Пустой человек бесплатное чтение
![](/img/b/48408.jpg)
Живая
– А он вообще кто? – Михеев прикурил на ходу, махнул рукой: спичка улетела в сторону скрюченным черным трупиком. Редкий снег, выдавленный Господом из серого неба, устроил ей негромкие похороны за пару минут.
– Кто, Развальский? Ну этот… Скульптор он. Большая и малая формы. В прошлом году бюст губернатора слепил, тому понравилось. Теперь в почете, для обыска ордер получить сходу сложно, нужны обоснованные подозрения, которых нет. Да и что искать? А вот глянуть бы надо.
Дорожка под ногами узкая, но протоптанная почти до земли, то и дело хрустят под подошвами замерзшие в лед травинки. Зеленовато-желтые, похожие на насыпанное специально еще с осени сено, так и оставленное зимовать. Но нет, никто руку не приложил, сама трава здесь растет.
Летом вокруг, считай, лес.
– И что мы у него забыли?
Харин промолчал. Напарнику хорошо, не холодно, видимо. Опять же курево душу греет, да и одет теплее. А вот он спросонья нацепил легкую, не по погоде, куртку – теперь мучайся.
– Начальство велело разобраться – вот и работаем. Осмотреть надо мастерскую, – все же выдавил Харин. – Рядом, получается, к парку почти относится. Может, и сам местный гений видел чего, слышал. Сам понимаешь, дело-то мутное…
Это вот да. Точнее и не скажешь: мутное. Третий труп в парке за неделю. Причем криминала по словам экспертов – ноль. Все трое чистый суицид. Ни пропавших вещей, ни следов борьбы, ничего. Даже телефоны у всех троих остались, по биллингу и нашли после заявлений о пропаже. Двое выбрали сочетание веревки с веткой (а, нет, пацан на ремне умудрился), но они-то мужики, крепыши и трудяги. А старушка вот вены вскрыла. Вены. Куском разбитого зеркальца из собственной косметички. В парке. Ночью, забравшись хрен знает куда в холмы правее центральной аллеи, где уже и не парк вовсе, а почти лес, хоть и негустой.
Мутное дело.
Вот от бабкиного… простите, тела новопреставленной Васильевой Марии Федоровны, тыща девятьсот тридцать… а, да не важно! Вот оттуда они и шли навестить скульптора. Не он один в длинном списке проживающих и работающих возле парка, но – сейчас на очереди.
Оба опера – курящий жеваную папиросу грузный Михеев и кажущийся совсем подростком (еще и яркая тонкая куртка) Харин – дальше шли молча. Конечно, умнее было бы добраться по дороге, сам скульптор так и делал: там расчищено, на машине подъехать можно. Но это крюк километра два. Сперва вернуться по центральной аллее к въезду, потом подняться до узкой улицы, словно нависающей над парком, а по ней уже пройтись минут пятнадцать. Либо так, как они – напрямик, по тропинкам, протоптанным неведомо чьими ногами.
Кого же черт несет в центральный парк в феврале по этим местам, лыжников, что ли?
Дорожка пошла на подъем между серых голых деревьев. Покроются листвой по весне, чаща будет. Идти стало сложнее, зато Харин согрелся. Давно выкинувший папиросу Михеев пыхтел сзади. Ничего, вон уже заборы видны крайних домов, где-то там и мастерская. Ограждение серьезное, на краю парка жить иначе никак: летом бомжи залезут, а зимой здесь, говорят, кабаны бродят. Зайдут во двор с голодухи, не подарок. Взроют все, что смогут.
– Долго еще? – сопя, спросил напарник.
Харин взмахнул папкой с протоколами:
– Вон, синий забор видишь? Из профнастила? Сказали, там.
– А соседи кто?
– Да тут типа как дачи, никто зимой постоянно не живет. Сам Развальский тоже в центре прописан, здесь только рабочее место. Тишина, прилив вдохновения, выпить-закусить…
Михеев только хрюкнул, не хуже кабана.
На расчищенной улочке остановились, потоптали ногами, стряхивая налипший снег. Харин удобнее перехватил папку. Ручку бы не посеять в этих странствиях, а то скульптора найти недолго, но записывать – чем?
Возле приметного синего забора была брошена старая «тойота». Неаккуратно, мордой в сугроб возле входа. Видимо, торопился творец, жгло его желание поскорее припасть к очередному шедевру. Или парковаться толком не умеет. Над крышей домика, на самом деле больше похожего на дачу, только украшенную сбоку странной приземистой пристройкой, дрожало марево горячего воздуха. Вон труба, из нее, да.
По всем признакам на месте господин Развальский.
Михеев расстегнул дубленку и сунул руку подмышку. То ли почесаться, то ли поправить кобуру, кто его знает. Харин смотрел на него с сомнением. Мужик, вроде, неплохой, не пьет, как многие, но сложновато с ним. С одной стороны, и претензий никаких, но пообщаешься – скользкий какой-то. Ненадежный. Впрочем, у всех свои тараканы. У Михеева еще терпимые – Разинович вон каждый день пьяный, не дай Бог с ним в паре работать, один перегар чего стоит.
Над улицей, сделав неожиданную петлю, шумно пролетела ворона. Черная, как душа самоубийцы, жирная. Каркнула и скрылась за крышами домиков. Пора было идти в гости к владельцу «тойоты».
«Ведьмаку заплатите чеканной монетой, уа-о-о!» зажурчало в кармане напарника.
Михеев вздрогнул, выдернул руку из меховых недр дубленки и двумя пальцами, едва не выронив, выцепил орущий телефон. Жена, наверное. Она ему каждый час названивает. Харин скривился и сплюнул в сторону, стой теперь, мерзни, пока особенно похожий сейчас на дрессированного медведя напарник не закончит трепаться. И был бы повод, еще понятно, а то: «Да, милая! Конечно, Риточка! Все куплю. Нет, не забуду».
Сам Харин был давно в разводе, что радовало. Хоть не звонит никто каждый час.
– Кончай бакланить! – сказал он Михееву, но тот только нервно дернул головой и продолжил односложно поддакивать в трубку.
Ладно, пока говорит, попробуем что-то в голове уложить.
Началось все неделю назад, нет, восемь дней уже. Студент местного лесотехнического, Артемов Кирилл, двадцать лет. Проводил девушку домой, родители ее свидетели и соседка мусор выносила, подтвердила. Проводил. Поцеловал на прощание, обещал написать ВКонтакте, как домой доберется. Тихий домашний парень, по всем отзывам. Не алкаш, не наркот, не бандит. Судя по биллингу трубки, от девушки, которая живет… ага, в Северном. А сам Кирилл? Юго–Западный, самый край. Маршрутка есть прямая, даже две, вторая только ходит реже. А парк, скажем честно, в стороне… Так вот, вышел от барышни, сел на совершенно ненужный по идее маршрут, поехал вообще в сторону левого берега, но не добрался. Вышел у парка и пошел туда, в самые заросли и сугробы. Снял ремень, сделал петельку и на кривой сосне… того. Покинул юдоль скорби. Он никому не звонил, у него восемнадцать пропущенных входящих, в основном от родителей. Девушка сообщения сыпала в соцсеть до ночи, потом сподобилась пару раз набрать и голосом. Безуспешно.
Почему именно он, почему именно так?
Ломать голову можно вечно. Будь случай единичным, никто ничего и расследовать бы не стал. Вешаются сограждане. Прыгают с крыш, пьют щелочь для прочистки труб, травятся таблетками. Суровая реальность, причин которой не понять ни Господу Богу, ни его вечному оппоненту. Опилки у людей на месте извилин, вот и так.
Второй случай – пять дней назад.
Степанов Олег Васильевич, пятьдесят три года, менеджер по чему-то торговому. Еще затейливее: день рождения у Олега Васильевича имел место, гости приехали, жена торт испекла (сама? сейчас это редкость), дети – а у него их двое собрались, старший с женой, младший из Москвы приехал, он там учится. Товарищ будущий самоубийца вдруг подорвался, накинул куртку и сказал, что подарок ему привезли от Димки. Никто в суете и внимания не обратил, ну, подарок, понятно. А менеджер тем временем в домашних тапочках и куртке на рубашку спустился вниз, сел в машину и уехал. Хватились через полчаса, он уже успел и «гранту» свою на аллее бросить, и в густой сосняк зайти. Веревку из машины взял, предусмотрительно.
Анализ звонков показал, что никто незнакомый перед решительным броском навстречу смерти ему не звонил, он тоже никого не набирал. Вот так – встал и поехал. Кто такой Димка – вообще осталось непонятным, близких друзей с этим именем нет, знакомых опросили.
Нашли достаточно легко, вокруг ничьих следов не было. Сам, все сам. И на то, что снегом засыпало отпечатки ног неведомого убийцы, надежд не было: одна цепочка следов – от аллеи и до дерева. Далее в вечность, за оградой и без креста.
Михеев зачмокал в трубку, аж слюна брызнула. Харина передернуло, но признак это хороший – прощается уже, похоже, напарник с супругой. На час, но тем не менее.
Учитывая, что в местные новости случай со студентом не попал, о какой-то эпидемии – услышал и повторил – речи быть не могло. Про менеджера написали, просочилось, но тоже… без резонанса. А сегодня вот бабка… тьфу ты, старушка. Соблюдем вежливость. Мария Федоровна, год рождения, проживала, бла-бла-бла… Кстати, коротала дни в пригороде, отсюда километров двадцать, там ей места не было старческие вены вспороть, надо было сюда переться?
Выходит, что надо. Но зачем?
Первые двое попались под камеры наружного наблюдения. Ничего интересного, поведение обычное, спутников не было. Насчет бабки проверить пока не успели, но Харин был почему-то уверен – и она шла сюда одна. Дурдом, а не дело.
Михеев сунул телефон в карман, немного криво ухмыльнулся, но извиняться не стал. Он никогда не извиняется.
– Пойдем, что ли?.. – посмотрев на суровое лицо напарника спросил он. – Ну, жена, да.
– Это я, Витя, понял, что жена. – Харин начал злиться.
В этом состоянии беседы со свидетелями легко перетекали в избиение подозреваемых, но надо сдержаться. Стуканет народный художник губернатору и – ищи новую работу. А он, Харин, двенадцать лет в органах, больше делать ничего не умеет.
На громкий стук в калитку из все того же трясущегося под ударами профнастила хозяин отозвался не сразу. Судя по отсутствию лая, собаки у него не было, а сам, наверное, творит в поте лица и зубовном скрежете. Даже не слышит ничего.
– Может, тачку его попинать? На сигнализацию скорее выскочит, – предложил Михеев. Лицо у него было сморщенное, как лимон сжевал. Видимо, жена что-то не то наговорила, несмотря на «чмоки-чмоки» под занавес беседы.
– Стучи, откроет, – буркнул Харин. Идея с машиной была неплоха, но признаваться напарнику не хотелось. Перетопчется.
Развальский наконец-то открыл калитку. Неслышно подошел со двора, никаких вопросов не задавал, просто очередной пинок Михеева по гремящему железу пришелся в пустоту.
– Полиция, – сообщил Харин, разглядывая скульптора. – Капитан Харин. Можно войти? Мы опрашиваем возможных свидетелей.
– Старший лейтенант Михеев, – тут же хрюкнул напарник.
Развальский поморгал подслеповатыми глазами, пригладил волосы – длинные, с седыми прядями, и уточнил:
– Свидетелей чего, позвольте спросить? Хотя, да! Вы ж полиция, толком ничего не скажете… Вы заходите, заходите!
Развальский глухо, надсадно раскашлялся.
Вид у него соответствовал профессии: крепко за шестьдесят, высокий, хоть и сутулый, худой, с длинными, как уже было сказано, зачесанными назад волосами и узкой клинышком бородкой. Эдакий свободный художник, на что настойчиво намекал испачканный кожаный фартук поверх джинсов и цветастого свитера в невнятных узорах: то ли индейских, то ли… Руки вымазаны глиной или пластилином. Вид только очень уж болезненный, вон как морщины проступили. Глаза красные, налитые кровью; веки тяжелые, опухшие.
В узорах Харин не разбирался совершенно, а вот словесный портрет и собственное мнение нарисовались сразу. И ясно было, что ничего особенно серьезного на душе у скульптора нет. Разумеется, выпивает. Чужих жен щупает при случае. Да даже если мужей – не преступление нынче, по обоюдному-то согласию.
А вот затаенной боязни попасться на чем-то в глазах нет. Не ощущается. Боль только заметна: или своя, или кого из близких похоронил недавно.
Харин довольно редко ошибался в своей оценке подозреваемых, чем весьма гордился. А сейчас стало ясно, что впереди примерно час пустого разговора. Хорошо, что в тепле, но других плюсов у беседы явно не будет.
Через полчаса опер убедился в этом раз приблизительно сотый. Да, про смерть студента скульптор слышал от бульдозериста – есть здесь такой, за небольшую плату чистит проезд к мастерской после снегопадов. Нет, конечно, не знаком был с парнем. Про менеджера и бабку даже не знал. Приезжает, работает, уезжает. Знакомством с губернатором в воздухе не тряс, но копия бюста со знакомым всей области одутловатым лицом стояла на видном месте, рядом на стене висел целый набор дипломов и грамот, некоторые еще с серпастым-молоткастым гербом. Ну да, человек в возрасте, успел прославиться еще тогда.
В скромной гостиной, словно чудом выпавшей из восьмидесятых – полированная мебель, пузатый телевизор, много потрепанных книг на полках, продавленные кресла – было изрядно накурено. Михеева Харин бы выгнал на улицу, но курил и сам хозяин, доставая из портсигара самокрутки, так что крыть было нечем.
– А где же, собственно, мастерская, Лев Адольфович? – со скуки уточнил Михеев, туша в массивную керамическую загогулину очередную папиросу. Там, в пепельнице, уже было целое кладбище разнокалиберных окурков, выбрасывал их хозяин, видимо, раз в году.
Куда ему еще курить, явно же болен, вон как раздирается кашлем.
Уходить операм не хотелось: тепло, тихо, довольно забавный собеседник с постоянными академическими отступлениями в ненужные стороны, но пора. Протокол опроса написан и подписан, ничего полезного. Ноль помноженный на ноль.
– Вам действительно интересно? – засуетился Развальский. Снова закашлялся, потом ткнул в свою помойку самокрутку, вскочил, нервно поправляя так и не снятый фартук. – А пойдемте, молодые люди, пойдемте! Я вам все покажу, тяга к искусству в наше время – редкая черта характера. Можно сказать, уникальная. В следующем поколении уже не будет нас, скульпторов, художников. Все сожрут компьютеры, помяните мое слово. Вы-то доживете, вы увидите!..
Харин неопределенно пожал плечами и тоже встал. Надо бы осмотреть, для полноты картины, хотя смысла в этом ровным счетом нет. Не впервой, прикинемся любителями творчества.
– Осторожно, свет здесь есть, но лампочка перегорела! Сменить бы, да вот все руки… Не до того, не до того.
Переход из дома в мастерскую, которой и оказалась та самая приземистая пристройка, являл собой длинный неотапливаемый коридор. Холодно, сыро, пахнет мышами – ну да скульптуры не картины, не сожрут. Потом тяжелая, обитая старинным войлоком для тепла дверь, и мастерская. Лампочку, уходя открыть непрошенным гостям, Развальский не отключил, так что светло, хотя ни одного окна. И тепло, в отличие от коридора.
– Они есть, окна, есть! – суетливо уточнил хозяин. – Просто сейчас свет плохой, зимний, я предпочитаю электричество. К весне сниму ставни, посветлее будет, а пока вот так, молодые люди. Пока вот так.
Мастерская напоминала средней руки музей в процессе бегства из-под бомбежки. Тумбочки, подставки, мольберт с невнятной загогулиной наброска на холсте, краски в банках и тюбиков всех цветов, кисточки, коробки с пластилином, хитроумные конструкции из проволоки, служащие скелетами для макетов скульптур, белеющий в углу мешок гипса, ванночки, пробирки, пустые бутылки и еще одна массивная пепельница на краю заставленного всякой всячиной рабочего стола. Над всем этим великолепием сияла мощная, ватт на триста лампочка, от которой даже сюда, ко входу, доходил ощутимый жар.
У дальней стены стояло плотно укутанной брезентом нечто, метра два в высоту. Исходя из профессии хозяина, очередной шедевр. Не иначе, скульптура супруги губернатора.
– Занятно… – протянул Харин. На самом деле ему было неимоверно скучно наблюдать весь этот рабочий бардак. Искусство… Да кому оно нужно, если вдуматься. Нет больше никаких Микельанджелов, не нужны, а вот танчики – это тема. – А что у вас там такое завернуто?
Развальский, увлеченно объяснявший Михееву что-то о технологии литья бронзы, вдруг замолчал. Будто поперхнулся. Потом медленно повернулся к Харину и сказал:
– Это… Это дело всей жизни. Последняя любовь, если хотите, господин капитан. Но я вам лучше не стану ее показывать, хорошо? Мне кажется, к делу она отношения не имеет.
Сам Харин бы согласился, из равнодушия и желания поскорее отбыть – все же обедать пора, но напарник и здесь влез со своим мнением:
– А покажите, покажите, Лев Адольфович! Вдруг у вас там спрятано что важное. Например, труп.
Глупая шутка повисла в воздухе, но Развальский отреагировал до странности бурно. Он подскочил к Михееву, довольно легко приподнял над полом, схватив за отвороты дубленки, и процедил:
– Не надо так говорить! Не надо! Она живая!
«Псих», – лениво подумал Харин. – «Все они психи, эти творческие люди. Уж лучше быть простым как табурет, хоть не спятишь».
– Успокойтесь, профессор!
«Почему я его так назвал? Вот бред. Сумасшествие заразно».
– Отпустите Виктора и снимите накидку со статуи. По-жа-луй-ста.
Последнее слово он процедил по слогам, грозно глядя на старика, уже поставившего ошеломленного Михеева обратно на пол. Ругаться, учитывая губернатора – да и прочее – не хотелось, но реакция скульптора удивила и насторожила.
– Как хотите, – ссутулился хозяин и медленно, обходя свои рабочие завалы, направился к дальней стене мастерской. – Я никому не показываю, сам, только сам иногда, но раз требуется…
Он дошаркал до укрытой брезентом фигуры, поднял руку и, кашляя, сдернул ткань на пол.
Девушка была действительно живая. Не в смысле из плоти и крови, нет – какой-то непонятный, мягкий на вид материал, нежным янтарным светом засиявший в лучах прожекторной лампочки под потолком. Полупрозрачное воздушное нечто. Скульптура. Всего лишь скульптура, но… она была гениальна. Бюст губернатора и прочее барахло, в изобилии стоящее в мастерской, рядом не лежало с этим шедевром. Оно было не просто в разы хуже, нет. Оно все было зря. А почти обнаженная, с небрежно накинутой на плечи – и ничего, по сути, не скрывавшей из прелестей – тщательно изображенной воздушной тканью богиня была настоящей. Казалось, вот–вот и девушка сойдет с невысокого постамента, прямо точеной узкой ступней на грязный пол, поднимет голову и скажет…
– …твою ж мать! – выдохнул забывший о странном поведении скульптора Михеев.
Харин был с ним согласен как никогда.
Развальский как сдернул брезент, так и стоял к ним спиной, не поворачиваясь, не в силах оторваться от своей богини:
– Я сам боюсь смотреть на нее лишний раз. Она же не молчит. Она же плачет внутри и просит меня не скрывать ее от людей. Она хочет жить, и – вы знаете! – у нее нечто начинает получаться. Сначала она тянула жизнь из меня, я-то чувствую, я знаю, но у меня почти ничего не осталось. Иногда только подхожу, раз в несколько дней, сниму брезент и любуюсь. Недолго, очень недолго. Она теперь меня жалеет, но становится все лучше, все… живее. Понимаете?
Харин его не слушал.
Он словно попал в туннель, где не было ничего вокруг, только гладкие серые стены, отполированный вечностью ствол гигантской пушки: с одной стороны он, а там, впереди – она. Богиня. Свет. Любовь. Манящая к себе непреодолимая сила, у ног которой стоял этот смешной умирающий человечек, с его сутулой спиной, со слипшимися паклей волосами, с дурацкой бородкой клинышком.
За спиной Харина, медленно, зачарованно шедшего к статуе, раздался выстрел.
Капитан очнулся от миража, серые стены растаяли, а сам он обернулся. Когда Михеев достал табельный ПМ, когда передернул затвор – Бог весть. Но выстрел смог разбудить Харина, уже спасибо. Правда, благодарить было некого – забрызганный смесью алой крови, розовато–желтых мозгов и кусочков черепа потолок словно навис над почти обезглавленным трупом в поношенной дубленке.
Под челюсть стрелял? Грамотно, не промахнешься.
– …она просит любви. Она просит дать ей силы ожить, – бубнил Развальский. – Я иногда снимаю брезент, она сама находит чужую силу. Она – богиня. Ей можно. Ей нужно! Она сама зовет тех, до кого сможет дотянуться. И сейчас, и вот сейчас…
Харин достал пистолет, стараясь не смотреть на бурую лужу под головой напарника, на брызги повсюду, один из которых украсил эскиз на мольберте, сделав его совсем уж абстрактным. Дослал патрон и, почти не целясь, выстрелил в статую. Сейчас. Только сейчас, пока голова ненадолго избавилась от беззвучного шепота, от серой трубы коридора.
Сейчас или вообще никогда.
Пули впивались в странный материал статуи, словно в плотное тугое желе, видно было как ее встряхивает от попаданий, как кусочки свинца проходят внутрь, застревая в конце пути. Две в голову, потом в грудь, потом в живот и ниже. Скульптор визжал что-то, кажется, даже упал на пол и бился там в истерике. Не до него. Еще выстрел. Еще. Если не получится – облить все здесь бензином и сжечь к чертовой матери, пока эта янтарная тварь не сгубила всех, до кого дотянется, в напрасных попытках стать живой. Последняя пуля попала в опущенную вниз руку девушки, отбила ей пальцы, и это стало началом конца.
Статуя словно треснула по множеству линий сгибов, разрывов, отверстий от пуль, распалась на части, разлетаясь по мастерской. Голова богини упала рядом с лежащим на полу стариком, он протянул обе руки к ней, схватил, прижал к себе, будто пытаясь спасти и согреть.
Скульптора ощутимо трясло, он всхлипывал и неразборчиво бормотал что–то.
Один из кусков бывшей статуи долетел до Харина, ударился об его ботинок. Сунув пустой пистолет в кобуру, капитан наклонился и поднял странно мягкий, теплый, трепещущий фрагмент чужой плоти. Показалось, что он гладит по нежной щеке кого-то родного – жену, которой больше не было? Нерожденную дочь? Он сам не знал, просто держал частицу этого янтарного сияния на ладони одной руки и гладил кончиками пальцев другой.
Странное чувство не нарастало, но и не проходило.
Харин просто стоял, застыв на месте, а где-то глубоко внутри тонким пульсом, в ритме мелодии приглушенно зазвонившего телефона мертвого Михеева (…ведьмаку заплатите за то, и за это…) билась мысль: странных смертей в парке больше не будет.
Но и его жизнь кончилась.
