский велосипед.
Но… Но. Своё будущее я не видел никогда, даже так, всполохами, как чужое. Темнота там для меня, темнота и пыльный занавес. Как в подвале.
* * *
Полицейского звали Юра. Это ни имеет ни малейшего значения, но надо же как-то называть человека, которому я предсказал судьбу.
После смены, в течение которой он, посмеиваясь, рассказывал об утреннем вызове всем встреченным коллегам, Юра переоделся. Снял свою сбрую, сдал в оружейку табельный автомат и заехал по дороге домой в магазин.
Никакой экзотики: сигареты, хлеб, колбаса, морковка-редиска, яйца опять же, и масло. Пара бутылок вина – день рождения жены же, на сухую такие вещи не празднуют. Его двадцать восемь исполнилось ещё зимой, а она вот летняя. Близнецы, так что ли получается. Он не был сведущ в гороскопах, да и не верил во всю эту чепуху, а вот супруга увлекалась когда-то, даже рассказывала о совместимости знаков, всяких домах огня и воды, и прочих играх престолов.
Бред же. Несомненно, бред.
Вот и этот пацан-экстрасенс, которого в заложники взял клиент (Михаилу Петровичу Юра сочувствовал – понятно, нервы сдали, жена умерла, а тут этот прощелыга сидит, деньги стрижёт с лохов), он тоже предсказал, как в лужу пукнул.
Смерть, значит, близкая. Угу. От воды. Коллеги тоже ржали.
Машину во двор, в одну руку пару пакетов с едой и выпивкой, в другую – неловко, как обычно женатые мужики и носят, нечасто же – букет алых роз. Старательно выбранный, не абы как, если нечасто, это ж не значит, что плохой дарить нужно. Наоборот.
Жены дома ещё не было, но это и хорошо. Есть время рассовать всё в холодильник на разные полки, положить вино в морозилку – жарища-то какая, а тут ледяное каберне! – и поставить цветы в высокую вазу, залив её холодной водой под горлышко.
Всё? Да, наверное, всё. Телефон на зарядку ещё бросить, чтобы не отключился к ночи, и можно идти рубить овощи на салат.
Так вернувшаяся часом позже жена и нашла Юру – в своём фартуке, нелепом на лежащем посреди комнаты мужчине с телефоном в руке. Следователь потом смотрел, кто звонил: совершенно случайный человек, номером ошибся, но Юра-то думал: жена, схватил трубку, не отключая от сети, задел проводом вазу и перевернул её на зарядку. С электричеством шутки плохи, убило на месте – сердце слабое.
Так бывает.
Ещё и не так бывает, если честно.
04. Рабочие вопросы
Я даже вздрогнул: аватарка в WhatsApp до боли напоминала ту, старую, что любил ставить когда-то Филипп. Солнце, слепящее раскалённой точкой через синевато-серые тучи. Но нет, конечно, не он – из-под двух метров земли особенно не напишешь…
«Прив, Кир! Меня Нани зовут. Я блогерка, пишу про аномалии, надо встретиться, ок?».
Блогерка она. Ну-ну.
«Добрый день, – осторожно откликнулся я. – Адрес знаете? Приезжайте к двенадцати».
В ответ был смайлик. Из этих, которые сразу и не поймёшь, как расшифровать: упитанный жёлтый кружок обнимал сердечко. В фейсбуке такие любят, понимай их как знаешь.
Мы вместе, мол, бро.
До полудня дел было немного, но кое-что всё-таки происходило: я одобрил кандидатуру второго охранника – после той истории неделю назад прежний, взявший отгул, был на всякий случай уволен, замена ему нашлась сразу, а вот сменщик – только сегодня. Крепкий мужик, если на вид, а в деле посмотрю, конечно. И лучше бы не пришлось, не каждый день ко мне клиенты с обрезами заваливаются в гости. Впервые такое, если уж честно, хотя пару раз почти доходило до драки из-за смешных претензий: не то, не так, не сделал. Об-ма-нул. Что поделать, деньги я беру со всех желающих, а вот инсайтов на всю массу не хватает.
Но это должны быть их проблемы, не мои. Потому и охрана.
Отпустив с уверениями, что всё с его блудным сыном будет прекрасно, пить бросит и за ум непременно возьмётся – фирма гарантирует, Николай Фомич, авторская методика и ментальный поводок пополам с разящим ударом из ноосферы! – утреннего занудного клиента, который всё порывался вытащить из сумки альбом с детскими фотографиями сынишки, я немного задумался. Потом поискал в сети блогерку Нани; стоило бы знать, с кем столкнула судьба.
Рекламными акциями фирмы ведала Лера, кое-кого присылали благодарные клиенты, но это было другое. Здесь человек явно сам заинтересовался моей конторкой, надо сделать шаг навстречу.
В офисе всё было по-прежнему: тихо, прохладно, за окном торчала крыша моей машины. Неделя, прошедшая с визита мужика с обрезом, завершилась спокойно. Следователь разок приходил, опрашивал, выяснял подробности, потом вызывал к себе, но это рутина. Людмила Марковна тоже перенесла известие о нападении без истерики – стальные всё-таки нервы у женщины! Кремень… А Сайонаре я и рассказывать ничего не стал: телек она не смотрит, интернетом брезгует, а газет и журналов теперь уже не осталось. Единственное, что мать читает, давно уже только сборники древней японской поэзии, но, думаю, ни у Гидосанси-но Хаха, ни у Басё нет ни слова об обрезах и патронах.
Яркая девочка, яркая… Я про Нани сейчас, разумеется: сотня фотографий в инстаграме, вагон роликов в тик-ток. И двигается приятно, вероятно, спортсменка. Так, а сами бложики-то где? ВКонтакте, ага, нашёл. И пишет прикольно, ничего не сказать. Привидения, легенды о старых замках, целая серия постов о паранормальном. Вот оно в чём дело, потому и заинтересовалась моей скромной персоной.
Лера заглянула в кабинет, на мой молчаливый кивок скрылась и вернулась через пару минут с чашкой кофе. Прекрасно, а теперь минутка раздумий, пока остывала арабика.
Я поднялся с кресла и подошёл к зеркалу, одной из узких вертикальных полос, которых в кабинете было пять штук, вделанных прямо в стены. Дизайнер мамой клялся, что теперь атмосфера в офисе станет воздушной и благоприятной для деловых эманаций и бизнес-целей.
Фэншуй, да-да. Именно, он.
