Остатки страха бесплатное чтение
![](/img/b/56657.jpg)
Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)
В оформлении использована иллюстрация:
© ne2pi / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru
Предисловие
(от автора)
Эту историю я услышал от призрака, когда находился в небольшом городке под названием Брэндон, что на юге штата Нерман. Она заинтересовала меня, и тогда я решил ее записать.
Чтобы потом у читателя не возникало вопросов, я должен сообщить, что призраки, в силу определенных особенностей, способны описывать прожитую каждым из них жизнь досконально, точно передавая произнесенную кем-то фразу или виденный предмет.
Когда же наша совместная с призраком работа завершилась, он разрешил мне опубликовать эту рукопись без упоминания на обложке его имени и фамилии. Однако я не могу поступить с ним как с каким-то проходимцем, потому посвящаю эту работу не кому-нибудь, а именно ему.
Посвящается Дэвиду Хикоку,
доброжелательному призраку из Брэндона.
Меня зовут Дэвид Хикок. (Нет, моим предком не был Джеймс Батлер Хикок[1], просто у нас одинаковые фамилии, не более того.) С раннего детства меня мучили кошмары, и действие каждого из них происходило в лесу. И все те кошмары отличались лишь тем, что лес, который предстоял в них фоном, становился с каждым сном все темнее и темнее, а в последнем моем кошмаре он и вовсе потерял всякую фактуру и принял тем самым вид сплошной черной полосы…
С раннего детства я любил гулять по лесу и вдыхать запах хвойных деревьев. Поначалу, конечно, я гулял только с родителями, но годам к четырнадцати стал настолько самостоятельным, что без спроса наведывался туда и проводил там по нескольку часов.
Кошмары продолжались до самой моей смерти в семнадцатилетнем возрасте. Однако, нет, не так. Пожалуй, по-настоящему я, Дэвид Хикок, умер еще в ту ночь, когда впервые мне приснился лес, а было это… в тот день, когда я впервые увидел его.
В кошмарах я бежал сломя голову по лесу, а позади меня разгоралось все большим и большим огнем – и в высоту, и в ширину – ярко-зеленое сияние. Оно, пожирая деревья, травы и лежавшие на земле сухие ветви, словно приближалось ко мне, как будто главной целью для него было не все, а только я. Только я, обычная особь мужского пола; человек, у которого не было никаких успехов в учебе и который не умел общаться даже с самим собой, не говоря уже об общении с другими людьми.
Хвойный лес кольцом окружал наш город. Брэндон, далекий от любого другого города, привыкший жить своей жизнью, существовал лишь за счет экспорта древесины. Он располагался на юго-западе штата Нерман, на границе с так называемой Зоной отчуждения. Люди уезжали из города, если у них была такая возможность, в ином случае – работали или на лесопилках, или в местных супермаркетах, которых по всему городу было слишком много. Думаю, для населения в десять с лишним тысяч человек шестьдесят супермаркетов действительно много.
С этого я и начну эту историю.
1
В тот июньский, наполненный духотой день, когда я был уже семнадцатилетним подростком и всячески делал вид, что психологический мой возраст превышает тридцатник, мы с отцом поехали в лес. Маме для посадки цветов нужны были сосновые иголки, а отец в одиночку ехать не собирался, так что, пробурчав что-то под нос, я поехал с ним.
То лето (мое последнее лето) было настолько жарким, что любой из бразильских курортов мог тогда позавидовать нашему городу. Однако Брэндон, в отличие от Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, туристов не привлекал. В опьянявшей духоте хотелось пить. Лицо обливалось потом.
Ради поездки за сосновыми иголками мы пересекли половину города, четыре раза стояли на светофоре и ко всему прочему вспотели до такой степени, что из наших футболок можно было выжать по меньшей мере три галлона пота. На горизонте виднелась темная полоса.
– Будет дождь, – сказал отец.
Я кивнул и ответил:
– Вероятно.
Мама сказала, что нужно ехать ближе к Зоне отчуждения, там, видите ли, сосновые иголки лучше. Во-первых, они вообще могут быть лучше или хуже по отношению друг к другу? Ну даже если так, тогда – во-вторых: каким образом они могут быть лучше в той местности, где когда-то (с 1957 по 1965 годы) проходили испытания ядерного оружия?
Выехав на дорогу, которая располагается за чертой города, отец увеличил скорость, и автомобиль, корпус и стекла которого обжигали кожу при соприкосновении с ними, заскользил по разбитому асфальту.
В салоне, помимо невыносимой духоты, несмотря на то что все стекла были опущены, стоял раздражавший ноздри сигаретный дым. Отец курил всегда: и полчаса не проходило, как он дрожавшими пальцами выхватывал из нагрудного кармана пачку сигарет и доставал из нее желтыми зубами бумажную гильзу с ядом.
У отца зрение было как у котенка – в общем, как у меня. Он безуспешно щурился по обе стороны и постоянно спрашивал меня: «Там – сосна? Нет?» В нашей семье, каким бы парадоксальным это ни казалось, зрение было хорошим только у моей бабушки, миссис Бэрнсток.
По дороге, по которой мы проезжали, редко кто ездил, а если кто-то и ездил, то ни в коем случае не в одиночку. Связано это было с тем, что где-то в лесу, по слухам, была расположена секретная военная база. С другой стороны – какая же она секретная, раз о ней ходили слухи? Слышали о ней и в других городах.
То, что Зона отчуждения является территорией почти всех военных штата Нерман и что там до сих пор проводятся какие-нибудь испытания и опыты (может, прямо сейчас в одной из лабораторий разделывают очередного пришельца), известно каждому, но мало кто верил, что одна из баз располагалась вблизи самого Брэндона.
Какие люди там служили – не было известно, чем они там занимались – тоже никто не знал. Как и сейчас.
Дорога не была длинной – какая-то жалкая одна четвертая часть мили[2], на которой бывали лишь военные и наркоманы, еще студенты, может быть.
Сосен мы выглядели предостаточно, однако то ли отцу их было мало, то ли он ожидал в конечном итоге оказаться в сосновом бору; как бы то ни было – мы доехали до самой военной базы. Там уже дороги как таковой не было – обычный заезженный грузовиками песок. По левую от нас сторону стоял высокий забор с колючей проволокой и указателями по типу: «Опасно!» и «Дороги нет!» По правую располагался заросший репейником овраг, а уже за ним – лес.
Упорства моему отцу было не занимать. Ища глазами по правой стороне от дороги сосны, он доехал до контрольно-пропускного пункта, который серым прямоугольником стоял перед забором, и только там (далее дорога была перекрыта противотанковыми ежами) развернул автомобиль.
Когда мы разворачивались, я увидел, как молодой худощавый солдат с оголенным торсом вышел из контрольно-пропускного пункта. Он держал в правой руке что-то наподобие дубинки. Посмотрел в нашу сторону. Несмотря на то что лица его при всем желании я не мог разглядеть, во всех очертаниях его тела проглядывала сдерживаемая агрессия. Отец этого не заметил – он был увлечен поиском «идеального места» для сбора сосновых иголок.
Мы поехали в обратном направлении.
Вмиг сделавшись рабом чего-то, находящегося между паникой и нерасторопностью, я скользнул взглядом по зеркалу заднего обзора и… солдата уже не было. Дверь, из которой он вышел, оставалась распахнутой. Позже я не менее десяти раз посмотрел в зеркало, но видел только забор с колючей проволокой.
– А может, вот те сосны? – спросил меня отец.
Я посмотрел туда, куда он указал кивком головы.
– Ну и как ты собрался к ним пройти? Там же овраг!
– Да? Ну ладно.
В конечном итоге, мы вернулись к тому месту, вблизи которого собирались остановиться первоначально, – по оврагу хотя бы была протоптана тропинка, к тому же самих сосен было не меньше пяти, что нас более чем устраивало.
Выбравшись из духоты салона авто в духоту (но с легким ветерком) солнечного полдня, каждый из нас вытащил из багажника металлическое ведерко, куда необходимо было собрать иголки, и тканевые перчатки. Перчатки мы надели на руки, после чего взяли ведра и спустились в овраг.
В тени сосен, елей и прочих хвойных деревьев, в аромате хвои, дышалось гораздо легче. Солнечные лучи лишь кое-где ложились золотистыми пятнами. В остальном – царство тени, в котором, однако, нашлось место для влаги и для двух ведомых смешным заданием душ.
Отец подошел к самой высокой и самой широкой в стволе сосне, указал на нее пальцем.
– Вот. Здесь и будем собирать.
Я наклонился к засыпанному сухими иголками дерну и отбросил в сторону мешавшие ветки. Отец вытащил сигарету и закурил.
Я поднял на него удивленный взгляд.
– Давай ты сам как-нибудь? – спросил он. – А то еще кровь снова пойдет…
И правда, в последние месяцы у него часто шла носом кровь. Так как врачей мой отец не жаловал и, более того, лишний раз из дома не выходил, он не знал причину частых кровотечений. Частых главным образом потому, что кровь могла пойти из носа даже два или три раза за день.
Кровь шла носом у многих. Даже у меня такое было несколько раз в тот последний год жизни. Не помню, что говорили об этом наши соседи или мои мама с папой, потому как кровотечение, в отличие от отношений с Беатрис, меня ничуть не волновало.
Я, подставив поближе ведро, начал сгребать в него иголки. Несколько раз укололся.
Отец стоял прямо позади меня. И я знал, что он смотрит в мою спину или… В общем, мне это очень не нравилось. Чем бы я ни занимался, если тем же самым не занимался отец, он становился позади меня и пялился. Я, конечно, не рассказывал об этом маме, но где-то глубоко внутри чувствовал, что когда-нибудь он доведет меня и я…
Пустые размышления часто приходят в голову, когда занимаешься подобной работой.
Я сгребал в ведро сосновые иголки, а отец, стоявший сзади, выпускал изо рта струйки дыма.
Благо, дело не сложное, потому я быстро собрал одно ведро и поднялся на ноги.
– Молодец! Осталось наполнить еще одно – и поедем домой.
Отец, отбросив окурок, подал мне пустое ведро и пошел в сторону.
– Пошли, – сказал он, и я направился за ним.
Мы прошли чуть дальше в глубь. Там деревья стояли крупнее, а солнечных лучей было заметно меньше. Отец указал мне на еще две сосны, и я принялся собирать иголки.
Второе ведро чуть сложнее было наполнить, к тому же мешали надоедливые комары. Отец за те минуты сказал больше, чем за всю последнюю неделю. Он говорил что-то про лес, про родной город Боул, про детство и юность… В общем, при том, что я слушал, я мало что запомнил и никаких уроков для себя из того не вынес.
Когда я поднялся и отряхнул колени, взгляд мой привлекло нечто бетонное, несколькими пятнами видневшееся за стройными деревьями. Это было похоже на то, что некий гигант, живший в тех местах еще до основания города, любил курить бетонные сигары, а когда докуривал, бросал окурки себе под ноги.
Перед моими глазами, прикрытый ветвями и стволами деревьев, лежал на опушке удлиненный бетонный цилиндр, вблизи которого виднелось несколько углублений в земле (как после стоп стоявшего там когда-то гиганта).
Я указал пальцем в сторону странной бетонной конструкции и спросил у отца, что это. Он пожал плечами и смущенно улыбнулся.
– Не знаю, – сказал он и, взяв в руки ведра, кивнул в сторону дороги. – Пошли. Скоро дождь начнется.
Я поднял глаза кверху. И правда. Во время выполнения смешного задания я и не заметил, как дождевые облака, затянувшие небо, затмили солнце. Однако жара все еще стояла в воздухе.
Когда мы вышли на дорогу, я невольно посмотрел в ту сторону, в которой располагалась военная база. На дороге никого и ничего не было – только ветер раздувал на асфальтовой полосе розочки пыли. Начал крапать дождь.
Шины заскрипели – и мы поехали домой.
На всем пути не происходило ничего удивительного и примечательного. Когда мы подъехали к подъездной дорожке, в моей голове даже мелькнул вопрос: «А не слишком ли я чувствителен?» На тот момент для меня такое объяснение казалось более чем достойным. И правда, с чего я тогда взял, что, проехав мимо забора и контрольно-пропускного пункта, мы тем самым запустили процесс серии убийств и откровенных надругательств над природой человека? Вероятно, у того солдата даже не было в руке дубинки… Значило ли это, что мое юношеское воображение сыграло против меня?
Однако сомнения все еще продолжали копошиться в моем мозгу, наводя там беспорядок.
Когда мы вошли в дом, словно по щелчку пальцев, начался ливень. Мама приняла ведра с иголками, и втроем мы сели за стол обедать.
2
К вечеру того же дня я забыл обо всем: о солдате с дубинкой, о бетонном цилиндре на опушке леса, о заборе с колючей проволокой… И жизнь моя, казалось бы, пошла дальше своим чередом. После ужина я выхватил со стола один из тех дешевых журналов, в которых описывались вымышленные убийства и всякие создания наподобие зомби, и упал на кровать. Я читал. Мне нравилось читать. Потому как у нас не было телевизора, я решил для себя, что буду заниматься только четырьмя делами вне школьных занятий: читать, помогать маме по дому, гулять с Беатрис и ходить в кино. С таким количеством дел я мог жить спокойно и размеренно, и мне это приносило удовольствие.