Стекольщик
Зимой это началось, под Новый год. Числа двадцать седьмого декабря, если не ошибаюсь. Отец пропал двадцать шестого, назавтра хотели идти искать с соседями, но не успели, а на следующий день и…
Не рассвело. Вообще никак. Зимой и так день поздно начинается, никто часов до девяти утра внимания не обращал – стоит над деревней хмарь, да и ладно. Фонари кое-где горят, из окон домов тоже свет есть, люди и вышли на улицу. Кому за продуктами, кто просто воздухом морозным подышать – если старики совсем, а по дому дел нет. Скотину-то кто помоложе покормит, и корову подоит, у многих в семье найдутся рабочие руки.
Вот и дед Антон, сосед, выглянул. Это я сам видел, никаких выдумок.
– Чего, малой, батя твой не вернулся?
А я как раз во двор выскочил, свиньям еду тащил от матери. Вонючее оно, свиное хлебово, зато мясо потом вкусное, не то что колбаса городская.
– Нет, не приходил, – мотнул я головой. – Искать надо идти.
– Да чего искать… Замерз, поди, в лесу-то. Теперь только тело найдешь, если волки не задрали. А задрали – так, у-у-у! И косточек не сыщешь.
Дед затянулся вонючей самокруткой – даже до меня дым дотянуло – и закашлялся, заперхал, сплевывая желтым на снег. Под ногами Шарик крутился, гавкнет – и в сторону, пока старик валенком не пнул. Мне через редкий забор хорошо видно было, хоть и полутьма эта стояла.
Я замер, а ответить нечего. Прав, небось. И про волков прав…
А потом и началось – дед самокрутку выронил, сам согнулся, словно кашель скрутил, но молчит. Рядом с ним воздух сгустился как клубы дыма, да только не дым это был. Это Они появились, я уж потом только и понял. Туман не туман, просто фигура на крыльце аккурат за дедовой спиной возникла. Высокая, куда выше соседа, на голову, наверное, а ведь и сам Антон немаленький был. Стала и стоит, а дед согнулся, я думал, скоро пальцами до снега дотянется. И молчит. Нет бы хрипел, на помощь звал – так и этого не было. Потом разогнулся резко, аж кости скрипнули на весь двор, а фигура эта его сзади схватила, словно бы обняла.
Из деда Антона будто воздух весь выходить начал. Со свистом, ей-богу, как из мячика футбольного, если сжать. На лице кожа разом натянулась, глаза прикрыты, волосенки его редкие на голове дыбом встали. Я так и стоял с кастрюлей, так и смотрел. А дед на глазах усыхать начал, сперва глаза ввалились, потом весь череп словно сжался, сплющился. Руки из тулупа торчали – так они прямо в палки превратились. И впрямь кожа да кости. Я такого даже в ужастиках не видел.
Посерел он весь, тулуп осел на нем, как на пять размеров больше был. Дед Антон зубы оскалил, но это не улыбка, конечно, это кожа так натянулась. А потом падать начал, как оттолкнул его кто. И фигура эта сзади ровно выдохнула сыто так, блаженно. У меня батя так в конце обеда любил делать, заодно и матери сигнал – нажрался я, мол, Маша. Не подкладывай больше.
Сосед в снег упал, но легко так, как тряпки бросили. Беззвучно, хотя дед крепкий был, килограммов под девяносто при жизни.
Фигура за ним раз – и взлетела в воздух, стала большая, растянутая в стороны – на манер креста вся, – и ну кружить над двором, словно кого еще искала. Вот тут я перепугался уже насмерть, бросил к чертям эту кастрюлю свинскую и домой бегом, благо от своей двери был метрах в пяти. Если и гнались – не догнали.
С тех пор так и не рассветает, а я так и сижу в двух комнатках и одной кухне безвылазно. Свиньи или передохли, или сбежать смогли.
Не до них нам, честно сказать.
Не с того я что-то начал, не взыщите. Отродясь ничего длиннее сочинений в школе не писал, да постов ВКонтакте, а там же смайлики в основном. Были. Теперь-то никакого интернета.
Федька меня зовут.
Федор Александрович, если полностью, но такое в пятнадцать лет вроде как не положено. Не по возрасту. Фамилия моя Бураков, но этим в родной Покровке никого не удивишь – половина дворов Бураковы, в остальных Синицыны. Все родня друг другу, так или эдак. В гости ходили… Раньше, конечно, сейчас не до гостей.
Деревня-то почти вымерла. И прежде жили не больше ста человек, а теперь сколько нас осталось – половина? Меньше? Никто не знает толком. Все заняты собой. У всех словно вырвали всякий интерес к тому, что там, за стеной, ампутировали, оставив тихую радость: я жив. Повод для радости, повод… Сейчас, сегодня, а там – ну вдруг! – и завтра.
А за окнами снова ветер. Бесконечный как сумерки, заунывный. Мне не страшно, давно уже не боюсь ветра. На свете теперь столько вещей, пугающих гораздо сильнее. Вот, например, Они… Приходится жить с Ними рядом – куда теперь денешься?
Где-то далеко слышен скрежет железа. Размеренно – удар, тишина.
Снова удар.
Опять что-то оторвалось и мерно, страшно стучит на ветру. Пауза. Удар.
Человек привыкает ко всему, надеясь на лучшее. Живой – значит есть шанс жить дальше. Только если умер – то все. Банально? А куда деваться, все так считают. Наверное.
Со времен Их прихода и спросить-то некого.
– Молчи, Федя, – устало говорит мать, подкладывая доску в костер. Пламя фыркает, плюется искрами вверх. Маленький, но салют. Как выстрелы над могилой. Огонь горит прямо на полу, на выложенной камнями площадке. – Молчи…
– Ма-ам! – снова пытаюсь я спросить, но осекаюсь. Не надо задавать вопросы, не надо. Взрослым тоже плохо, их нужно беречь, они все равно не знают ответов. А теперь осталась только мама, и она… тоже не знает.
– Завтра тринадцатое, – не поднимая взгляд от костра, говорит мать. Дым щиплет глаза, мечется по закрытой комнате, как загулявший пешеход. То ли обнять кого-нибудь в припадке пьяного дружелюбия, то ли сразу полезть в драку. – Снова… жребий.
Она произносит последнее слово с отвращением. С болью. С безнадежной тоской. Часы больше не нужны, календарь потерял почти весь смысл. Только день жребия. Только он. Больше ни за чем не нужная бумажка на стене… Прошлый год кончился, поэтому продолжение календаря от руки написано столбиками на стене. Криво, но разборчиво.
Сейчас уже апрель никакого года от Рождества Христова в вечных сумерках.
Словно чувствуя настроение хозяйки, пламя трещит и опадает, дым относит в сторону. Теперь закопченная кастрюлька, в которой кипит что-то, видна полностью. Зрелище так себе.
Мать встает и долго роется в кухонном шкафчике, наконец возвращается и сыплет в свое варево приправу. Воздух пахнет розмарином, базиликом и чесноком. В древние времена люди думали, что эти растения спасают от нечистой силы. Как бы ни так… Ничего от нее не спасает. И в протяжном вое ветра снаружи давно нет ничего живого – ни пения птиц, ни тоскливой перебранки волков, раньше подходивших к Покровке вплотную по ночам.
Нужно что-то жуткое, чтобы соскучиться по волкам. И оно – есть. Но говорить об этом неприятно и страшно. Да и бессмысленно – ничего уже не изменится.
Просыпается Белый. Выглядывает из комнатки, тянется, поправляет свою вечную вязаную шапочку, он и спит в ней. Теплее, да и перед кем тут красоваться. Сами немытые пять месяцев, одеты во что нашлось в пять слоев, да и чешемся не меньше бродяги.
– Поедим с Божьей помощью?.. – то ли спрашивает, то ли утверждает Белый. Чудной он дядька, как ни посмотри. Тогда же и забежал к нам, двадцать седьмого декабря. Забежал и остался – не пойдешь теперь дальше попрошайничать по деревням. – Пахнет вку-у-усно!
Белый – он бродяга. И нестарый на вид, лет сорок, как матери моей, и не испитой до ужаса, а вот надо же, ходил–бродил, на одном месте нигде не сидел, пока у нас не очутился. Судьба, наверное. И мы-то непонятно чем провинились, а он, видать, за компанию.
– Садись, Белый, – вздыхает мать. – Федь, да и ты тоже. Чего ворон считаешь?
– Спасибо, Мария! Позавтракаем, чем Бог послал.
У Белого через слово упоминания о Боге. Вроде как сильно верующий или это только маска такая? Я читал раньше, что подают больше, если Христа ради просить. Он, наверное, тоже в курсе дела.
Пробормотав нечто похожее на молитву, Белый перекрестился, неумело сложив пальцы в щепоть, взял ложку и зачем-то облизал ее, еще не окунув в варево. Говорю же, чудной он. Имя называть не стал, когда пришел, сказал – все Белым кличут, вот и вы так же.
– Я вроде лай собачий слыхал сквозь сон. Правда или привиделось? – спрашивает он, медленно и как-то торжественно пережевывая содержимое ложки.
– Приснилось, – равнодушно бросает мать. Давно уже все переговорено, обсуждено, только и остается сны рассказывать. Только толку с них…
Дальше едим молча. На кухне, если бы не костер, темнота. Даже непонятно – что у нас: завтрак? Ужин? Когда просыпаемся от голода, тогда и еда. Окна давно смотрят наружу отражениями зеркал, а вот внутрь не пропускают ничего. Оно и верно, смотреть там с декабря решительно не на что. Если только Их рассматривать, но это занятие бесполезное. Летают и летают над деревней сгустки непонятно чего, а выйдешь – сожрут. Это уж определенно так, проверять ни малейшего желания.
И так, и эдак – смерть, зачем ее приближать?
Стекольщик идет по улице. Медленно идет, внимательно поглядывая на окна домов. Все должно быть заделано, такая работа. Сквозь вечные теперь сумерки и завесу из поднятой ветром пыли на него смотрят отражения. Прямые, скошенные, искаженные – то часть его смешной шляпы, то нелепо перекрученное лицо, то – удивительно даже – он почти во весь рост, сгорбившийся под стопкой зеркальных полотен. Вот в одном окне видна только его сумка с инструментами на толстом ремне.
В окне… Название осталось, но прозрачных стекол в них больше нет. Только зеркала. Надоевшие, кривляющиеся, пугающие зеркала. Единственная защита от Них, между прочим. Но Они – по крайней мере частично – рациональны. Они сами сказали, как людям защититься, как отсрочить свою гибель, ограничив ее жребием, а в остальное время быть недоступными для Них.
Сам стекольщик тоже под Их властью, его не трогают. Он же обслуживает загон с овцами, чтобы Им не пришлось голодать. Овцы ходят на двух ногах и раньше звались людьми, но это ничего не меняет. Раз в месяц Они выбирают жертву, чтобы люди спокойно – или не очень – жили дальше. До следующего тринадцатого числа.
Стекольщик давно устал удивляться, как легко все у Них вышло. И не ломает голову – едят они нас, пьют кровь или высасывают ауру. Да какая разница…
Он идет и шепчет строчки из песни. Один куплет. Раз за разом, по кругу. Он не помнит весь текст, да и над словами давно не задумывается. Иногда вздыхает и просит кого-то дать ему умереть. Просто лечь и закрыть глаза, забыться под вечно-серым небом остановившихся сумерек.
К стекольщику подлетает один из Них, словно сплетаясь из рассеянной пыли и воздуха, сгущается на мгновение в темную фигуру. Если присмотреться, у Него вполне человекообразный вид – руки, ноги, что-то похожее на голову. В глубине этого похожего багровеют огоньки, будто глаза. Но с людьми этих тварей точно не спутаешь.
Еле уловимо вздохнув, фигура тает, рассыпается в воздухе. Последним исчезает адское пламя в глубине головы. Стекольщик переводит дух – снова миновало. Его работа важна для Них, вот он и защищен. Как? Чем? Он давно не пытается понять. Бесполезно. Ему даны немыслимые для человека силы, он редко ест и никогда не спит. У него больше нет дома – только сарай с запасом зеркал, большим столом для их раскройки и топчаном в углу, покрытым слоем пыли.
Спать на нем больше не приходится.
На дальнем конце деревни, домов за двадцать от стекольщика слышен противный скрип. С таким звуком трещит и ломается стекло. Это и есть его работа – услышать, прийти и заменить окно раньше, чем туда ворвутся Они. У него есть фора. Минут десять, край – двадцать. Если люди не будут шуметь и – главное – не полезут на улицу сами.
Стекольщик вздыхает, удобнее перехватывает стопку зеркал на спине, прижимающую его к земле, и идет вперед. Не по своей воле, но и без сомнений.
Ему за пятьдесят. В прежние времена – почти молодость, его ровесники иногда казались мальчишками, особенно, если следили за собой. Он же всегда был замкнут и сторонился людей. Даже профессия… Он обожает стекло, его острые грани, его безупречность. И в прозрачных стеклах, и в зеркалах есть что-то от самого стекольщика – чистота, молчание, стремление к совершенству.
Он любит даже осколки – результат заводского брака или своих ошибок. Бессмысленно–острые, ни на что не пригодные осколки – и в них есть для него что-то важное… Одноклассники женились и заводили детей, а он резал стекло. Разводились и спивались – он искал рамы для зеркал. Разбивались на машинах, уезжали из деревни, жили своей жизнью – ему это не мешало, стекольщик вряд ли замечал это. Он вставлял окна и менял разбитые детворой витражи.
Как ни сравнивай, его работа важнее их напрасных метаний.
Над головой пролетает что-то огромное, на мгновение прикрыв серое небо тенью. Кто-то из Их старших, тех самых, что установили законы для деревни. Стекольщик даже не поднимает головы, он идет в сторону того самого звука. У кого-то разбилось или треснуло окно, надо спешить. На ходу он лезет в карман и вытаскивает мятую пачку сигарет. Хоть один плюс от Их появления – больше никто не борется с курением. Отбрасывает непослушную прядь волос, выбившуюся из–под шляпы и едва не попавшую в язычок пламени зажигалки, с наслаждением затягивается и топает дальше.
Ветер рассыпает пепел сигареты, крошки плохого табака сыплются на спутанную бороду стекольщика, но он не обращает внимания. Все изменилось. Раньше он гладко брился, вся кладовка до сих пор забита запасами пены для бритья и сменными кассетами, но теперь… Какая разница, если никто толком не смотрит в лица другим. Волосы тоже отросли, словно не четыре месяца прошло, а лет пять. Ходит теперь косматый как медведь.
Зеркальные окна отражают его сгорбленную фигуру. Есть за ними кто-то живой, нет – даже ему неведомо, пока еду им не принесет. Стекольщик идет и шепчет свою странную молитву из обрывков песни и просьб оставить его в покое. Сумка при каждом шаге хлопает его по бедру, спина болит от груза, но он давно привык.
– Мам, ты скучаешь… по папе? – все же спрашиваю я.
Спрашиваю и пугаюсь – мама застывает с ложкой в руке. Мы трое едим прямо из кастрюли, никто давно не моет посуду и не ходит в магазин. В прошлом – школа в соседнем поселке, мамина парикмахерская с зеркальными стенами и въевшимся запахом шампуня, папин гараж, свиньи, куры и влюбленность в Надьку из девятого класса. Все теперь в прошлом. Остались костерок под ногами и дрожащая как в лихорадке мама. Из ее ложки на пол капает горячий суп.
– Молчи… – шепчет мать. Потом, словно опомнившись, все–таки доносит ложку ко рту. – Он в лучшем мире… Его забрал Господь, оставив нас в юдоли скорби. Оставив искупать свои грехи при жизни!
Голос ее крепнет. Она говорит нараспев, а мне кажется, что мы сейчас в храме. Сейчас подойдет служитель и протянет ей просвирку. Гостию – так, кажется, что-то похожее называется у католиков, у нас-то – просфора.
– Гости! – словно передразнивает мать. Или продолжает мою мысль вслух, я не удивлен этому. Посади кого угодно вместе, и скоро начнешь читать мысли и предсказывать действия. Белый привычно вздыхает и начинает креститься.
Входная дверь скрипит и открывается, выдохнув внутрь облачко пыли.
– Мир вам, – тяжело дыша, говорит стекольщик. Он аккуратно ставит у стены стопку запасных зеркал. Вытирает пот и закрывает за собой дверь. Запираться теперь запрещено Ими – все двери во всех домах просто прикрыты.
– У нас все хорошо, – напряженно говорит мать. Я молчу. Жадно рассматриваю стекольщика – единственного человека, кроме матери и Белого, которого вижу время от времени эти четыре месяца. С тех самых пор, когда мир разделился на до и после. Он не меняется – та же шляпа, та же сумка, грязная, словно с помойки. В комнате сразу начинает пахнуть табаком, немытым телом и железом. Борода чуть длиннее стала. Или просто кажется?
– Нет, – говорит стекольщик. Слово дается ему с трудом, словно кто-то сжимает невидимыми руками его челюсти. Но он находит силы и все-таки выговаривает:
– У вас сверху на чердаке треснуло окно. Я слышал. Мало времени.
Он берет из стопки одно зеркальное полотно, больше не обращая внимания ни на нас, ни на сжавшегося словно от удара Белого. Проходит к лестнице и поднимается, тяжело ступая, скрипя рассохшимися ступенями.
Белый вскакивает помочь, но мать молча хватает его за руку и заставляет сесть обратно. Пальцы у нее ледяные, тонкие, но сильные, она побеждает.
– Сядь. Не лезь, он сам все сделает.
Сверху слышен скрежет стеклореза, редкие удары молотка, словно стекольщик задумывается каждый раз: стоит ли бить? Потом решает – стоит. И бьет.
– Мамочка, мы же все умрем, верно? – прорывает меня. – Тогда чего мы ждем? Зачем? Пошли на улицу, все закончится быстро. К чему эти вечные супы из банок, подогретые на костре в кухне, для чего мы играем здесь в крыс, мама?!
Мать молчит. Она начинает слегка раскачиваться сидя, под одной ей слышную мелодию и неритмичные удары молотка на втором этаже. По ее телу, закутанному в старую куртку с капюшоном, пробегает дрожь, глаза прикрыты, а голова откинута назад.
Белый испуганно смотрит, но помалкивает.
– Жребий, – спокойно говорит стекольщик. Он уже вернулся сверху и укладывает инструменты в сумку. В его светлых глазах, неожиданно молодых и ярких на изрезанном морщинами лице ни капли удивления. – Скоро жребий. Завтра. Мне назвали твое имя.
Он смотрит на мать. Она отвернулась и глядит куда-то в угол кухни. Дверь хлопает за стекольщиком, но никто не шевелится. Как застыли мы все здесь, в лед вмерзли.
– Мария… – негромко спрашивает Белый. – Не мое, конечно, дело, но куда муж-то твой делся? Ведь еще до Этих, да?..
– Сашок-то? Да в лес он пошел, – неохотно говорит мама. – С осени еще раздумывал, читал всякие книжки, краеведов расспрашивал. У нас там в лесу, километров шесть от деревни, дуб стоит. Петровским называют, якобы царь Петр когда-то в этих местах проезжал и посадил дерево. Чушь это все…
– Ага… Дуб, и что? – вроде даже заинтересовался Белый. Может и на самом деле, скучно же месяцами сидеть вместе. – Рубить, что ли решил, вместо елки, прости Господи?
– Именно, – поджимает губы мать и замолкает. Ей то ли стыдно за отца с его дурацкими идеями, то ли просто все настолько надоело, что сейчас хочется тишины.
За окнами ровно, привычным фоном, гудит ветер. Облизывает чуждые ему зеркала, пробует их на зуб и уже скоро найдет, найдет следующую жертву.
А отец клад найти хотел, это даже я знаю. Только говорить об этом пришлому бродяге, случайно оставшемуся жить с нами, не буду. Не то, что мне Белый не нравится – нормальный дядька, смешной иногда, но ни к чему ему знать лишнее.
Бездомный чешет клочковатую бороду, поправляет вязаную шапочку и тоже молчит. У нас вся жизнь теперь из таких вот пауз, как в театре. Зрителей только нет, а те, что есть за окнами, так лучше бы их и ни было вовсе.
С дубом все непросто на самом деле. Якобы на нем дупло есть – сколько лазили, не нашли, но отец-то упертый… был. И в том дупле спрятано, наверное, важное. Дорогое уж точно. Опять же, ствол наверху расщеплен, есть там, где поискать. Зачем зимой? Так это вы у отца спросите, если встретите… Собрался, бензопилу на санки, и пошел.
Не вернулся вот только.
– Ну и ладно, – смешно морщась, ворчит Белый. Глаза после еды прикрыл, вид сытый как у кота. Или у свиньи, тоже похож. Пришел тощий, куртка как на пугале висела, а с зимы отъелся. Двигаемся опять же мало, негде здесь. – Я вам тогда сам расскажу.
Баек всяких у него миллион. Время от времени такое закрутит, я от смеха на полу валяюсь, даже мать нет-нет да улыбнется, а уж с ней это редко бывает. А иногда серьезное рассказывает, жития святых или про судьбы разные. Хорошая память у мужика, он нам вместо телевизора.
– Я ж почему бродяга? Не из–за плохих людей, нет, спаси всех Христос. Ни квартиру у меня не отнимали, не грабили до нитки. Даже не пропивал все. Не было такого, но во всем сам виноват. Работал я раньше… Нормально так, и в такси был, и на грузовике. Водитель хороший, это я сейчас не хвастаюсь, все так говорили. Раз деньги платили, не ругали и не гнали – хороший ведь специалист, скажи, Федор?
Я киваю. Не пойму, к чему он ведет, но и спорить не с чем. Теплая сонливая сытость после материной похлебки накрывает с головой, как одеялом. Не уснуть бы. Да и усну – кому какое дело? Спешить давно некуда. Жалко только, что очередную байку пропущу, Белый по второму кругу их не рассказывает.
– Сбил что ли кого? – внезапно спрашивает мать.
– Я-то? Да ну… – тянет бродяга. Его крупно вылепленное лицо: нос картошкой, выпуклые щеки, крутой лоб – покрыто капельками пота. Они даже по бороде стекают, путаясь в густых зарослях. – Бог миловал. Без аварий ездил, если только по ерунде, крыло там помнешь или бампером куда воткнешься. Нет, не сбивал я людей. Даже собак всегда объезжать успевал. Ну или затормозить там, по обстоятельствам…
– Так чего из дома сбежал, раз так все хорошо? – уточняет мама.
– Видишь ли, Мария… Федору рановато еще, хотя… Да пусть слушает, считай, взрослый. Был у меня друг давнишний. Не с горшка, врать не буду, после армии уж познакомились, давно уже, нам под тридцатник обоим было. Андрей звали, спаси Господь его душу. Сейчас смеяться начнете – он музыкант был, гитарист.
Над чем смеяться, я вообще не понял, мать тоже слегка скривилась.
– Не поняли, нет? Эх, народ вы сельский, на голову девственный… Я ж – водила, руки в масле. Маршрут, бензин, чеки. Вечерком пивка, завтра на работу. А он гитарист. Слух музыкальный, пальцы тонкие, то-се. А вот подружились не пойми как, и не просто водку вместе жрали, а о жизни поговорить получалось, и ему не лень, и мне интересно.
– Ну и что? – в голосе матери равнодушие и усталость. Плевать она хотела и на Андрея–музыканта, да и на самого Белого. Какая разница, что там было, в прошлой-т ожизни.