В зеркале отражался высокий, довольно симпатичный мужчина (как уж сплелись гены низенькой худой матери и длинного, но, насколько я помню, болезненно тощего отца – не знаю). Причёска в порядке, одежда – тем более, отработанное выражение лица – спокойное, заинтересованное, но с чувством собственного достоинства – на месте. Не атлет, но не задрот.
Когда мне говорили, что я похож на молодого Киану Ривза, я даже не спорил.
– А недурно бы и закрутить с девочкой, – важно сказал я своему отражению. Оно явно не возражало. – Историй для неё на пару недель хватит, а больше и не надо.
К тому же, выходящая за рамки скоротечной связь непременно станет известна Людмиле Марковне, а на такие жертвы я идти не готов. В конце концов, в моей фирме мне не принадлежало по факту ни гвоздя, а небольшие запасы, которые удалось накопить, разойдутся – учитывая неработающую мать и мою любовь к широкой жизни – очень быстро.
– Да. На пару недель. С соблюдением всех правил конспирации. Скоротечные огневые контакты, рестораны подальше от центра и накладная борода. Обя-за-тель-но.
Отпил кофе и расслабился. План на будущее выработан, всё будет в лучшем виде. Если бы мне тогда рассказали пару слов о дальнейшей жизни, как она сложится, я бы смеялся, плакал и одновременно пытался застрелиться из «паркера» с золотым пером – вон он валяется на столе, подарок одного из первых клиентов, которого впечатлил мой инсайт.
Ему тогда повезло, а уж мне – тем более.
– Кирилл Сергеевич, к вам клиент. Девушка. Не записана, но сказала, что у вас договорённость.
– Нани зовут?
– Именно так. Нани Кошкина.
Я засмеялся вслух. Заржал, если быть предельно точным: сочетание имени и фамилии было отменным. Анжелика Кошелкина и Фёдор Крюков, кошмары на улице Ленина. То-то она в сети нигде фамилию не светит, просто Нани, а в контактике записана как Лотишвили.
– Проводи её сюда, ожидаю.
Улыбка, вызванная чудесным миксом имени и фамилии, ещё не успела погаснуть, как Лера провела её причину в кабинет. Да, чудо как хороша – лет эдак двадцати, длинные тёмные волосы, стан гибкий, глаза огромные, все изгибы и впадины вполне на местах. В нужных объёмах и количествах.
Одета Нани по летней жаре была в простенький серый с оранжевый сарафан, но я же повеса и плейбой, я знаю, сколько примерно стоит эта простота. Много. Стало быть, богатые родители или муж. Принципиально в моих планах это ничего не меняло, просто придётся быть ещё осторожнее с реализацией.
– Хелло, Кир. Я – Нани. Мы типа договаривались.
– Добрый день, Меня Кирилл Сергеевич зовут. Хозяин этого вот всего. Да вы не стойте, присаживайтесь.
Я неопределённо обвёл рукой кабинет. Церемонное представление было не занудством, как показалось этой милой девочке – вон в глазах мелькнуло что-то, а вполне себе просчитанной тактикой. Во-первых, я и правда на десяток лет старше, а во-вторых… Обольщать лучше сверху вниз, чем на равных. Было бы время, я целую книгу на эту тему мог написать.
– Почему вы так улыбаетесь, я смешная?
Ага, на «вы» перешла, это хорошо. Приступим к укрощению молодых дарований интернета. Я и сам не стар, конечно, но стоило слегка нажать, стоило.
– Нет, вы совершенно не смешная! Вы красивая. А вот имя-фамилия…
– Мама грузинка, отец русский, – как-то очень уж привычно сообщила барышня. – Я бы тоже улыбнулась над фамилией Ракунов, но пришла не за этим.
Обиделась, ха! Правда, обиделась. Смешные они, дети гор поколения Zoom.
– А вы знаете, Нани, что Лотишвили переводится как «сын пьяницы»?
Я и сам это выяснил три минуты назад в гугле, но не важно, надо давить интеллектом и поражать воображение. Она в ответ дернула плечиком. Теперь лицо и вовсе стало расстроенное, детское. Но миленькая, очень даже; надо продолжать атаку.
– Знаю, – неохотно ответила она. – Мама говорила.
– Но мы же встретились действительно не для разговора о фамилиях, – сменил я тему. – Читал ваши посты о необычном, выходящем за рамки привычной обыденности. Очень интересно написано: грамотно, с чувством меры, красиво.
О серии фоток в инстаграме, которые понравились мне гораздо больше, особенно где она в купальнике, я решил пока умолчать. Будет ещё время.
Нани довольно улыбнулась. Не знала как себя вести со мной, вот и славно. Она не знает – значит, мне и рулить процессом.
– А хотите кофе? У меня помощница варит исключительный кофе. Аппарат в приёмной один и тот же, но меня техника, вероятно, не любит, а на её женскую энергетику отзывается благодарно.
– Кофе? Я? Нет… Не знаю.
– Скажите, Нани, вы замужем? – я решил сбить её с толку окончательно, расстроить ряды, смешать фигуры, а потом заново сшить всё по собственным лекалам.
– Да не буду я кофе! – вместо ответа выпалила она. – С вами невозможно разговаривать! Нет, я не замужем.
– Это хорошо, – благодушно откликнулся я. – Говорят, вредно.
Бедная девочка! На её месте я бы встал и ушёл, но в ней было, было что-то. Стержень. Как раньше бы сказали, журналистская жилка. Ну или комсомольский задор, кому что ближе. Я всего этого не застал.
– Итак, вы блогерка? И хотите написать обо мне и «Небесной сенсорике» пару слов у себя в постах?
– Не о фирме, – подумав, ответила она. – Это будет уже реклама, а я не берусь за проплаченные материалы. Пока у дедушки есть деньги, я лучше буду заниматься только тем, что мне интересно. Так я решила.
Источник оптимизма и сарафанов стал яснее.
– Приятно слышать. С рекламой у нас и так всё в полном порядке. Итак, посты?
– Зависит от объёма материала, Кирилл… Сергеевич. Я мечтаю написать книгу о настоящем, подлинном экстрасенсе, но пока все мои поиски, увы…
– Мошенники, – понимающе кивнул я. – Да, большинство моих «коллег» действительно не более, чем мошенники. Никакого вдохновения, никакой связи с космосом и открытия в себе глубин паранормального. А ведь оно есть во многих людях, просто некто закрыл почти всем дорогу к талантам. Некто или нечто, вопрос дискуссионный. Я лично верю в наличие высшего разума, сосредоточенного в одном сверхсуществе. И знаете, что…
Я наклонился к ней через стол, доверительно шепнув возле приятно пахнущей щеки:
– …думаю, существо это не очень расположено к людям. Вы вот верующая, Нани?