Помню, что читал рассказ Роберта Блоха[3], но под каким названием – не могу вспомнить. Я любил Роберта Блоха как автора. Наверное, ради прочтения работ таких авторов, как он, я и покупал литературные журналы. Но все же зачастую я сидел за книгами. И чем толще была книга, тем большее я получал от нее удовольствие. Это как с девушкой. Зачем тебе любовница (рассказ) на один вечер, если есть возможность выбрать ту, с которой проведешь как минимум три дня, а как максимум – три недели? С такими девушками ты переживешь гораздо больше эмоций. Вместе вы сможете побывать и в засекреченных подземельях, и в долине реки, а после займетесь сексом под акацией и, может быть, даже заведете детей. Большие книги, как преданные девушки, пытаются удержать тебя до последнего, потому расставаться с ними куда грустнее, чем с рассказами.
Зазвонил телефон. Мама подошла к нему. В тот момент я лежал на кровати и, положив на живот журнал, смотрел на пасмурное небо за окном. Клонило в сон.
– Дорогой, это Беатрис! – крикнула снизу мама.
Я, вмиг выбравшись из объятий полусна, спустился вниз по лестнице и с осторожностью взял из рук мамы трубку. Подождал, пока она выйдет в кухню.
– Алло, – произнес я в трубку.
– Привет, – донеслось из нее. – Замечательная погода, не правда ли?
Мы с Беатрис во многом были похожи. Она любила лес, и я любил лес. Она любила кошек больше, чем собак, и я любил кошек больше, чем собак. Она любила гулять за пределами города, подальше от суеты и шума, и я любил гулять за пределами города, подальше от суеты и шума. Она любила произведения Роберта Блоха и Говарда Филлипса Лавкрафта[4], и я любил работы этих замечательных авторов. Она любила дождь, и я любил дождь. В общем, список длинный.
Наверное, именно потому мы и не расставались, хотя очень часто ссорились.
– Да, замечательная, – ответил я и протер глаза. – Хочешь погулять?
Можно было и не задавать этот вопрос. Мы поняли друг друга еще тогда, когда я спускался по лестнице. Мы рассмеялись в телефонные трубки и, бросив их на тумбочки, с криками: «Мам, пап, буду через час. Или чуть больше», – выбежали из домов.
Мы жили на соседних улицах. Наши родители, еще когда каждому из нас было по десять лет, пытались нас свести. Не знаю, что руководило ими, но у них это получилось. На тот момент, летом 1977, мы с Беатрис встречались уже более года. Однажды наши гормоны настолько бешено реагировали на любое проявление кокетства, что мы даже чуть было не трахнулись на постели ее родителей. Однако этого не произошло, и мы все еще пребывали в девственниках.
Не хочу показаться борцом за мораль и консерватором в любовных делах, но такое меня вполне устраивало. Несмотря на то что я поцеловал ее в губы еще после первой прогулки, торопиться с лишением девственности я не собирался. Думаю, как и она.
Я уже и забыл то время, когда видел в ней не более чем знакомую. В десять лет я держал ее на расстоянии, хотя вместе мы ходили в школу и приглашали друг друга на дни рождения. В двенадцать – она потянулась поцеловать меня в щеку, а я взбесился и накричал на нее. Мы поссорились и почти шесть месяцев даже не здоровались друг с другом. В тринадцать я решился подойти к ней и извиниться за все. Тогда же мы стали друзьями. До шестнадцати мы еще не обнимались, однако проводили вместе чуть ли не по пять часов каждый день. А потом – совершенно внезапно – я понял, что хочу ее. Хочу обнимать ее, целовать в губы, гулять с ней по лесу, а во взрослой жизни – засыпать, лежа в одной постели с ней, и держать за руку, и просыпаться, зная, что она рядом. И целовать ее.
Вообще молодые люди, даже если они начисто лишены эмоций, умеют быть романтиками. Это сейчас, как создание эфира, я осознаю это. Знал бы я тогда, что от романтики ничего не останется.
Беатрис уже стояла на перекрестке. Ей было ближе, к тому же ее длинные красивые ноги были выносливее моих, как бы стыдно мне ни было от признания в этом.
Мы обнялись, и я поцеловал ее в щеку.
В последнее время она выглядела слишком бледной. Она итак была бледна из-за того, что большую часть времени проводила дома за книгами или перед телевизором, но в те дни (последние в жизни каждого из нас) она была бледна так, как бывают бледны нездоровые люди. И у нее тоже шла носом кровь.
– Ты выглядишь слишком бледной. – Будучи ужасным джентльменом, я даже не пытался скрыть своего наблюдения. – Ты заболела?
Она грустно улыбнулась и схватила меня за руку.
– Нет, все хорошо. Ты тоже не Джек Николсон[5].
Я рассмеялся, хотя мне и было обидно.
Общаясь с Беатрис, я вывел для себя одно важное правило – правило лицемера. Сформулировать его можно так: если не хочешь неприятностей, натяни улыбку. В первые месяцы наших отношений я обижался на любой саркастический выпад Беатрис, из-за чего, несомненно, происходили ссоры. Однажды она даже попыталась вскрыть вены… Благо, все обошлось. И тогда я научился переживать все внутри. К сожалению, ссоры не прекратились, потому как сразу стало понятно, что мы оба начали что-то скрывать друг от друга.
Когда мы шли вдоль реки, я вспомнил все, что видел днем, и руки мои, не подчиненные мне, задрожали.
– Ты чего? – спросила она, заметив это.
Я ничего не ответил, но помотал отрицательно головой, и мы прошли молча несколько шагов.
– Знаешь, – начал я, – сегодня я был с отцом в лесу, недалеко от Зоны отчуждения.
– Вау!..
– Подожди. – Я натянуто улыбнулся. – Ты ведь слышала историю о том, что там есть военная база?
– Ну?
– Мы видели ее. А еще я видел, как из КПП вышел солдат с дубинкой в правой руке.
– О Боже. – Она обязательно вставляла в монолог рассказчика хотя бы одно слово – таков был ее характер, если хотите. – И что же?
– Отец не заметил. Мы развернулись и поехали в обратном направлении. Я реально испугался. Это было жутко.
– Да уж.
– А потом, когда мы были в лесу и я собирал сосновые иголки – отец снова пялился на мой зад! – я увидел какое-то бетонное сооружение…
– Думаешь, что-то опасное?
– Не знаю. Но выглядело оно как цилиндр, только лежачий. Знаешь, как окурок сигареты. Представила?
– Ага.
– Так вот, окурок сигареты, но бетонный и увеличенный в тысячу раз.
– Ого. Покажешь как-нибудь?
– Я боюсь туда идти.
Она высвободила руку из моей.
– Чего бояться-то?
– Да ты не понимаешь! – вскричал я, но тут же понизил голос, не желая начинать очередную ссору. С тяжестью вздохнул. – Там еще какие-то ямы были… Наверное, солдаты в той местности проводят испытания.
– Ну и чего? – Радости уже не было на ее лице. С каждой минутой она хмурилась все сильнее и сильнее.
– Никто ведь не думал, что вся эта хрень расположена так близко к нам…
– Думаешь, до тебя никто из жителей не видел ни базы, ни, как ты выразился, бетонного цилиндра?
Я задумался. И правда, в овраг, чуть дальше которого располагался бетонный цилиндр, вела протоптанная дорожка, причем заметно было, что по ней проходили часто, – нигде больше в тех местах трава не была смята до такой степени. Вообще трава больше нигде не была смята – она росла и на тот момент достигала уже роста больших кустарников, так что пройти по ней можно было, но с трудом.
– Скорее всего, – продолжила Беатрис, уже не хмурясь, – все, что ты видел, уже давно закрыто.
– А солдат? – спросил я.
– Допустим, он обычный сторож.
– Возможно, ты и права, – сдался я. – Ладно, если ты так хочешь, сходим туда завтра же.
Она прыснула смехом.
– А почему не сегодня? – спросила она.
Я не знал, что ответить. У меня просто не было желания идти туда, к тому же на это пришлось бы потратить немало времени. Потому я сделал гримасу «нехотения», и Беатрис прижалась ко мне плечом.
Наши прогулки никогда не были чем-то очень веселым. Мы просто гуляли за городом и рассказывали друг другу разные истории, которые с нами случались в последнее время. Иногда вспоминали что-нибудь из детства. Порой мне было не о чем говорить, и тогда она заметно грустила. Это меня раздражало. Знаете, это как со школьным тестом, вопросы которого знаешь заранее, но не готовишься к нему, а когда приходишь на занятие, понимаешь, что ничего-то ты не знаешь и все-таки стоило подготовиться заранее.
Так было и в наших отношениях. Я знал, что любая девушка всегда (ВСЕГДА) требует к себе повышенного внимания. По сути, молодой человек должен быть идеальным во всем. Он должен уметь шутить, уметь рассказывать истории, уметь подмечать вербальные и невербальные знаки девушки при общении и сразу же на них реагировать, а также парень должен обладать красивым телосложением (хорошо еще, если он будет накачен так, чтобы его тело представляло из себя объемную копию горного края, а не карту равнин), носить с собой толстый кошелек, чтобы покупать ей все, чего она пожелает, и ко всему этому – у него должны быть грандиозные планы на дальнейшую жизнь (девушки любят победителей).
Из всего этого я умел только рассказывать истории. И ничем не обладал, кроме как картой равнин.
За всю ту прогулку мы чуть было дважды не поссорились, после чего она обвинила меня в нелюбви к ней; впоследствии помирились, а в конце, когда я проводил ее под руку до подъездной дорожки дома ее родителей, она поцеловала меня в губы, но не страстно, а так, как целуют ушибленное место, и, двигая ягодицами из стороны в сторону, скрылась за входной дверью.
Постояв немного, я двинулся домой. Небо было какого-то темно-фиолетового цвета. Видимо, мы гуляли в тот день не меньше двух часов, допоздна. А свет редких фонарных столбов кружками ложился на нагретый за день асфальт, на котором все еще певучими ручейками в сторону реки стекала дождевая вода. Она казалась темно-зеленой. В воздухе стоял запах яблочного пирога – такое бывало каждую субботу: мистер Браун, о котором будет написано чуть дальше, каждые выходные приглашал к себе домой местных детей и угощал их изготовленными лично пирогами.
У меня пошла носом кровь. Я сорвал возле дороги широкий лист и закупорил им носовой проход. Я где-то читал, что запрокидывать голову не стоит, уж лучше чуть наклониться, и последовал совету. Домой я не торопился – слишком уж приятен был тот поздний вечер.
Лето вообще не бывает много. Я видел лето в своей жизни всего семнадцать раз, так что знаю, о чем пишу. И если бы я каждый вечер, будь он прохладный, теплый или дождливый, выходил на дорожку перед домом, я бы, пожалуй, увидел гораздо больше.
Летний вечер занял мой мозг, нагретый до того момента мыслями об увиденном днем, и я прикрыл глаза. Ветер шелестел листьями стоявших у дороги деревьев. Издали донесся рев проехавшего автомобиля. Все как всегда – и прекрасно.
Мама переволновалась, когда увидела мое измазанное кровью лицо, и напомнила отцу, что надеется на скорый переезд в Нербанк. Отец на это отмахнулся и увел ее в спальню.
Ночью было душно, так что я спал в своей комнате с распахнутыми настежь тремя окнами. Даже ветерка не ощутил.
Сквозь сон я слышал звуки то ли взрывавшегося фейерверка, то ли разрывавших воздух пуль…
3
Я и не думал до того, что опасность может быть так близка. Утром, когда я проснулся и вышел в кухню с желанием выпить холодного кофе (я всю свою короткую жизнь пил только холодный кофе, и никакого чертового чая!), я заметил, что нахожусь дома один. Я выглянул в сад и никого там не увидел, однако, как только перевел взгляд в сторону соседского дома, который разноцветным парком развлечений виднелся из-за живой изгороди, заметил, что на заднем крыльце стоят мои родители. Я крикнул им. Отец помахал мне и попросил оставаться дома.
Но сидеть дома мне уже не хотелось.
Я вышел на улицу и увидел, что рядом с соседским домом стоит катафалк. Черный, с серебристыми молниями по боковым дверцам, он бросил меня в панику. Из соседского дома четверо выносили завернутое в черный мешок тело.
Мама, шедшая за людьми, взглянула на меня и тут же подбежала.
– Иди домой, милый, – сказала она и развернула меня.
– Что произошло? – спросил я.
Но прежде чем мама ответила, она довела меня до входной двери нашего дома и распахнула ее.
– Мистер Браун мертв. – Она ввела меня в дом и, оставшись на улице и пряча глаза, закрыла дверь. Я опустил взгляд.
Мистер Браун был, пожалуй, лучшим человеком на свете. Любивший детей, он перестроил в 1971 году свой дом так, что тот с тех пор казался самым что ни на есть парком развлечений. Он приглашал детей к себе, угощал их конфетами и кусочками пирога (по субботам это был яблочный пирог, а по воскресеньям – вишневый; в остальные дни мистер Браун или работал, или пил в баре «У Стоуна»), после чего предлагал им поиграть в специально отведенном для того сарае (он называл то место «Островом сокровищ») в разного рода игрушки, на которые тратил немало личных средств. А в теплую погоду можно было покачаться на качелях, или покататься на уменьшенном в размерах чертовом колесе, или попрыгать на батуте…
На его участке каждый ребенок находил то, что ему было по душе.