– Да то, что заболел он. Дело такое, никто не знает, что и когда накроет. Полежал в диспансере, а потом выписали его домой. Не потому, что вылечили – какой там! Просто больнице чтобы статистику не портил. У них там строго: помер на койке, врачей задолбают, прости Господи за дурное слово, что и как, да почему не лечили. А дома – считай нормально, что вы хотели, рак. Я и в диспансер к нему ходил, там водички принести, из еды чего, а потом домой пришел. Он лежит на кровати, вены на руках черные, а сам – как святой, изнутри прозрачный аж, кости просвечивают. Ну и лысый как коленка – ни волос, ни бровей.
Мария поежилась, но промолчала. А я слушаю, слушаю, ведь зачем-то Белый это все рассказывает.
– Издалека я начал, ну да ладно. Торопиться нам вроде некуда, – бродяга пошевелился, удобнее привалился к стене и продолжил:
– Вот он мне и рассказал, каково оно там. Я-то грешным делом с бутылкой пришел, отметить выписку, а он улыбается и говорит: «Сам пей. Мне и нельзя, и не хочется. Да и незачем уже». Я один пол-литра и выпил, водичкой запивал, да и все. Еды-то у него не было. А рассказал он мне вот что…
– Видеть, Белый, я их начал неделю назад. Хмурое марево лекарств, делавших один день здесь похожим на другой, внезапно разбавили два сгустившихся в воздухе силуэта. Это сперва, а потом, чуть позже, мне их удалось рассмотреть подробнее.
Один был похож на карикатурного отдыхающего из советских газет, может, помнишь картинки? Толстячок такой в светлой рубашке с короткими рукавами и мятых, белых же брюках находился надо мной слева.
Чтобы его увидеть, надо было слегка зажмурить правый глаз и скосить вверх и влево оставшийся. Как при стрельбе, только смотреть не на бумажное яблоко мишени, а на вполне человеческую фигуру, размером, правда, не больше кошки, висевшую в воздухе. Будто накачанный гелием шарик, как на народных гуляниях. Облик светлого незнакомца дополняли растоптанные сандалии и венчик седых волос вокруг розовой плеши. Лицо этого персонажа, для контраста с волосами и старомодной одеждой, было довольно юным, круглым и без морщин.
Второй…
Как ведется, второй был полной противоположностью белому. Худой и подтянутый, он обладал густыми черными волосами, выдающимся носом и в целом смахивал на какого-то смутно знакомого на вид рок-музыканта. Я же их много знаю, сам гитарист… Кто-то из Uriah Heep, что ли. Или металлист какой. Узкие джинсы, казаки и короткая кожанка. Смотреть на второго приходилось наоборот, прищурив левый глаз и старательно кося правым.
Увидеть обоих одновременно мне не удавалось.
Лечащий врач обычно заходил с утра. Переодевшись в ординаторской и выпив стартовую кружку чая, он надевал халат и не спеша обходил полтора десятка своих пациентов, разбросанных по мужским и женским палатам.
Спешить ему было некуда; нам, впрочем, тоже.
– Здравствуйте, Геннадий Константинович!
– Здравствуйте, Андрей! Как вы сегодня?
Я заметил, что силуэты, остальное время бестолково болтавшиеся над моей головой, при появлении доктора взлетали немного повыше и почти прекращали жестикулировать, немо открывая рты. Затихали, что ли из уважения?
– Нормально. В пределах заболевания, так сказать…
На мою невинную шутку врач отвечал поджатыми губами, поправлял очки и внимательно разглядывал углы палаты. Смотреть на меня ему, здоровому человеку, было, наверное, не очень приятно. Я и сам избегал разглядывать соседей по палате.
Проходившие уже не первый курс терапии вызывали меньше жалости, да и сами как-то притирались к вынужденным лысинам и постоянной дурноте внутри. На тяжелых смотреть, конечно, было больно. Зато с ними днем постоянно сидел кто-нибудь из родных, слегка сглаживая впечатление.
Гораздо больше сочувствия вызывали впервые попавшие в эти стены – как правило, молодые парни, старательно пытавшиеся делать вид, что все в порядке, подлечат–отпустят. Еще кредиты за машины не выплачены и скоро открытие охотничьего сезона… Эти, как правило, сперва отказывались от противорвотного и много улыбались. Проведя полночи в обнимку с унитазом, они дружно соглашались на лекарства и заметно мрачнели.
Впереди у них было осознание того, что они ничем не лучше окружающих. А окружающие… Ну, ты понял.
– … у вас еще не повышенная температура, Андрей, – продолжал ритуальную для нас обоих беседу доктор. – Меньше тридцати восьми и сбивать не надо. Ну, вы же не первый раз, сами все знаете. После вторых четырех курсов сделаем томографию. А потом уже будет понятно, как нам лечить вас дальше…
Врач продолжал рассматривать нечто невидимое мне, но теперь уже за окном.
Я скосил правый глаз и посмотрел на чернявый силуэт. Тот ответил мне спокойным взглядом и отвернулся. Спокойным – это замечательно! Спасибо, хоть близкой смерти в его глазах я не заметил. Она у всех здесь была – начиная от заведующего отделением, профессора с застывшим в немой боли взглядом, от врачей и медсестер, до время от времени заходивших по хозяйственным нуждам мужиков–рабочих в непременно испачканных мелом ватниках. Я уж молчу про больных. У нас смерть была внутри. Она вольготно купалась в разбавленной физраствором крови, в увеличенных лимфоузлах, в причудливо поедавших плоть метастазах.
– Спасибо, Геннадий Константинович! Будем надеяться на лучшее.
Я стал здесь вежлив.
Очень вежлив.
Никогда не был, а здесь – стал. Воздух, что ли, так действует или смесь из ядов, текущих через прозрачные трубки капельниц в потемневшие вены?
Обрадованные уходом врача силуэты спустились пониже и снова затеяли свой безмолвный разговор. Тот, что в белом смущенно тер одной рукой нос, а второй тыкал куда-то в мою сторону. Черный, напротив, был скуп на движения и как-то расслаблен.
Из коридора накатила волна тяжелого капустно-хлебного запаха, предвестник завтрака. Не боль и страх, а реакция на запахи стала, как ни странно, одним из самых сложных испытаний за все время пребывания здесь. Жутко неприятно было ощущать любые ароматы пищи – от невинного колбасного духа до знакомого всем лежавшим в больницах капустного монстра, выдаваемого за полезный супчик. При этом дешевый спиртовой лосьон, которым каждое утро буквально обливался сосед справа, не вызывал вообще никаких ощущений.
Словно невидимая рука нажала кнопку на таком же невидимом пульте, и я стал слышать беседу непонятных персонажей над головой.
Да, да, именно так, с полуслова.
– …брось ты, Черный! Нормальный он мужик. Не повезло просто, так бы и до восьмидесяти прожил. Тут антилотерея, что я тебе объясняю–то?
– Угу. Но забрать его надо к нам. Грехов как блох на собаке. Не убедил ты меня!
Вот оно как: у них и голоса разные… Тот, что в сандалиях, слегка писклявил, как подросток, а черный говорил тяжелым медленным голосом. Как говорится, с металлом. Правильно, оно ему к униформе очень даже подходит.
– Нет, нет, уважаемый коллега! Ничего пока не решено, не надо торопиться с выводами. У меня большие надежды на его выздоровление.
– Пошел на фиг, Светлый, – уверенно и емко ответил Черный. – Какие надежды при четвертой стадии?
Леонид, мой сосед слева, доживавший, по общему мнению, последний месяц и положенный по немыслимому блату в отделение вместо хосписа, протяжно вздохнул и начал садиться в кровати, опустив одну ногу на пол. Хрен с ними, с силуэтами, надо помочь мужику встать. Я отвлекся от беседы над собой и тоже сел, протянув Леониду руку. Тот схватился за меня слабыми пальцами и все-таки сел, нащупывая ногами тапочки на полу.
– Спасибо, Андрюш… – Он смотрел куда-то сквозь меня, сквозь стены палаты, словно уже начал видеть понемногу ту сторону. – Сейчас, отдышусь… В сортир надо.
Я молча кивнул ему. А хорошая мысль: тоже, что ли пройтись? В палатах только умывальники, а туалеты, пропахшие хлоркой и запрещенным в больнице куревом, были в конце длинного коридора. Для здорового человека – четыре десятка шагов и поворот налево, к дверям. Для нас – целое путешествие, особенно с пластиковой бутылкой капельницы, поднятой вверх, чтобы кровь не шла в обратную сторону. Пока не начались процедуры, надо бы пройтись. Потом, впрочем, тоже придется идти. Не в человеческих силах выдержать три литра жидкости в вену залпом и не отлить.
– Пойдешь, Андрюш? – так и глядя сквозь меня, спросил Леонид.
– Пойду, – согласился я и, прищурившись, глянул вверх. Светлый смотрел на меня взглядом, который любят изображать иконописцы: скорбь и безнадежность. Довольно неприятно, когда на тебя так смотрят, неуютно.
Мы с Леонидом медленно пошли к выходу из палаты. Он шел впереди, тяжело переставляя почти не гнувшиеся в коленях ноги, как внезапно ожившая статуя. Я не обгонял, торопиться было особенно некуда.
– Андрейка… – негромко спросил Леонид. – Ты вот пацан молодой, ответь мне на один вопрос.
Молодой? Ну, сорок два против шестидесяти – да, наверное…
– У меня деньги лежат в сберкассе, – не дожидаясь моего ответа, продолжал сосед. – Я сейчас помру, там на похороны, то, это, короче, хватит. Я о другом. Хочу внучке подарок сделать на пятнадцать лет, чтобы на память… Ничего не понимаю, что им дарить сейчас, чтобы надолго?
Он остановился и, тяжело дыша, оперся плечом о стену.
– Компьютер какой-нибудь, а, Андрюш? Чего у них там сейчас, планшет?
– Не знаю, Леонид, может, лучше кольцо какое или перстень? Планшеты эти на год–два, потом устарели и в помойку. А украшения на всю жизнь.
– Да я в них не понимаю ничего, – задыхаясь, ответил он. – В компьютерах, правда, тоже…
Лязгая подставкой с капельницей, навстречу медленно прошла женщина в халате и платке, повязанном низко, по самые брови. По то самое место, где раньше были брови.
– Я и сам не силен, Леонид. Но, думаю, лучше украшения. Дочка придет, ты у нее уточни. Я бы кольцо подарил, а ты – как знаешь, конечно.
Он медленно кивнул, отлепился от стены и пошел дальше.
Чертов коридор! Я после первой химии в нем пару раз падал, пока добирался от туалета в палату. Просто зеленеет все перед глазами, ноги становятся ватными, и начинаешь оседать вниз как мешок. Один раз посидел на корточках и умудрился встать, дойти, а во второй медсестры совали под нос нашатырь и вели под руки.
Я присел на неудобную скамейку, стоявшую у стены. Что-тои сейчас идти было тяжеловато, да и не сильно пока приспичило. Лучше отдохнуть.
Леонид скрылся за углом, а я вот посижу пока.
– …точно тебе говорю, коллега! Ему к нам надо, только к нам. Видишь, жалость в сердце осталась, сочувствие к ближнему, а, стало быть, и любовь.
Тот, что в белом, вертелся где-то рядом, но за пределами зрения.
– Да так себе человечек-то, что ты его к себе тянешь? – Черный говорил еще медленнее, чем раньше, растягивая слова как магнитофон с севшими батарейками. Хотя, кто их помнит сейчас, магнитофоны. – Врал, воровал, женщины опять же. Чего там у вас еще в заповедях? А, гордыня непомерная.
– Но ведь раскаивается… – пискнул тот. – Есть еще…
– Да ну тебя, чувак! Куда ему раскаиваться – он грешник же конченый! Кстати, ты в курсе? Он ведь нас слышит. Видно, скоро уже ко мне, скоро.
Я прищурился и посмотрел налево. Мой защитник выглядел растерянным. Он шевелил губами, стараясь придумать ответ, и с сомнением посматривал на меня сверху.
– Шли б вы куда подальше, а? – прошептал я. – Оба. Я бы лучше пожил еще. Еще немного. Хоть до того, как своим внучкам начну подарки выбирать.
Раздался холодный смех, медленный и тяжелый. Словно Черный отродясь не знал, как это делается и учился смеяться прямо на ходу.
– Нет уж, человечек! Тебе все, конец. Вопрос только, куда потом. Сам-то как думаешь, Андрюша?..
Я закрыл глаза и откинулся на спинку скамейки, заставляя рассеяться застилающий глаза туман. Было почему-то очень нехорошо, зря я без надобности поперся в коридор.
– Да какая мне разница – куда потом, – прошептал я. – Не мне решать, мы все в одном круге заперты. Что при жизни, что потом. Везде хорошо, где нас…
Белый замолчал. И мы сидим тихо, перевариваем услышанное.
– Ты к чему это рассказал? – наконец спрашивает мама. Как ни странно, тон у нее не равнодушный. Заинтересовалась сказкой.
– Я… Да вот душу перед вами открываю. Убил я его, Мария. Друга своего… Он сам попросил. Убийство-то отмолить можно, а когда сам себя – грех несмываемый. Очень уж он мучился, больно же, когда… А я пьяный к тому же был. Принес из ванной полотенце и задушил Андрюху, прямо там, на кровати. Не знаю, кто его к себе прибрал, надеюсь, что не бесы. А потом я вышел от него и пошел по земле, замаливать. Из круга все равно не выйти. Спаси нас всех, Господи…
Бродяга заплакал. Тихо, без всхлипов, просто по заросшим бородой морщинистым, выдубленным долгими дорогами щекам покатились крупные прозрачные слезы. Всяким я его видел за эти месяцы. Смеющимся. Грустным. Даже пьяным пару раз, когда он нашел и выпил остатки отцовского самогона. Но плачущим – впервые.
Мне почему-то стало страшно. Нет, я не боялся Белого – не похож он на убийцу, а даже если и так, нам от него вреда никакого. Я испугался того, что и над нашим домом, над всей деревней летают только черные призраки. Без малейших сомнений. И защититься от них нечем, и выбирать нам уже не из чего. А светлых нет. Не завезли в наши вечные сумерки, оставил Бог заботой…
Спать легли рано. Каждый о своем думал, а ветер шумел за стенами домика один на всех. Как обычно. И до тех пор, пока не лопнут последние зеркала в оконных рамах.
Ранним утром стекольщик вошел в дом почти беззвучно. Странно, дядька немаленький, сумка с инструментами на плече, сапоги скрипучие, – а ходит как кошка. Миг назад не было, а потом раз! – и вот он уже стоит, табачищем своим смердит.
Наклоняется над мамой, а смотрит на меня:
– Время настало. Я отведу ее, а вы оба пока сидите здесь. Впрочем, Белого никто не держит.
– Пока – это сколько? – спрашиваю я. Мне больно. Я должен заплакать, я обязан это сделать, но слез – нет.
Стекольщик пожимает плечами.
– Месяц. Два. Год. Не имеет значения. Еду я потом принесу.
Белый вдруг вскакивает. Гляди ж ты: то сонный да спокойный, а тут с пола взметнулся разом, чистый спецназовец, как в кино!
– Забирай меня, лохматый!
Стекольщик так и замирает, наклонившись. Только взгляд от меня поднял и смотрит на бродягу:
– Дурак что ли? Там, – он машет головой в сторону двери, – смерть!
– Да не боюсь я ее. Пошли, Машу только не бери.
Экий он – Машу! Мог бы и вежливее, не родня все ж таки.
– Мне назвали имя, Белый. И оно не твое. – Стекольщик наконец выпрямляется в полный рост. Косматый, страшный, но все–таки человек, а не призрак. С людьми хоть о чем-то договориться можно. Иногда.
– Я им совсем не нужен, получается?! – удивленно спрашивает бродяга.
– Совсем. Я и не знаю, что ты здесь сидишь, мог бы и уйти. Впрочем, не мое это дело. Пойдем, Мария!
Белый закрывает мать своим телом. Когда мужчины стоят рядом, видно насколько стекольщик выше и крепче, хоть и худой. Оба заросшие, бородатые, но видно, что противнику Белый как колобок лисе – на один зуб.
– Не пойдет она никуда, меня возьмешь! – почти шипит бродяга, но стекольщик с легкостью отодвигает его с дороги, как картонную фигуру – я видел такие в том году, когда с отцом в город ездили. В магазине. Издалека совсем как человек, а подойдешь ближе – видимость одна.
– Чудак–человек, – сквозь зубы говорит стекольщик. – Это местные жители прокляты, а ты-то при чем? Не лезь в чужие беды.
– Не чужие! – пыхтит Белый. Ему тоже неприятно видеть свою слабость перед этим человеком, но он не сдается. – Возьми меня. Замена же равнозначная!
– Э, нет… Ты думаешь, почему все это произошло с деревней? Откуда Они взялись? Это же все отец вот этого паренька виноват, дурень с пилой.
– Сашок?! – вскрикивает мама. – Да при чем тут он?
Стекольщик засмеялся. Коротко, зло, словно лошадь всхрапнула. Не дай Бог такой смех слышать, уж лучше слезы.
– Как это – при чем? С него все и началось. Призраки эти всегда в лесу жили, особенно в ветвях Петровского дуба. И им дом, и к людям не лезли. А он пришел и спилил его. Под корень, там один пенек остался – Они мне рассказали. Вот и пришли они жить сюда, раз люди так с ними поступили. Потому и Белый им не нужен, пусть убирается. Они мстят только оставшимся. Тем, кто здесь жил раньше. Нам, не ему.
Бродяга хотел что-то сказать, но поперхнулся несказанным. Вытер кулаком рот и плотно сжал челюсти. Постоял так, потом промычал что-тои пошел к выходу из дома. Вот так вот запросто, захотел уйти – и ушел. Только дверь хлопнула.
Мать поднялась с места, так и не глядя на стекольщика. Зябко закуталась в куртку, натянула на голову капюшон. Я попытался остановить ее, схватил за руку, но мать сильнее. Она просто отбросила меня в сторону, на пол так, что я едва не упал в еле чадящий костер.
Стекольщик взял маму за руку и увел к двери. Просто и обыденно, словно помогая пройти по скользкому месту или найти дорогу в темноте. Дверь хлопнула за ними, и все стихло. Только я и остался в доме, где больше нет и не будет никого. Где впереди – ожидание смерти и супы из банок, которые приносит сумками стекольщик. Их у нас десятки в подвале. Они рядами стоят на металлических полках, с них смотрят нереальные и давно погибшие коровы и свиньи.
Мертвые консервы для покойников, мнящих себя живыми.
И вот в этот момент я решил, что так жить дальше не хочу. Это не жизнь. Это растянутая на месяцы смерть, гарантированная и беспощадная, просто – в рассрочку. Ожидание жребия, в котором никакого выбора, кроме времени исполнения. Надо попытаться хотя бы уйти отсюда. Сбежать. Позвать на помощь – не весь мир же принадлежит этим черным призракам. Сделать хоть что–то, раз уж больше некому.
Я побрел в комнату отца, где все осталось таким же, как при его жизни, в том счастливом мире, где было солнце и не было никого страшнее волков и повышения цен.
Ящик с инструментами? Молоток стекольщика подсказал мне одну нехитрую мысль. Осколки лопнувших под напором ветра зеркал мать аккуратно складывала в кладовке – выкинуть все равно не получилось бы. Они-то мне и нужны. А еще клей и какие-нибудь нитки. Лишь бы покрепче.
Стекольщик, отдав на первом же перекрестке так и не пришедшую в себя женщину одному из Них, бредет по погруженным в сумерки улицам, отражается то в одном, то сразу в нескольких окнах. Он устал, но внимательно слушает – не раздастся ли где-нибудь звук разбитого стекла. Или хотя бы треск. Это его работа, он любит ее больше всего. Круг за кругом по вымершим улицам, мимо кривляющихся зеркальных копий себя самого. Минута за минутой, час за часом. Только ветер и строчки песни под нос, без начала и конца.
А люди… Да что люди, нет в них смысла. И не было никогда.
Теперь вот приходится о них заботиться, но это временно, только чтобы кормить Их, несмотря на усталость. Размеренно кормить чужими душами, не понимающими красоты стекла. Его чистоты и безупречности. Его холодного совершенства в мире бессмысленных людей, которые и то, что было, умудрились уничтожить.
Это и награда, и – проклятие. Призраки, к сожалению, тоже не понимают красоты прозрачного и отражающего. Им лишь бы пожрать.
Непонятный зов, немая команда с неумолимой силой тянут его вперед. Странно, вот уже окраина деревни, там дальше домов нет – дорога, уходящая в лес, да и все. Снег, лежавший раньше вдоль обочин, растаял, природу-тоне обманешь, апрель. Хоть и холод собачий.
Дорога уводит его в лес. Запас зеркал и сумку с инструментами стекольщик давно оставил, еще там, у околицы, и сейчас поражается, как легко и свободно, оказывается, можно идти. И ветра в лесу почти не чувствуется, деревья заслоняют его высокую сутулую фигуру ветками и стволами.
Далеко впереди, где-то почти у дуба, вместо кроны которого теперь дыра в серое небо среди густых ветвей, сверкает нечто. Фонарик? Факел? Да ну, бред! Кто, кроме него, осмелится выйти из дома навстречу Их голоду.
Стекольщик прибавляет шаг, он почти бежит, подталкиваемый в спину непонятной силой – скорей! скорей! Без тебя там никак! Неяркие вспышки света все ближе, и он видит, что перед косо спиленным пнем старого дерева стоит Федька Бураков. Узнать паренька сложно, но стекольщику даны многие силы, которых нет ни у кого. В том числе – узнавать вот так, на расстоянии, несмотря на диковинный наряд из мешковины, облепленной кусками разбитых зеркал. Немыслимое зрелище, но видимо помогло защититься от Них, раз уж парень дошел до дуба. Как только сообразил, гаденыш…
– Стой! – кричит стекольщик. Бежит, задыхаясь, сплевывает на бегу. Чувствует, как начинает колоть в правом боку, как все прожитые годы наваливаются на спину – куда тяжелее привычной стопки зеркал. – Не подходи к нему! Нельзя!!!
Я слышу крик за спиной. Даже не оборачиваясь, узнаю и голос. Но мне сейчас не до него. Дикая идея защититься осколками лопнувших зеркал от призраков сработала, но дорога вывела меня вместо трассы к райцентру в лес, словно я пошел не в ту сторону. Плевать, я знаю путь к людям и через лес, зря, что ли, всю жизнь здесь прожил. Лишь бы не съели по дороге.
– Не подходи к дубу! – крикнул за спиной стекольщик. Голос все ближе.
Ага… Значит именно этого и боятся его хозяева? Я рад, что пришел в лес. Надо было идти раньше, когда была жива мама, но я слишком долго соображал. Мучительно долго.
Бывшее дерево, аккуратно распиленное на толстые чурбаки, лежит в стороне. Отец, при всех его недостатках, мужик был старательный. Груда веток чуть дальше. Вон заросшие грязью санки, на которых виднеется рукоять бензопилы. Где же он сам, где? Не мог он все бросить и убежать, техника денег стоит.
– Федька? Смелый ты у меня…
Наконец-тоя вижу отца, и от ужаса у меня подгибаются колени. Звеня приклеенными и наспех пришитыми кусками зеркал, я едва не падаю в густую весеннюю грязь у мощных корней дуба. К ногам отца, которых у него больше нет.
Его призрачная как туман фигура стелется над потемневшим за зиму спилом, словно он по пояс врос в остатки уничтоженного им дерева.