– Ну да. Крещёная, конечно.
Теперь она смотрела на меня с лёгким ужасом. Видимо, ей показалось, что со сверхсуществом я запросто общаюсь по выходным. За шашлыками, несомненно, где между шампуром с сочными кусками мяса и глотком саперави, он мне доверительно сообщает: «Не люблю я людишек, Кирюха. Так себе они получились. Но ты вот молодец, например, не всё потеряно для рода человеческого».
– Это замечательно, – сухо подтвердил я её худшие опасения, не говоря при этом лишних слов. – Значит, мы найдём с вами общий язык.
Она нервно положила ногу на ногу, теребя в руках телефон. Я с удовольствием посмотрел на ножки и подумал, что иные точки взаимного соприкосновения… да что там, проникновения! я бы тоже поискал.
– Предлагаю сделать так: встречаемся в семь вечера возле памятника Степану Разину и…
– Только не там! – пискнула Нани. – Отвратительное же место. И сам памятник – мерзкая дылда, хуже воронежской Алёнушки. Была б моя воля – снесла бы к чертям. Но… Почему бы не поговорить здесь и сейчас, раз у ж я пришла?
Даже если бы мы репетировали эту сцену несколько раз, лучше бы и получиться не могло: деликатно пошуршав ногтями по двери, её приоткрыла Лера и почти шёпотом сообщила:
– Кирилл Сергеевич, клиент. Фамилия его Горбунов, Иван Иванович, с утра записался на полпервого.
– Пусть подождёт пару минут, Лерочка. – Я повернул голову к Нани: – Вот видите, почему. У меня день расписан по минутам, а вечер совершенно свободен, так уж вышло. Давайте встретимся на проспекте тогда, возле кинотеатра, а там и решим, где удобнее будет пообщаться без ограничения времени. В кафе. Хорошо? Очень рад буду вас видеть.
Блогерка кивнула и встала, поправляя полу сарафанчика. Не дурочка, что большой плюс, никаких сцен и истерик. Нет, ближайшая пара недель будет весьма приятной.
Лера отвела её к выходу, а на место блогерки в кабинет зашёл неприметный господин лет пятидесяти в сером костюме – жарковато носить такой по нашей погоде, но люди ещё и не так чудят. Сел в нагретое Нани кресло, пригладил жидкие волосы того оттенка, что на Руси вежливо зовут «русыми», хотя слово «мышиный» было бы куда точнее, осмотрелся, словно пересчитав взглядом ряд сертификатов, дипломов и грамот на стене, оценил размах и цвета эмблемы «Сенсорики» у меня над головой и приступил к делу.
– Горбунов моя фамилия. Мне тут это… Посоветовали к вам. По бизнесу.
Он ещё раз глянул на расписную эмблему, прищурился, став похожим на пойманного с поличным кота, но продолжил:
– У меня фирма тут это. «Щит и меч» называется, не слыхали?
Я покачал головой.
– Ну да мы к славе не стремимся, нам бы денег… А теперь проблема у нас. Есть одна разработка, инженерная, подробности не особо важны. Но перспективная штука, должны даже за рубежом покупать, если опять санкций не наложат. И спёрли чертёж. Взяли и спёрли! И на бумаге, и на двух флешках – всё в сейфе лежало.
– Так это вам в полицию, скорее. Я-то при чём?
– Был, – кивнул Горбунов. – Неделю ищут, толку ноль. А нам опытные образцы надо делать, без них кредит не дадут. Короче…
Я подумал, что он заплачет, но нет: только зажмурился, а потом широко открыл глаза, как человек, которого замучила какая-то постоянно гнетущая проблема. Да, судя по всему, так оно и было.
– Ключи у меня были от сейфа и у Боярского, это главный инженер. Треть бизнеса ему принадлежит, не резон всё завалить. Мне – тем более. А полиция не найдёт, похоже, ни хрена. Я же сам настоял, Боярский и его два помощника со своих компов все этапы разработки удалили, теперь всё заново… Вот же дурак!
– Кто? – вяло поинтересовался я. Мужик мне не понравился сразу. Серый какой-то, скучный. И проблема неинтересная.
– Ну кто, кто… Я – дурак, раз так всё обернулось.
Дело во мне энтузиазма не вызывало. Если не накроет в нужный момент, я ему сворованное в жизни не найду, даже если очень хотеть буду. А мне особо и не хочется, все мысли сейчас были заняты прелестной блогеркой. А какие ножки, а? У-у-у… Эх.
– Двадцать тысяч долларов, – прервав Горбунова, сказал я. Сто к одному, что сейчас поперхнётся и свалит, откуда пришёл: судя по костюму, обуви и копеечному «ориенту» на запястье, денег у клиента не было, нет и не будет.
Серый человечек и правда опешил. Пожевал тонкие губы, опять зажмурился, потом потянул из кармана кнопочную трубку. Ну да, нищета как она есть.
– Боярскому позвонить надо, – пояснил он. – Сам я с такой суммой решить не могу. Дорого очень. А, Валентиныч, ты? Горбунов. Слушай, колдун двадцать зелени просит. Да знаю, что до хрена… А кто найдёт? Да не отыщут они. И не жди! Чего скажешь? Ну, я тебе мальчик в область ехать не пойми к кому… Какая бабка Ефросинья? Да иди ты. Если не отыщет – не заплатим? Вот это правильно, это по рабоче-крестьянски. Ну давай, отбой.
Он уронил руку с копеечной «нокией» на колено, словно устал держать вес. Посопел, потом сообщил то, о чём я и сам догадался.
– Согласен со мной наш д’Артаньян. Дорого, конечно, но куда… Оплата по факту. Договор или расписка – как тут у вас принято, не знаю, сейчас могу. Печати, правда с собой нет. Ну, подпись же моя будет.
– Просто расписку, что заплатите в случае успеха. В произвольной форме. – Браться за дело не хотелось, но за прошлый месяц отказал троим, а Люся… Марковна мне потом втык устроила. Лера же ей стучит, как большой пёстрый дятел, об отказах в том числе. – Мне, наверное, к вам съездить придётся на днях, осмотреться.
– А чего же на днях? – Горбунов даже язык высунул от усердия, дописывая последние слова расписки дешёвой шариковой ручкой, которую вынул чуть ли не из-за пазухи. – Дело срочное, Кирилл э-э-э…
– Сергеевич.