Однажды мистер Браун, который, кстати, в будни работал в «Хот Бургерс» уборщиком, подарил мне пишущую машинку. Мою первую пишущую машинку, в которой, однако, не было ленты, но с которой, при всем том, я мог ощущать себя «профессиональным» писателем. На ней я напечатал свой первый роман – «Окровавленные берега». Это была история о детеныше кита, который плывет со стаей на север, в сторону Фарерских островов[6]. На Фарерских островах есть традиция: каждый год устраивать охоту на гринд (такая разновидность китов). Люди окружают их на лодках в океане, забрасывают сети, после чего загоняют китов ближе к берегу. Там несчастных млекопитающих встречают другие люди – с гарпунами и дубинами – и убивают их.
Герой романа – детеныш кита – один из немногих выживших китов. Выжил он главным образом потому, что не попал в сети: чуть отстал от стаи. Его родители – если такое слово вообще можно употреблять в отношении животных – погибли. И он продолжает путь в одиночку, преодолевая много опасностей и чудом оставаясь в живых…
Так вот, мистер Браун поспособствовал тому, чтобы я написал что-нибудь крупнее рассказа, о чем я мечтал с десятилетнего возраста. И спасибо огромное ему за это. Вообще же мистер Браун много чего дарил мне: например, солдатскую фляжку, или красную фишку из казино на десять долларов, или плакат фильма «По дороге в Голливуд» 1933 года[7] (пожалуй, то было моей главной ценностью после пишущей машинки)…
Он называл меня другом, а я называл другом его. Одно мне лишь в нем не нравилось: пьяный угар, который можно было почуять даже за сто футов от его дома.
И еще кое-что. На каждый Хэллоуин, на каждое Рождество и на каждый День Благодарения он дарил мне бумажный пакет с конфетами и фруктами. Единственный на всем белом свете человек, от Аляски – через Атлантический океан – до Чукотки! Единственный, кто дарил мне бумажный пакет со сладостями.
Несомненно, тот день начался для меня ужаснейшим образом. Я знал, что мистер Браун был далеко не молод (ему было 74) и что выпивал он каждый день больше, чем производил местный пивной завод «Брэндонс Беар», но я никогда не думал о том, что он смертен.
Нет, мистер Браун не умер. История о нем жива – она напечатана на этих страницах. И пусть каждый знает, что жил на свете Оливер Бэджет Браун, храбрый солдат с 1922 по 1927 годы, лучший студент-физик с 1928 по 1936, преподаватель прикладной физики в Университете Алфакса с 1936 по 1966, после – инженер на электростанции Стэйтфула (до 1972), а на закате своей разнообразной жизни – уборщик в «Хот Бургерс».
Я разрыдался. Я даже закрыл все окна в доме, хотя было невыносимо жарко, для того, чтобы никто не слышал моих рыданий. Это было личное. Но теперь можно и написать об этом.
Когда вернулись родители, я, закрывшись от них журналом с рассказами о пришельцах и служителях Сатаны, ушел в свою комнату.
Они не закрыли дверь в кухню (никогда и не закрывали), потому я услышал их разговор, проходивший полушепотом.
Мама сквозь слезы задалась риторическим вопросом: «Кто мог убить мистера Брауна?» Отец что-то начал бубнить (я впервые слышал, чтобы он говорил нечетко и с большими паузами). Из всего того я расслышал лишь то, что мистер Браун заядлый алкоголик и не самый богатый человек в мире, из чего, как я понял, следовало, что у него могло быть много долгов. Мама подвергла мысли отца сомнению, но мягко, чтобы не разозлить его, ведь отец всегда желал быть правым. Тогда папа предположил, что убийство мистера Брауна могло быть чьим-то решением некой возникшей проблемы. Какой проблемы, он так и не сказал, однако дал понять маме (и мне, в свою очередь), что когда-то мистер Браун служил в некой военной части и стал свидетелем чего-то такого, о чем не принято было говорить. Эту мысль мама тоже подвергла сомнению, назвав ее «нелогичной». А аргументировала она свой вывод тем, что в таком случае мистера Брауна «убрали» бы гораздо раньше. Отец хотел что-то возразить, уже подбирал слова, но мама опередила его и предложила уехать всей семьей в Лунигер, к ее маме. В ответ на это он сказал, что у него много работы, но что он отвезет нас на следующий день в Лунигер. Мама пыталась уговорить его поехать с нами, но отец наотрез отказался, выдвинув нерушимый аргумент: если он лишится работы, нам не на что будет жить.
Я услышал всхлип матери. Далее – что-то произнесенное сквозь прикрытые чем-то губы. Наверное, отец прижал маму к себе.
4
– Никуда я не поеду! – кричал я, бегая из одной комнаты в другую. Мама следовала за мной. Я словно убегал от нее.
– Нет, поедешь! В этой чертовой дыре больше нельзя оставаться!
– Почему ты не сказала мне, что мистера Брауна убили?! – Я мог быть даже истеричнее матери и пользовался этим часто.
– Потому что… – Она запнулась, не зная, что ответить, и, постояв немного возле плаката «По дороге в Голливуд» 1933 года, смотря на него, опустилась в кресло. Прошло несколько секунд, прежде чем она опустила голову на дрожавшие руки и разрыдалась.
– Ну что у вас там опять происходит? – прокричал снизу отец.
– Заткнись, Джеймс! – крикнула мама.
– Сама заткнись, Марта!
Это было ужасно. И это происходило часто. Отец не жалел слов для матери. Он спокойно мог назвать ее «сукой» или «блядью», и от того мне становилось как-то не по себе. Я весь съеживался, после чего ко мне приходило ощущение жалости к ней.
Я сел рядом с мамой и опустил на ее спину руку. Мне было неловко, что я делаю это, но я погладил ее по спине. В голове моей неоновыми огнями мигала надпись: «Ты ведь не умеешь обращаться с женщинами, малыш. Так куда ты лезешь?»
Она была теплой и красивой. Мое сердце билось чуть чаще обычного. Она вздрагивала всем своим телом под моей мальчишечьей рукой, и каждый последующий всхлип раздавался из нее тоном ниже. Спустя какие-то жалкие несколько минут она вздохнула и подняла голову, поправила волосы.
Я ощутил тягу поцеловать ее в мокрую щеку, но не стал этого делать.
– Спасибо, – прошептала она, и я, словно обжегшись, отдернул руку.
Мама смотрела куда-то прямо, на шкафы, заставленные книгами и заваленные журналами. Лишь кое-где на тех шкафах виднелись купленные мною когда-то японские фигурки из слоновьей кости – нэцкэ[8]. Там были рыбак, какой-то толстяк, горбун и гейша. Японская культура никогда не возбуждала во мне интереса, какой был свойственен моим сверстникам, однако нэцкэ я любил и мечтал собрать их по меньшей мере штук пятьдесят.
Я обвел взглядом комнату, и мной овладело какое-то тяжелое состояние. Мы оба вздохнули.
И тогда моей руки что-то коснулось. Рука матери. Я поднял взгляд, и ее заплаканные глаза встретились с моими.
– Пожалуйста… – прошептала она.
Я промычал что-то невнятное: хотел возразить, но не мог. Мне было жаль ее. И жалость выковыривала из меня волю.
Мама встала и, оправив полы летнего платья, светло-зелеными и залитыми слезами глазами снова посмотрела на меня.
– Поехали, дорогой, – сказала она, и я уже не мог сопротивляться.
5
С Беатрис я попрощался по телефону. Мы никогда не устраивали встреч перед отъездами, потому как нами в такие моменты овладевали эмоции, способные подтолкнуть к ссоре. А ссориться нам не хотелось.
Мама собрала два чемодана белья, куда также забросила фен и утюжок, и связала стопку любовных романов, какими зачитывалась перед сном. Я решил взять с собой только пакет с футболками, трусами и носками (в одних и тех же штанах я ходил тогда круглый год), а из книг – «Надвигается беда» Рэя Брэдбери[9], «Жребий Салема» Стивена Кинга[10], «Время возврата бюллетеней» Ричарда Матесона[11] и «Пожиратели мертвых» Майкла Крайтона[12]. Журналов я брать не стал.
В моем подсознании десятками игольчатых червей, отчего становилось с каждой минутой все больнее и больнее в области висок, роилось ощущение (или даже предсказание), что мы не задержимся у бабушки. Отец оставался дома, и это не могло не тревожить маму как хранительницу очага. Так что я даже с самим собой заключил пари на то, что у бабушки мы с мамой не пробудем и более суток…
Уезжали мы из Брэндона со смутным ощущением того, что что-то мы все-таки забыли. Нет, не отца. Лично я не собирался видеть его чаще, чем раз в неделю. Мама, думаю, тоже не была рада даже слышать его голос после частых ссор по причине… чего? Причин не было. Возможно, мои родители ссорились потому, что они не могли без перчинки в сахаре прожить свои жизни. Как и мы с Беатрис. Как бы то ни было, что-то мы тогда забыли.
Отец мой никогда не отличался взрывным характером, но покричать он умел. Будучи военным, он не отличался храбростью, однако был способен ладить с начальством, из-за чего военная служба долгое время приходилась его карьерой. Но в 1967 году, когда умер его друг-генерал Альберт Боткинс и когда в военное подразделение прибыл другой командующий («чертов упырь Джастин Алмейд»), начались сокращения, под которые, среди прочих, попал и мой отец. В спешном порядке родители продали наш дом на окраине Брэндона, в котором я вырос и чуть было не умер от отравления ядом (на спор с друзьями сожрал щепоть крысиного яда; зато выиграл пять баков), и переехали в центр, куда не забыли увезти и меня. Оказалось, в центре дома были дешевле… Отец устроился автослесарем (благо, на военной службе он много работал с техникой) на «МеканикАртс». Заработок его на новом месте работы был значительно меньше, однако отец не жаловался: денег нашей семье никогда не нужно было много, а на других работах отец не продержался бы и более месяца.
Мама, любимица учителей школы Брэндона № 4 и преподавателей филиала Университета Дж. Бинза в Алфаксе, так и не завершила обучения по специальности «Английский язык и литература»: она забеременела мной от отца за год до окончания курса. И нигде никогда не работала.
В новом для себя районе я пошел в новую школу. В школу № 1 Брэндона. Отношения мои с новыми одноклассниками и одноклассницами не заладились, более того – одноклассницы относились ко мне куда лучше, чем очередные придурки.
Я никогда не ходил на дополнительные занятия и не интересовался тем, чем интересовалась в те времена местная молодежь. У большинства молодых людей распорядок дня был таков: завтрак, школа, баскетбол, встреча с подружкой/другом, водное поло, кино, ужин, вечерняя прогулка с друзьями, сон. Мой день был таким: школа, встреча с Беатрис, уроки, ужин, иногда после ужина кино, чтение, сон. Я не любил спорт и считал его отстойным времяпрепровождением. Я не любил завтрак, потому что потом в течение дня ощущал рвотные позывы и тяжесть в животе. Я не гулял с друзьями, потому как у меня таковых не было.
И меня все устраивало.
Чтобы не показаться занудой, я добавлю, что одно увлечение у меня все-таки было. С одиннадцати до шестнадцати лет я любил коллекционировать постеры, плакаты и афиши (почему, собственно, мистер Браун и подарил мне на шестнадцатый День рождения постер «По дороге в Голливуд»). Не собирать, а именно коллекционировать! Я знал (и, наверное, знаю) о разноцветных бумажках все!
Однажды я настолько был увлечен коллекционированием, что решил за один день сорвать в городе все цирковые афиши – и старые, и новые. Когда я срывал шестую красочную картинку, с которой недостижимой мечтой, расставив ноги, на меня смотрела бледная, но при том очень красивая танцовщица цирка, меня схватил полицейский. Так я впервые попал в полицейский участок. И мне было стыдно. Но стыдно главным образом потому, что в тот день мама рыдала… рыдала так же, как в день отъезда из Брэндона.
6
Лунигер был неплохим городком. Он мне даже нравился. Мощеные улочки, по типу средневековых; красивые частные дома, крыши которых отличались друг от друга цветом (вот дом с зеленой крышей, за ним – с бордовой, а на углу Стикс-стрит и Роуз-стрит – с синей); привлекающие внимание вывески над парикмахерскими, магазинчиками и барами (чего только стоит горбун с бутылкой виски над названием бара: «У Боба Мурти»)… С раннего детства я мечтал, что, когда вырасту, поселюсь или в Лунигере, или в подобном ему городе. Мечтал.
Отец довез нас до подъездной дорожки, и мы с мамой выбрались из автомобиля.
– А ты не пойдешь с нами? – спросила у отца мама.
– Извини, зайка, у меня еще много дел, – ответил он. Но мы тогда оба поняли, что отец просто не желал видеть тещу. Такое бывает. И довольно часто. Только отношения Джеймса Хикока и Элизабет Бэрнсток не были выстроены на личной неприязни. Их нелюбовь – если можно так кратко описать подобное состояние отношений – строилась главным образом на том, что за год до описываемых событий оба друг друга не поняли. У отца был День рождения, а бабушка об этом позабыла в силу своего возраста и большой занятости – она работала директором местной ткацкой фабрики и выполняла свою работу более чем хорошо. Отец долго ждал поздравления, но не дождался и решил позвонить вечером сам. Мама пыталась отговорить его, но он лишь отмахнулся.