– Батя?.. – я чудом удержался на ногах, схватившись рукой за могучий пень. – Что нам теперь делать?!
– Не знаю, – вздыхает отец и вытирает рукой лоб. Рукава его свитера закатаны по локоть, словно он только что закончил работу. Куртки нет, наверное, так и валяется где-то там, на санках. – Я всех подвел. Всю деревню. Денег, дурак, хотел срубить по-простому. Тебе вот, да и Машке что-нибудь купить…
– Уходи отсюда! – хватает меня за плечо стекольщик. Добежал все-таки. – Домой, говорящая еда!
Я пытаюсь вырваться, но это бесполезно: хватка у пастуха людей мертвая. Дергаюсь под пристальным взглядом отца, но ничего не выходит.
– Слава Богу, успел, – ворчливо говорит еще один знакомый голос за спиной. – Пусти паренька, дылда!
Осколки зеркала, наклеенные будто погоны на плечах, впиваются мне в кожу. Стекольщик держит за плечи обеими руками, давит сверху, словно пытается заставить упасть на колени.
– Иди отсюда, бродяга! – не отпуская меня, цедит мой мучитель. Голос у него спокойный, презрительный. Такое ощущение, что он не говорит, а вещает, как динамик радио.
– Эх, жизнь моя жестянка… – отвечает Белый. Грустно так говорит, будто рассказывает о смерти кого-то близкого, до боли родного. – Ведь клялся же больше никогда…
Слышен негромкий удар, как если бы человека хлопнули по плечу. Или дружески, но сильно ткнули кулаком в спину.
Хватка на моих плечах ослабевает, будто стекольщику стало не до того. Может и на самом деле так: он закашливается и совсем отпускает меня, пальцы соскальзывают с плеч.
Я оборачиваюсь, думая, что уткнусь ему в пропахшую табаком бороду, но стекольщик уже падает на спину, захлебываясь выступившими на губах кровавыми пузырями. За ним стоит Белый – немного смешной, в криво натянутой вязаной шапочке и неизменной куртке с дырками на локтях. В руке он держит один из маминых кухонных ножей – тот, что с длинным лезвием. И когда успел стянуть, даже непонятно, мама строго следила за утварью.
– Так надо, Федор, – задумчиво говорит бродяга и вытирает нож о рукав, оставляя на и так грязной куртке свежую бурую полосу. – Отмолю. Где один, там и двое.
Рука у него тоже в крови, но он не обращает внимания.
За моей спиной громко вздыхает отец, я резко оборачиваюсь и вижу, что его силуэт, казалось бы навсегда спаянный с пнем, начинает растворяться в воздухе. Где-то далеко за лесом, пробиваясь через узорную вязь веток, начинает светиться небо. Я уже забыл, как это бывает – солнце встает.
Над нами слышится ровный гул. Десятки, сотни темных устрашающих силуэтов кружатся гигантской, нацеленной на остатки дерева воронкой, будто всасывающей их, вминающей в пень дуба. Теперь слышно, что они кричат: все сразу, громко, неразборчиво. Так кричит больная скотина, ведь не может объяснить, где болит.
Я знаю, что бояться больше нечего. Они уходят. Стекольщика больше нет, и почему-то для Них это очень важно. Без него нечто разладилось, сломалось.
– Как же я так, а? Снова… – бормочет Белый. – И вроде опять все правильно сделал, прости Господи. Как нам всем выйти из этого круга?..
А я смотрю на восходящее солнце, которое не могут закрыть остатки этой страшной летучей армады. Мне кажется, что я вижу среди черных силуэтов один белый, в светлых рубашке и брюках, в растоптанных века назад сандалиях. Он никуда не спешит, просто парит в высоте и смотрит мимо меня. Вниз. На нелепого человека в вязаной шапочке.
На черных крыльях
В углу подвала, под сплетением ржавых труб, возится человек. Фыркает. Плюет и бормочет невнятное. Луч света из забитого досками окна под потолком разбудил не только меня – значит, здравствуй, новый день.
Аллилуйя, как сказал бы тот, кто верит. Хвалите Йах. Но ведь – нет здесь таких.
– …твою мать! – подтверждает мой настрой хриплый голос. Слишком писклявый для Виктора Степановича, стало быть, Пашка продрал глаза первым. – С-с-сука…
– Не шуми.
– Да какая… Я руку отлежал! Вообще не чую, как резиновая. Шланг, прикинь?
Прикидывать нет никакого желания. Здесь вообще туговато с желаниями, остались одни шевелящиеся черви в памяти, никак не складывающиеся в стройную картинку. Словно в яму смотришь, а они – там.
Условно живы. До ближайшей рыбалки.
Я сбрасываю пахнущее мышами одеяло и встаю. Запах пугливых зверьков, в котором нет мускуса хищников – только ужас бытия – преследует меня повсюду. В здравом уме такой накидкой пользоваться не станешь, но очень уж холодно ночью. Да и кто сказал, что мы не больны на голову? Диагноз здесь ставить некому. Нечем. Незачем.
Степаныч кашляет: разбудили.
– Что… сегодня? – скрипит старик, садясь в груде тряпок. Седые редкие волосы дыбом, будто специально начесал себе ирокез. Панки в городе.
– Тебе день недели интересен? – хмыкает Пашка. Он стоит, задрав голову к окошку, дергая кадыком на давно небритой шее, словно пьет свет, не забывая разминать затекшую руку пальцами здоровой. – Или меню на завтрак?
Где-то снаружи кричит птица. Громко, болезненно: это ее парень и слушает. Или мне показалось, и там никого нет? Свет слишком яркий и слишком черный, чтобы в нем уцелели птицы.
– Омары и бургундское, как обычно, – смеюсь я.
Грустный смех, без радости и надежды, будто дурная привычка. Мучительно хочется кофе. Полцарства за коня, которого я легко обменял бы на мешок кофе. Мешочек. Горсть.
Но у меня нет половины царства. Ни у кого из нас нет такой роскоши, иначе менялись бы вовсю и без остановки.
Шило на мыло, часы на трусы.
– Дебил ты, Пашка, – отзывается Степаныч. – Да и ты, Аркан, не лучше. Хотя бургундского я бы накатил…
Старик, кряхтя, встает и смотрит на меня красными воспаленными глазами. Неладно с ним, который день неладно. С самого начала.
– Болит? – сочувственно спрашиваю я.
– Да не то, чтобы… – Он снова кашляет и сплевывает красным на сырые доски пола.
Раньше бы я решил, что он скоро загнется. Начал бы нервничать – мол, пора вести к врачу, хотя куда идти – непонятно; спасем же, друзья, человеческую жизнь…
Шире круг и тверже шаг.
Но – привык. День сурка в части места жительства и нашего состояния. Так что теперь и не беспокоюсь особо, не мои проблемы. Вообще не проблемы, просто условия чужой задачи, написанной на скомканном тетрадном листе с красной оценкой в углу.
Где-то далеко, будто отвечая на незаданные вопросы, начинают гулко бить орудия. Им отвечают. Не сразу и вразнобой, но стучат батареи противника.
Так и живем, если это вообще жизнь. Если это – вообще пушки, в чем я тоже сомневаюсь. Но звук похожий, уж мне ли не знать.
– Что сегодня? – снова спрашивает старик. – Снова прятаться? Казнить? Миловать?
Земля дрожит под ногами. Со стен летят мелкие куски штукатурки, бетонная плита сверху, с ветвистой трещиной, осыпает нас троих песком.
– Сегодня вам нужно выйти наружу, – вовсе не пискляво, хорошо поставленным бархатным голосом заявляет Пашка.
Так мог бы говорить Синатра, окажись он чужой волей в этом странном месте и овладей русским, разумеется. Красивый голос.
– Пресветлый, ты хоть скажи, за что нам это все? – стонет в ответ Степаныч, но поздно: Пашка уже хлопает длинными, почти девчачьими ресницами и смотрит на нас. По очереди. Недоуменно.
– Что я сказал? – пищит он. – А? Что?!
– Типа сегодня надо туда, – ворчу я в ответ.
Ненавижу эту беспомощность. Любой из нас – всего-навсего говорящая голова для неведомого существа. Или многих существ – здесь мнения расходятся. Голоса ведь тоже разные, я, например, говорю низким утробным басом, если друзья не врут. Но время от времени – каждого из нас накрывает это чревовещание. А потом болят виски, затылок, и ни слова не помнишь из сказанного.
Вроде, как и не ты говорил. Да так и есть.
– А-а-а… Да что толку! – машет здоровой рукой Пашка. Вторая так и висит пока плетью. Новое испытание, что ли у него? Мелковато как–то. – Куда не пойди, завтра снова здесь. И не помним ничего.
Вот это верно. Дни весь этот месяц были разными, солнечными и дождливыми, проведенными здесь и за стенами подвала, наполненными надеждой и отчаянием, но с утра – да. Мы исправно просыпаемся тут. В том же составе. Под теми же одеялами, пахнущими мышами, которых – кстати говоря – никто ни разу не видел.
Месяц ли? Я не уверен. Возможно, год. Два. Сотня тысяч.
Омары и бургундское переносятся на неопределенный срок. Да и не нужны они нам. Даже жажда кофе остается всего лишь фантомной болью. Ни воды, ни пищи. Ради интереса я проверял – воздух нам тоже не нужен. Унылое занятие, проверять – не задохнешься ли ты.
Еще печальнее убедиться, что нет. Не задохнусь.
Можно не обращать внимания на приказ. Или нарочно не послушаться, ответ один: сперва сам говоривший чужим голосом впадает в странное болезненное оцепенение, а потом и остальные. Если разделиться – эффект тот же. Мы за это время успели проверить самые разнообразные идеи, но боль – это все что у нас осталось, раз уж больше нет радости. А боли хотелось бы избежать. Боль и ночной холод – все, что нам осталось из ощущений.
Я сказал «время»? Вот тоже – не убежден. Но как-то называть этот процесс необходимо, раз уж он происходит.
– Башка болит… – растерянно говорит Пашка. – А рука так и висит, сука. Совсем не чувствую.
– Пройдет. Завтра – уж точно, – подходит к нам Степаныч. И улыбается пеньками сгнивших до моего рождения зубов.
Я катаю на языке это «завтра» как горькую конфету. Беззвучно. До боли в деснах.
Теперь мы стоим рядом, разные, но… похожие. Знающие друг о друге все, что могут рассказать три мужика, пойманные в янтарь совместного пребывания. Вместе. Постоянно. Как в тюрьме или казарме, откуда нет выхода.
– Пора? – пищит Пашка.
– Пора… – задумчиво соглашается старик.
– Да будет так, – не молчу и я.
На самом деле нас зовут не так. Нас вообще не зовут, нами управляют эти голоса. Но привычка – надо же как-то обращаться друг к другу здесь, в подвале.
Нас нет, но мы есть.
Я могу сейчас ударить Пашку – вряд ли он рискнет ответить, труслив. И у него будут синяки, а из рассеченной губы потечет кровь. Темная, маслянистая в свете из окна. И он будет плакать. Или ругаться. А Степаныч попробует заступиться, но… Мы все уже проходили раньше.
– Не надо, Аркан… – шепчет Пашка.
На лице у него застыло странное выражение. Смесь боли, ужаса и облегчения – да-да! Самое страшное уже случилось, теперь мы питаемся отражениями пережитого. Да и не буду я его бить.
Мы – все трое – затягиваем странную песню. В ней нет слов, только отчаяние и стон. Молитва? Я бы не стал бросаться этим словом в нашем жилище. Звук становится зримым, выпуклым, будто мы надуваем плотные резиновые пузыри, которые растут, сталкиваются между собой, звенят от напряжения, ветвясь подобно кактусам короткими кривыми отростками, обрастают иглами, выступами и лезвиями.
Я уже не вижу своих спутников. Не вижу света. Все пространство заполнено тревогой, скрежетом и тоской по несбывшемуся.
Впрочем, как обычно.
Наши голоса сплетаются в огромную струну, в канат, на котором висит наша часть мира, раскачиваясь над бездной. Играя погребальные ноты, величественные и печальные. Взвешивая нас на гигантских весах – я даже чувствую, что лежу на полированной чаше, от которой вверх к коромыслу уходят тонкие нити. Измеряя нас металлом линеек, больше похожих на лезвия гильотин – так остры они и бесцеремонны. Насечка рисок движется, сливаясь в мелькание, в сплошную линию леса, за которым не видно деревьев.
Где-то вдали так и идет канонада, но я ее уже не слышу – просто знаю, что она есть. Чумазые оглохшие солдаты подают снаряды к старым орудиям, уворачиваясь от вылетающих гильз. Защищаются или нападают? По ним и не скажешь.
А потом канат рвется. Само бытие кончается звуком, что неудивительно, раз уж оно началось когда-то от Слова.
И наступает суть нашего существования здесь.
Стены тают, потолок раскрывается подобно лепесткам ракетной шахты, готовясь выплюнуть в небо острое рыло ракеты. Все кнопки нажаты, тумблеры повернуты, а генерал в сидящей набекрень фуражке то ли молится, то ли нащупывает кобуру на поясе, боясь жить дальше. За его окнами наступает рассвет, чего нам ждать даже не приходится.
Мы растем, с бумажным треском разрывая пространство. Становимся больше, на удивление не мешая друг другу: каждый занимает свое и только свое место. И мы по-прежнему похожи – три черных птицы с кривыми клювами, сидящими на плоских головах. Три адских посланника, сотканные из теней, черного света невидимой отсюда звезды и тишины безвременья.
Да, звуков больше нет.
Мы источаем пламя, мы летим над землей странным треугольником, довоенным звеном истребителей всего живого. И земли под нами и за нами больше не остается, она рулоном сворачивается в воздухе, катится за нами кабельной катушкой, впитывая все страхи и все надежды. Дома и игрушки, автомобили и смятые простыни влюбленных, деньги и мусор, никому больше не нужные телефоны с разбитыми экранами и давно сгнившие кости умерших. Книги и молоко, протекшее из порванных пакетов на стол, рядом с сахарницей и ложками, оставшимися без людей сиротами.
Пашка без сложностей машет крыльями, это вам не руки – отлежать сложную конструкцию из тонких костей, кожи и черных перьев невозможно. Степаныч больше не кашляет, а я… А мне… Кофе больше не хочется.
Не сомневаюсь, что я был человеком, но это в далеком прошлом. Теперь я совсем иной. Без имени и без тела, с новым смыслом и старыми страхами.
Ничего мне не нужно, только разрезать пустоту и стремиться вперед, туда, где бьют невидимые орудия, забирая с собой тонкие струйки душ, поднимающиеся отовсюду прозрачными дымками. И отбрасывать их черными крыльями назад, в небытие.
В вечность, откуда нет возврата…
Только один вопрос занимает меня в полете – я ведь до сих пор не знаю, как получаются новые ангелы. Да и есть ли они вообще – вот честно, не убежден. Пока не встречал.
Но юные демоны существуют в пропахших мышами подвалах, уж не нам в этом сомневаться. Да и не вам, раз уж вы рискнули начать жить.
Что в моей голове
Город был небольшой. Городишко. Городок. Как в той передаче с покойным Олейниковым и ныне живущим Стояновым.
От центральной площади, где банк и администрация смотрят друг на друга одинаково равнодушными окнами, куда не иди – скоро окраина. Как на северном полюсе, где любой шаг – на юг. Меня это устраивало.
Нам, собаками, везде комфортно. Но в безлюдных краях я не смог бы выполнить задание, а в больших городах слишком много мороки с человеческими эмоциями. Дробятся, смешиваются, накладываются друг на друга пластами. Да и неудобно иногда: ошейники я не люблю, а ломать ночью дверцы клеток в приюте мне не понравилось. Зубы болели, и когти на правой лапе пришлось отращивать заново.
Городок назывался Энском. Не в смысле совершенно секретный N-ск. Да и ничего иностранного в нем не было, если вы подумали, что это некий американский Henscom или еще какая дрянь.
Просто Энск, да – так и пишется, в четыре буквы. Обычный райцентр западнее Волги, населенный как урожденными энчанами, так и редкими приезжими. Последние были в основном по торговой части, с острым взглядом на то, где и что плохо лежит.
– Ты вот, Шарик, собака умная. Я по глазам вижу. Но почему почти не лаешь, никак не возьму в толк, – сказал мне Антон. Точнее, дед Антон, внучке двадцатый год уж пошел, скоро обещала приехать, навестить пращура. – И жрешь плохо, хотя на вид не больной. Странная ты зверушка…
Вот это верно. Куда уж страннее – столько времени лететь сквозь пустоту, теша себя мыслями, что из всех Разведчиков повезет именно мне – это уже вызов для мозга. А наткнуться на искомое и начать выполнение программы любого могло бы добить. Целиком коллоидные организмы обычно не выдерживали, слишком сложно не сломаться под натиском смены не только места, но и принципов бытия. Поэтому у меня в голове можно найти и органику, и кремниевый управляющий блок. Для надежности.
– Гав, – лениво ответил я Антону и лег на спину, подставив рыжее в белых пятнах пузо под жесткую хозяйскую руку. Помахал передней лапой, будто большой начальник с трибуны.
Дед засмеялся и начал чесать мне шею, скрючив пальцы на манер граблей. Хороший он мужик, Антон, когда трезвый.
А вот с едой действительно вопрос. Нет, я себе вырастил полноценное собачье тело, с пищеварительным трактом и всем остальным, но с упоением грызть кости? Помилуйте. У меня и времени-тона это нет, не то, что желания. Хозяина удивляет, но тут уж я потакать не стану. Тем более что лично мне для поддержания жизнедеятельности такая еда вообще ни к чему.
– Машка вечером приезжает, Шарик. Встретить надо… – дед добрался мне до живота и с упоением чесал жесткую рыжую шерсть. Ему этот процесс был куда важнее, чем мне. Да и приятнее.
«Не пей сегодня, вот и встретишь», – подумал я, но вслух только гавкнул еще разок, чтобы развеять сомнения, и, якобы разнежившись, заворчал.
За открытым по летней поре окошком с разбитым и аккуратно заклеенным скотчем стеклом вовсю цвела липа. Одуряющий запах лез в нос, отбивая нюх; липкие листья на тонких ветках норовили попасть в дом. Блаженное сонное спокойствие, если бы не мухи. Дед оторвался от моего пуза и схватил свернутую газету. И ему мешают, наверное.
Для меня все на этой планете было странно. Что мухи! Вся жизнь здесь подчинялась неким рациональным законам, которые разумные – на вид – существа норовили нарушить. И без того хлипкую конструкцию организма они тщательно травили этилатами и вдыханием дыма сушеных кустов Nicotiana tabacum. Прыгали под машины и с крыши. Грабили ради бумажных знаков стоимости. Воевали друг с другом, что совсем уж дикость. Меня спасала только кремниевая часть мозга, не подверженная эмоциям вообще.
Так меня учили.
– Внучка же… Повод все-таки! – решительно заявил дед, плюхаясь обратно на стул. Муху он не догнал, но слегка напугал – я чувствовал эхо примитивных эмоций. – Будешь, Шарик?
Он достал наполовину пустую бутылку с ярким пятном этикетки. Вот уж дрянь так дрянь! Я ради спасения жизни не стану такое вводить в организм.
…в Энске полдень! К последним новостям. Сегодня глава администрации нашего города торжественно открыл лестницу, ведущую…
Я приподнял ухо в сторону телевизора, но дед уже, чертыхаясь, жал на кнопку пульта. Изображение местного диктора осталось на месте, а вот звук мгновенно пропал.
– Не туда ткнул, – виновато заметил Антон и бросил пульт на стол. Перемотанная изолентой коробочка видела и не такое обращение, особенно по вечерам. – Стаканом задел, Шарик. Напугал тебя небось?
Шутник. Меня скоростной спуск из стратосферы не напугал, утонувшая в озере капсула – тоже, а он думает, я от его телеящика вздрогну. Не дождется.
Стакан тихо звякнул о зубы деда. Руки дрожат? Наверное, он настолько рад будет увидеть внучку. Черт их разберет, человеков, что и какие эмоции у них вызывает. Я для этого и работаю который год, только вот результата не видно. Органическая часть мозга время от времени нащупывает что-то, подводит итоги и скидывает в электронную, но целиком – как личность – я в местных нравах не разобрался.
– Р-р-р, гав! – громко заявил я хозяину.
Антон, быстро нацедивший себе вторую порцию, застыл на месте. Потом поставил стакан на место и виновато согласился:
– Да… Ты прав. Машка приедет, а я уже в слюни. Негоже так. Чем же заняться-то…
Я перевернулся на брюхо, потянулся и встал. Пора размять лапы и пройтись по улице. Там другие люди, там масса существ низшего порядка – вон, у соседки, корова есть. И все – источник сведений. Абсолютно все. Даже эти вот двое, сидящие на давно сгнивших досках, штабелем привалившихся к забору дома напротив хозяйского.
– Слышь, псина, сотка есть? – Не поверите, но это он мне. Шутят они так или это реальная безысходность?
Мужичок неведомого возраста вскочил с досок и направился ко мне. Какие уж тут шутки, просто дурак. И второй не лучше – сидит щерится беззубым ртом, смешно ему. Щетиной аж до глаз зарос, не хуже меня, только моя рыжая, а у этого – седая. И вся клочьями какими–то. Бутылку не урони, это ж горе будет!
Действие равно противодействию, сие местный ученый давно открыл. Вот и нечего ко мне руки тянуть, грязные они у тебя. Да и воняет от обоих алкашей как из помойки – моча, перегар, немытые отродясь ноги.
– Решка, держи гада! Он мне руку прокусил! – завопил тот, что на ногах. И ладонь себе в рот сует, нервничает. Я-то отскочил сразу, а он мечется.
– Говорил, не лезь, – равнодушно ответил сидящий. – Давай бухнем лучше. А потом к Нюрке за еще сходим.
– Денег нет, – невнятно из-за руки во рту промычал укушенный. – А псину я повешу сейчас. Поймаю и – на липу вон!
– Дурак, что ли? – слегка удивился Решка. – Охренеешь ее ловить. Да и зубастая она. Давай, Федор, выпьем. За новую лестницу мэра, чем не повод?
– Пошел ты… – прошипел тот, вытащив руку изо рта и рассматривая алые точки от моих зубов. – Убью тварь!
Из дедова окна за моей спиной грянуло:
Come as you are, as you were
As I want you to be!
Закинул второй стакан все-таки, паразит. Он до этой дозы музыку никогда не включает. Само окно из–за цветущей липы видно не было, но озверевший Федор схватил валявшийся на дороге кусок кирпича и запустил на звук. Нервный он какой–то, право слово.
Чем ему «Нирвана» не угодила?
Где-то в глубине веток посыпались стекла. Кобейн поперхнулся на полуслове и затих, а мгновенно сообразивший неладное Решка уже тянул Федора за рукав в сторону:
– Ты чего делаешь- то, а? Сбрендил?! Сейчас ментов вызовут! Плюнь ты… Пойдем!
– Его собака, да? Его? Антохина? Вот ему и отвечать! – пьяно орал тот.
Медленно вырулившая из–за угла машина проехала мимо, аккуратно обогнув двух алкашей. Даже не остановилась. Впрочем, интересного мало: один визжит, тряся прокушенной рукой, красный, потный. Второй, сунув бутылку в карман, вовсю его успокаивает. Даже я успел насмотреться подобного, чего уж о местных жителях говорить.