– Да-да, простите! Вот, возьмите. Срочное, сейчас и надо ехать. Вы ж на машине? Вот и прокатимся. Это за городом, но недалеко. Мы на площадях «Термоприбора» арендуемся.
Вот же жук! Ещё и ехать с ним прямо сейчас… Знаю я этот завод, одна радость – пропускная система жесточайшая, несмотря на половину пустующих зданий. Из посторонних вряд ли кто-то забрался, свои спёрли, сто процентов. Но дыра дырой, хорошо хоть дождей пока нет, половина дороги по лесу, яма на яме, последние диски там оставить можно.
– Да знаю, где это, – недовольно откликнулся я. – А вы оттуда пешком, что ли, пришли, машины нет?
– В ремонте, – поджав губы, ответил Горбунов. – Моя, в смысле. А так – коллега подвёз, но он по делам дальше.
Вот откуда у людей эта пугающая простота?! Ещё и половину слов глотает в разговоре, как ненужные. Одно слово, технарь. Уж это-то хорошо заметно.
Я поднялся из кресла, положил расписку, по диагонали пробежав глазами – вроде, нормально всё изложено, сумма, дата, подпись, – в шкаф для документов. Лера потом оформит дело в отдельную папку, честь по чести. «Щит и меч», ха! Но двадцать тысяч зелёных, из которых мне достанется полторы… Можно и поработать.
Одна радость: ехать можно было не через забитый сейчас машинами центр, а сразу выскочить за город, сделать изрядный крюк по окружной, а потом уже углубиться в лес. Так я и сделал.
Горбунов, первым делом аккуратно пристегнувшись, сидел молча, поглядывал только из окна с видом важным и задумчивым. Небось радуется поездке на дорогом автомобиле, когда ещё придётся.
– Скажите, Кирилл Сергеевич, а у вас вот это… Ну, способности давно?
– Врождённые, – ответил я, не отрываясь от дороги. Над асфальтом стояло марево, лето в этом году жаркое, душное, до конца июня дело ещё не дошло, а уже утомило. – Талант с детства. Но одним талантом, сами понимаете, многого не достичь. Заинтересовался, начал развивать, к окончанию университета создал авторскую методику, много работал над этим.
– А официальная наука что говорит?
– Им не докажешь.
Горбунов почесался, мгновенно потеряв важность. Глянул на меня остро, потом снова отвернулся к окну, словно разговор его не волновал совершенно.
– Ну, я слышал, – продолжил он с ленцой в голосе, – есть какие-то секретные учреждения… У военных, что ли. Или эфэсбэ. Там занимаются. Вы бы Родине послужить не хотели, раз такой дар?
– Не хотел. Я в армию-то не пошёл, а вы говорите – способности изводить ради каких-то интересов государства! Нет уж.
– Простите, вы, наверное, оппозиционер, угадал?
– Мимо. Я на своей стороне, где много денег и свобода.
– Понимаю, понимаю… Эх. Чертежи надо найти, тоже денег хочется.
После этого он снова схватился за телефон, набрал какого-то Дорохова и минут десять занудно выяснял подробности работы неведомой мне линии обработки. Я не прислушивался, да если бы и попытался понять, чёрта ли мне в этих марках стали, силовых кабелях и непонятных терминах.
Ага, вот и съезд с трассы под указатель «Термоприбор». Теперь скинуть скорость и постараться не поймать ни одной ямы на узкой извилистой дороге между деревьями. Асфальт ещё при Брежневе клали, похоже, а про ремонт и не слышали.
– При Горбачёве, – сказал Горбунов. Вероятно, последнюю мысль я высказал вслух, сам того не заметив, вот он и поправил. – В девяностом. А ремонта и правда не делали, денег нет.
Я кивнул и прибавил громкости в магнитоле. Опять сложная международная обстановка – как будто она когда-то простая была? «Зенит» проиграл «Краснодару». Конференция по новым видам короновирусов. В Сирии снова неспокойно, а в Ливии и вовсе война. Тьфу, задолбали уже! Музыку давайте.
– Метеорит приближается, друзья! Ещё дней десять назад траектория была непонятна, это был повод для мемов и анекдотов, но увы – сейчас у учёных растёт опасение, что он столкнётся к концу лета с нашей хрупкой плане…
Да чтоб вы сдохли! Я выключил радио и дальше рулил в тишине. Клиент, слава Богу, тоже помалкивал, изредка почёсываясь. Блохи у него, что ли? Директор непонятно чего, а мне потом машину опрыскивай дихлофосом.
Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, расцвечивало дорогу полосами. Иногда ярко вспыхивало между ветвей, хотелось зажмуриться, но миг – и машина уже проскакивала дальше, где ничего не мешало всматриваться в асфальт в поисках ям, тормозить, аккуратно объезжать наследие проклятого прошлого.
Меня почему-то задел вопрос Горбунова по поводу службы отечеству.
Я давным-давно сформулировал своё отношение к государству: оно пусть само по себе, а я как-нибудь сам. Нищее детство, особенно после смерти отца, научило меня не ждать помощи неведомо от кого. Сам, всё сам – пусть даже деньги на фирму дала Людмила Марковна, я же их отрабатываю. И в офисе, и… на нейтрально-постельной территории. Хотя она лет на десять старше, но пока ещё ничего, некоторые старух трахают за скромный прайс, а Люся тётка подтянутая, ухоженная. Потерплю. Но вот Нани обязательно надо заняться, надеюсь, к семи часам в город вернусь сегодня, не хотелось бы откладывать свидание.
С блогерки мысли соскочили почему-то на Филиппа. Нет, ничего сексуально-окрашенного, как немедля решила бы Сайонара. Просто ассоциации из-за этих похожих аватарок.
Филипп был моим другом детства, жили в соседних подъездах, ходили в один класс. Единственным другом он был, если уж совсем честно. Других как-то и не припомню. И он единственный, кроме Люси, знал в подробностях о моём странном таланте: что проявляется редко и совершенно сам по себе, что никакой авторской методики, естественно, нет, а я большую часть времени просто морочу людям голову. Даже про Марковну он знал – нетрепливый человек, надёжный.
Был человек и весь вышел.
Два года назад связался с мутными ребятами, с очень мутными, тоже хотелось денег – впрочем, кому они не нужны? Я даже не знаю, чем они там занимались: я не спрашивал, он не говорил. Похоже, чистый криминал, по крайней мере деньги у него завелись в не меньших, чем у меня, количествах. Даже в больших, он-то свою квартиру купил быстро, это я всё коплю, чтобы не сталкиваться дважды в день с сумасшедшей матерью.