Разговор казался бабушке обычным: оба поинтересовались, у кого как идут дела, спросили друг друга о работе, но… перед тем, как положить трубку, отец выкрикнул: «Старая коза!» После чего последовали гудки.
Несомненно, такое не могло не вызвать бурю эмоций у пожилой женщины. Она перезвонила, и трубку взяла ее дочь. Они все друг другу объяснили, после чего мама сказала отцу, что тот не прав и что моя бабушка просто-напросто забыла о его Дне рождения.
Отец выслушал, посчитал все, сказанное мамой, способом вывести его на извинения перед «старой клячей» и, конечно же, извиняться не стал.
Я помог маме выгрузить чемоданы, после чего, помахав вслед поехавшему в обратную сторону на автомобиле отцу (я махал, прижав локоть руки к торсу), мы пошли по дорожке к дому.
Постучали.
Дверь отворилась. На пороге стояла бабушка.
Несмотря на свой возраст, она выглядела молодо. Она заранее знала о нашем приезде, так что стояла перед нами в роскошном синем платье с синей бумажной розой на груди и с накрашенными алого цвета помадой губами. Она улыбнулась, обняла каждого и пригласила в дом.
Дом был старым. Бабушка жила в нем с самого рождения. Пол в любой комнате дома скрипел, на чердаке из угла в угол перебегали крысы, и слышно это было хорошо, особенно когда мы сидели в кухне, но при всем том дом был светел: окон было много, и они были широкие, высокие, так что яркий полуденный свет широкими мазками проникал в комнаты и облекал даже самую жуткую вещь (темно-коричневого демона из красного дерева на стене в гостиной) в более яркие краски.
Бабушка всегда была весела. Она произносила слова громко и выговаривала их четко. Ни с того ни с сего она могла вскочить со стула и начать готовить панкейки[13], или отворить люк подвала и спуститься вниз за варением, или включить музыку и начать танцевать. И мне нравилось это. Мне нравилось в ней сочетание любви к мрачному (деревянный демон на стене) и природная жизнерадостность, которую она источала каждой клеточкой своего тела. Она казалась живой. Наверное, это лучшая черта человека в нашем чудовищном обществе, не принимающем отклонений и пытающимся выстроить в конкретном порядке то, что выстроить невозможно, – казаться живым. Мало быть живым, надо еще уметь казаться таковым.
И в ней это было.
После шумного чаепития (только из любви и уважения к бабушке я не отказывал ей попить чаю) мама изменилась в лице и положила руку на ссохшуюся руку бабушки.
– Мам, – сказала она. «Мама мамы», – электрической нитью пронеслось в моей голове. – Я должна сказать тебе о том, что… что мистера Брауна прошедшей ночью…
– Что?
– …убили.
В воздухе повисла тишина, после чего решила повеситься и – повесилась. Бабушка начала что-то нашептывать, даже несколько раз всхлипнула, но не зарыдала. Она всегда сдерживала слезы. Она была стойкой женщиной. После смерти мужа она решила навсегда придерживаться одного странного, но жизнеутверждающего правила: улыбнись, и боль, напуганная твоей улыбкой, улетит за холмы, спрячется где-то там, поглощаемая страхом, а после умрет, тем же самым страхом изъеденная. И бабушка улыбнулась.
Мне от того даже стало как-то не по себе, жутко, но в те же секунды мной овладела гордость за бабушку. Я гордился ею.
Я знал, что мистер Браун и бабушка были лучшими друзьями детства и юности, после их, однако, разъединили интересы: он перешел на военную службу в секретную базу, а она пошла работать в типографию местной газеты «Брэндон Ньюс». Нет, они не были любовниками, они просто были очень близкими друзьями. Их семьи дружили, и они дружили друг с другом.
Вместе в школу. Вместе домой. Вместе на прогулку. Вместе в цирк. Вместе в кино. Вместе на речку. Вместе по магазинам.
– Все-таки убили, – прошептала она, мягко улыбаясь и сдерживая слезы. – Говорила я ему, уезжай из чертового Брэндона.
Мама сжала пальцы бабушки.
– И тебе говорю, уезжай, – продолжала бабушка.
– Но Джеймс…
– Джеймс неплохой мужчина, это правда. Только порой у него крыша едет.
– Он мой муж…
– И что? – Бабушка посмотрела на маму глазами, полными удивления и… превосходства. Да, именно превосходства над нею.
– И я люблю его, – закончила мама.
Я молча смотрел на них, не притрагиваясь к кусочку шоколадного торта, который еще утром того дня бабушка испекла, зная, что я люблю только шоколадные торты.
– Ты его любишь, но его любовь, как мне кажется, гаснет с каждым днем.
Мама в ответ на то промолчала.
– Вы срочно должны переехать в Нербанк. Ты же знаешь, моя сестра на первое время приютит вас.
– Дорогой, – обратилась ко мне мама. Я посмотрел на нее. – Возьми кусок торта и иди в гостиную. И дверь закрой. Нам с бабушкой надо поговорить.
Я с куском торта молча прошел в гостиную и закрыл за собой дверь.
Несомненно, желание услышать, о чем говорят взрослые, взяло надо мной верх, и я, внутренне дрожа от страха быть разоблаченным, приставил ухо к двери. Со стены на меня смотрел деревянный демон. Меня это напугало еще больше.
Бабушка: Почему мой внук не должен знать секретов своей семьи?
Мама: Потому что это разочарует его.
Бабушка: О чем ты?
Мама: Я знаю, что мы должны переехать в Нербанк, и знаю, что без Джеймса нам будет тяжело…
Бабушка: Но я помогу вам.
Мама: Нет, мам, я не собираюсь с ним расставаться, хотя в последнее время он и ведет себя странно…
Бабушка: О чем ты?
Мама: Не знаю. Мне трудно говорить об этом.
Бабушка: Ты уже начала, а главное начать – дальше само пойдет. Просто не останавливайся.
Мама: Он любит меня, но…
Бабушка: … (откашлялась)
Мама: Вчера мы пошли в спальню. Он был очень страстен, но… что-то пошло не так.
Бабушка: … (промычала что-то неразборчивое)
Мама: В общем, у него не получилось. Нет, я не хочу сказать, что это навело меня на мысли о том, что мы должны развестись, просто… он признался мне, что испытывает тягу к…
Бабушка: К кому, дорогая?
Мама: К мальчикам.
Бабушка: О Боже.
Мама: Подожди, подожди. Я сейчас все объясню. Ему кажется, что мужские попы, как бы это сказать, привлекательнее и все такое.
Бабушка: И теперь моя дочь из-за его заскоков останется без секса?
Мама: Нет, мам, не в этом дело. Я люблю его, но я испугалась.
Бабушка: Конечно, испугалась. Только я одного не поняла: ему нравятся попы мальчиков или уже взрослых мужчин?
Мама: …
Бабушка: …
Мама: Мам, ты издеваешься?!
Бабушка: Тихо, тихо, дорогая, нас ведь услышит Дэвид. Я только беспокоюсь о своем внуке.
Мама: О чем ты?
Бабушка: Ну, может, он подразумевал ввиду Дэвида.
Мама: О, мам, нет, не говори так.
Бабушка: Я просто предположила.
Мама: Просто ты не хочешь понять меня.
Бабушка: …
Мама: Я устала – пойду прилягу.
Бабушка: Ты всегда умела сбегать от решения проблем.
Мама: Не сейчас, мам.
Спешным шагом, но так, чтобы не было слышно – хотя пол и скрипел в любом месте, – я направился к дивану, стоявшему напротив деревянного демона. Тот все еще смотрел на меня и… он как будто обвинял меня в убийстве, хотя никакого убийства я не совершал. Его глаза – демон был изготовлен из красного дерева, как я уже писал, – словно пылали адским костром, на котором меня будут жарить после смерти. Во всяком случае, именно такой образ пришел в мое больное сознание в те длинные безумные секунды. Тело демона было темно-коричневым – краска и лак сделали свое дело, из-за чего он казался не столько демоном из ада, сколько демоном из леса. Из хвойного леса, но в то же время и не хвойного, потому как сам был изготовлен из красной древесины.
А еще от него до моего носа доносился запах… хвои. Меня передернуло.
Но не успел я задуматься над этим, как дверь в гостиную со скрипом распахнулась и в комнату, сияя в лучах полуденного солнца, вошла мама. Она натужно улыбалась.
Бабушки за столом уже не было. Ее вообще уже не было в кухне. Наверное, ушла в другое помещение или вовсе вышла в сад.
Мама, поправив платье, села на диван рядом со мной и, запрокинув ноги, положила голову на мои колени. Мое тело обдало холодом. Под голову она подложила чистые красивые руки. Левая была украшена кольцом с рубином, а правая – позолоченным браслетом.
Я сглотнул слюну.
– Разбудишь через полчаса, хорошо? – зевнув, спросила она и устроилась поудобнее. Я кивнул самому себе и поставил тарелку с кусочком торта на стоявшую рядом с диваном тумбочку.
Глазами я искал часы. И нашел. Мне почему-то казалось, что в доме бабушки в каждом помещении висят настенные часы, но как же я был удивлен, когда заметил, что память сыграла против меня злую шутку и что настенных часов, на самом деле, в доме вообще не было. В гостиной стояли часы с будильником, похожие – в спальне бабушки. Больше никаких часов в доме на Роуз-стрит не было.
Моя главная на тот момент беда состояла в том, что мое зрение было, мягко говоря, ужасным. С расстояния в два с половиной метра я не мог различить даже стрелки на часах, не говоря уже о цифрах. На свой страх и риск – хотя чего ужасного в том, что любимая мама поспит чуть подольше, чем решила, – я положился на внутренние часы, которые, кстати, почти всегда давали сбой. И уснул.
Уснул я вовсе не потому, что сам того захотел. В доме бабушки, в каждом помещении, даже в подвале и на чердаке, стоял приятный запах хвои, не ведомым мне образом перетекавший в запах мандаринов. Он опьянял и погружал в сладостные фантазии о приятном вечере за столом в кругу семьи. Все улыбаются и говорят тебе теплые слова, а ты отвечаешь им не менее теплой улыбкой. И всем хорошо. Каждый ест шоколадный торт и пьет (кофе!) чай, а после все вместе выходят на ночную прогулку вдоль оврага, поросшего ольшаником и еще какой-нибудь туфтой…
Туфтой…
Внезапно мне стало жарко. Настолько жарко, что мой лоб покрылся испариной, веки залило потом, обжигавшим кожу потом. Я открыл глаза и посмотрел на деревянного демона. Мне было нечем дышать.
Демон был мрачен – солнце зашло и по комнате прогуливались искривленные тяготами параллельных миров тени. Я посмотрел на часы и прищурился. Бесполезно. Просто темный предмет в темной комнате.
Ноги словно пылали огнем.
Я опустил взгляд на лежавшую головой на моих ногах маму. Она мило сопела, находясь все в том же положении, и каштанового цвета длинные волосы закрывали ее лицо. Нежным и аккуратным движением трех пальцев я сдвинул ее волосы, и перед глазами предстало блеклое пятно. Словно призрак, мерное дыхание которого скорее успокаивало, чем наводило страх, она лежала, обжигая мои ноги. Курносый нос, дугообразные темные ресницы, бледная кожа, синеватые губы…
Я положил руку на ее плечо. Она не шелохнулась. Она была прекрасна, и я бы не будил ее, если бы не вмиг овладевшее мною чувство вины за то, что я уснул и не разбудил ее раньше. В доме было тихо. И темно.
Посмотрев напоследок на красивое бледное лицо, я потряс маму за плечо, и она что-то промычала.
– Мам, просыпайся, – сказал я.
Она подняла на меня заспанные глаза и протерла их кулаками.
– Сколько времени? – спросила она.
– Не знаю. Поздно. Прости.
– Ничего страшного. – Она села на диван и, уложив волосы, встала на ноги. Все это время я смотрел на нее и, когда заметил, что ее юбка сзади чуть приподнялась, оголив тем самым бедра, я отвернулся в сторону кусочка торта.
– Мам, – сказал я голосом, сделавшимся внезапно хриплым, – у тебя юбка задралась.
– Что? – Она обернулась на мой голос. – А…
Она расправила юбку платья, прошла к лампе и включила свет.
Я выпрямил ноги. На штанах, там, где лежали руки мамы, виднелись пятна пота, повторявшие очертания ее пальцев.
Деревянный демон, несмотря на то что лампа источала свет, все еще был мрачен. Он смотрел на меня, а я всячески старался не смотреть на него.
В кухне загорелся свет. Туда прошла мама. Наверное, она искала бабушку.
Я поднялся с дивана с тарелкой в руках и приблизился к демону.
Кого-то он мне напоминал.
«Бред, – подумал я, – обычная игрушка за двадцать долларов».
И ушел в кухню.
Мама искала что-то в ящике для столовых приборов.
– Дорогой, – сказала она, – не знаешь, где бабушка?
Я отрицательно помотал головой. Конечно, мама этого не видела.
– А? – спросила она и повернулась.
– Не знаю. – Я снова помотал отрицательно головой.
Когда мама нашла в ящике для столовых приборов то, что ей было нужно, – штопор, мы вышли в сад на поиски бабушки.