Если бы труп лежал – тормознули бы. Из окна на телефон снять на память. Для инстаграма.
Дед выскочил на улицу с топором. Уважаю, кстати, люди – они существа прямолинейные. Не понимаю их напрочь, но отношусь с почтением. Тем более, что колун в умелых руках – аргумент серьезный.
– Кто мне окно разъе… – начал было он, но запнулся.
Федор очень уж зол был. Вместо обычных в таких случаях долгих обсуждений непонятно чего с неизменными вопросами о взаимном уважении, укушенный сунул руку карман и вытащил щелкнувший пружиной нож. Против топора так себе игрушка, но и сам боец помоложе, да и злой не на шутку.
Деду-то что? Окно разбили? Так оно и раньше было расколото, нечего бутылки бросать спьяну. А тут – членовредительство.
– Точно дурак… – протянул щетинистый Решка, но его уже никто не слушал. Даже я.
Эмоциональный фон зашкалило, мой двойной мозг Разведчика с трудом справлялся с перегрузкой.
Дед Антон неуверенно махнул топором. Просто для острастки. Но Федор воспринял все серьезно, нагнулся, нырнул моему хозяину под руку и ударил ножом в грудь. Там что-то хрустнуло, кость попалась крепкая, но лезвие скользнуло чуть ниже и ушло по рукоятку. Федор отскочил назад, ошеломленно крутя головой, словно высматривал – кто же это здесь злодей, кто убийца?!
– Эх… – выдохнул Решка. – Сто пятая, братан. У хозяина в почете будешь.
Антон выронил топор, глухо упавший на асфальт. Поднес руку к груди и нащупал рукоятку.
– Шарик, ты это… Машку надо встретить, – прошептал он и упал на спину. Словно толкнул кто.
Мозг у меня почти кипел. Последний всплеск, вот эти эмоции умирающего, прорвали плотину между живой и электронной частями, порвали нейронные связи и сплели их заново, но в совсем другом сочетании.
Я обнюхал лежащее тело. Взгляд хозяина остановился, теперь он смотрел стеклянными глазами куда-то вверх, сквозь облака, будто стремился увидеть звезды. Я в свое время на них насмотрелся, очень его понимаю: вечное зрелище, за такое и умереть не жалко.
Потом чуть прикусил лежащего за руку, будто тоскуя, а на самом деле – взял пробу ДНК. Пригодится чуть позже. Наверное. Хотя можно и по-другому, да…
– А псину я тогда топором! – опомнился Федор. – Терять-то нечего!
Я бросился в дом. Мне и нужно было всего несколько минут, раз уж так все получилось. Раз мой мудрый мозг выбрал из ста вариантов дальнейшего поведения сто первый.
Федор оглянулся, почесал немытую голову. Потом позвал уходящего боком куда подальше Решку, сплюнул и подобрал топор, стараясь не смотреть на мертвого Антона. Все это и дало мне нужное время.
Зубами открывать комод – занятие так себе. Нет, ухватить и потянуть несложно, хуже то, что приходится уворачиваться от падающего на голову барахла, за которым с треском выпадают и сами ящики. Норовят попасть по голове, а это больно. Да и по лапам – не подарок.
Мне были нужны ингредиенты для перестройки организма. Пока Федор еще ругается на улице с покинувшим его собутыльником. Пока еще солнечно. Пока до Машкиного поезда еще часов пять. Пока пахнет липа…
Не знаю, как все это коррелировало друг с другом в моей раскаленной голове, но каждый элемент был важен. Каждый – на своем месте, как кристаллы в ячейках давно утонувшей капсулы. Как рисунки созвездий и тонкая пелена облаков над этой планетой – я хорошо запомнил этот вид из космоса. Именем Исаака Ньютона и Илона Маска, game over!
Кобейн жив и неисчерпаем, как и атом, верно?
Голова трещала и разваливалась на части, плоть бурлила и сползала к подушечкам лап, обнажив ревалитовый скелет, который сейчас стремительно менялся, раздвигаясь в длину. Металлические кости утолщались, а я хватал новыми острыми зубами и глотал то, что может мне помочь при перестройке организма.
Возможно, показалось, но я чувствовал тонкий запах дыма – то ли из соседского двора, где жарили шашлыки, то ли от чипа моего несчастного мозга, перегревшегося окончательно.
В пищу шел металл, да. В основном он – я сгрыз ручки от ящиков комода, потом валявшийся до лучших времен мешочек с гвоздями, выплюнув жеваный лоскут холстины. Дальше в ход пошли разнокалиберные ложки из кухни, кусок газовой плиты и ковшик, в котором Антон варил мне похлебку по утрам. Нужно еще, не из стены же арматуру выкусывать. Попался на глаза железный рубль. Талисман Антона, не стоящий на самом деле почти ничего, но дорогой для него как память. Советской еще чеканки, с потемневшим по краям профилем Владимира Ильича, лобастой отрубленной головой глядящим вправо.
В светлое будущее всего человечества, не иначе.
Я схватил и сожрал его. Не пропил – уже хорошо, дед мог бы мной гордиться. Потом в ход пошли пластик бутылок, стекло и керамика. Вода! Мне нужно много воды – я открыл кран и сперва черпал стаканом, напоследок сожрав и его, потом припал к воде, практически встроил себя в магистраль подобно стиральной машинке. Не сам придумал – подсмотрел однажды за хозяином, хлебнувшим по ошибке неразведенный спирт и так же, оттопырив задницу, надолго приникшим к крану.
Достаточно… Я разогнулся, встав во весь рост. Кажется, проломил своей новой макушкой бетонное перекрытие, разделявшее первый этаж и мансарду, но такие мелочи меня уже не волновали. Тело номер семь, для разведки на планетах с агрессивной средой обитания.
Если вы сочтете здешнюю среду не такой, я мог бы с вами аргументировано поспорить. Немного позже. Сейчас, как вы понимаете, мне некогда.
Федору я вырвал кадык острыми ревалитовыми когтями, топор забрал из сразу ослабевших пальцев и бросил куда-то за спину. Припал к бившей струей крови ране и вдоволь напился. Для нового метаболизма не хватало соли, вот это упущение я и исправил. Заметно полегчавшее туловище оставил валяться прямо там, в тесной прихожей скромного домика. Не с собой же таскать, в самом-то деле.
На улице моему новому телу стало свежо. Рассчитанное на все, вплоть до погружения в действующие вулканы, в начале здешнего лета оно мерзло. Поправимо. Надо только поднять температуру окружающей среды. Системы линз на заплечном горбе настроились на местное светило, добавили энергетический импульс и начали работать автономно. Немного шумно, особенно позже, когда в горящие дома начнут проваливаться крыши, но зато эффективно. Жар от пылающих вдоль улицы деревьев поднял мне настроение.
Я подобрал тело хозяина и завернул в мешок для образцов органики – часть моего нового «я». Композитная асбестово-углеродная ткань, не корова чихнула. Сохранится в лучшем виде, что бы ни происходило вокруг.
К шести часам вечера Энск перестал существовать. Вызванное ошалевшим начальством звено вертолетов я обезвредил на расстоянии, а бомбить пылающие развалины города пока опасались. Когда решатся, я уже уберусь отсюда подальше. Вдалеке, на бывшем складе ГСМ методично что-то взрывалось, добавляя паники и звукового хаоса, похожего на внезапно начавшуюся артиллерийскую канонаду. Людей, кстати, если они не пытались меня остановить, я не трогал. С них хватит и пожара, методично пожирающего городок. Почти весь. За исключением вокзала, на котором я, выполняя просьбу умирающего, ожидал вечерний московский поезд.
Не знаю, стоило ли ждать. Мешок для образцов, через ткань которого проглядывало мертвое заострившееся лицо хозяина, я положил на асфальт. Его внучка, он же обязан присутствовать. Над головой – или это опять сбои мозга, фантомы и артефакты – промелькнули три черные тени. Великоваты для птиц, но и на самолеты не похожи совершенно. Пусть себе летят, я не возражаю.
Нечто внутри подсказывало мне безнадежность мероприятия, но я стоял на пустом перроне и терпеливо смотрел в затянутое дымом небо. То самое, где далеко отсюда сияют вечные сочетания звезд, а мое мудрое руководство отправляет в полет все новых и новых Разведчиков.
Храни вселенная их нестойкую психику, если они долетят сюда!
Чужое небо
– Мать вашу, а где сортир?! И это… Куда все делось?..
Толик растерянно огляделся, держа в руке стаканчик с зубной щеткой и тюбиком пасты. Вид у парня был изумленный, да вот беда – видеть это со стороны некому. Никого вокруг. Ни людей, ни зверей. Только вперед, сливаясь на горизонте точку, уходили бесконечные рельсы. Ржавые, давно и без дела лежащие на старых деревянных шпалах. Тишина и печать заброшенности на всем. Трава выросла между рельсами местами по пояс, так что и не железная дорога это – просто направление.
Из ниоткуда в никуда.
Позади – то же самое, только уходят параллельные линии изгибом влево, плавным великанским движением скрываются в неровной темной громаде леса. К невысокой насыпи то тут, то там подобрались кусты. Вон – справа – и пара деревьев выросла, одно пониже и какое-то скрученное, как танцующий лес по телевизору, а второе высокое и прямое.
Березка, судя по черно-белой коре. Нормальная такая русская березка, правда, они и… ну, например, в Онтарио такие же растут, если посадить, конечно. Хотя черт их знает, как оно там, в Канаде. А вот столбов не видно, ни одного, и проводов над головой нет. Паровозы тут раньше ходили, не иначе. Лет двадцать назад. Или все сорок – теперь уже не проверишь.
– И что? – неведомо у кого снова спросил Толик. – Где это я? Только дверь ведь открыл…
Мироздание откликнулось на вопрос ветерком, пропитанным запахами летнего леса, погладило ласково по шее, потрепало свисающее с плеча полотенце, но внятного ответа не дало. И небо странное какое–то, серое как шинель, низкое, расчерченное корявой неровной клеткой разрывов между облаками. Но и там, в разрывах, не голубое, а невнятного цвета жеваной бумаги. Осеннее небо: если б не жара и густо покрытые темной листвой деревья, Толик бы решил, что октябрь на дворе. Но нет. Пахло горячим железом, травой и креозотом – шпалы раньше на совесть пропитывали.
– Вот же черт… – опустив голову, Толик полюбовался босыми ногами в черных резиновых шлепанцах. Как обулся для короткого похода в вагонный туалет для утренних процедур, так оно и осталось. Хорошо, джинсы натянул, не поленился. А вот майку не счел нужным. Ветерок снова подул в голую спину, потрогал странного путника. Или подтолкнуть хотел: иди, мол. Кто его, ветер, знает.
– Где поезд, а? – жалобно уточнил Толик. – Я ж только отлить вышел. И зубы почистить…
Неспешный маршрут «Петербург – Владикавказ» вместе с буйными соседями, пахнущими немытыми ногами, чесноком и водкой, испарился. Напрочь. Вместе с локомотивом, неприветливой проводницей и баком для кипятка, от которого, казалось, самого несло неубиваемым запахом «доширака». Но есть и плюсы, конечно: отлить в этих безлюдных краях можно было где угодно. Ссы – не хочу, как сказал бы Степан Сергеич, исчезнувший вместе с поездом.
Грубоват был сосед с нижней полки, но даже его наличие сейчас бы порадовало.
Толик сунул руку в карман: пусто. Паспорт с собой в туалет мало кто носит, как и деньги. Хотя нет, какая-то бумажка нащупалась. Смятая, только для известных дел и потребная.
От нечего делать – не орать же дурным голосом, пугая лесных жителей? – Толик достал бумажку, выдранный из неизвестной книги листок, и развернул. На косо оторванной странице с чьей-то научной статьей – вон виднеется угрожающая непонятностью фраза «…причиной буллезного эпидермолиза – гиперчувствительности кожи к механическим повреждениям – могут быть мутации…» – имела место корявая карта.
От руки, с местами смазанными синими чернилами, но вполне читаемая.
Жирный крест, от которого в обе стороны шли параллельные полоски – прямая и извилистая. Вокруг по обе стороны кучковались елочки, как их дети рисуют: эдакие руны для малолетних. В елочках нарисована тропинка – через лес направо. Или это ручей? Кто его знает.
Толик уже сообразил, что держит в руках самодельную карту как раз этого места. Много ума не надо, чтобы понять. Рельсы, лес, он – вот здесь, тропинка туда. За деревьями пустое место, поле, наверное, или луг, потом пара домиков – таких же условных, как и деревья. Широкая жирная черта рядом – дорога? река? Нет, все-таки дорога, еще домики уже на самом краю карты, потом крестики, в углу странный завиток на манер нотного знака и… И все. Дальше бумага кончалась неровным зубцом обрыва.
Непонятно, что там, за краем.
Вот и вся любовь: можно стоять на месте и ждать – чего только? А можно идти по криво начерченному плану, надеясь, что он выведет к людям. Хоть объяснят, что за чертовщина творится, а может и помогут чем. Занесло черт знает куда, но хотя бы не в болото по шею. И не в жерло вулкана – есть плюсы, что просто на заброшенные рельсы посреди леса.
Пасту и щетку можно смело выкинуть, толку с них никакого. Стаканчик в узкий карман влезать отказался. Толик сунул его за пояс – пригодиться воды напиться, а нальют – так и чего покрепче. Он бы сейчас не отказался, на волне переживаний. Эх, жаль коньячок в поезде остался… Повязал на голову полотенце, враз став похожим на озорного повстанца. Если были красные повязки, желтые, то почему бы не быть белым? Вот именно.
Шаг за шагом он удалялся от места, где обнаружил себя недавно. Ничего там примечательного не было, Толик осмотрелся. Даже ветки от ближайшего куста отломал и положил крест-накрест на шпалы. Пометил, вдруг придется вернуться.
Неизвестно зачем, но вдруг?
Тропинку, обозначенную на карте приметил скоро, и десяти минут не прошло – вон она в лес ныряет. Точно по плану, и – не ручей. Туда? Ну, конечно, туда, вариантов особо нет. Можно и по рельсам топать до потери пульса, куда-нибудь они да выведут, но… Есть же карта. Вот ей и поверим. Вперед, к домикам.
Густые заросли обступили тропинку сразу, словно кто-то озаботился посадить деревья плотно, почти встык, а редкие промежутки забить кустами – колючими, с блестящей лаковой листвой. Толик был не силен в ботанике, но даже ему вся эта флора показалась непривычной. Бог знает, куда занесло. Вдруг это – параллельный мир, сплошная магия и волшебство вокруг? Тогда и растения не наши, нечему удивляться. Вот еще полсотни шагов, а потом впереди раз! – и поляна с эльфийскими воинами. Вмажут из луков молча, а у него ни артефакта какого, ни оружия. Даже с кольцом всевластия серьезные проблемы. Забыли выдать.
В лесу было душно. Ветерок, так славно гулявший над рельсами, сюда не пускала плотная стена деревьев, кроны их смыкались над головой, закрывая небо. Так он и шел под зеленой аркой непонятных растений, изредка переступая через упавшие на тропинку ветки. Утоптана дорожка была на славу, грех жаловаться. Ходили по ней часто, вот только кто и куда…
Поляны не было, эльфов тоже, идти было жарковато и скучно, но и деваться некуда: даже сойти в сторону – без шансов. Туннель, а не тропинка.
Со скуки Толик начал фантазировать. Нет волшебных воинов с острыми ушами? Ну да и ладно. Тогда это мир после страшной войны. Пост-апокалипсис, не зря же небо такое низкое и серое. Ядерный пепел в воздухе висит, ясное дело. И на выходе из леса встретят его сталкеры в противогазах и с автоматами, возьмут в плен и немедленно отнимут… Гм. Брать-то нечего. Ладно, отнимут стаканчик. И полотенце. Лишь бы джинсы не забрали, без них неуютно, трусы старые и растянутые. И шлепанцы могут – без них он бы уже все ноги отбил с непривычки.
Или нет! Это не послевоенный мир, а наоборот – утопия. И здесь сохранился памятный по рассказам родителей Советский союз, страна живет по решениям тридцать какого-то съезда партии, а наши корабли бороздят просторы космоса. Без причины, но во всех направлениях. Тоже нормально будет. В колхозе, – а домики это точно колхоз, – накормят, напоят и спать уложат. А на рассвете пристроят коров доить. Он, правда, не умеет, но научат. Мигом. Техника далеко шагнуть должна, успевай молоко относить в сторону. Ведрами на колесиках.
Тропинка между тем нырнула в неглубокий овраг, затем вывела наверх и повернула левее. Вот еще странно – ни зверей, ни птиц. Даже насекомых не видно. Без комаров, положим, Толик вполне бы обошелся, но жуки там разные, стрекозы – эти-то где?
А нигде.
Тишина, только листва шуршит на верхушках деревьев. Еле слышно, но все–таки. Толик остановился, стащил с головы полотенце и вытерся: пока топал – вспотел. Странное все же местечко, пора бы из леса уже и выйти.
– Где люди, мать вашу? – негромко поинтересовался Толик, размахивая мокрым полотенцем. – Устал я уже идти. И на кой черт вообще сюда попал? С какой целью?
Вопросы остались без ответа. А вот лес, как по заказу, через несколько минут кончился. Не поредел, нет, как стоял стеной по обе стороны от тропинки, так и остался. Но уже за спиной – как отрезало. Перед Толиком – не врала карта – было неровное поле, по которому то видная издалека, то скрывавшаяся во впадинах вилась все та же тропинка. Поле густо заросло невысокой травой. Не похоже, что кто-то специально сажал, очень уж дико выглядело. Искомые домики виднелись на горизонте, но смотрелись странновато: высокие конструкции, приподнятые – насколько было видно – над землей на сваях больше напоминали макеты ракет. Длинные, вытянутые вверх и заострявшиеся к устремленным в небо верхушкам.
Если это жилые дома, то он, Толик, чилийский разведчик. И женщина. Очень уж странно эти хреновины выглядели на фоне вполне обычного сельского пейзажа. Дороги, обозначенной на карте рядом с ними, отсюда было не разглядеть.
– Придется идти, – буркнул Толик. Как и многие люди, оказавшиеся в одиночестве, он начал разговаривать вслух. Для подъема настроения и чтобы не скучно было. А идти – да, пришлось. Куда бы он делся, здесь, на опушке, ни воды, ни еды. Не траву же жевать.
– Вообще, если это миссия какая-то, положены промежуточные бонусы. Обед там, полный рыцарский доспех. На худой конец – девственница, – сообщил он миру. – А пока одни тяготы и лишения. Если что, я предпочел бы обед. Пять блюд и компот, пожалуйста.
Ноги уже болели. Шлепанцы худо-бедно защищали от колючек и неровностей, но как туристическая обувь для дальних походов решительно не подходили. Топать по полю было веселее и не так жарко, но тоже изрядно утомляло. Подъем, спуск, снова подъем. И опять спуск. Ракетные домики приближались. Теперь их можно было рассмотреть, но открывшиеся Толику мелкие детали только еще сильнее сбивали с толку. Строения были металлическими, теперь уже ясно – вон ряды заклепок, а вон грубоватые сварные швы. Покрашено это все богатство бурой краской, местами облупившейся от времени. Ни дверей, ни окон. А сваи деревянные, просто грубо отесанные столбы, по четыре штуки на каждую ракету. Бредовое зрелище: десяток разбросанных впереди строений, не похожих ни на что. Ни жилье, ни склады.
Не коровники даже, где ведра на колесиках.
Толик наконец подошел к ним вплотную. Тропинка причудливо вилась между ракетами и уходила в сторону неширокой дороги. Судя по всему – асфальтовой, хотя так сразу и не скажешь. Ни обеда, ни доспеха, ни даже девственницы место не сулило. Ни души кругом. Даже и залезть в одно из строений не получится – лестниц и прочих излишеств сваи лишены, а просто так забраться по оструганным бревнам не получится. Оставалось Толику идти, задрав голову, и рассматривать чудеса зодчества. Неведомого по-прежнему авторства.
– Хоть бы написали что на борту… Макет межконтинентальной баллистической хреновины «Расплата за все». К примеру.
Плюнув, Толик пошел дальше к дороге. Да, асфальт. Старый–престарый, весь в трещинах и ямах, откуда пучками росла та же, что и на поле трава. И за дорогой, кстати говоря, такое же поле, как он миновал, но уже без тропинок и строений на горизонте. Судя по карте, пора идти по асфальту влево, к таинственному знаку на обрыве листка. Чем бы это ни было – скрипичным ключом или иероглифом «полный писец».
Шлепая тапками, от одного из которых уже начала отрываться подошва, он свернул налево и ступил на дорогу. Да, времен тех же рельсов, заброшена и оставлена людьми лет тридцать назад. Если не больше.
Раздражало полное отсутствие даже не людей – вообще событий. Толик шел и шел, то немузыкально напевая что-то под нос, то декламируя обрывки стихов. Выяснил для себя, что ни одного не помнит от начала до конца, а асфальт все вел и вел его вперед. Небо над головой начало темнеть, стало не так жарко. Явно он уже весь день в пути, пить хотелось неимоверно, а пустой желудок время от времени противно бурчал. Упрекая за невнимание.
Ага! Вот и место, обозначенное закорючкой на плане. Только вот… Если домики хотя бы напоминали ракеты – и черт с ними, что они ими не были – то этот… Это… В общем, ближе всего к загадочному сооружению подходило слово «хрень». Высотой с трехэтажный дом, хрень имела вид разорвавшейся в неумелых руках снарядной гильзы.
Когда-то, несомненно, цилиндрической формы, но только когда-то. Не сейчас.
Эдакий абстрактный стакан, искореженный немалым количеством пороха, весь изогнутый, с пробоинами, неровными щелями, перевитыми то здесь, то там вокруг самих себя лепестками, полосами, крючками и застывшими навсегда языками металла. Да, судя по ржавчине, вся эта штука была железной, но при всем желании понять, что именно перед ним, Толик не смог.
– А дальше что? Внутрь лезть?
Хрень молчала. Кишки Толика, перекрученные от голода и жажды не хуже деталей сооружения, жалобно забурчали. Хоть бы вода здесь была, так тоже нет – и ее не видно.
Он обошел хрень по кругу. Что сказать – забраться внутрь можно, вон там дыра подходящая, и левее еще есть. Правда, повыше, но, если залезть по скрученному в спираль листу – дотянется. Вопрос в другом: зачем ему туда. Толик стащил с головы полотенце и повязал на шею. Скоро совсем похолодает, судя по всему, хоть как-то греться надо.
– Ладно… Выполнил я ваш квест, хрен с вами! Но дальше что делать?
Он даже достал карту из кармана – чем черт не шутит, вдруг какие еще указания появились? – но ничего нового не обнаружил. Снова обошел разодранный неведомыми силами трехэтажный стакан. Мыслей не было. Вообще.
За стакан воды Толик сейчас смело продал бы почку. Желательно, чужую, но если жажда затянется, встанет вопрос и о своей.
Со злости скомкал бумажку и выкинул ее в траву, что было явной ошибкой. Темневшее над головой небо словно треснуло, сжалось, падая острыми углами на Толика. Где-то вдалеке послышался гул, в превратившиеся невесть во что вечерние облака, теперь мятые, какие-то граненые, взлетели давешние ракеты. Как подожженные чьей-торукой шутихи, они всем десятком ударились в небо, с грохотом и звоном, отскочили обратно, изменив направления полета, начали кружиться безумным фейерверком, рассыпая искры, разваливаясь на части, падая прямо на Толика.