А потом он попросил у меня помощи. Спрятать его, организовать какое-то место, где хотя бы месячишко можно отсидеться. Не от полиции прятался, это понятно, то ли от своих «друзей», то ли от конкурентов. Я спросил у Людмилы Марковны совета, был грех, она строго-настрого велела ничего не делать. Хотя у них с мужем коттедж в Репном, построек куча на территории, работники, могла бы его поселить хоть в сарае каком, взяла бы временно садовником или ещё кем.
Но нет.
– Ты, Киря, не связывайся. Раз он сам дурак – пусть сам и решает.
Я и отказался помогать.
Через три дня его расстреляли на парковке, полная машина вещей была, где-то он норку себе нашёл, да вот не успел уехать. Так и остался возле своего «тахо» лежать в луже крови, а рядом пара ТТ со спиленными номерами и пустыми магазинами. Нашпиговали парня до полной несовместимости ранений с молодой жизнью.
Такой вот завтрак по-македонски получился.
А накануне вечером он ведь мне звонил. Последний был разговор, самый последний, но кто ж тогда знал. Даже не ругались, просто поговорили по душам, но осадок остался ядовитый: будь я человек совестливый, сам себя бы загрыз потом. Ничем ведь не помог, даже, считай, не попытался, друзей нет, но знакомых-то немало… Как сволочь поступил.
Но я на своей стороне, только на своей. Бог с ним, пора забыть. Хотя и жалко Филю до соплей, и первые месяцы телефон в руки брал, пальцы сами открывали мессенджер, вот написать бы, встретиться.
Эх…
За очередным поворотом лесной дороги нас ждала неожиданная встреча: две разрисованные полосами и эмблемами полицейские машины. У одной беззвучными всполохами крутится мигалка на крыше, яркая в лесном приглушённом свете. Рядом с автомобилями, прямо посреди дороги, двое бойцов в форме, с небрежно висящими на ремнях автоматами. В стороне – ещё трое. Все при оружии, лица недовольные.
Кучно выстроились, бандитов, наверное, ловят.
Один из стоящих на разделительной автоматчиков властно махнул рукой на обочину, второй взялся за оружие: давай, мол, тут всё серьёзно.
Это я и так понял, какие уж шутки: колёса прострелят, ковыляй потом отсюда пешком обратно в город. Горбунов тоже напрягся, наклонился вперёд, насколько хватило ремня безопасности, озабоченно сказал:
– Неужто на заводе чего? Ох ты ж, как невовремя.
– Да вряд ли, скорее, опять из колонии кто убежал, – успокоил я его, а заодно и себя.
Прислушался к спящим своим талантам: нет, тишина, ничего внутри не ворочалось. В такие вот моменты было особенно обидно, что не просыпалось ни предвидение, ни воздействие на людей по заказу, от нажатия невидимой кнопки.
– Что случилось? – опуская стекло, спросил я у лениво подошедшего полицейского. Тот молча посмотрел на меня, на Горбунова, заглянул в салон машины, проверяя, нет ли кого сзади, на сидениях или на полу.
– Заглушите двигатель. Выйдите из машины, – сказал он. Спокойно, но твёрдо, ясно, что не поспоришь. – Оба.
А что оставалось делать? Второй автоматчик уже откровенно держал нас на прицеле, оружие в руках, трое остальных полукольцом подходили ближе. Горбунов закряхтел что-то, но расстегнул ремень и вылез на дорогу, зачем-то громко хлопнув дверью. Я выдернул ключ из замка зажигания, сунул в карман и тоже выбрался пообщаться с представителями власти. Не привыкать: у меня почти сто процентов работы – длинные беседы со всеми на свете.
Однако, разговор не сложился. Тот, что командовал, молча охлопал мои карманы, аккуратным жестом карманника выдернул из одного ключи от машины, из второго – телефон, и отступил в сторону длинным скользящим шагом. Было бы смешно, но я и улыбнуться не успел.
Один из троицы поднял руку и – также без лишних слов – прыснул в лицо чем-то из маленького баллончика: я его и увидел-то только в последний момент. Успел подумать, что он меня ударить хочет.
Но нет. Не ударить. Деревья, люди, машины почему-то завалились на бок. Кажется, меня кто-то подхватил сзади, чтобы я не разбил себе голову о старый асфальт, но в этом уверенности уже не было. Всё перекосилось, поплыло в глазах, защипало и в конце концов завершилось темнотой, словно на голову накинули плотный пыльный мешок.
Руки коснулись острые иголки: разрядником, что ли, решили добавить? К чему, я и так уже дуба даю…
– Потенциал неплохой, если машинка не врёт. Придётся забрать к себе, значит, – сказал кто-то серым голосом Горбунова, но и это было не точно.
Возможно, мне всё уже мерещилось в дальнем пути из ниоткуда в никуда.
05. Агентство
– Филипп – это кто?
Слова растягивались, невидимые буквы то звонко щёлкали, как первые капли весеннего дождя по окну, то глухо, змеями, шипели где-то в пустом пространстве вокруг меня.
– Ты меня слышишь? – теперь каждый звук отдавался эхом. – Ы-ы-ы, я-я-я, шишь-шишь-шишь…
Последнее вот самое правильное: я даже не мог понять, кто я есть, но что шиш – то шиш. С маслом, насколько я понимаю.
Из глубин памяти самому себе незнакомого организма выплывали осколки воспоминаний, всё почему-то вспышками, стоп-кадрами: вот мама, костлявая женщина с настороженными, как у лесной белки, точками зрачков, а вот – Люся, дальше офис, потом почему-то школа, я сижу за одной партой с Филей. Он лепит из жёваной бумаги маленькие аккуратные шарики, а я пристраиваю их в крошечную рогатку, прямо на кусок ярко-красной резинки, чтобы…
Чтобы что? А чёрт его… меня… нас всех знает.
Чёрт всеведущ, если верить людям. Хорошо, я доверчивостью вовсе не страдаю.
– Друг, – шепчу я в ответ на какофонию звуков. Не то, чтобы мне важно и нужно ответить, просто жутко болит голова и хочется тишины. И… Я не мог не ответить, непонятно только, почему. – Он умер.
– Странно, обычно мать вспоминают. Или баб каких-нибудь, а он вот друга. Ладно. Давай, Валентиныч, подключаем его. Тестировать будем.