– Куда она подевалась? – спрашивала сама себя мама. Это было похоже на детскую игру, в которой несколько человек говорят, что спрячутся в зарослях у реки, а сами уходят в какой-нибудь сарай обменяться картинками с изображенными на них голыми фотомоделями, и вечный изгой коллектива ищет их, думая, что поганцы действительно где-нибудь в зарослях. Такими изгоями коллектива под названием Семья были мы с мамой. И искали мы бабушку. Отца не искали – мы знали, где он.
7
Я не совру, если напишу, что никогда в жизни не переживал того стресса, какой пережил в те короткие дни.
Это было как расплата за все: и за робость, и за несчастья, и за счастливые моменты. Расплата за жизнь, полную странных, но не опасных поворотов и далеких мечтаний, которые, в свою очередь, золотистыми линиями располагались на горизонте обозримого под призмой фантазии будущего.
Я не был оптимистом. И не был пессимистом. Наверное, я даже не был агностиком. Я просто был, как бывает снег зимой или листопад осенью, как бывают домашние животные, или птицы, или холмы, или леса… Жизнь устроена таким образом, чтобы ты задавал вопросы, но не находил на них ответов. Жизнь – привычная каждому, даже самому угрюмому и замкнутому человеку на свете, череда счастий и несчастий. Ничего более. Никакой высшей математики.
Жизнь не любила меня и не ненавидела, как, собственно, и каждого человека, каждое животное, каждое инопланетное создание…
Я дышал воздухом и считал, что это более чем естественно. Я целовал Беатрис и не ощущал в том чего-то магического, хотя и понимал, что никто, кроме нее, целовать меня не желал.
Бабушку мы обнаружили неожиданно. Оказывается, она любила проводить время в обустроенном для отдыха сарае. Странность, о которой мы не знали.
Когда мы шли по саду, взгляды наши уперлись в сарай, который прямоугольной деревянной коробкой с маленьким окошком под коньком крыши притулился к забору. Он стоял за разросшимися в стороны яблонями, однако свет, горевший в окошке, привлек наше внимание.
Сперва мы удивились увиденному, потому как ранее никаких построек на территории сада бабушки не было.
Но некий силуэт мелькнул в окне сарая. Это, конечно, могла быть и ветка яблони, которая под определенным углом зрения каждого из нас оказалась на одном уровне с окошком. Но мы с матерью решили, что это именно силуэт за ним.
И поспешили к постройке в дальнем конце сада.
Уверенные в том, что в сарае кто-то есть (и этот кто-то – бабушка), мы, приблизившись к нему, услышали скрежет, смешивавшийся со скрипом досок. Почему-то мне тогда показалось, что те звуки могли издавать только напольные доски.
Мы без стука вошли в сарай, тем самым потревожив покой старушки. Бабушка сидела в кресле, которое почему-то стояло посреди помещения, и читала книгу. Услышав нас, она оторвала от страницы глаза.
– Ох, уже проснулись, – сказала она с ноткой задора в голосе.
– Мама, почему ты не предупредила нас, что будешь здесь?! Мы так испугались!
Я понимал, почему бабушка не предупредила нас о том, что будет читать книгу в сарае, и удивился, что мама не поняла этого. Или поняла, но старательно это скрыла?
Такие гиперактивные люди, как моя бабушка, даже в куда большей степени нуждались в одиночестве, чем подобные мне интроверты, дошедшие до стадии социофобии.
Она подпитывалась хорошими книгами в обвитом виноградными лозами сарае. Она дышала запахами хвои, мандаринов и старых, с пожелтевшими страницами, книг. Это был ее личный мир, подобным которому, пожалуй, хотел бы обладать каждый человек, способный чувствовать, уставать и казаться живым.
Я прекрасно понимал бабушку.
– Дорогая, – сказала бабушка, – ты порой слишком резко реагируешь на обстоятельства.
Мама словно сжалась.
– Прости, – сказала она и опустилась в другое кресло, которое стояло в углу рядом с дверью. – Я должна позвонить Джеймсу.
– Ну так позвони, в чем проблема.
Бабушка заложила закладкой книгу и поднялась с кресла на дрожавших в коленях ногах.
Мы смотрели на нее, не зная, как помочь. Но она и без нас справилась.
Она поставила книгу на полку. Сделав два шага вперед, я прочитал название – «Поющие в терновнике»[14]. До того момента я не слышал и не читал о такой книге.
– Тебе принести телефон? – спросила с сарказмом бабушка у мамы.
Та помотала отрицательно головой.
– Может, – сказал я, указывая на кресло, – переставить его в угол? Ты скажи – я сделаю.
– О, нет, нет. Мне так удобнее. И больше нравится.
Кресло действительно хотелось переставить. Оно стояло посреди сарая на скрипучих и занозистых досках и представляло из себя некоего короля, рядом с которым мне сложно было считать себя даже человеком. Оно словно возвышалось надо мной, и от того состояния внутри меня пробудилась дрожь – наверное, даже мои органы задрожали, напуганные подобным сравнением, родившимся в опаленном событиями сознании.
И тут я заметил что-то темное под креслом. Из-за плохого зрения я несколько секунд стоял с поникшей головой и вглядывался в пол. Думаю, со стороны это выглядело странно и в какой-то мере даже устрашающе. Я опускал голову все ниже и ниже, и спина моя, вероятно, выгибалась все более и более жутким горбом.
Бабушка взяла меня за локоть и, сказав: «Пойдем вино пить», – повела меня к двери. Я и не заметил, как мама вышла. Она стояла в саду под кроной яблони и смотрела вверх – то ли на листья, то ли на небо.
Дверь сарая со скрипом была прикрыта, после чего бабушка вытащила из-под конька крыши замок, нацепила его на специально для того отведенные петли и – серебряная молния мелькнула перед моими глазами – заперла сарай.
– Замок? – спросил я.
– Замок?? – спросила мама. Ее волосы подрагивали на ветру, цеплялись за длинные и красивые ресницы.
– Я построила этот сарай для себя и своих книг. То, что я не ставлю забор в этой стране, вовсе не означает, что я не буду вешать замка на дверь, за которой хранятся мои любимые книги.
Из окошка под коньком крыши лился желтоватый свет, по-летнему теплый и приятный.
– А свет? – спросил я.
– Пусть горит. – С лица бабушки не сходила улыбка, и, если честно, меня это даже пугало.
Мы вернулись в дом, в котором безмолвными призраками кружились тени от ветвей деревьев. Деревянный демон не давал мне покоя своим красным проникновенным взглядом, и я решил, что ночью буду спать в кухне.
Мама, бабушка и я сидели за столом. Посреди стола стояла откупоренная бутылка какого-то испанского вина. Мама звонила отцу. Он не брал трубку.
– О, Господи!.. – простонала она. И я понял: вскоре мы отправимся обратно домой.
Бабушка не грустила. Она вообще держалась в стороне от происходившего тогда, как будто знала, что ожидает каждого из нас, как будто понимала, что никому из нас не спастись, и даже примирилась с этой мыслью.
Ни единый мускул на ее морщинистом лице не вздрагивал. Она то прислонялась губами к бокалу и делала несколько глотков, то осторожно, дабы не нарушать волнообразного потока гудков из телефонной трубки, разворачивала фантик на конфете, то смотрела в окно, за которым стояли, вытянувшись, стройные яблони, еще не отягощенные спелыми плодами.
Воздух был густым и оттого тяжелым. Когда я ненароком посмотрел в окно, я увидел, как на горизонте затухает зеленое сияние… Оно ли это, пожирающее лесной массив и гонявшееся за мной во снах? Оно ли который год пыталось ввергнуть меня в безумие, а после, чтобы я больше походил на отчаявшегося человека, сделала параноиком?
Зеленое сияние, такое теплое и вместе с тем холодное, оно словно желало утащить меня – куда? – в бездны моего собственного страха.
Я покачнулся на стуле и, чуть не упав, выпрямился – о пол стукнули двумя деревянными копытцами ножки стула.
Все то происходило как во сне. Внутренняя дрожь постепенно овладевала мной, когда я думал о приближении зеленого сияния… Вот оно заполняет горизонт, небо, а после ядовитыми зелеными дождями (желеобразными каплями) низвергается сверху, прожигает крыши домов, и мы, застигнутые врасплох, горим, сдергиваем с себя клочья собственной кожи, расплавляемся… И конец – вокруг лишь лужи крови и идеально белые (как снег в первый день снегопада) кости.
Но… все было не так. Я сидел, внутренне вздрагивая от любого звука, доносившегося в приоткрытые форточки, и смотрел то на маму, то на бабушку. Мама, с красными щеками и глазами, смотрела куда-то поверх бабушки, а бабушка чуть ли не со смущением смотрела в бокал.
«Почему она смущается? – думал я, уподобляясь семейному психологу, хотя никогда людей подобной профессии не жаловал. – Она сейчас думает не об отце. Моем. О чем она думает? Или о ком? И где та идеальная улыбка на ее лице?»
Улыбки на лице бабушки и впрямь больше не было. Тогда там была странная кривизна губ, которая словно углубляла и без того глубокие морщины на нижней половине ее лица.
Мы были безмолвными призраками. Мы прислушивались к гудкам. Би-и-и-и-ип…
– Поехали, – сказала мама, все еще прислушиваясь к гудкам, и встала из-за стола.
– Дорогая, может, он спит, – попыталась успокоить ее бабушка, но любому в кухне было понятно (даже самой маме), что маму уже не остановить.
Не взяв с собой ничего из привезенного, лишь накинув на плечи кофты – на удивление, несмотря на то что дни были жаркими, ночи оставались холодными, – мы поспешили к «Доджу»[15] бабушки.
Это был «Додж Матадор» 1960 года выпуска[16]. Бабушка любила подобные вещи. Она вообще любила все странное и в то же время красивое.
Красавец Мата (так она называла его на испанский манер) стоял в чисто убранном гараже, где, помимо него, было только три коробки с инструментами. Он был белый, с подобиями крыльев на багажнике, мощностью в 295 лошадиных сил. Насколько знаю, таких жеребцов было выпущено не более 28000, и счастливой обладательницей одного из них являлась моя бабушка.
Она распахнула ворота, открыла машину, завела ее, и – скрип новеньких шин, запах горящей резины – мы помчались в Брэндон.
– А как же ворота? – воскликнула мама.
– Соседи закроют.
Они сидели впереди, я – на заднем пассажирском сидении.
– Я очень переживаю за Джеймса, – сказала мама.
– С Джеймсом ничего не произойдет. – Конечно, бабушка лгала, и это понимал каждый из нас.
Лунигер городок небольшой. В нем почти каждый знаком почти с каждым. Отшельников наподобие меня в нем нет. Во всяком случае, они могут быть в городе проездом. В Лунигере любят праздники. Но один праздник считается самым важным – его справляют так, что в последующие полгода расплачиваются за взорванные фейерверки и уничтоженные куклы из папье-маше.
День города.
И все начинается с утра. Утром, 22 мая каждого года (в этот день НИКТО не работает, не учится, не ходит в магазин, не уезжает из города), горожане – а их в любой период истории, начиная с 1916 года, было не более двух тысяч человек – собираются на мощеной площади, от которой в разные стороны идут косые улочки (все это с высоты птичьего полета выглядит как большая каменная паутина), и говорят на предмет нового для города года. Причем не важно – дождь ли, жара ли, снег ли внезапно выпал, – приходит каждый, даже тяжело больной. (Известны случаи, когда люди замертво падали на таком вот мероприятии; тела несчастных убирали только после народного собрания, которое длится каждый раз не меньше трех часов.) После все разбредаются по домам и готовят к вечеру праздничное угощение. Это угощение семьи несут на общий пир на площадь. На детях лежит ответственность украсить дом как снаружи, так и изнутри. Желательно, чтобы украшения были выполнены в зеленом и синем цветах – в цветах города.
Вечером, когда все собираются на площади с мисками, блюдами и тарелками в руках, на деревянную сцену выкатываются местные звезды – Дад Бидстроп, флейтист-самоучка; Элис Кэролл, неплохая певица, мечтающая выступать в Алфаксе на одной сцене с Тэдом Розуэллом (потрясающий голос! Легенда!) и трахающаяся со всеми стариками в городе; Бобби «Дог» Брайант, полицейский, в свободное время усердно занимающийся игрой на пианино; Люси Нортспур, зрелая красотка, вытворяющая с гитарой то, что не снилось даже рок-звездам мировой величины.
Во всяком случае, в годы моей жизни был именно такой состав артистов.
Пока одни поют, другие подходят к чужим тарелкам и угощаются.
Как можно больше зеленого и синего цветов. Одежда на каждом должна быть праздничная, но такая, чтобы не жаль было потом выбросить ее в мусорное ведро.
Люди едят, пьют, слушают музыку, танцуют, поют, слушают пьяного мэра, который не лишний раз напоминает о том, что на следующий день они будут жить лучше, а через год и вовсе вылезут из долговой ямы (только в 1977 году долг города составлял свыше двадцати миллионов долларов; сейчас он, наверное, еще выше). Особо наглые и дерзкие дерутся. Какой-нибудь симпатичный паренек трахает чью-нибудь мамочку за сценой. Пугающаяся даже пения птиц женщина преклонных лет сидит в сторонке, на какой-нибудь лавочке, и, закрыв уши, делает вид, что все ее давно уже достало.
Мы ехали по Мэйн-стрит, по одну сторону которого располагается огромная площадь (пожалуй, она действительно слишком большая для такого маленького городка), а по другую – розничные магазинчики и забегаловки с интересными и потому привлекающими внимание названиями наподобие «Крипи[17] Кафе».