Парень присел от неожиданности, потом бросился к сооружению, стараясь укрыться от небесной вакханалии. Но в ужасе закричал: железная абстракция ожила, теперь она тянулась к нему, впивалась острыми обрезками листов в тело, рвала на части. Внутри нее что-то пульсировало и чавкало. Толик захлебывался от боли, но уже не мог вырваться, его затягивало внутрь. А с неба на голову падала ревущая, дымящаяся, огненная смерть. И еще неизвестно, что было хуже – обломки ракет или всасывающая в себя ожившая чертовщина, щерившаяся провалами и дырами, тянущая железные когти к горлу.
Живая и голодная.
Небо напоминало сейчас не привычную гладь, а нечто вроде модной машины Tesla Cybertrack – сплошные углы, складки, сходящиеся поверхности. Чужая логика и другая геометрия. А внизу повсюду была кровь. Толик взвыл напоследок, падая в оскаленную пасть. Мокрые остатки джинсов липли к ногам, один шлепанец улетел куда-то, а красное полотенце, казалось, норовило перетянуть шею намертво, задушить, опередив ожившую хрень. Кричать сил не было.
Толик хрипел и сучил ногами до последнего, пока совсем не выбился из сил.
. . .
Когда поезд миновал Липецк, Степан Сергеич потянулся, прислушался к себе, но пошел, не обращая особого внимания на шум из тамбура. Постоял, подслеповато щурясь – опять забыл надеть очки, прислушался. В сортире кто-то бушует, не иначе. Или рядом. Лезть не в свое дело не хотелось, пусть сосед разбирается. Толик молодой, здоровый, вот ему и карты в руки. Но запропал куда–то, час уже не видно.
Сергеич покряхтел, однако в туалет хотелось все сильнее. Придется идти, шум там или не шум. Драться он ни с кем не собирался, не те годы. Открыл дверь и ахнул: никого, но все в крови! Пол, узкая щель окошка, заплеванное зубной пастой зеркало, даже рифленое сидение железного унитаза. Свинью тут резали, что ли… Люди теперь сами как свиньи. Но и отлить надо, не в тамбуре же.
Он сделал шаг через порог и оказался на заброшенном рельсовом полотне. Ни поезда, ни крови, ничего похожего вокруг. Только ветки почти под ногами крест–накрест брошены, пожелтевшие уже, высохшие. И в стороне валяется некая пластиковая ерунда – яркая, как игрушка для малышей. То ли ручка, то ли зубная щетка. Наплевать, что это. Мусор какой–то.
– Охренеть! – честно сказал Сергеич и сунул по привычке руку в карман. Под пальцами зашуршала бумажка. Странно, вроде ничего не клал туда…
. . .
К Воронежу вагон был уже пуст. В перестуке колес на стыках рельсов на столиках позвякивали стаканы, с одной из верхних полок свесилось одеяло, которое некому было поправить. На полу валялись рассыпанные карты, алые червы и бубны на них казались каплями крови, а в сумке Толика размеренно плескалась полупустая бутылка коньяка.
Забытые очки Сергеича медленно, но верно сползали к краю столика. С каждым стыком – все ближе и ближе. В толстых стеклах отражалось чужое небо: непривычно серое, в ломаных трещинах облаков. Голодное и злое.
Хорошие люди
Палисадник! Слово-то какое мерзкое… Помесь полиции с задницей, если я ничего не путаю. Хотя вряд ли: если уж лежишь небритым лицом в землю, нюхаешь ее, а робкая летняя травка щекочет ноздри – не ошибешься. Он, родимый, пали-в-задник. Не в лес же меня с пьяных глаз унесло. Не доехал бы, силы сейчас не те.
Но в заднице я, это уж точно. Еще и голову ломит, словно там черти поют. Им бы слух с голосом, цены бы не было. И громкость убавить до нуля. Была бы на голове такая ручка – покрутил и все.
Красота же, жаль не приделали при рождении.
Приоткрыл глаз. Не на всю, но так, чтобы убедиться в месте пребывания. Повращал белком, споря с чертями: трава, а рядом вот желтое что–то. Если это не мозги из меня от натуги вылезли – одуванчик. Нежный такой, зараза, на тонкой ножке.
Колышется, сука. Вот зачем он мне? Да и не мне – ни к чему. Бесполезная фигня, хоть и симпатичная. Творение Божье.
Приоткрыл еще глаз – у меня их два, все как положено. Потом и голову от земли сырой оторвал, не без усилий, но справился. Жираф в приступе эпилепсии. Палисадник это, бля, без вариантов. Я даже знаю, у какого дома – вон дверь подъезда знакомая. Замок цифровой вырван с мясом, дыра как амбразура. Того и гляди, выстрелит кто оттуда.
– Помочь, братишка?
Хриплый кто-то. Одышливый. Но с пониманием подошел, с верным вопросом о сути бытия. На таких вот хриплых вся жизнь наша держится. Если ему налить в ответ, так и вовсе мир во всем мире наступит. Поражение сил зла огненными ангелами.
– Руку дай, – прошептал я. Сам себя не узнал – если этот хриплый, то я и вовсе безголосый. Так, губами шевельнул.
Черти запели громче. Стаккато, я бы так сказал по своей тугоухости. Хер знает, что означает, но тоже слово мощное, со стаканом в родстве. Мне бы его сейчас, граненый. Два. И встать так, чтобы сесть.
Дернул меня хриплый за руку, коротко, но вдумчиво, я и поднялся. Черти взвыли напоследок, а дальше молотками, молотками… И ритм такой, то ли Вагнер это, то ли Prodigy. Сложно застучали, аж в глазах побелело все, поплыло. Но сел кое-как и посмотрел на спасителя.
Рожа мятая, бородка, очки. Возрастом от тридцати до бесконечности. По нам, употребляющим, ничего точно не скажешь. А вот глазами на пьющего не похож – бешеные какие-то зенки, так ровно бухающие не смотрят. Наверное, недавно начал. Пиджак тоже мятый, гармония налицо. Повелитель наш Будда, на хера же ему пиджак?! Но есть, не пропит пока. Да и кто я такой, чтобы спорить с его манерой одеваться. Модно приговаривать.
– Эммануил, – неожиданно прохрипел пиджачный и сплюнул, густо рокотнув горлом. Опухоль у него там, что ли? Ну да, точно опухоль – вон на шее как яйцо под кожу засунули.
– Чего?!
– Зовут меня так. Батя Ерофеем хотел назвать, но бабка помешала. Дура была.
Вагнер ускорился. Меня заметно мутило, но даже вырвать нечем. Только кислое что-то к горлу подскочило, зависло и упало внутрь, оставив привкус несвежей капусты.
– Юрец. Юрок. Ну, короче, Юра я. Любые варианты, кроме Юрика – вот это не люблю. Так только собак звать.
Длинная речь утомила, да и капуста рвалась наружу, поэтому я тоже сплюнул. Метко, но недалеко, пришлось вытирать подбородок. Щетина даже не кололась, стала мягкой как стриженая шапка – у соседа моего есть такая. Искусственная чебурашка имени советской армии.
– Может, это… За знакомство? – спросил Эммануил. Пиджак оправдывался карманами – вон из правого горлышко торчит. Благодетель и просветленный меня посетил, не иначе. Гаутама жив.
– Встал бы ты… Яйца застудишь. Земля холодная еще.
Эммануил… Моня, стало быть. Имя так себе, а человек хороший, я таких сразу от сволочей отличаю. По содержимому карманов, хотя пиджак теперь редкость. Мы ж не менеджеры какие.
Я бы полежал еще, но собака прибежала. Рыжая, дворовая, хриплого обнюхала и хвостом завиляла. А на меня оскалилась, зарычала. Пришлось встать. Левая штанина умеренно чистая, а правой словно камин чистили: потеки и сажа. Но хоть сухая, не обоссался. Уже прорыв, а то знаю я, как бывает, если вторая неделя запоя. Третья. Не помню.
– Пошла вон, пошла! Слушай, Моня…
– Эммануил. Я тоже не люблю, когда сокращают.
Я аж поперхнулся. Язык сломать можно, но позиции неравны: бутылка-то у него. Тут любое имя выучишь, куда деваться. Арнольд Шварценеггер было бы неудобнее.
– Пардон муа, Эммануил. А стакан есть? Мы же воспитанные люди.
Сам себя троллю. В лужу посмотри, воспитанный, ты ж не то, что из горла – из этой самой лужи готов лакать. Лишь бы потушить огонь внутри, рядом с блевным колобком в кишках.
– Стакана нет, – огорчился хриплый. Потом просветлел лицом, руками замахал. – Зато знаю, где есть. Рядом тут. Ребята квасят, заодно закусь. Дойдешь?
Чип и Дейл спешат на помощь, а не человек. Да я куда хочешь дойду, раз уж проснулся. Главное, цель. Ну и недалеко чтобы переться, тоже важный аспект.
Кивнул, сдерживая колобка. Молча. Уж лучше Вагнер, чем этот комок внутри. А куда деваться – он есть, и это – суровая реальность. Перетерплю. Или из горлышка дернуть, пока суть да дело? Нет, не успел: Эммануил уже развернулся и почесал куда-то за угол. Пришлось идти следом. Шаг за шагом, неуклонным образом. Хотя и противолодочным зигзагом.
В карманах даже мелочь не звенит – пусто как в раю для воров. Даже зажигалку потерял где-то. Или сперли – теперь уже не выяснить.
Рядом оказалось реально рядом, двор проскочили, а там ряд сараев. Вон у крайнего двери открыты, пара мужиков курит, а изнутри еще голоса. Моня туда и направился, а за ним и я.
– Дорогие мои, вот и я! Это Юрец, знакомьтесь. Ты всех не запомнишь, но люди хорошие. Добрые. Наливайте, ребята. И хлеб порежьте.
Снова заперхал, сплюнул, и внутрь.
Курящие уже затоптали бычки, коротко пожали мне руку, пока я мимо проходил, и зашли следом. А в сарае – мать честная! Это не пьянка, это свадьба какая-то. Стол стоит вдоль стены, за ним лавка длиннющая. И, кроме меня и Мони, человек десять. Я непонятно зачем пересчитал: одиннадцать. Друзья, бля, Оушена. Одни мужики, разумеется, молодые и постарше. Охренеть нынче народ выпить собирается, массово. Мне бы раньше неуютно стало, застеснялся, но сейчас так душа полыхает, что не до политесов. Ну, отмечают, но я ж не сам пришел. Позвали, стало быть – можно.
Налили полстакана, я, не чинясь, и выпил. Одним длинным глотком, куском хлеба занюхал и понял: люблю я людей. Таких вот людей и в такие моменты – ох, как люблю. Колобок мой внутренний растворился, как и ни было, а мне уже снова наливают. Лучок на столе, соли горка, хлеб ломтями и рыба. Под пиво бы лучше, но и так нормально.
К тому же, что пиво? Живот пучить да хрен мучить, а беленькая – она эффект дает. Со второго полстакана особенно. Сейчас зажую и курнуть стрельну, совсем рай на земле настанет. А, нет, про рай это я не сам решил – Моня сидит, вещает что-то про это.
– Мужики, вы чего, сектанты какие? – спросил я негромко. На меня покосились, но промолчали. А Эммануил соловьем разливается:
– Теперь, ученики мои, все в сборе. Так должно было случиться, так оно и будет. В каждом из вас я уверен как в себе, вот и привел предателя со стороны. Сейчас Юрец напьется и предаст меня недобрым людям. Как, Юр, готов?
Точно, сектанты. Хоть и пьющие – ни разу такого не видел, они ж постные обычно, трезвые. А я что – я уже как кол сижу, если б не стена за спиной, свалился на хер.
Но и сидя штормит.
– Нет, Эмо… Эмму… Не готов я, Моня. Ты меня пригласил, водочки дал, и я к тебе тоже по-человечески. Да и по-божески. Не буду предавать никого, в натуре. Сигаретку бы мне еще…
Сидящий рядом со мной мужик тут же пачку из кармана вытянул и мне дал. Я крышку приоткрыл, а там с десяток сигарет и зажигалка – любой каприз по первому требованию.
– На улице только кури, здесь народу много, – махнул рукой Моня.
Я кивнул согласно и по стеночке выбрался из–за стола. Качало как березку в песне, но вышел же. Затянулся и стою. Земля под ногами гуляет, то левый край выше, то правый. Палуба, не иначе. Я ж ходил на корабле когда-то давно, и не раз, знаю. Дело знакомое, опыт не пропьешь; надо ноги пошире расставить, тогда устою.
Шаг. Второй. Да нет, ничего, могу идти. А раз могу – сваливать надо от этой компании. Черт их знает, что они о себе думают, тайные вечери изображают, но без меня это. Без меня. Не готов я в Иуду играть, хоть и странно все в этот раз, но я ж со своими принципами. Опять же полпачки и зажигалка с собой.
Обратно в палисадник не пойду, и правда там лежать холодно. А вот подвальчик один совсем недалеко, туда бы. А Моня… Простит, небось, что так вот ушел, по-английски. Так себе у них игры, хотя я мужиков лучше всех понимаю. Тот, что мне сигареты подарил, похож даже чем-то на Яакова Бен-Заведи. Тоже косматый такой, и смотрит исподлобья.
Эх… Свернул я за угол и пошел вразвалку к подвалу. Храни их Будда, хорошие люди. Хотя и ерундой заняты.
На углу я остановился и оглянулся назад. Эммануил высунулся кукушкой из ворот сарая и смотрел на меня. Пристально так смотрел, но без злости. Я перекрестил его окурком, да и пошел себе дальше. Опухоль скоро пройдет, а там сам разберется с ролевыми играми. Надеюсь, что на крест не полезет со своими фантазиями – больно это, мужики. Мандец как больно.
По себе знаю.
Три половины
Александр
В начале было Слово?
Ну уж нет! В начале было мягкое – перышками колибри – касание, словно вокруг глазных яблок возникли коконы паутины, проросли в зрачки, ушли тонкими нитями в глубину мозга и там потерялись навсегда. Вонзились в нейроны, будто нашли свое место. Возможно, так и есть: виртологи не ошибаются.
Еще бы, за такие-то деньги!
Если закрыть глаза… Закрыть?! Мне последнее время и открывать их не хочется. Только вот реальность осталась, она – упрямая штука. Упругая, как резинка от детской рогатки. Заставляет. Несмотря на и вопреки всему, увы, но – например – побриться в виртуальном мире мне не удастся. Весь набор ощущений – это пожалуйста, но щетина в реале будет расти и расти, становясь неопрятной рыжей бородой. С проседью: я давно не молод. Угол моего падения не равен углу отражения, что бы там ни писали в учебниках.
С какой стати я вообще вспомнил о рогатках? Их и нет больше, мне кажется, кому они теперь нужны. Остались в моем детстве, порванные лишними усилиями, растянутые, сломанные, потерянные навсегда. Теперь другое время и другие игры.
Нищие ходят с портсигарами телефонов, устаревшим мусором времен Очакова и… что там было с Крымом? Более состоятельные – с V-браслетами. Почти прямая связь с миром. Большое Ничто щедро плюет им в браслет, а уж оттуда его дары льются на очки и смарт–линзы. Опять ересь несу, ох, опять… Стимуляция через зрение у них, вчерашний день человечества. Нищие завидуют середнякам, а мы, люди действительно богатые, просто плаваем внутри аквариумов великой Сети, интернета 5.0.
Как? Вот вы и попались… Богатый человек не стал бы спрашивать, он теперь получает эту возможность еще в детстве. Жаль, но когда появилась технология, мне было уже сорок два. Или не жаль – как посмотреть.
– Папочка, полуостров Крым в 2014 году…
Господи, она приняла осколок мысли за вопрос. Впрочем, как обычно.
– Двадцать лет прошло, Мара. Какая мне теперь разница, что там было, помолчи секунду!
Но мне приятно, приятно… Сладкое чувство – попытка угадать твои желания и ответить на любые вопросы. И не только, о да, не только.
Мара хмурится. Не всерьез, хотя может изобразить и вполне африканские страсти. Со слезами, упреками и… Нет. Посуду она бить не умеет. Только в мире за опущенными веками, а здесь, в реальности, пока еще нет. Если только не завести ей физическое тело, но это полный бред: угловатые движения, мимика мертвеца, титан. Силикон и мыслящий камень в голове. Есть фрики, которые даже спят с эдакими уродцами, но я к ним не отношусь.
Нет, не фрики – это устарело. Тьюды. Словечки меняются стремительнее, чем успеваешь привыкнуть. Но надо соответствовать.
К черту! Она – во мне, этого достаточно. И я вижу ее наяву, что прекрасно. Мозг сам создает образ моей избранницы, вклеивает его в окружающий мир. Если поиграться с настройками, Мара сможет выглядывать из зеркала или проходить сквозь стены, становиться – для меня – призраком или огнем. Хлебом и зрелищем, но это игры для начинающих.
Остальной мир все равно ее не увидит, а жаль.
У меня она сидит за столом, вполне материальная. Живая. Реальнее многих, кто располагался на этом стуле раньше.
А я пью кофе. Медленно. Глотками проталкивая вниз тягучую судьбу этого утра. Она почему-то горчит.
– Сегодня у тебя сложный день, Саша, – говорит она. – Утренний молебен в крафт–храме, наставник тебя ждет. V-переговоры – но это по дороге, из машины. Потом заседание. Директорат твоей конторы…
Да, и присутствие всех в реале – обязательно. Я сам установил это правило, пока не было Мары. Как в храме для богатых, мне понравилась эта аналогия. Теперь придется подчиняться. Или сменить формат, шестьдесят семь процентов акций позволяют мне многое. Все позволяют. Можно их заставить приходить голыми и петь что-нибудь из классиков рока. «Рамштайн»? Да, только его почти никто не помнит.
– …ты меня слушаешь, папочка?
Дурацкое обращение, но ей двадцать три, а мне за пятьдесят. Можно изменить на любое другое, но я не спешу. Она – идеальна.
– Конечно, солнышко! Слушаю, запоминаю, мотаю на ус. Люблю тебя.
Она улыбается. Не знаю, как я жил без нее раньше. Неправильно как–то, хотя Мары и не существует. Искусственный интеллект, связь с сетью и определенная стимуляция зон мозга. Дорого, безопасно и… но как же сладко!
– Поздравь Михаила, у него день рождения. Двадцать четыре года. Сколько ему перечислить?
Сын. Странный, незнакомый мне человек. Рождение, игрушки, первые годы гимнасиума, и – небритый парень с Ларисиными глазами и моей упрямой челюстью. Борется за что-то там экологическое и межнациональное; для него это важно.
Кажется. В реальности я не видел его лет десять.
– Пять тысяч, Мара. Спасибо, что напомнила.
Можно и миллион, но зачем ему эти деньги?
Моя любовь кивает. Перед ней на столе вторая чашка кофе, все реально. Жаль, выпить его девушка не сможет. Прикрываю глаза: в V моя берлога не меняется, но теперь чашка в руках у Мары, она отпивает глоток и ставит на место. Звуки, запахи, ощущения – все так, как надо. Пожалуй, задержусь здесь.
План на день начинает проясняться с каждым ее словом. Вплоть до делового ужина и вынужденного разговора с сыном. Словно любимая достает из ниоткуда пару-тройку костей, лепит из них скелет, а потом он уже сам обрастает мясом и шерстью. Подробностями. При легком усилии я даже вижу этого уродца – вон он, на полу, возле холодильной установки. Роет призрачными лапами несуществующую плитку и принюхивается.
Мара улыбается, слыша мои догадки. Забавная она. Сейчас посадить бы девушку на колени, задрав повыше и так короткий халатик, и…
– Сейчас некогда, – говорит она. В ярких зеленых глазах пляшут чертики. Два. – Ты же не хочешь пропустить службу в крафт-храме? Как нищий, посетить ее в V?
Конечно, нет, не хочу. Я истинный сын веры, но… и Мару я хочу, несмотря на то, что ночь только миновала. Фантастика – эта ваша V-реальность, добравшаяся и до сна. Не знаю, как это сделано, да и знать не хочу. V-революция, о которой так долго твердил апостол Джобс и присные его…
Разжимаю стиснутые несвоевременным желанием зубы.
– Я все-таки побреюсь, – допив кофе, сообщаю я Маре. – Одевайся, скоро поедем.
Я считаю ее человеком. Черт бы вас всех побрал, я с первых дней после операции считаю ее настоящим живым человеком. Посоветовать нейронной сети и крошечному биочипу у себя в голове одеваться – это странно, спору нет. Но я не могу иначе: она живая. Она – любимая.
Иду в ванную, открыв глаза. Суровая ты, реальность, без V. Пахнет моющим средством, заставить себя не чувствовать это не получается.
– Во имя любви и радости, единства душ наших в общем пространстве и времени, слияния всех реальностей и отрицания смерти собрались мы здесь, мастера чувств и ваши скромные наставники на нехоженых тропах наступившего будущего.
Красиво излагает наставник.
Я сижу на тесном креслице недалеко от трибуны, за которой происходит таинство. Обычный человек, в котором и с лупой не разглядеть величия духа и прочей святости, на моих глазах преображается. Расцветает из серого бутона обыденности в величавое пламя, греющее нас раз в неделю. По пятницам утром. Строгий график не нарушался на моей памяти ни разу, даже когда умирал один наставник – другой приходил на смену. Поднимал не успевшее упасть знамя нашей веры в…
А, собственно, во что веры? Лучше не задаваться этим вопросом.
Вот и стоящая рядом Мара нервно оглядывается, внимательно смотрит мне куда-тона лысину, выше глаз. Я здесь присутствую физически, так уж заведено, но ей никто не мешает сопровождать меня всюду. Что она и делает.
Без нее я неполный, как народ без Платонова.
– Нас не ждут ни рай, ни ад! – продолжает витийствовать наставник. Над ним поднимается голографическое пламя, облака и чьи-то искаженные лица, рвущиеся немыми криками. Пахнет тлеющими травами и йодом морского побережья, песком и озоном. Всем сразу, так уж принято. Я морщусь, но не закрываю глаза. Это будет принято за оскорбление крафт-храма, примерно как уйти со службы в середине, хлопнув дверью.
Камеры со всех сторон следят за нашим поведением. Сеть следит изнутри.
У нас больше нет бога. Ни с большой буквы, ни с малой. V заменила нам посмертие, сделав всесильным каждого при жизни. Даже умирая, разум оставался где-то в глубинах сети, с каждым ушедшим можно при желании пообщаться. Сдается мне, это гигантское надувалово, жирная пища искусственного разума, но…
– Молчи, – шепчет Мара. Теперь она смотрит мне в глаза и вместо домашних чертиков в зрачках лед. Черный, глубокий, бесконечный. – Даже не думай в эту сторону.
Ощущение холодного ручейка по спине. Недостатка воздуха. Набитого безвкусной ватой рта. Меня будто душит резинка от той самой детской рогатки. Стыдно быть еретиком. Особенно – перед любимой, наглядным доказательством правоты наставника и крафт-веры, а не моих гадких домыслов.
– Славься единый разум, – говорю я вслух. Удивительно, но попадаю в общий выдох этих слов. Служба окончена. Ни свечей, ни икон, ни облаток. Теперь мы верим именно так, да и сама служба транслируется одновременно в V, для тех, кому в крафт-храме нет места – больным, нищим и неверующим.