Голос знакомый, но непонятно, чей. Я напрягся, пытаясь вспомнить, совсем недавно же, вот час назад… День? Год?
– Ему бы в себя прийти, товарищ подполковник. Можем угробить мозг.
– Да брось, Боярский! Он нас уже слышит. Пока будет готово подключение, очухается. Под мою ответственность.
– Генерал нам потом головы снесёт, Иваныч…
– Думаешь? Хм. Ну ладно, потрещим тогда здесь чуток. Пусть приходит в себя.
Я открыл глаза. С напряжением, словно некто нехороший залепил их воском. Ладно, не воском – с ним я бы и вовсе не справился, просто сладкой ватой, мешая раздвинуть веки. Но я смог.
Ура, молодец? А вот чёрт его знает.
Вокруг была больничная палата. Это я понял мгновенно: насмотрелся, когда мать время от времени укладывали подлечиться, да и мой аппендицит год назад давал представление о подобном – она, она и есть. Белые с неприятно-розовым стены, плотно задёрнутые занавесками окна, короткий ряд коек – три штуки, потом стойка под капельницы, напоминающая дерево-мутант. Такие могли бы выращивать роботы у себя на планете. В углу высокая тумбочка, а рядом с ней пара шкафов – один с плотно стоящими папками документов, второй стеклянный, внутри ряды явно медицинских баночек, бутылок, ампул, стопки коробок лекарств. Отдельной пулемётной лентой лежали свернутые в прозрачную упаковку шприцы.
Из квадратного агрегата в потолке тянуло свежестью, которая, однако, не могла перебить устойчивый аромат хлорки, спирта и чего-то сугубо больничного. Неяркие лампы рядом подсвечивали сверху весь этот пейзаж. Ну и меня заодно.
– А вот и Кирилл проснулся! – с деланной радостью сказал кто-то. Я повернул голову. Рывком – сперва глянул вверх, потом вправо. Возле моей койки сидел на неудобном на вид офисном стуле Горбунов, а рядом с ним настоящей каланчой возвышался ещё один мужик, решительно мне незнакомый. Оба в костюмах и при галстуках, но на плечи небрежно накинуты белые больничные халаты.
Вместе с этим открытием я обнаружил прозрачную трубку капельницы, уходящую в пластиковую защёлку на моей руке. Чуть дёрнулся, но безуспешно. И руки, и ноги – хотя этого я не видел, боясь поднять голову, но ощущения не врали – были пристёгнуты к койке креплениями. И это я, навещая мать, раньше видел. Сам только вот так не лежал никогда.
– Психушка? – спросил я.
Горбунов криво улыбнулся, а вот его спутник-великан нервно расхохотался. Вот спасибо, это я, значит, пошутил удачно.
– Ну что ты, Кирилл, – сухо заметил Горбунов. – Такие таланты и способности, да ещё с авторской методикой и ста патентами – в психушку? Ну уж нет. Государство не может себе позволить такую роскошь. Это Агентство.
– Страховое?
Спутник Горбунова – я почему-то догадался, что это и есть тот самый Боярский, о котором он упоминал в разговоре – снова рассмеялся. Гулко, хрипловато, с подвыванием в конце. Очень неприятный смех, если бы спросили моё мнение.
Но они не стали.
– Почему сразу «страховое»… Федеральное. Но ты у нас Родине служить не рвёшься, так что тебе пока достаточно. Просто Агентство.
Горбунов даже говорить начал длинными вменяемыми фразами, не то, что в моём офисе или в машине.
– Ты вот расскажи, реально что-то можешь или вся эта тема с фирмой – сплошное надувалово? Мы потом и по приборам проверим, а пока поговорим. Рассказывай, парень.
И я начал рассказывать, словно долго сдерживался, мучался, а теперь кто-то вынул изо рта кляп и меня прорвало поделиться всем-всем-всем. Начал с той истории про чуть не умершую от инфаркта соседку, потом пошли истории, как меня изредка накрывало в школьные годы чудесные: без особых последствий, но стороной меня начинали обходить даже записные хулиганы. Дальше больше, а самой замысловатой в юности была история про отчима.
Мать решила выйти замуж, когда мне было шестнадцать.
Анатолий Анатольевич не то, чтобы не понравился мне сразу: я отнёсся к нему с предельным равнодушием. Ну, мужик. Усы, бородка, незлое лицо. Неплохой парфюм, начищенные туфли, отглаженные рубашки – для меня эти черты всегда были в людях важны. По идее, должно было расположить к нему, но опять-таки не случилось.
Сперва он появлялся в гостях довольно редко: торт, цветы, бутылка вина для них с матерью, что-нибудь кока-кольное для меня. Взрослые трепались о своём в гостиной, я сидел у себя, выходя только поприветствовать гостя и попрощаться, когда он уходил – в довольно раннее время, никаких ночёвок и даже посиделок за полночь. Потом он стал задерживаться. Я уже ложился спать, а они всё журчали о чём-то с Сайонарой, но с утра Анатольича уже не было. Дальше он стал оставаться на ночь.
Мать пыталась мне что-то рассказывать о создании новой ячейки общества, о любви к отцу, но «нельзя вечно любить ушедших» и прочую чепуху, которую, наверное, рассказывают всем детям в подобных ситуациях. Если честно, мне было наплевать. Пока потенциальный отчим был ни плох, ни хорош, а с кем спит мать, меня вообще не касалось.
– Серьёзно? Обычно пацаны реагируют как-то, – удивился Горбунов. – Ну, злятся там, из дома убегают. В тапки ссут.
– Да, серьёзно.
Потом они с матерью расписались в ЗАГСе. Без гостей, свидетелей и понятых. Я присутствовал, понятное дело, но меня и эта церемония оставила равнодушным. Анатолий Анатольевич переехал к нам. У него была своя квартира, но тесная и где-то на окраине. Кажется, в Отрожке, хотя… Я не вдавался в подробности.
Всё шло совершенно ровно до одного утра. Даже у мамы закидоны куда-то пропали, она посвежела, перестала ругаться и называть меня педиком, даже вскакивала теперь раньше всех, чтобы приготовить завтрак, чего я лет десять не видел.
Я налил себе чашку воды и начал сыпать туда кофе и сахар. Да, вот так, наоборот: я знаю, что люди обычно заливают вязкую бело-коричневую смесь кипятком, но мне было противно поступать как все. Сыпал и размешивал, равномерно постукивая ложкой. Мать суетилась у плиты, а Анатольич, расплывшийся за время житья у нас, уже давно без парфюма и глаженой рубашки, шумно отхлебнул чай, почесал волосатую грудь под майкой и спросил:
– А ты, Кирилл, всё так делаешь неправильно?