В таком я всегда мечтал побывать, но боялся говорить об этом бабушке и, уж тем более, маме. Мама вообще терпеть не могла все, что связано со словом «крипи».
Так вот, на стенах зданий, на фонарных столбах и даже на мусорных баках еще висели зеленые и синие тряпицы – с разорванными краями из-за сильных ветров и частых дождей.
Все происходило настолько быстро, что я даже от боли в глазах в какой-то момент решил выключиться из реальности и погрузиться в мир сладостных фантазий. И только я погрузился в фантазии о крошке Беатрис, как что-то тряхнуло машину и я ударился о спинку переднего сидения.
Лоб обжигало холодным огнем. Я поднял голову и посмотрел в окно.
Не известная мне своим названием черная машина (Господи, какой у нее был жуткий вид!) стояла, прислонившись к автомобилю бабушки, и из нее вышло пять человек. Одежда их отличалась. Каждый был со скошенным лбом.
Я задрожал.
Застонала мама. Только я вспомнил, что со мной ехали также бабушка и мама, как все четыре дверцы Красавца Маты распахнулись и в салон заглянули четыре человека.
Кричать было бесполезно: Лунигер тот городок, в котором, во-первых, жизнь прекращается после девяти вечера, а тогда было почти одиннадцать, а во-вторых, никто никому не поможет, даже если от того будет зависеть его собственная жизнь. Как бы то ни было, я кричал…
Почему-то мне, парню семнадцати лет с прыщом на носу и вечно дырявыми носками, заломили руки так, как будто я был преступником номер один не то что в мире, а во Вселенной, и потащили к монстрообразной черной машине. Там мои руки наскоро связали прочной веревкой, после чего запихнули мне в рот какую-то тряпку. Во рту я ощутил маслянистый вкус – вкус машинного масла? Меня чуть было не выворотило.
Рядом со мной посадили бабушку и маму. Бабушка находилась в бессознательном состоянии. Лоб ее пересекала крупная капля крови. Она молчала, глаза ее были прикрыты. Грудь часто вздымалась. Ее скрюченные пальцы шарили по подолу платья.
Мама то постанывала, то мычала. Она положила щеку на плечо своей левой руки и нахмурилась. Видимо, тогда она получила травму. Я хотел ей помочь, но не мог.
Им также запихнули во рты грязные тряпки. Когда маму связывали, она чуть ли не плакала от боли.
На улицах города никого не было.
8
Странная штука, наша память. Если с человеком произошло нечто ужасное, трагическое, по крайней мере – неприятное, мозг удаляет связанные с тем сцены. Он словно просит память выйти из какой-нибудь потаенной комнаты навсегда, а после, когда память, ничуть не сопротивляясь, выходит из своеобразного помещения, запечатывает эту самую комнату и с улыбочкой говорит своему хозяину: «Что ж, дорогой, эта чертова потаскушка нам с тобой не нужна – пусть обитает в другом месте. Нам с тобой будет хорошо без нее, вот увидишь».
И человек ненароком соглашается с ним. Соглашается главным образом потому, что не согласиться не может.
Так и со мной. Я видел, как мы ехали и куда, но если и помню что-нибудь, то не вижу смысла того описывать – привычные взгляду пейзажи, заполненные туманом паники и прошитые черными нитями страха перед будущим.
Я не смотрел ни на бабушку, ни на маму. Несомненно, мне было жаль их и где-то глубоко внутри я уже помогал им. Знаете, как это бывает? Сознавая собственную беспомощность, в которой океаном сине-зеленой воды плещется трусость, вы представляете себя супергероем, выдумываете сцены, которые возможно совместить с ситуацией, в которой вы находитесь. И со мной было именно так.
Я сидел, преодолевая рвотный позыв и смотря в окно на черные силуэты зданий, деревьев, автомобилей, и представлял, как легким движением ОДНОЙ руки распутываю веревки, которыми меня связали (причем этого никто не замечает), вытаскиваю долбаную тряпку и человекоподобным пауком запрыгиваю на водителя. Автомобиль съезжает с дороги и ударяется в фонарный столб. Я избиваю водителя и засовываю ему в рот грязную тряпицу, кричу: «Жри, сволочь!» – после чего вырубаю гаденыша. Бабушка и мама в это время смотрят на меня так, что мне даже становится неловко за самого себя. Я запрыгиваю на второго, который уже вытащил из своей задницы пушку и готов выстрелить в меня. Его я избиваю так, что капли крови ужасающей росой покрывают мое лицо, мою одежду, а на руках остаются алые разводы.
Из второго автомобиля уже бегут остальные трое. В них я просто стреляю со всей возможной человеческой жестокостью из пушки. А далее… высвобождаю бабушку и маму, и мы едем к папе.
Но я сидел. Для меня это самое важное из всего, что я помню.
Пробудился я в полной уверенности, что все то был дурацкий сон и что жизни моей ничто и никто не угрожает. Как бы не так!
Пробудился я… в доме Беатрис (точнее, ее родителей). Я огляделся. В беспорядке, устроенном, по-видимому, людьми со скошенными лбами, было тихо и душно. Во рту все еще явственно ощущался вкус машинного масла, из-за чего я даже не желал облизывать губы, хотя сухость во рту всячески пыталась вынудить меня сделать это.
Руки мои не были связаны. Я вообще лежал свободно. С накатившей на меня волной радости, отдавшись безрассудству, я вскочил на ноги и забегал по дому. Улыбки не было на моем лице – какая может быть улыбка, когда всем твоим родным и любимым досталось по тумаку (а то и больше) всего лишь за то, что ты краем глаза видел долбаную военную базу! – но внутри меня играла радость. Раз свободен я, значит, будут свободны и остальные. Так я тогда думал. И я их искал.
Но в доме никого не было. Совсем никого. Даже людей со скошенными лбами. Даже лика Иисуса на тумбочке в спальне мистера и миссис Гоул, родителей Беатрис.
И был ужасный беспорядок.
Наивности и безрассудства мне было не занимать. Решив, что я спокойно смогу выйти через главный вход, я чуть ли не вприпрыжку помчался к двери… Какого же было мое удивление, когда я увидел в замке ключ. Прекрасный шанс для человека, наполовину заполненного отчаянием, а наполовину – безрассудной радостью.
И я дотронулся до него. Облаком пыли передо мной пронесся прошедший вечер (ровно до того момента, как меня связали). Ярко-зеленая стрела, смазанная ядом осознания собственной неполноценности, пронзила мой мозг, и я рухнул от заполонившей мое тело боли на засыпанный газетами и журналами пол.
Под потолком что-то жужжало. Или это жужжало в моей голове, отказавшейся в те дни от своих прямых обязанностей – например, давать своему хозяину дельные советы.
Не знаю, сколько я лежал в одном положении, но все мое тело как будто было сковано льдом. Действительно, льдом: я даже ощущал холодок, когтистыми лапами притрагивавшийся к моей коже.
Уже заметно вечерело – это я понял по сгущавшимся в комнате теням, – когда я решил подняться и найти другой выход.
«Нет ничего проще, чем выбраться через окно», – отметил я про себя, цепляясь одной рукой за стену, а другой – за спину. Я с трудом переступал с ноги на ногу.
Окно в прихожей было закрыто, однако разноцветным фонтаном наивности во мне плескалась мысль о том, что ручка окна если и ударит меня током (или чем я был прошит в случае с дверной ручкой?), то не столь сильно, и тогда я точно выберусь из дома возлюбленной. Дома ее родителей.
Проковыляв к окну – заняло это, пожалуй, не менее пятнадцати минут, но для меня то были пятнадцать часов, – я резко поднял руку и бросил ее на ручку. Ничего не произошло.
Я даже удивился в тот момент от понимания того, что люди со скошенными лбами оказались настолько глупы. И не забыл укорить себя за безрассудное принятие решения выйти через дверь.
Я распахнул окно, и в лицо ударил освежающий вечерний ветер, который принес с собой запах чего-то жареного. И тут я облизнул губы. Невыносимый вкус машинного масла сделал свое дело – меня выворотило, и тогда на листах газет и журналов, разбросанных по полу, осталась розоватая густая жидкость… О Боже. Я отвернулся и попытался настроить себя на мысль не думать об этом.
Несмотря на то что вечерело и по саду прогуливалось больше теней, чем солнечных снопов, я выглядел в траве близ дома два силуэта. Мозг подсказал мне, что я их встречал где-то ранее и даже был знаком с ними…
Из-за плохого зрения я несколько минут вглядывался в них, то щурясь, то меняя положение, то вращая головой в разные стороны. Понимание, словно зажегшийся от выключателя свет, вмиг вспыхнуло в моем разуме.
И я громко заплакал. Я почти никогда не плакал, считая, что подобное свойственно девочкам и должно оставаться за таковыми. Я почти никогда не плакал, потому как в моей жизни до тех страшных дней не было ничего такого, из-за чего бы я действительно страдал (разве что убийство мистера Брауна). Я почти никогда не плакал, потому что не любил показывать свои эмоции другим людям. Но в ту секунду, секунду горького понимания того, на чьи силуэты я вглядывался не менее пяти минут, я прямо-таки разрыдался.
То были тела родителей Беатрис… Обгоревшие, обугленные, скривившиеся в гримасе боли и ужаса, они лежали на траве, сцепив то, что было когда-то руками.
Я понимал, что сожгли их не в том же месте, где они лежали. Трава там была изумрудной, затоптанной, но не подожженной.
Отерев рукавом грязной кофты слезинки, катившиеся по щекам, я прыгнул… Но не долетел. Тысячи наэлектризованных игл проткнули меня, после чего, словно я прыгнул на батут или пружину, меня отбросило в дверь.
Если бы этим все закончилось, я просто заплакал бы и лишний раз пожалел себя, однако, как только спина моя ударилась о деревянное полотно двери, беззвучная молния пронзила меня, и я, разве что не дымясь от такой дозы тока, плавно осел на пол. Сил больше ни на что не было.
Запах жареного мяса (тогда я понимал, что то было мясо человеческое) долетало до моего носа и проскальзывало в широкие ноздри.
Я заснул.
9
Пожалуй, за те несколько дней я спал больше часов, чем за всю жизнь до означенных событий. Сны больше не снились – наверное, они и не нужны были мне вовсе. Я находился во мраке, оставаясь при том где-то между миром покоя и реальностью. Я слышал голоса, но далекие, больше походившие на дуновения ветра. Я слышал чьи-то шаги, причем они раздавались так близко, что несколько раз я решил, что нужно подняться. Но было больно, и потому я оставался лежать в прежнем положении, не шевелив даже пальцем.
Когда я в очередной раз пробудился, на улице светило солнце. Я все еще с трудом мог двигаться и принимать какие бы то ни было решения, однако поднялся на ноги и прошел в кухню.
Страдания страданиями, но мне хотелось есть, а еще больше хотелось пить. Кран не выдал мне ни единой капли воды. Постояв с минуту и про себя обругав весь белый свет (если честно, самые жуткие слова были мысленно обращены к крану), я поплелся к столу. В графине воды не было.
И далее – ванная комната, спальня Гоул, комната Беатрис, разве что не подвал – нигде не было воды. В подвал мне очень не хотелось лезть.
Тогда я решил поесть. Холодильник был пуст, из него тянулся запах чего-то тухлого – вполне вероятно, что тухлых яиц. С отвращением я захлопнул дверцу холодильника и опустился на рядом стоявший стул. Задница болела так сильно, что я поскорее поднялся и оперся о стол.
Все это казалось чем-то недействительным, до дрожи пугавшим. Я стоял, потирая ладонью то одну, то другую ягодицы, и пытался думать о том, где бы достать еды и воды.
Подвал. Оставался только подвал. Темный, в котором железным ржавым языком стояла лестница, подвал.
«Что ж, – подумал я, – там хотя бы прохладнее, чем здесь». Жара, наверное, в тот день достигла своего пика. Градусов сто по Фаренгейту[18] или около того. Вся моя одежда была мокрой от пота, и потому общее мое ощущение, сложившееся в те дни, можно кратко охарактеризовать так: дерьмовое.
Когда я поднимал люк, мои колени согнулись и мне показалось, что я упаду. Но я не упал, а лишь два раза покачнулся и, пристроив люк у рядом стоявшего кресла, согнулся пополам. Неплохо для человека, который не ощущал собственных рук и ног.
Я присел на краешек пола и опустил казавшиеся не моими ноги в темноту. Запахи гнивших овощей, прогнивших в сырости деревянных ящиков, а также крысиных экскрементов – все это бросилось в мои ноздри, и я отпрянул.
– О Боже! – воскликнул я, прикрывая рукой нос.
В те дни я стал настолько чувствительным к запахам, что даже запах гнивших овощей (не такой резкий и не такой мерзкий, как, допустим, запах гниения человеческой плоти) заставил меня усомниться в идее попасть в подвал.
В какой-то книге я читал, что в подобном случае нужно просто начать учащенно дышать. Я вдохнул глоток воздуха, после чего резко выдохнул, ощутил с тем выдохом, как некая иголка скользнула под кожей от самой головы до ступней ног, и повторил упражнение – если так можно назвать тот бред, на который я угробил несколько минут.