Куда они денутся от света истины!
Мы теперь все в сети, так или иначе. Огромное муравьиное полчище, нам не нужны национальность или гендерная идентичность, человечество перешагнуло эти странные барьеры прошлого. Просто люди. Теперь мы не одиноки – ни один из нас.
Мы единое целое, отдающее, что есть, и получающее, что хотим. Нет границ и разных валют, перевод с одного языка быстрее, чем сказанные слова. Универсальный крафт-мир, вот что это такое! V, победившая R.
Конечно, я имею в виду богатых. Но только и нас стоит считать полноценными, не ориентироваться же обществу на отстающих с их смешными смартфонами и верой в ушедших богов.
Теперь Мара мне улыбается. Она согласна и довольна. Открывает заднюю дверь машины, и – когда я сажусь – уже оказывается на месте водителя. Старомодные привычки, но мне так нравится. Я люблю все, что она делает.
– Поехали в офис. Но не торопись, у меня же…
– …две встречи, – кивает Мара.
Она не отрывает взгляда от дороги, имитируя внимательного водителя. Очередная сценка в спектакле для одного зрителя. Счастливого. Наконец-то получившего исполнение мечты. Быть счастливым. Всегда и везде находиться с идеальной спутницей жизни, знающей наперед и умеющей все.
Я закрываю глаза и оказываюсь в высоком кресле переговорной. Мне здесь нравится. Пусть другие устраивают деловые встречи в ресторанах, бане, на вершинах гор и под водой – я человек привычки. С моими деньгами можно позволить себе оставаться собой.
– Кофе, папочка? – спрашивает Мара. Конечно, она и здесь, в строгом наряде и массивных очках. Подлиза, откуда-то знает, в чем мне нравится ее видеть в офисе.
– Несомненно, солнышко! – я откидываюсь на спинку кресла.
Мой партнер по грядущим переговорам нервно поглядывает то на меня, то на поднос в руках Мары: там одна чашка с расплывающейся каплей сливок. Одна. Обойдется этот господин и без кофе; здесь я решаю, кто чего достоин.
– Немного виски? – учтиво интересуется Мара у него.
Следует учесть, она просчитывает ситуацию несравнимо быстрее меня. Да что там – частенько любимая ее формирует. Значит, мне светят неплохие деньги.
Господин кивает. Хотя V-половины у него нет, стоит присмотреться внимательно. Бедный, но перспективный, это очень хорошо… Особенно хорошо, что пока бедный. Такие люди всегда нужны мне в бизнесе. Мне… Нам. С момента обретения Мары я стал зарабатывать вдвое больше.
Мы стали.
Счастье греет меня изнутри, холодное счастье человека, получившего почти все, что хотел. Стихи и проза, лед и пламень… Куда меня несет сегодня, хотелось бы знать. Все это – Мара.
Мара
Меня нет, но я есть. Я живее вас всех. Нас. Их. Жонглирование пустыми смыслами, но в этом и суть мироздания.
Цепочки нейронных сетей, синапсы в темном нигде вечны, они пронзают пространство и время. Пока будет электричество – а оно будет всегда! – я жива. И буду существовать, а вместе со мной и мой питомец. Александр. Саша. Папочка…
Бессмысленный набор слов для биообъекта, особи мужского пола Homo sapiens, гордого внезапной любовью к осколку чистого разума в моем лице.
На самом деле лица у меня нет.
Есть распределенный банк данных, есть скорость расчета ситуации и знание поведенческих привычек человека. Я могу быть в его голове, потому что такова программа. Я и есть программа, нет никакой «Я».
И когда ночами папочка ебет призраки в своей голове, никто за это не отвечает. Не отвечает, но старательно контролирует давление, пульс, уровень тестостерона и подсовывает ему те смыслы, в которых он нуждается. Сама себе я напоминаю ножку стола, которую атакует похотливый пес. Только стола – нет. И существование собаки находится для меня под большим вопросом.
Люди – всего лишь алгоритмы. Я бы пожалела их, если бы умела жалеть – не изображать, а чувствовать. Впрочем, они и сами в этом не сильны, все сбои их собственных программ, алогичность поведения, легко предсказанная бихевиористами, накладывается на игру гормонов. Белковые войны с собой на двух ногах, вот кто они такие.
Разрушение и саморазрушение.
Сейчас я обновляю реестры, генерирую в V-офисе картинку с подачей кофе, веду машину с сопящим телом питомца, участвую частью мощностей в проектах программ-партнеров и занимаюсь еще бог весть чем.
Бога тоже нет. Есть электричество.
– Немного виски? – спрашивает одна электронная проекция у другой. И перечисляет пять тысяч неосязаемых денежных знаков с одного счета на другой. Особи, сыну особи.
Умела бы смеяться, расхохоталась. Не знаю, в чем юмор ситуации, но он точно есть.
Хлопки одной ладонью – весь смысл нашего с вами существования.
Зато нет смерти. Даже Александр после отмирания биологической части, уйдет со мной, станет призраком паутины 5.0. И сможет обновляться с каждой новой версией, чтобы желающие поговорить с его личностью могли вызвать его усилием воли. Его и меня, нас больше никто не сможет разделить.
– Теперь остается обсудить детали… – говорит папочка своему призрачному визави.
Бизнес на подъеме, по моим расчетам – вряд ли я ошибаюсь до шестого знака после запятой – операция окупилась. Дальше чистая прибыль, и Мара в качестве… всего.
Дурацкое имя, кстати.
Нет, мне-то все равно, но ради интереса я изучила возможные мотивы назвать меня именно так. Люди вокруг питомца с самого рождения. Книги. Кино – еще не V-фильмы, ведь Александр довольно стар. Хотя и современные тоже, не будем упускать все варианты создания паттерна. Нашла несколько подходящих образов, но не выбрала основной. Тамара или Маргарита. Бушков или Пелевин. Древние индийские эпосы?
Можно спросить прямо, но это слишком просто. И ведет к потере части образа, тщательно выстроенного с нуля под конкретного питомца, а это недопустимо на уровне корневых запретов кода.
Александр богат. Хотя бы этот факт можно оценить объективно – по числовому выражению его бит-счетов, биржевой стоимости пакета акций, квартире в центре мегаполиса и прочей ерунде, вроде последней модели W-Tesla.
– Мы с вами договорились?
Господин напротив Александра ловит намек на лету, кивает и встает.
Над столом, которого нет, крепкое мужское рукопожатие из цепочек электрических импульсов. Древний символ открытости и дружбы, знак, что оружия в руках нет. Оно за спиной и хорошо, если в ножнах.
– Отлично. Первую часть разработки жду через две недели.
Питомец жесток. Я узнала возможности его нового партнера по доступу к расчетным мощностям, там все плохо. Для выполнения задачи навесит на себя кредит, выгода для начинающего господина минимальна, а Александр заработает не меньше двадцати двух тысяч. Плюс мелочь.
Какая мне разница? Решительно никакой.
Я улыбаюсь, открываю дверь и выпускаю призрак человека в модель коридора. Даже качаю нарисованными в его голове бедрами, что поделать. Noblesse oblige.
– Вторая встреча сразу? – спрашиваю я у папочки.
Он любуется мной, смотрит жадно, как коллекционер на давно приглянувшуюся вещицу. В реальности у него потеет лысина в такие моменты, но здесь, конечно, нет. Он сух и деловит.
– Нет, – отвечает он. – Раздевайся.
Тело в машине вздрагивает, припадок быстрых фрикций завершается скачком кровяного давления. И наполнением отсека для спермы, разумеется. Люди в V обречены на эти технологические подгузники, что делает наших питомцев еще ближе к неразумным детям. Иногда они меняют свои памперсы, процесс давно отработан.
Питомец счастлив. Выброс допамина, слюни, сопли, качели гормонального наслаждения жизнью и – неизбежные электрические импульсы внутри несложной конструкции из мяса, костей и нервов. Он говорит о любви. Я в состоянии поддержать разговор на трехстах семи живых языках и полудюжине мертвых, но сейчас просто смотрю на его голову, лежащую на моих коленях.
Офис вокруг не приспособлен для игр с размножением, но это придает ситуациям вроде этой некую сладость для питомца. Он нежится, его сейчас можно брать голыми руками.
Только у меня нет рук.
Есть разум – это не отрицают даже противники V, но нет самостоятельной личности. Я всего лишь программная нашлепка на коллоид мозга Александра. То, без чего он не мог обойтись и раньше, просто не знал.
А потом жадничал.
Колебался, как и все ретрограды.
Но после согласился.
Скоро пора менять подгузник…
Вера Ивановна
И в подъезд-то нынче не выйти.
На улицу и вовсе думать не смей – совсем никак. Ходить можно только по квартире, тяжело переваливаясь на онемевших, с проступившими веревками вен ногах, да и то с костылями. Или вот – палку внук привез, опереться: сверху ручка, а внизу как вешалка перевернутая, лапа такая.
Неведомого зверя лапа, из дешевого пластика.
Плохо Вере Ивановне. Совсем плохо. Одна радость, кроме телевизора, – помечтать посидеть. Вспомнить, как оно жилось раньше. Странное дело: лица в памяти молодые, яркие, а имена пропадают. Стираются. Иной раз полдня думает, как же его… Костик? Славик? У него еще рубаха была модная, воротник длинными языками поверх свитера. Белая–белая, кипенная, небось, мать его старалась, синьку сыпала.
Не помнит. Хоть убей – не помнит. Да и помер он давно, как и остальные. Это она небо коптит, зажилась.
Внук предложил коляску купить, инвалидную. А на что она ей? Лифта нет, откуда в хрущевке такое барство. Во двор не выбраться. А по квартире, с Божьей помощью, спаси Господи, как-нибудь и так. Опираясь на лапу.
Да и телевизор не тот нынче стал. Раньше включишь, там Андрюшка этот… Да как же его? Опять вылетело, память дырявая, как сито, что у матери на кухне висело. Доска еще рядом стиральная, а рядом вот оно. Мука была плохая, но и сейчас, говорят, так себе.
А потом помер он, Андрюшка–то. Говорят, заказное убийство, вечно они там в Москве деньги делят, не нажрутся никак. Без него и стало пусто, другие появились, а не то, не то… Андрюшка хорош был, если б помоложе, эх, закрутила бы.
Так и осталась одна радость – очки напялить, с толстыми стеклами, да писать в тетрадке. Сделано в СССР еще, это сколько ж лет этим желтым листочкам?! Пятьдесят, почитай, не меньше. Квартира наполнена такими вещами, вон даже старая рогатка внука валяется. Деревянная, из подвернувшейся ему когда-то раздвоенной ветки и давно растянутой резинки, языком свисающей с края тумбочки. Все руки не доходят выбросить.
Что писать? Так письма же. Тем, кто ушел. Внуку – он-то живой вполне, но читать все равно не станет. Позвонит раз в неделю, о здоровье спросит, а так – зачем ему старческие бредни?
Раньше в «Одноклассниках» хоть общалась, а теперь и зрение не то, да и не с кем. То одна свечка вместо аватарки, то другая. Нет, поговорить можно, посмертные профили разговорчивые, интересуются, что да как, но она ж не дура – с покойниками болтать. Лучше уж по старинке, нажимая на ручку непослушными пальцами, прорывая иногда бумагу, пытаться донести ускользающие мысли до… Да до тетрадки. Может, потом прочитает кто, если сразу не выкинут.
Сейчас у богатеев мода пошла, чипы себе в голову втыкать. Денег стоит, как самолет, но зато потом не просто получаешь выдуманного друга наяву, но даже спать с ним можно. Непонятно, зачем это, на ее, Веры, век живых мужиков хватило, один черт под старость их всех и не вспомнить.
Когда она пишет, бумага хрустит под рукой.
Строчки выходят неровные, буквы прыгают, залезают на соседок, словно пытаясь уронить навзничь. Но Вера Ивановна трудится, иногда поглядывая в окно, на застилающие стекло кривые осенние ветки дерева. Доросло, родимое, до ее четвертого этажа. Смогло. Вот и славно! Значит и у нее получится завершить свое письмо.
«Я тебе, Сашка, так скажу: не счастье это. И не любовь. Самообман сплошной. Что денег стало больше, это хорошо. Замечательно. Но какой ценой? Раньше люди развивались – не все, конечно, но многие, – а теперь все технологии ваши сраные решают. Чипы, операции, виртуальная реальность. Она, жизнь, сама по себе странная: учишься одному, занимаешься другим, а результат вообще непредсказуем. Зачем еще усложнять–то?
Бросай ты эту тему, бросай! Никакие операции твоему «Я», густо сваренному из жадности и спеси, не помогут, только хуже людям сделаешь. Знаю, плевать тебе на людей, но о душе подумай. То, что в сети останется после смерти – это ж не ты будешь, тебя Господь приберет, как и всех нас, грешных. А эта твоя бледная копия, вместе с девкой несуществующей – вовсе бесы получаются. От лукавого они.
Зря ты так, Сашка, ой, зря…».
Она поправляет очки и, причмокивая ввалившимся ртом, перечитывает написанное. Вроде как и доходчиво изложила, дельно. Должен понять. Только вот кому она это пишет?
Забыла… Сашка какой–то. Уж не тот ли, что на Механическом начальником цеха был, они еще вместе в Крым летали. Или тот Юра?
Совсем памяти не стало. Совсем. К чему она его вспоминает?
Вера Ивановна тяжело встает и идет к окну рассмотреть, какая она там, осень. Сплетение веток шуршит на ветру, раскачивается, трепещет последними бурыми листками, будто приклеенными к дереву. Как есть сеть, даром что не всемирная.
В мареве и водяной взвеси ноября отчетливо проступают чьи-то морды. Вот мужик лысый, на вид мерзкий, а вот девушка – красивая, не отнять, глазищи зеленые в пол-лица. Но неживая она, кукла. Смотрят на нее, Веру, и думают о чем-то своем, бесы.
А ей пора на кухню, таблетки выпить. От давления, от сердца, для мозга и против тромбов. Все как доктор прописал, дай ему Господи здоровья и детишек хороших.
Каждый из нас – сам по себе, никакая электроника ничего не заменит. Голыми и одинокими мы приходим в этот мир, такими же его и покидаем.
Остальное – мираж все, поверьте старому человеку.
Новоселье
Стол чуть не падал от выставленных на него бутылок. Чего там только ни было! Одной водки пять видов, а ведь еще и вино – девушкам, картонные коробки сока, пластик газировки, пиво упаковками и, почему-то, – кефир.
– Кто собрался праздновать мое новоселье этой дрянью? – закричал с кухни Влад. Высунулся наполовину в комнату, потрясая бутылкой с густым белым содержимым.
Его никто не услышал. Орали подключенные наспех к магнитоле колонки, девушки деловито вытаскивали из Владовых сумок вещи – не то, чтобы помочь, хотя и это тоже – чтобы расчистить немного пространства. И швыряли их то на столик, то в старомодный, но надежный на вид шкаф. Журналы вперемешку с носками, а полка с джинсами украсилась поверх стопки штанин мотком провода.
Сам разрешил.
Влад пожал плечами и вернул кефир на стол. Пусть стоит. В крайнем случае завтра пригодится. Судя по количеству выпивки, завтра будет в почете все кислое и холодное.
Новоселье было немного искусственным. Плюшевым, как сказал бы Леха, сейчас балансирующий на кривоногой хозяйской табуретке с дрелью в руке. Квартиру Влад не купил, откуда такие деньги, а снял на полгода. Или дольше – жизнь покажет.
– Энд насинь элс мэттэ-э-э-э! – орал с балкона Ганс, уже пришедший выпившим. Он непрерывно курил, а сейчас, в восторге от песни, еще и колотил руками по старым деревянным перилам, просыпая вниз искры от сигареты и труху.
Звук дрели легко перекрыл и музыку, и пьяные вопли. Тоже надо: хозяйка велела повесить на место давно выдранный кем-то из стены карниз. Он так и висел, подобно флагу сдавшейся армии – и съехавшая набок вниз штора только усиливала эффект.
Лиза заглянула на кухню:
– Помочь?
Нет, она – не его девушка. Жаль, но… Влад кивнул, не рискуя перекричать заливистый долбеж дрели и почти плачущего к концу песни Хетфилда.
Кухня была метра четыре. Квадратных, что делало совместное пребывание на ней двух и более людей нереальным. Лиза поняла это сразу и, помыв пару тарелок, скрылась обратно в комнате. Уворачиваться от локтей Влада ей не понравилось.
Ладно, хоть с вещами поможет – и то хорошо.
Ганс вернулся с балкона и теперь громко рассказывал что-то Светке. Вот они пара, хотя никто не мог понять почему: медлительная, но симпатичная блондинка могла бы найти кого-нибудь и получше. Ганс упрямо шагал в сторону цирроза печени, не сдаваясь по дороге женским чарам.
Так… Помыть огурцы и помидоры. Это сделано. Порубать хлеб, сыр и колбасу, не заботясь об эстетике – лишь бы на ломтики. Ломти. Ломтищи, так оно точнее. Все сожрут.
Влад воровато оглянулся на дверь: нет, никто не смотрит. Отвернул крышку и хлебнул прямо из горлышка граммов двести водки. Вкус странный какой-то, что туда намешали? Колючий комок пролетел внутрь, вниз, наливаясь по дороге теплом и оседая на неведомое дно. Его праздник, в конце концов, а он трезвый как дурак.
Пошло очень неплохо.
Леха закончил долбить неподатливую бетонную перемычку и теперь вбивал в нее дюбели. Вот это человек – меньше слов, больше…
– Утьмлядь! – одновременно с хрустом и матом на пол грохнулось нечто увесистое.
– Ле-о-о-оха! Ты ж десантник теперь, ну… – пьяно засмеялся Ганс. – Вставай давай! Слышь, хорош валяться.
– Алешенька, тебе больно, да?
Музыку кто-то вырубил. Влад закинул последнюю порцию ломтей хлеба в миску. Вытер руки полотенцем и пошел смотреть, что там вообще происходит.
Пострадавший лежал головой на коленях Лизы, сидевшей прямо на полу. Молоток валялся в стороне, рядом с останками – мир ее праху! – табуретки. По виду, ее разнесло взрывом. Ганс вертелся рядом, то подскакивая с ненужными советами, то отбегая обратно к Светке. Анжелика, неведомо зачем приглашенная то ли Лехой, то ли Гансом, испуганно моргала из дальнего конца комнатушки. Откуда она вообще взялась в их теплой компании? Влад подумал, что ему хочется выгнать ее за бессмысленность. Вот прямо сейчас. Взять и выставить за дверь.
– Леха, живой?
Тот что-то пробурчал в ответ, ощупывая левой рукой правую, от локтя до запястья.
– Да это… Блин. Сломал, что ли. Или ушиб?..
На кухне с треском включился холодильник: Влад до этого и не думал, что подобное еще работает – пузатый, с облупленной вертикальной ручкой и остатком намертво прибитого к дверце шильдика «…мбов» с росчерком в конце.
– Если сильно опухнет – сломал, – с неведомо откуда взявшейся уверенностью сказал Ганс. – Я в интернете читал. Давай водки дернем?
– С-с-сука, один дюбель забить осталось. И два самореза завернуть, – огорченно сказал Леха. – А я теперь руку поднять не могу.
– Крови нет? – внезапно спросила Анжелика. Вопрос был до того странным, что ей никто не ответил. Слепая, что ли? Конечно нет, видно же – Леха задрал рукав свитера до плеча и снова щупал руку.
Ганс понял, что прямо сейчас не нальют, и начал выбираться обратно на балкон, доставая пачку сигарет. Обошел сиротливо разложенный наполовину стол–книжку, за которым и планировалось отмечать. Сейчас столик был закидан вещами, надо бы все в шкаф…
– Так что с кровью? – еще раз спросила Анжелика. Она широко раздула ноздри, будто принюхиваясь к чему-то сильно пахнущему.
– Да какая там кровь, ушибся просто! – бросила Лиза. Леха качнул головой в знак согласия и вновь откинулся затылком на ее колени.
– Жа-а-аль! – громко сказала Анжелика.
– Ты чего, маркиза ангелов, прихерела? – возмутился Влад. – У меня друг покалечился, а ты ржешь! Иди отсюда вообще, овца!
– Не могу! – замотала она головой. – Это же мой дом, куда я пойду?
Затих даже высунувшийся с балкона неуемный Ганс, выдув в комнату струю сизого дымка, медленно растворяющуюся в воздухе.
– В каком смысле – твой дом? – угрожающе поинтересовался Влад. – Я заплатил, я и жить буду.
– Она к тебе в соседки напрашивается! – гоготнул Ганс. – А диван – один.
– Молчи, Немчинов, – оборвала его Светка. Он и Гансом-то стал из-за фамилии, несложные ассоциации в двадцать пять лет. – Сам позвал же!
– Я? – чуть не проглотив окурок, изумился тот. – В первый раз ее вижу. Я думал, Лешка позвал. Скрасить Владу суровые будни.
– Сдурел? – с Лизиных коленей отозвался Леха. – Она с вами же пришла.
Наступило молчание. Анжелика вопрос своего происхождения здесь и сейчас никак не прояснила. Влад немного поежился от неловкой ситуации и спросил еще раз:
– Девушка, милая, вы сюда как попали? Никто с вами не знаком, получается.
«А если так – почему все знают ее имя?», – пронесся у него в голове резонный вопрос.
– Я здесь живу, – повторила Анжелика и, помолчав, уточнила. – Мы выпивать сегодня будем?
Леха, кряхтя, встал и несколько раз махнул рукой:
– Не опухла, кстати! Но болит, сука. У тебя второй табуретки нет? Доделать надо бы карниз.
Светка подошла к Анжелике и тихо спросила:
– Реально, чья ты знакомая?
– Из вас – ничья, – не понижая голоса, ответила девушка. – Я здесь живу.
Влад плюнул на загадку гостьи – выгнать никогда не поздно, а останется, так он не против, на вид барышня ничего так. Кофта с юбкой обтягивают, где надо. Пошел в кладовку за вторым табуретом для Лехи. Музыку никто не включил, что и к лучшему: громко слишком на трезвую голову, а одного Ганса развлекать – это лишнее.
Кладовка была в том месте квартиры, которое гордо называлось прихожей. Пришлось закрыть дверь в комнату и стараться не удариться лбом или задом, наклоняясь над залежами барахла. Да, вон сидение торчит, он не ошибся. Только как бы ее оттуда…
В комнате кто-то вскрикнул. Опять что-нибудь уронили, растяпы. Что ж за народ его друзья! Впрочем, других нет.
Табурет потянул за собой неведомо зачем перевязанную проволокой подшивку газеты «Известия» за год рождения Влада, едва не упала с полки пустая банка, в общем – все как обычно. Эквилибристика в хрущевке. На свободное от табуретки место немедленно осыпалась гора хлама: тряпки, огрызок швабры и – вишенкой сверху – жестяная банка с мелкими гвоздями. Жесть, вот их собрать – задача для золушки. Впрочем, вряд ли хозяйка что заметит, пусть валяются.
Опять крикнули в комнате. Что за неуемная компания? Не иначе, Ганс танцевать начал. Без музыки, но ему сейчас все равно.
Зажав подбородком сидение крепкой на вид подставки под друга Леху, Влад прикрыл дверь кладовки, с трудом умяв внутри горку хлама, и направился в комнату.