Я даже замер, услышав вопрос.
– Наверное. А кого это волнует, как я что делаю?
Мать повернула голову и недобро на меня глянула. Сейчас на защиту обожаемого супруга кинется, чую. Но защита отчиму – как он думал – была совершенно не нужна. Анатольич поставил чашку на стол, вытер рукой губы и без замаха, прямо через стол, отвесил мне затрещину. Несильно, но обидно.
– Ну-ка не хами! Я тебя спросил, давай отвечай… извращенец.
Голова у меня слегка гудела, рука у мужика была тяжёлая. Мать молчала, поджав губы.
Будь я старше и крепче, полез бы в драку, но это мне было ни к чему. Воздух передо мной, погружая кухню, стол, обоих людей в сероватую дымку, сгустился. Дыхание слегка перехватило, будто меня рывком закинули на высоту в пару-тройку километров. Вместо Анатольича я теперь видел спутанный силуэт из светящихся нитей, узелков и дымных хлопьев. На месте головы коричнево-чёрным сияла в воздухе разлапистая клякса – видимо, так я видел его злость.
Убивать я его не хотел. Да и не стал, мать было тогда жалко.
Я потянулся пальцами к этому пятну в голове, чтобы стереть, убрать это навсегда, такое отношение ко мне. Какого чёрта, какая разница этому мужику, что я делаю с кофейным порошком и желтоватой крупкой сахара – заливаю их водой, сыплю в неё или вообще втираю в подмышки?! Не его проблемы.
Первой закричала мать. Она со звоном уронила кастрюлю, которую собралась убрать с плиты в холодильник, вылила себе на ноги холодный – к счастью – суп и отбила крышкой пальцы, но даже не заметила этого. Он стояла и на одной невыносимо высокой ноте орала, глядя на меня. Можно подумать, я на её глазах превратился в зубастого слизня со щупальцами и пятью ногами.
Отчим поперхнулся и попытался отскочить от стола, не вставая с табуретки. Трюк этот сложен в исполнении, ему оказался не по силам, поэтому Анатольич вскрикнул что-то невнятное и упал назад, крепко треснувшись спиной о стоящий позади шкаф с посудой.
– Изыди, сатана! – наконец обрела дар речи мать и начала мелко-мелко крестить воздух, разбрызгивая с пальцев остатки супа. Мягкие ошмётки макарон разлетались вокруг, падая.
– Бесы! – захрипел из-под стола отчим и всхлипнул, неожиданно тонко, по-детски, как внезапно обиженный ребёнок. – Ты дьявол, уходи! Про-о-очь!
Он так забавно протянул последнее слово, что я, уворачиваясь от макарон, не поленился приподнять край скатерти и посмотреть на отчима под столом. Человека я по-прежнему не видел, пока ещё была вязанка из нитей, узлов и пятен, но я дотянулся рукой до пятна в голове – впрочем, уже не коричневого с чёрным, а ярко-красного, с оранжевыми искрами, и другой формы, и ткнул в него пальцем.
Спроси меня, что я делаю – я бы не ответил. Я и сейчас не знаю.
– Сурово… – протянул после паузы Горбунов. – И что?
– Да ничего. Я его больше не видел. Он в трусах и майке ползком до входной двери добрался и убежал. Меня уже отпустило, это я видел как обычно. Сидел и ржал, глядя. Мать ему потом вещи и документы отвезла, а развелись, нет – не знаю. На его месте я бы развёлся.
– Так что им померещилось? – уточнил спутник Горбунова.
– Да хрен их знает. Не мои проблемы.
– Тоже верно, – признал он и снова рассмеялся. – А что, Иваныч, клиент интересный попался. Остальные скучные.
От этого неприятного, со скрежетом, смеха у меня в голове словно повернули выключатель: я вспомнил всё с самого начала. Щёлк – и понятно: кто я, что я. Всё вспомнил, от визита Нани и до струи газа в лицо. Почему-то понял и что всё это случилось не сегодня. И не вчера.
Сколько же я пропустил?
– Кстати, забыл. А давай-ка знакомиться. С кем по новой, а с кем и впервые. Иван Иванович Горбунов, подполковник. Сергей Валентинович Боярский, майор. Мы будем тобой, Кирилл, заниматься. Всерьёз, скажу сразу.
На небольшом мониторе, закреплённом на стене за спинкой моей койки – я, скосив до предела глаз назад, рассмотрел только неопределённо-угловатые очертания пластиковой коробки – нервно запищал сигнал.
– Пациент не очень стабилен, – прогудел откуда-то сверху Боярский. – Гипертензия, спазмы сосудов. И тахикардия налицо.
– Давай-ка периндоприл. И гипотиазид, пожалуй. По обычной схеме. Ну и церебролизин можно. Курсом не стоит, но разово надо бы.
У меня было ощущение, что оба товарища со званиями отыгрывают надоевший спектакль. Роли расписаны, реплики повторены до полного автоматизма и лёгкой усталости. Пыльный занавес за спиной давно не прислушивается к актёрам, живёт своей жизнью, как и оркестровая яма, из которой вместо музыки сочится лёгкий дымок.
Вот это меня понесло.
– Зачем я здесь?
Звякнули над головой ампулы, потом ещё раз. Хрустнуло стекло. Я ожидал тычка иглой куда-нибудь в руку, но нет. Наверное, подкололи лекарство напрямую в бутылочку капельницы, и такое я уже видел раньше.
– Это довольно долгий разговор, – ответил Горбунов. – Не сейчас. Пока мы должны протестировать твой молодой цветущий организм, обладающий интересными нам талантами. А потом уже и поговорим.
Боярский хмыкнул.
Я почувствовал, что снова… нет, не засыпаю – впадаю в какое-то странное забытье, стою на границе между сном и явью, но не могу сделать ни шагу в одну из сторон. Боярский шагнул в сторону, потянул на себя мою койку. Она довольно легко покатилась на него, проехав мимо стула с подполковником. Тот, впрочем, тоже встал и начал помогать катить меня по палате, потом открыл широкие двойные двери, как раз и рассчитанные на перевозку таких вот, как я.
Каких? Как я. Чёрт его знает, что здесь происходит. Зачем и почему.
Бутылка капельницы вместе с прозрачной трубкой болталась над головой, я покосился назад: монитор тоже никуда не делся, он не на стене висел, а на спинке каталки.