Я вдруг понял, что спускаться в подвал без того, что в привычной для себя жизни я назвал бы «страховкой», просто нельзя. Раз эти говнюки умудрились наэлектризовать входную дверь и окна, значит, под лестницей они установили сжигающий плоть лазер. И тот будет реагировать на любое движение ниже означенной линии.
Что ж, мило.
К тому же я до жути боялся крыс, этих пищащих с острыми зубками существ. Привыкшие к темноте, они способны на многое, даже на… съедение человека.
Вы, наверное, слышали об историях, когда человек засыпал в каком-нибудь уединенном местечке (да даже в своей новой квартире, к которой как презент от продавца прилагались грызуны!), а наутро просыпался без носа, или мочки уха, или всего уха, или пальца ноги… Да чего угодно! И ведь, пока спал, ничего не ощутил. Или можно вспомнить мистера Томпсона, которого крысы убили (именно убили) заживо, но о том случае чуть позже.
Потому-то я всегда и боялся засыпать в незнакомых для меня местах.
Сидеть и бояться можно было долго, но я, уже порядком обессилев от голода, решился взять волю в кулак и спуститься вниз. Никакой «страховки» я не придумал. Веревок в доме я не видел, а делать подобное из тряпок и простыней не желал – слишком уж много сил и времени, которых у меня итак не было, ушло бы на это.
И я сказал себе: «Тогда уж лучше бы сдохнуть! Черт с ним!»
Только я дотронулся ногой до первой сверху металлической ступени, как вся лестница словно пошатнулась и снизу раздался такой громкий писк, что я невольно дернул ногу назад, уже воображая себе, как, если б нога осталась на ступени, на нее запрыгнула полчища крыс.
Я попробовал второй раз.
Медленно опустив ногу на первую сверху ступень, я сделал вдох-выдох – скриииип – и поставил вторую. Ниииииэээээ. Теперь нужно было поднять пятую точку. «Какая хорошенькая попочка у моего мальчика», – вспомнились мне слова мамы десятилетней давности, когда мы мерили новые брюки, в которых я потом пошел в школу. И да, жопа у меня тогда была узкая!
Все мое тело дрожало. Мало того, что дрожали руки и даже, казалось мне тогда, ягодицы, особенно ужасно было то, что дрожали ноги. Несколько раз мне приходилось ощущать на себе то, что называется тяготением. Меня словно хватал за ноги воздух подвала и пытался стащить с лестницы вниз… вниз. Жуткий скрип, после которого доносился из темноты не менее жуткий писк десятков тварей, раздражал мои барабанные перепонки, из-за чего в какой-то момент у меня даже возникло желание подняться обратно наверх, взять какую-нибудь тряпку и заткнуть ею уши!
Но половина лестницы была преодолена, потому спускаться дальше было просто необходимо.
Отец, с которым у меня никогда не было более-менее хороших отношений, несколько раз говорил мне: «Если ты начал путь, значит, иди до конца, иначе зачем ты вообще начинал его?». Пожалуй, это единственный урок, который он дал мне за те семнадцать лет моей жизни. Он много говорил, но – или он был пустословом, или я был плохим слушателем – я дословно запомнил только это.
И нога моя, дрожавшая, промерзшая (в подвале было слишком холодно), потянулась к следующей ступени.
Все, что помню дальше, можно описать так. Все закружилось, словно я находился в стиральной машине, после чего раздался хруст и меня пронзили иглы боли. Мои скрюченные ноги обжигал холодный металл, а где-то поблизости начал нарастать шорох… По моей спине что-то пробежало, теплое, дышавшее, с большими лапами, с длинным хвостом. Крыса! Крысы!
Я вскочил и ударился головой о какую-то балку под потолком. Словно в ответ на это, десятки зрителей-грызунов запищали. Засмеялись. Ноги мои оказались в какой-то маслянистой жидкости, из-за чего я, не сумев достичь равновесия, плюхнулся на спину – раздался хлопок, но не хлопок условной хлопушки на детском утреннике, а такой, какого я никогда до того не слышал. Мерзкий и опустошавший. Спина была покрыта горячей жидкостью. Подвал наполнился невыносимой вонью.
Я закричал во все горло.
Возможно, крысы боятся громких звуков. Или только те были такими пугливыми. Как бы то ни было, после моего крика писк прекратился – остался лишь вызывавший рвотный рефлекс запах.
Я понимал, что долго оставаться в подвале мне было нельзя: крысы, разозленные убийством (не умышленным) своего товарища, сделают со мной то, что сделали с мистером Томпсоном, когда тот начал отстреливать их после того, как они сожрали его яблоки. Мистера Томпсона нашли в подвале с изъеденным горлом, без глаз, нескольких пальцев, с обглоданным ртом, а туловище… говорили, что, вспоров несчастному мистеру Томпсону живот, крысы поплескались в его крови, как в бассейне, а после кровавой тусовки сожрали большую часть его органов.
Крысы, ставшие людоедами, долго после того случая охотились на людей.
И я боялся, что среди тех могли быть и убийцы мистера Томпсона.
Я сглотнул слюну и, боясь дотронуться до стен – вдруг в стенах на любом уровне были расположены норы с этими тварями, – представил, где может быть выключатель.
Конечно, рядом с лестницей. Или наверху, в доме. Но лезть наверх я не собирался, потому отошел к лестнице и представил себя тем Дэвидом Хикоком, который еще не пережил падение на пол с высоты не менее фута, покушение крыс и непредумышленное убийство…
Я со всей возможной осторожностью, прислушиваясь к шороху во тьме, протянул руку в правую от себя сторону. Густой воздух. Густой воздух. Густой воздух. Гу… Что-то скользнуло по моей руке. Это не мог быть хвост крысы: несмотря на то что в подвале было слишком темно и потому я ничего не видел, я рассчитал в уме, что балки, об одну из которых я ударился своей тупой башкой, плотно прилегают к потолку, соответственно, по ним не смогут пробегать крысы. Значит, то, что скользнуло по моей руке, было… Я нащупал это и дернул вниз. Не было никакого звука – но это оказалось в моей руке. Я вытянул руку на свет.
Обычная пыль, за долгие годы обретшая достаточную плотность для того, чтобы считать ее на ощупь веревкой.
Я отбросил пыль в сторону, после чего потянулся левой рукой влево от себя. Там же я нащупал нечто подобное и тоже дернул. Включился свет.
Уж лучше бы я не включал его и не всматривался в то, что он озарил, и не спускался бы вообще в тот долбаный подвал! Но я сделал все из этого списка.
И увидел многое.
Не успели мои глаза привыкнуть к свету, как паника захлестнула меня. Подвал был меньше, чем я ожидал увидеть. Повсюду были крысы, причем крысы были далеко не обычные: с длинными белоснежными клыками, как у вампиров, с зелеными глазами, словно затуманенными зелеными глазами, с несуразно длинными лапами, как будто лапы эти были расплющены каким-то больным ублюдком… А тела крыс не были покрыты серой шерстью – крысы были голые (как будто бритые) и в разводах крови. Кровь была повсюду.
Они сидели на ящиках и, словно ухмыляясь, смотрели на меня.
Я прыгнул к лестнице.
Позади раздался жуткий вопль. Не писк, а именно вопль. То был вопль монстра, в котором поселилось множество монстров чуть меньших размеров. То была сирена ужаса, захлестывающая сознание трусов, подобных мне, и ввергающая их в ступор.
Вопреки тому, что две ступени отсутствовали (а расстояние между ступенями было слишком большим), я решил выбраться во что бы то ни стало.
А вопль в те жалкие мгновения нарастал.
Когда ты живешь в мире и добре и все твои страхи вызваны только ранним прочтением рассказов Говарда Филлипса Лавкрафта, Эдгара Аллана По[19], Ричарда Матесона и Роберта Блоха, тебе не приходит в голову то, что опасность может быть слишком близка. Она таится в подвале, или на чердаке, или в соседнем доме, или в сердце человека. Конечно, когда ты ребенок, ты способен улавливать такие моменты, и – более того – даже становишься параноиком, и разглядываешь куст, за которым, как тебе показалось, сидит собака Баскервилей[20]. Но со временем эти ощущения, чувства, эмоции то ли атрофируются, то ли вымирают, и тогда ты не ощущаешь опасности даже на трассе, на которой нет пешеходного перехода. Ты переходишь дорогу в не положенном месте, пока машины, как тебе кажется, далеко. Тебе сигналят, а ты даже не пытаешься ускориться. Ты идешь, и вот машина уже чуть не сбивает тебя. Водитель резко тормозит, снова сигналит, а ты идешь, как ни в чем не бывало, смотря себе под ноги. Наверное, люди, по достижении определенного возраста, когда уже можно называть себя взрослым и без стеснения заходить в сексшоп, желают близости смерти. Это как своего рода встряска, которая дает человеку некий импульс к дальнейшей жизни. Или просто все мы после двадцати лет суицидники. Не знаю. Хрен с ним.
Я ступил на первую снизу ступень. Все повторялось, только на тот момент я был внизу и торопился.
Ступень заскрипела. Я вдруг понял, что забыл самое важное: волю. Я нуждался в ней так же, как в летний зной человек нуждается в глотке воды, а еще лучше – в бутылке.
Я прыгал по лестнице, словно обезьянка. Невыносимый скрип, смешивавшийся с жутким воплем и звуками какой-то чертовщины, которая творилась позади меня, – все это раздражало, но в то же время подгоняло как можно скорее выбираться из вонючего подвала.
Тело болело. Я бился о прямые углы ступеней и тут же получал разряд отягощавшей все мое тело боли. Я дрожал под натиском звуков и пытался думать, каким лучше способом спастись, в какую, мать его, секунду нужно захлопнуть люк, чтобы ни одна вопящая сволочь с вампирскими клыками не вылезла за мной в кухню.
Биться с ними я не желал. Я вообще не был жестоким человеком или тем, кто готов драться в кровь со своим соперником, даже если соперником этим являлся бы какой-нибудь монстр в ночи, голодный, страшный, вонючий, наполненный жаждой убийства и… всевидящий.
Меня до конца не покидало ощущение, что все те двадцать, или тридцать, или сорок крыс, что преследовали меня, знали каждый мой шаг наперед. Они видели меня, способны были прочитать мои мысли, точнее – обрывки мыслей, кадры, которые проявлялись в мозгу и тут же растворялись от последующего тона вопля.
Голова моя сильно болела, когда я запрыгнул в проем. Радость заполнила меня, как бокал наполняют вином. Лучи солнца, сквозь окно проходившие в кухню, стали для меня наградой за преждевременную победу. Но ноги мои оставались на первой сверху ступени. Только я поднял правую в надежде занести ее на кафель, как в левую вошли острые зубы… или клыки. Или что это, черт побери, такое было?!
Я воскликнул от боли, но заставил себя тут же замолкнуть. Какой может быть крик, когда надо искать способ спасения собственной ноги, на которой ты ходил по улочкам любимого Брэндона более семнадцати лет (ладно, не совсем так, но все же)? Стоявшая невдалеке пустая картонная коробка показалась мне достойным орудием.
Схватив ее дрожавшими пальцами, я ударил мерзкую тварь не прицеливаясь, просто ударил, и картонная коробка полетела вниз – дрожавшие три пальца не удержали ее. С детства отец говорил мне что-то в духе: «Не бери ничего одним пальчиком – бери обеими руками!» Он был прав!
Наверное, в ту секунду в глазах моих, помимо страха, мелькал затухавший огонек воли. Отчаяние заглатывало меня, как анаконда свою добычу. Я даже перестал дергаться, когда крыса сжирала разом два моих пальца – так называемые средний и безымянный. Боль как будто на секунду вылетела из меня, тем самым сделав тряпичной куклой, а через секунду – влетела шалой молнией.
Я встрепенулся и взвыл – настолько боль была адской во всех смыслах этого слова. Я заметил, как остальные крысы уже карабкались к первой сверху ступени. Они прыгали и сваливались вниз, подбегали к первой нижней ступени, запрыгивали на нее, после чего, поджав розовые хвосты, перепрыгивали на следующую…
От накатившего на меня ужаса я начал трясти левой ногой. Крыса вцепилась в нее мертвой хваткой, явно не желая отпускать излюбленный деликатес. Однако мне настолько стало плевать на свою ногу и на то, что будет с живым созданием, что отбросил ногу в косяк проема. Крыса шлепнулась, заревела. Да, заревела, никогда я не слышал подобного. То был крик ужаса, еще более жуткого, чем тот, каким был напоен любой из моих криков.
Я продолжал бить крысу, иногда прижимая ее плотнее к косяку, желая тем самым выпустить ее кишки. Я уже представлял себе, как те розовой густой струйкой сползают на тела остальных крыс, передвигавшихся по полу подвала. И в тот момент я почувствовал стыд. Мне было стыдно, что я в своей жестокости, вызванной главным образом трусостью, дошел до подобного.
А крысы приближались. Трем из них оставался один прыжок, чтобы взобраться на первую сверху ступень, и еще один, чтобы воткнуть свои клыки в мою плоть. И это заставило меня забыть слово «стыд», заменить само чувство на нечто иное… На страх.
В те дни страх был моим главным помощником.
Мертвая крыса, еще несколько секунд назад висевшая на моей левой ноге и пожиравшая два пальца, обмякла и полетела вниз. Из подвала донесся шлепок. Я даже не желал смотреть туда, чтобы не вызвать тем самым очередной рвотный позыв. Снизу донесся писк.