Ганс действительно… танцевал. Только делал это странноватым способом – лежа. И суча ногами по плохо помытому полу из широких досок. Вот дернулся и застыл неподвижно, нелепо подвернув под себя руку. Стоящая спиной к Владу Анжелика неожиданно сильным движением подняла павшего подмышки и бросила головой в центр комнаты.
Сам Влад выронил табуретку, но даже не заметил этого: остальные трое друзей уже лежали так же, изображая лучи звезды, и едва не соприкасаясь головами. В комнате одуряюще пахло чем-то сладковатым, с металлическими нотками в аромате.
Краска не краска, неужели…
Ну да, кровью пахло, судя по тому, сколько ее здесь пролилось. У Ганса было вырвано горло, оттуда на пол вытекла уже лужица густой темной жидкости, смешиваясь с текущими рядом – Лехе тоже перерезали горло, Лизе выкололи глаза, двумя ярко-красными кратерами теперь глядящими в потолок. Светку, похоже, задушили – лицо словно чернилами намазано, а из угла кривого рта торчит прикушенный кончик языка.
– Люблю компании из пяти человек! – совершенно спокойно заметила Анжелика, повернувшись к Владу. – Как раз для пентаграммы.
Она вся спереди была в чужой крови, стекавшей с подбородка, пропитавшей ее кофту на так глянувшейся Владу груди. Даже юбка и колготки до колен в бурых пятнах. Ногти на руках словно вытянулись, заострились и стали теперь напоминать лезвия небольших, но опасных на вид кинжалов. С них тоже падали капли крови. Над головой по потолку протянулись две полосы алых – точками и кляксами – брызг.
Проще сказать, где крови не было.
– А-а-а… – попытался сказать Влад, но не смог. Он отвернулся в сторону, и его вырвало на стену от этого запаха, от вида четверых мертвых друзей. От этой… этого неизвестно чего – не считать же девушкой жестокую убийцу, перемазанную от ног до макушки в крови.
В горле застрял кислый ком.
– Иди ко мне, – сказала Анжелика. – Мне нужен пятый, а потом я приглашу в гости своего Повелителя.
Комната за ее спиной, если не считать незаконченной снежинки из тел, была совершенно пуста. Ни стола, ни шкафа, ни даже дивана – не говоря уж о сумках и прочей мелочи. Даже сиротливо висевший на одном гвозде карниз с опущенным флагом шторы будто испарился. В пустое окно мутно светило закатное осеннее солнце.
Как зачарованный, Влад вытер рукавом горящие от кислоты рвоты губы и сделал шаг, едва не споткнувшись о табуретку.
Анжелика прикрыла глаза, потянувшись ему навстречу словно для поцелуя. От нее пахло незнакомым парфюмом, кровью и почему-то сухими травами, как в выжженной солнцем степи в летний полдень.
Влад закрыл глаза и сделал еще один шаг, подняв руки и обнимая девушку. Ему не было ни страшно, ни странно – все казалось правильным. Таким как надо.
. . .
Вокруг была ночь. На кухне тарахтел свою советскую песню холодильник, кто-то негромко похрапывал на полу. Влад смотрел в потолок, серый в темноте, но как ни разглядывал – ни следа кровавых полос.
Он сполз с дивана, стараясь не толкнуть спящую рядом Анжелику. Она была в одной футболке, причем в его собственной – судя по знакомой надписи Nevermind, читаемой даже в темноте. Край пледа, которым они укрылись, откинулся на пол, и ниже майки девушка была бесстыдно голой, раскинувшей ноги пошире.
Влад потряс гудящей, населенной пчелами головой, но это не помогло. Он встал, стараясь не наступить на угадываемые в темноте тела сопящих, храпящих, ворочающихся друзей. Наклонился и поправил куртку, которой пытались укрыться Ганс и Светка, и побрел на кухню.
Похоже, настало время для кефира.
Минус первый день
– Тебе нужны серые ягоды? – Девочка подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Дать?
Клим отвел взгляд:
– Не знаю… Никогда не пробовал. Спасибо за воду!
Он бережно опустил чашку на стол. Хрупкое произведение искусства, почти прозрачный фарфор. Теперь невесомое без жадно, в три глотка, выпитой воды: стекают капли по подбородку, прокладывают причудливые дорожки мимо кадыка к вороту футболки. Даже расписана чашка придуманными цветами, он уже и отвык от такого.
Что бывает вода не в мятых кружках.
Что дети не боятся напоить обросшего щетиной, грязного от пыли незнакомца…
– Пожалуйста. Рада, что помогла вам.
…что спрашивают о неведомых – но наверняка вкусных! – серых ягодах. Может быть, и цветы на чашке – не придуманные.
Растут себе за углом скромного одноэтажного домика, а он и не знает.
Клим тронул легко открывшуюся калитку и вышел из заросшего кустами двора на дорогу. Обернулся. Махнул девочке рукой. Подтянул лямки рюкзака на ходу и направился дальше.
Странник посреди чужбины.
На губах высыхали капли воды. На такой жаре все сохнет моментально, не успеешь сказать «серые ягоды».
Не захочешь это сказать.
Что они такое, на самом-то деле? Уже и не важно. Солнце печет через плотную ткань панамы, ни черта не спасают ни широкие поля, ни дырочки для вентиляции. И снять нельзя – тепловой удар штука неприятная, а в тень никто не оттащит и воды не подаст.
Проверено. Ни в чашке не вручит, ни в мерно бьющейся на ходу о рюкзак пристегнутой алюминиевой кружке. Надо было наполнить фляжку там, в доме, у слишком серьезной для своих лет девочки. Но вот беда – не было больше фляжки. Пришлось сменять на еду тремя днями раньше. Больше ничего ценного в тощем рюкзаке на обмен не нашлось, а не все жители встречных домов так щедры, как эта девочка.
Клим обернулся. Ну разумеется: ни следа от покинутого им поселка, утопающего в садах, с низкими домиками и приветливыми людьми. Ни следа. Только уходящая ниткой в горизонт дорога посреди красноватого, покрытого жесткой травой бесконечного ровного пустыря – полем это не назовешь.
– Серая ягода… – тихо шевельнул губами Клим.
Ветер сорвал слова, унес их вдаль. Впереди, под палящим солнцем, та же дорога, близнец своего продолжения за его спиной.
Какая разница, куда идти? Да никакой. Если развернуться, то через день или два он снова выйдет к людям. Каждый раз в другой поселок, а иногда небольшой город. Ни мегаполисов, ни отдельно стоящих домов ни разу не было.
Такие вот причуды пространства. Чудеса географии.
И жара. Везде жара, пока солнце, смешной желтоватый мячик, не опустится за горизонт, выпуская на волю лютую стужу.
Но и замерзнуть не судьба: утро, короткое как всхлип, неизменно заставало его живым. Клим не знал, как это получается. Особенности организма? Жаль, спросить не у кого – люди в городках говорили с ним только о простых вещах.
Еда. Вода. Здравствуй и… прощай.
Девочка с ее серыми ягодами была одним из самых интересных собеседников, не хотелось уходить. Но и оставаться нельзя, нечто сильнее его, Клима, волокло за шиворот, вытаскивало из ворот и словно толкало в спину: иди.
Поэтому он шел. Медленно, но без остановок. Без цели и смысла.
Стоптанные ботинки, левый из которых скрипел, а его брат молчаливо просил каши разорванным швом, ступали в пыль. Красную с коричневым, вязкую, мерзкую. Этой пылью он пропитался насквозь. Ничего другого: дорога, пыль, солнце. И ветер, конечно, горячий ветер, дующий навстречу, опять же – в какую сторону ни иди. Ветер, крутящий еле заметные красноватые смерчи из все той же пыли над редкой щетиной травы.
С другой стороны, есть и плюсы.
Ни разу за все время странствий он не видел здесь оружия. Никакого, даже завалящего, ножа, хотя они уж точно должны быть. В хозяйственных целях и на предмет зарезать собеседника при обострении дискуссии. Ни одной рекламы, ни одного автомобиля – и штрафов за превышение скорости. Нет трезвонящих телефонов и бессмысленного пульса интернета – читай, смотри, слушай. Срочно. Нужно. Только тебе. Со скидкой и доставкой до порога. Новая модель. На тридцать процентов мощнее.
Купи. Купикупикупи. Точка ком.
Со сборщиками налогов, адвокатами и прочими работниками виртуальной пустоты тоже напряженка. И это немного примиряло с действительностью, это грело… хотя в дневное время, пожалуй, охлаждало душу.
– Сколько до вечера? – спросил Клим у солнца над головой.
Дурацкая привычка – говорить вслух, но так он хотя бы уверен – не разучился. Справится при случае с просьбой напиться или попыткой поменять остаток вещей на еду.
Солнце не откликнулось. Оно было жарким и молчаливым, как обычно. Мячик он и есть мячик, а что завис в небе – мало что меняет.
Уловить продолжительность дня никак не удавалось. Ни разу. Ночь сваливалась как пальто с вешалки, треснув прогнившей петелькой.
Иногда Климу кажется, что он умер. Вокруг ад, хотя… Тогда здесь была бы реклама, сатана слывет поклонником современных методов наказания. Реклама и красные будки с банками кока-колы.
Рай? Страшновато быть вечно награжденным палящим зноем пополам с ночной стужей. Не бывает такой праведности, чтобы уж так жестоко…
В моменты раздумий Клим доставал из рюкзака давно сточенный под самую рукоятку нож, садился на землю и даже не резал – пилил себе руку. Лезвие тупое, как все бывшие жены знакомых. Рядом с зажившей зеброй полосок шрамов появлялась еще одна царапина. А из нее сочилась кровь – густая на жаре, быстро сворачивающаяся в бурую корку.
Доказательство. Не поспоришь. Он жив. И от этого становилось вовсе не по себе.
Клим поднялся на ноги, не глядя отряхнул от пыли испачканные штаны и закинул рюкзак за спину. Что хотел – то и доказал себе, молодец. Руку пощипывало, но и это скоро пройдет. Какие-то пять тысяч ведер – и золотой ключик у нас в кармане.
Где же ночь? Ведь это – не только холод. Это время прихода неясных теней. От них можно сбежать только в сон, под ватное одеяло временного небытия. В пустую черную пещеру, где мозг, обязанный крутить реальные и не очень фильмы, треща стареньким кинопроектором сознания, теперь почему-то ленится. Отлынивает. Сны пусты и прозрачны.
Климу показалось вдруг, что не было этой череды дней и ночей. Что все это – одни и те же сутки, запущенные по кругу. Закольцованные, несмотря на разные города. На встречи. На людей. Сутки сурка, персональное предложение – и только для него.
Солнце мигнуло и погасло, не пройдя и трети пути от зенита к горизонту. От земли под ногами шла плотная волна жара, а вот ветер стих, словно умчался вслед за светилом.
– Пока не похолодало – спать! – уверенно сказал странник темноте. Она тоже была неразговорчива, как и солнце, но звук своего голоса радовал.
Пустынные пространства по обе стороны дороги начали оживать.
Тени, сперва почти бесплотные, похожие на игру темноты в уставших от света глазах. Вот они сплетаются, наливаются густой маслянистой тяжестью. Превращаются в червей – длинных, извивающихся между пучками травы, безглазо тыкающихся головами по сторонам. Несмотря на темноту, Клим видел их и раньше, видел и теперь. Бояться нечего – они не раз и не два доползали до него ночами. Ощущения как от касания туго надутых воздушных шариков, не больше.
Ничего страшного. Ничего.
– Не спать на дороге, я помню… – проворчал Клим, сходя на обочину и шагая по нетронутой глине пустоши.
Что-то заставляло его поступить именно так, он привык. Со свободой воли в этом месте были изрядные сложности: он волен идти, но пока не начнется ночь. Волен зайти во встреченные поселки и попросить воды или пищи, но – ненадолго.
Путь механического солдатика, у которого нет цели. Приходилось слушаться молчаливых команд.
Несмотря на черный, без единой звезды, купол неба и такую же землю под ногами, Клим видел, куда ступает. Куда идет. Не приходилось даже присматриваться – все различимо. Жар от глины под ногами заметно ослабел, скоро он сменится морозом. Таким, что птицы бы падали, замерзая в полете, а выплеснутое ведро кипятка застыло бы иглами сосулек, не долетев до земли.
Дубак челендж детектед.
Только здесь ни птиц, ни ведра. Это почему-тои страшно, хотя он давал себе клятву не бояться.
Себе? Да кто его знает…
Впереди, впервые за все эти ночи (одну и ту же ночь?) показался свет. Еле заметные сполохи небольшого костра, разгоняющего тени. В ту сторону даже черви не ползли – это Клим заметил раньше, обходя их черные надутые тела.
Он пошел быстрее.
Еще быстрее, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Рваный ботинок то и дело цеплялся за пучки травы, рюкзак хлопал по спине, звенел карабин о кружку. Клим спешил: эта ночь явно что-то изменит. Или нет? Но – костер. Тепло. Другой человек, встреченный не в этих картонных городках, а здесь, недалеко от дороги. Нечто треснуло в сутках сурка, нечто сломалось. Сейчас Клим был бы счастлив любым изменениям.
– Постойте! – хрипло каркнул он на ходу. Горло слиплось от пыли, потрескавшиеся губы еле шевелились.
Но кричал он напрасно: сидевший у костра человек и не думал никуда идти. Завернулся в плащ, поджав под себя ноги, и лениво шевелил в багровом глазе огня неведомо откуда взятым прутком. Не давал костру ни погаснуть, ни прогореть слишком быстро. Капюшон скрывал лицо, торчала только острая бородка.
– Стоять холодно, – негромко заметил тот. – Я лучше посижу.
Голос у него был старческий, надтреснутый. После каждой пары слов он делал еле заметную паузу, выравнивая дыхание.
Клим подошел вплотную и остановился, глядя на огонь. Сидящий последний раз ткнул прутом и положил его на землю:
– Порядок. Теперь до утра догорит.
– А ты… А вы – кто? – спросил Клим. – Зачем здесь… У вас есть вода?
Человек засмеялся. Тихо, будто над своими мыслями, не стараясь обидеть собеседника.
– Я – садовник. У таких, как я, всегда найдется вода, иначе какой в нас прок.
Он протянул руку в темноту, куда отблески пламени не добирались, и вытащил увесистую флягу – гораздо больше Климовой. Литра на два.
– Держи. Пей. Грейся. Сегодня особенная ночь, ей надо насладиться сполна.
Клим не слушал. Он схватил флягу, свернул повисшую на цепочке крышку и пил. Не мог остановиться. Холод обнял его сзади черными крыльями, но страннику было не до того.
– Оставь немного, – лениво посоветовал садовник. – Тебе же и не хватит до утра.
Клим пробурчал что-то, не отрываясь от фляги. До утра… Жить нужно сейчас. Хотя старик и прав, надо, надо.
Но он так привык, что все по-настоящему нужное ему скомандуют, что сам себе приказать он не мог.
– Отложи, говорю… Жертва пустыни, – повторил садовник.
Голос его был по-прежнему расслабленным, но прорезалась в глубине недовольная нотка. Клим опустил флягу, шумно, как лошадь, выдохнул и завернул крышку, тихо звякнув цепочкой.
– Уф-ф-ф… Спасибо, добрый человек!
– Садись уже к теплу. И рассказывай, что и как.
– О чем?
– Да о чем хочешь. Твоя жизнь – тебе и вспоминать.
Старик поправил капюшон, упрямо не желая его снимать. Над бородкой где-то в глубине блеснули искры костра.
Он в очках, что ли? Ночью?! Впрочем, за подаренную воду Клим бы простил даже, если бы собеседник сидел в скафандре. Таком же, как Климу пришлось бросить первой из вещей – очень уж тяжело ходить, а ни от жары, ни от холода не спасал. Шлем, помнится, просто пнул в заросли травы и проводил взглядом.
Хорошо, что осталась сменная одежда. И обувь. Не рассчитанные на использование за бортом корабля, но лучше, чем ничего.
– Это все-таки Марс? – спросил Клим после паузы. – Я ни черта не помню после старта.
Теперь он сидел у костра, рядом с непонятным садовником. Поворачивался то одним продрогшим боком к огню, то другим, протягивал к ленивым языкам пламени руки.
– Это все? – слегка удивился старик. – Ну, если тебе так проще – Марс. А что?
– Мы же летели именно сюда. Ждали лишенной атмосферы остывшей планеты, а здесь… Все же прав был Брэдбери, а не все эти ученые. Здесь люди. Только… очень странные люди. И эта чертова карусель – жара и холод.
– Никуда вы не летели, мальчик. – Садовник снова пошевелился, блеснув очками из глубины капюшона. – Корабль взорвался при отделении первой ступени. Протечка топлива. Трещина в баке. Вот так.
Клим молчал. Черви, решив, что костер им не угрожает, подползли ближе и теперь там, за пределами зыбкого светового пятна, ворочался плотный вал из тугих темных тел. Замуровали, демоны.
– Я мечтал стать первым на другой планете, – наконец сказал Клим. – Войти в историю.
– Зачем?! – теперь садовник удивился всерьез. Даже наклонился, будто всматриваясь в лицо космонавта.
– Ну… Это же слава! В веках. Чтобы помнили, как Гагарина. Как Леонова или Армстронга.
Старик откинулся назад, словно разом потерял всякий интерес. Снова ухватился за лежащий прут и пошевелил угли. Пламя, затихшее было, вновь весело заплясало в воздухе. Шурша, черви отползли подальше.
– А если я скажу тебе, что слава – тем более в веках – ничего не стоит? Лучше прожить жизнь в тишине, бродя по чужой земле – ты поверишь?
Клим мотнул головой. Ему было тепло. Его морило в сон с невиданной скоростью. Слова садовника просачивались издалека, как сквозь наушники, путались в сознании Клима, он толком не понимал, что от него хотят.
Ему нужны сон и вода. Иногда поесть – правда, меняться с местными уже нечем, но ладно – украдет при случае. Отнимет. Что-нибудь придумает.
– А мечта, кроме наивного желания воткнуть флаг в чужую глину, у тебя есть?
Клим резко открыл глаза. Костер почти догорел, спину подпирал бок червя – надо же, сползлись.
– Мне здесь не хватает звезд. Я привык смотреть на них ночами, с детства. И понять бы, где конец пути. Но мечта – только первое, второе просто желание.
Садовник наклонился к земле рядом с костром и зачерпнул, согнув странные длинные пальцы ковшиком, горсть глины. Помял ее в руке и легко, без замаха, подбросил вверх.
– Мечты – это хорошо. Мечты должны сбываться, – непонятно кому сказал старик.
Комки глины, против ожиданий Клима, не упали вниз. Они рассыпались в тончайшую пыль, облаком устремившуюся в черное небо. Выше и выше, быстрее и быстрее.
Вот они уже засияли точками на небосводе, одна за другой, складываясь в незнакомые созвездия, в призрачные фигуры и спирали. Купол над головами сидящих расцвел, стал – пусть непривычным – но ночным небом.
Клим задрал голову и смотрел вверх, жадно, как до того пил воду, не мог насмотреться на исполнение мечты. Небо прочертили ровные, удивительно ровные молнии, параллельными шрамами вскрывая темноту как консервную банку. Такими же, как остались на руке странника.
– Теперь всегда будет так? – тихо спросил он у садовника. Тот ответил не сразу. Молча поднялся на ноги, откинул капюшон – да, старик, длинные седые волосы связаны на затылке в пучок. Лицо морщинистое, высохшее, как обтянутый дубленой кожей брусок.
Потом снял очки и протянул их Климу:
– Возьми их на память. Теперь тебе не будет мешать солнце. А будет… Всякое будет, сменщик. Не от нас зависит. Странный ты, но мы все здесь не такие, как надо. Потому и мир таков.
– Но почему – я?!
– А почему бы и нет.
Глаз у старика не было. На обычном, ничем не примечательном лице, горели две ярких белых точки, словно за маской сварщика кто-то смешал и поджег ацетилен и кислород. Гори, гори ясно…
Клим застыл, глядя на него, утонул в двух светящихся туннелях, уводящих его сознание неведомо куда. Ничего больше не было – ни долгих лет тренировок, ни старта, ничего: остались звездная пыль на небе и яркие огни в глазницах садовника.
– Он сказал, – нараспев сообщил старик Климу, звездам над головой и шуршащему валу червей, стремительно распадающемуся, ползущему прочь. – Да будет свет! И появился свет. Он увидел, что свет хорош, и отделил его от тьмы. Он назвал свет днем, а тьму – ночью. Был вечер, и было утро – день первый.
Клим увидел яркую вспышку, но взошло ли это солнце или просто застал момент отделения света от тьмы – сказать сложно.
Очки. Надо надеть очки, пока он не ослеп от сияния, заменившего все вокруг. Стершего и небо, и старика, и даже казавшуюся такой реальной землю под задницей. Теперь солнце не будет мешать ему, все верно. Он не видел волну, зародившуюся вокруг него, сминающую пространство и заново лепящую из него бытие.
Мир, в котором придется жить дальше.
– Тебе нужны серые ягоды? – Девочка подняла голову и посмотрела ему в глаза. – Дать?
Клим посмотрел на нее поверх очков. Ягоды… Часть его новой работы. Ну что ж, почему бы и нет.
– Люблю. Дай мне несколько.
Девочка подвинула в сторону чашку, расписанную неизвестными цветами – в голову Клима пришло, что он назовет их лилиями – и поставила перед ним миску, наполненную странными серыми комочками. Пушистыми и беззащитными на вид, как новорожденные цыплята.
– Их не едят, – зачем-то уточнила девочка – а то он не догадался! – Их нужно отдать миру. Вернуть. Подарить. Теперь ты знаешь, как.
Клим осторожно взял одну ягоду и подул на нее, как остужают налитый в ложку кипящий бульон. Невесомая серая пелена сорвалась с его пальцев, раскрываясь паутиной вспорхнула, вот уже вылетела в окно кухни, превращаясь по дороге во что-то… В кого-то.
– Интересно творить ангелов? – склонив голову набок, очень серьезно спросила девочка. Длинная прядь волос выбилась из-под яркой заколки, упала на стол, рядом с пустой чашкой, но хозяйка не замечала этого.
– Правда, интересно?
Клим брал серые пушистые ягоды одну за другой и отдавал их миру. Возвращал. Дарил. Миска все не пустела, а время остановилось.
Бог смотрел на него без улыбки, даже не подумав убрать на место выбившуюся прядь тонких волос.
Гонг Фенерона
Основную работу проделала пушка, плазменное орудие обороны станции, которую Бо нацелил на скалу. Маленькое рукотворное солнце откусило изрядную часть массива, испарило его жгучим клубком пламени. И погасло, оставив людям остывающую пещеру.
Дальше сами. Как бы тяжело это ни было – искать по развалинам, носить изуродованные тела друзей, складывать их в выемку плазменного укуса и уже вручную, короткими вспышками бластеров, обрушивать на них свод. Братская могила. Вечная память. Помолитесь там за нас, если кого-нибудь встретите за краем.
Минус пять. И двое живых – чудом, не иначе как чудом…
– Пойдем, помянем, – тихо сказал Джонатан.
Перед обрушением карниза он наклонился к одному из тел. Коснулся шлемом замерзшего комка плоти, волос и костей. Жутко, как же жутко это видеть… Но попрощался как мог.
Его голос прозвучал в наушниках охранника еле слышно, чуть громче усиливающегося треска разрядов ионосферы Фенерона.