– В тренировочный? – коротко и непонятно осведомился Боярский.
– Давай к третьему терминалу. Там удобнее.
Что удобнее? Кому? Я и так ничего не понимал, а теперь это ощущение ушло куда-то в минус. Ну, к терминалу так к терминалу, надеюсь, хотя бы не в космонавты меня готовят.
Коридор я толком не рассмотрел. Стены и стены. Лампы пунктиром над головой. Потом с шумом открыли ещё двери, закатили меня в непонятное помещение. Насколько я мог рассмотреть в полусне, лежа лицом вверх, какая-то лаборатория, но уже не медицинского, а сугубо технического свойства. Здесь и пахло уже не больницей, а нагретой изоляцией, пластиком и резиной. И ещё – почему-то – невнятно-цветочным ароматом, словно распылили дешёвый освежитель для туалетов.
– Давай его туда, – буркнул Горбунов. – А я за пульт.
Каталку развернуло в лихом полицейском развороте, меня слегка тряхнуло – похоже, койку упёрли в стену рядом с массивной стойкой сложной компьютерной системы, с кучей проводов, мигающих индикаторов и кнопок. Изнутри стойки довольно громко гудели вентиляторы охлаждения.
– Монитор? – осведомился подполковник.
– В пределах нормы.
– Давай датчики.
Боярский, отпустив поручень каталки, нагнулся и достал откуда-то из низа стойки толстый пучок проводов, перехваченный по всей длине пластиковыми креплениями. На конце этого удава провода расходились в стороны, заканчиваясь резиновыми пятачками присосок. Цвета резинок были разными – несколько красных, два чёрных, остальные зелёные. Весь этот набор неживых щупалец обвис у него в руке, но ненадолго. Майор поднёс связку к моей голове и начал деловито цеплять присоски на лоб, виски, шею, за ушами. Две чёрных, насколько я видел, примостились на груди, чуть выше сосков.
Во всем этом была какая-то система, но понять её мне не удалось.
– Готово.
– Следи за монитором, – откликнулся Горбунов. – Парнишка любопытный для наших целей, хоть и сволочь. Подонок, как раньше говорили.
Я открыл рот, чтобы возразить, но уже не смог. Всё пропало: лаборатория, мешающие смотреть провода на лице, задумчивый Боярский, глядящий надо мной на монитор.
Серый туман, плотный, непрозрачный – даже в шаге не увидеть ничего. И я шёл сквозь него, медленно, но не останавливаясь ни на секунду. Поднять ногу над твёрдым, но невидимым чем-то, опустить, поднять вторую, опустить. Шаг за шагом, вперёд и только вперёд.
Поверхность под ногами казалась неровной, как будто я шагаю по уложенной великанскими камнями брусчатке. Или по арбузам-рекордсменам. Или… по чьим-то головам.
От последней мысли, вялой и снулой как дохлая рыба, мне стало на мгновение неуютно, но это быстро прошло.
– Дерьмовый ты человечишко, – прозвучало где-то в глубине тумана. – Сволочь. Правы эти уроды из Агентства. Мне их любить причин нет, но и ты дрянь какая-то. Друга слил, отчима напугал до усрачки, мать вон до жёлтого дома довёл. И это я ещё молчу, что с чужой женой ради бабла живёшь.
Здрасте, приехали!
Я попытался разозлиться, но внутри меня клубилась такая же неопределённая пустота, как и вокруг. Неведомое серое нечто. Никаких эмоций, ноль чувств, сплошное серое зеро.
– А ты кто есть-то? – наконец осведомился я. Собственный голос звучал устало, блёкло, будто меня обернули в плотный слой ваты да так и забыли на пару веков.
– Я связь миров, повсюду сущих, я крайня степень вещества; я средоточие живущих, черта начальна божества…
– Державин, – ответил я. – Гаврила, стало быть, Романыч. Хороший стишок, мощный, хотя и звучит нынче старомодно.
Никто не отозвался. То ли я сам с собой беседовал, то ли не счёл меня собеседник достойным продолжать беседу.
Туман остался позади. Теперь я шагал по снегу, присыпанному хлопьями пепла, почерневшему местами. Так бывает, когда недалеко произошёл пожар. Всё уже потушили – или само догорело дотла – но следы вокруг ещё долго видны, пока не укроет новым снегопадом или не зальёт внезапным дождём в оттепель.
Впереди виднелось крепко порушенное здание, похожее на гигантский сарай, только без крыши, с выбитыми рядами окон. Возле крыльца ветер, которого я не чувствовал, лениво шевелил волосы и края одежды шестерых мертвецов. Сплошь мужики, наряженные в длинные белые рубахи с кровавыми отметинами пулевых ранений, почему-то все босиком.
– Кто ж это их? – невольно спросил я мироздание. Оно предпочло отмолчаться.
Вокруг явно морозно, но я ничего не чувствовал. Просто как заглянул в виртуальный квест, не больше. Найти бы отсюда выход или – хотя бы – снять массивные очки. Я даже потрогал лицо рукой: нет, ничего не надето. Нос, губы, неожиданная для меня щетина – я её ненавижу, иной раз два раза в день бреюсь, это всё было, а вот очки напрочь отсутствовали.
Увлекаемый непонятным чувством, я прошёл мимо развалин, миновал покойников и свернул за угол. Картинка вокруг неуловимо перетекла в следующую, не рывком, а плавно перерисовав всё по-другому – от снега под ногами, вдруг ставшего асфальтом, серым от старости, в трещинах и пучках рыжей травы из них, до неба – из свинцового превратилось оно во вполне бодрую голубую высоту.
В зените висел раскалённый добела кружок солнца. По обе стороны от дороги уходило до горизонта поле, местами неровное, заросшее дикими травами мне по колено. Такая вот пастораль, понять бы ещё – к чему оно всё.
– Я царь – я раб – я червь – я бог! – негромко закончил я цитату за давно стихший голос. Хорошо быть начитанным, это иногда добавляет уверенности в себе в мире людей, уткнувшихся в смартфоны.
В совершенной тишине, неестественной для летнего поля, наполненного обычно стрекотом насекомых, шуршанием травы на ветру, криками птиц – да звуком моих же шагов по асфальту, в конце-то концов! – небесную синеву, лишённую и признака хотя бы лёгких туч, прочертила огненная полоса. На её острие, будто чудом отлетевший кусок солнца, нестерпимо ярко сияла белым точка, за которой тянулся длинный хвост дыма.