Если крысы (во всяком случае, те) способны ненавидеть, значит, на тот момент я был для них самым ненавистным созданием на планете. На пощаду можно было даже не надеяться.
Я и не надеялся. С трудом запрокинув изуродованную левую ногу на кафель, я нашел глазами люк, и поднялся. Передвигаться было тяжело. Та боль, которую я испытывал, сжимала мое сердце, заставляя тем самым биться его чуть реже.
Люк был слишком тяжел для меня, однако, последовав завету отца, я взял его крепко обеими руками и поволок к проему. Две крысы уже готовились запрыгнуть в кухню. Третьей не было видно – видимо, не рассчитала прыжок и свалилась на тех, которые кишели внизу.
Это было для меня даже лучше.
Я приблизил люк к проему, загородился им, и одна тварь – глупая мразь – прыгнула. Она ударилась о твердое полотно люка и, запищав, соскользнула вниз. Следующая уже готовилась к борьбе.
С тяжким выдохом поставив края люка на каймы, я чуть улыбнулся. Тварь, наиболее близкая ко мне, зашипела. Она готовилась прыгнуть. Ее зеленые маленькие глаза искрились безумием. Крысы вообще бывают безумны? Говорят, они как люди. Не важно, мне показалось, что в глазах было именно безумие. Безумие убийцы, приведшее его когда-то к кровожадности.
Я покачнулся и – в это мгновение крыса решилась прыгнуть – отпустил люк. Его край разделил создание на две части: одна – туловище с хвостом – осталась в подвале, другая – голова с белоснежными клыками и затуманенными зелеными глазками оказалась рядом с моей правой ногой.
Сдержав рвотный позыв, носком ступни я отбросил голову в сторону.
«Ужасный день», – пронеслось в моей голове, и я отвернулся от люка.
10
Я не придумал ничего лучше, кроме как сесть в кресло и, прислушиваясь к шороху под люком – я всерьез думал, что крысы смогут распахнуть его, – растирать изуродованную ногу.
Боль и отчаяние одолели меня, и я заплакал.
Не знаю, каким образом и почему только спустя почти сутки, но в мою голову пришла важная и ценная на тот момент мысль: кричать.
Вероятно, любое окно в доме можно было распахнуть. Из любого окна можно было увидеть живого человека – если, конечно же, вояки не убили всех жителей города и ближайших поселков. И это был прекрасный шанс на спасение.
Я потащился в гостиную, окна которой выходили на Грик-стрит, по которой, в свою очередь, кто-то да ходил. Но ступал я долго и мучительно. Нога отяжелела и стала как будто бы больше, толще. Не зная всей специфики медицинской помощи и медицины как науки в целом – в силу своей флегматичности я, присутствуя на уроках по оказанию первой помощи, не слушал преподавателя, – я оставил все как есть и поставил на первое место одну цель: добраться до окна.
Подошел к нему я только вечером. Боль к тому моменту настолько возросла, что я решил разорвать левую штанину брюк, и ужаснулся. Нога была синяя, синее океана. Во многих местах на ней виднелись широкие жилки. Они как будто пульсировали, и вместе с ними пульсировала боль.
Собравшись с мыслями, я дотронулся до ручки окна. То было столь же неожиданно, как неожиданно было увидеть в подвале крыс-вампиров-людоедов. Ручку невозможно было повернуть – ее словно кто-то приварил (или еще что-то подобное с ней сделал). Но следующее было еще неожиданней. Будучи на тот момент все еще наивным сопляком, не отягощенным достаточным для серьезных выводов размером мозга, я стоял, и держался за ручку, и смотрел на нее ошалелыми глазами.
И ручка пронзила меня стрелами электричества. Как будто кто-то сидел все то время за столиком с камерами и смотрел, что я делаю. Увидел, как я тупо пялюсь на ручку, как на блондинку с оголенной грудью, и решил ввести в меня немного энергии.
Только от той энергии я не насытился и не стал сильнее – я просто рухнул на пол.
11
На самом деле, в чем-то это похоже на полет. Сперва падаешь в бездну, где изменяющими форму тенями снуют призраки увиденных ранее образов, после из спины как будто вырастают крылья – хотя крыльев никаких не видно, – и ты усилием воли пытаешься для начала застыть в воздухе, не желая падать на самое дно, где без сомнения поджидает смерть. Ты зависаешь за пару футов до оживленной почвы, готовой в любой момент поглотить тебя, и взмываешь вверх. Поначалу не без труда, конечно, но со временем «крылья» привыкают к тебе, а ты – к «крыльям», и тогда вы становитесь единым целым. Ты летишь, разыскивая глазами безопасное место, но его нет, а есть лишь горячий поток воздуха, который в один момент срывает с тебя крылья («Довольно, полетал!») и уносит к свету… к пробуждению.
А после пробуждения оказывается, что никаких крыльев у тебя нет и что еще вольт этак сто – и ты точно будет поглощен оживленной почвой.
И снова было утро. У меня оставался последний вариант: окно в прихожей, уже распахнутое мной ранее. Но идти я не мог. Нога стала черной, как смоль – совсем не глупое сравнение, будь вы тогда на моем месте: все выглядит гиперболизированным, потому что основное давление на человека оказывают два извечных друг другу брата – боль и страх.
Я пополз. Пока полз, я заметил, что прошедшим ранее днем окропил своей кровью чуть ли не каждую вещь, лежавшую на полу, пока шел к окну. Ужас сколько я потерял тогда крови!
Шорох из-под люка уже не доносился до моего слуха. Голова крысы подверглась тлению, и к ней начали слетаться мухи. «Откуда они здесь?» – подумал я, но тут же отбросил этот ни к чему не ведший вопрос.
Я заметил, что ползти мне было куда комфортнее, чем идти, благодаря чему и скорость перемещения в пространстве была чуть выше.
Не поднимая высоко головы, я полз к окну. Я видел обрывки газет с громкими заголовками по типу: «Энтони Скейтон одолел Брюса Лава в поединке за Кубок штата Нерман», или «Люция Бридж за час съела тридцатифунтовый пирог», или «На берегу Атлантического океана, недалеко от Рифт-тауна, были найдены мертвые черепахи» и там же подзаголовок: «Вероятно, в этом виноваты пришельцы». Я видел также чистые бумажные стаканчики, клубки ниток, фотографии… Особого желания рассматривать их у меня не было – не в том состоянии и не при тех обстоятельствах я находился, – однако на нескольких была изображена очаровательная Беатрис.
В тот момент я как никогда раньше захотел, чтобы она оказалась рядом со мной. Вдвоем проще переносить трудности. К тому же…
Не важно. Я подполз к окну и заставил себя подняться.
Окно было закрыто. Но я не закрывал его и прекрасно помнил об этом!
Не оставалось ничего, кроме как попробовать распахнуть его. За окном все еще лежали обгоревшие тела родителей Беатрис. На соседних участках никого не было видно. Неужели никто ничего не видел и не слышал? Неужели людям нет дела до других людей?
Не погружаясь в рассуждения, я коснулся пальцем ручки окна. Меня чуть ударило током, и я отдернул руку.
Это был конец.
От осознания того, что последняя надежда на спасение пропала, что в оставшиеся дни своей жалкой жизни я буду пить собственную кровь (убивать крыс-людоедов я не желал), я разрыдался.
И тогда за входной дверью раздались голоса.
Я вскочил на ноги и, преодолевая боль, поплелся к двери.
– Эй, – кричал я, – спасите меня!
За дверью замолчали.
– Эй, – выкрикнул я.
Начали говорить громче. Из всех голосов (было их не меньше пяти) я отчетливо услышал только один. Словами были:
– Подожди, парень, сейчас отопрем! Это полиция!
Я обрадовался и смахнул с лица стекавшие по щекам и подбородку слезинки, но тут же вспомнил, что дверь наэлектризована, и выкрикнул:
– Осторожно, дверь может ударить током!
Каково же было мое удивление, когда полицейские без особого труда распахнули дверь и прошли в прихожую. Каждый из них на вид был старше сорока лет и держал в руке пистолет. Четверо пошли врассыпную по дому. Один – по-видимому, офицер или капитан – приблизился ко мне.
– Ты как, парень? – спросил он.
Я стоял с распахнутым ртом и смотрел на него так, будто впервые увидел человека.
– О мой Бог! – произнес он, завидев мою ногу, и нагнулся. – Что с твоей ногой, пацан?
Я стоял неподвижно и молчал.
– Это ведь гангрена, мать твою. О, что с твоими пальцами?!
Я смотрел вперед, в дверной проем, туда, где лето радостными красками растворяло в себе боль, грусть, тошноту и страх. Страх.
В прихожую вернулись остальные полицейские. Один из них, убирая пистолет в кобуру, сказал:
– Здесь больше никого нет, сэр.
– Ты был один? – спросил сидевший передо мной мужчина, глядя на меня снизу верх.
И я утвердительно кивнул.
12
Меня взяли под руки и повели к полицейской машине. Служебные автомобили, как им и полагается, были сосредоточием порядка и спокойствия. Проблесковые маячки, в народе – мигалки, беззвучно перемигивались между собой.
Несмотря на то что идти я мог с трудом, полицейские даже не поддерживали меня, а лишь держали за локти. Все они были молчаливыми и смотрели только себе под ноги. Несомненно, в любое другое время я бы попытался рассказать им о всех кошмарах, какие видел за прошедшие дни то ли во сне, то ли наяву. Конечно же, наяву, иначе каким образом я чуть было не лишился тогда ноги и начал с тех пор воспринимать страх как само собой разумеющееся?!
Когда меня посадили на заднее сиденье авто, мое общее состояние ухудшилось: почему-то мне вспомнились все те запахи, какие доносились из подвала… Я вспомнил зубастых крыс-людоедов и первое свое убийство. Я никогда до того момента не убивал. Это было одним из тех новых ощущений, которые хотелось забыть.
У полицейских было два автомобиля. Двое вместе со мной сели в один, трое – в другой. Автомобиль, в котором находился я, мало что осознававший и ни на что не обращавший пристального внимания, поехал впереди.
Двое полицейских о чем-то переговаривались между собой на не известном мне языке. Порой они так повышали голоса, что мне хотелось закрыть уши и вжаться в сидение. В салоне было прохладно благодаря работавшему кондиционеру. Но в то же время в воздухе летал сигаретный дым, от которого меня дважды чуть было не вырвало.
Опустив глаза книзу, я с ужасом заметил, что мои руки сцеплены наручниками. В какой момент полицейские нацепили их на меня? И тогда я поднял глаза…
Один из полицейских – тот, который сидел не за рулем, а на пассажирском сидении спереди – ласково мне улыбнулся, однако оставшихся в живых клеток мозга хватило мне для того, чтобы распознать в той улыбке угрозу. Он сказал:
– Юный Хикок, тебя ждет сюрприз.
Тот, который сидел за рулем, громко засмеялся. Но говоривший со мной лишь чуть выше поднял уголки неровных губ.
– Не волнуйся, – произнес он нараспев, будто тем самым собирался убаюкать меня или, как минимум, успокоить, – тебе сделают укольчик, и боль более не будет тебя мучать.
Меня уже ничто не мучало. От увиденного мною за какие-то несчастные три-четыре (или сколько там прошло?) дня мышцы моего лица атрофировались, а желание выбраться из навалившегося на меня кошмара с каждой минутой тупело, как тупеет нож при длительном его использовании. Если писать проще, на тот момент я находился в стадии ножа, который с трудом способен разрезать мясо. Еще парочка таких приколов – и я мог стать ножом, не способным разрезать даже кусок хлеба.
Полицейский больше не смотрел на меня. Наверное, он даже не улыбался.
В те невообразимо долгие для меня минуты я мог распахнуть окно и начать кричать или мог попытаться задушить полицейских наручниками и выбраться из автомобиля (благо, нас не разделяла решетка, что было удивительно). Однако, во-первых, сил во мне было столько же, сколько бывает в хромом муравье, а во-вторых (и я это прекрасно осознавал в те мгновения), любая из этих идей с треском разбивалась о монолит реальности.
Даже если бы была возможность распахнуть окно и, вдохнув поглубже, начать звать на помощь, ни один из прохожих, а видел я таковых немало, не поверил бы мне… Вы бы поверили человеку, которого задержали полицейские, в том, что его задержали наряженные маньяки? Несомненно, кто-то считает, что все копы являются наряженными маньяками, но это совсем иная тема и на ней мы останавливаться не будем.
И да, что касается второй идеи, я мог бы задушить полицейских, будь у меня чуточку больше сил, и выбраться из автомобиля. Но! Позади машины, в которой везли меня, следовал другой автомобиль, в котором было еще трое копов. Этого, думаю, вполне достаточно для того, чтобы разбить эту идею о бетонный пол моей тупости.
Потому я решил не дергаться. Я не знал, что с Беатрис, моими родителями и моей бабушкой, однако догадывался, что в покое их не оставили: раз уж с родителями Беатрис сделали то, что давно не делают в цивилизованных странах, что же можно было ожидать остальным? Наверное, они ничего не ожидали, как и я.
Страх настолько быстро – мгновенно, овладевает человеческим телом, что самому человеку остается только подчиняться ему. Страх возможно вывести, но только после длительной подготовки и при должном настрое мыслей. У меня, как, думаю, и у мамы, папы, бабушки, Беатрис, не было ни подготовки, ни настроя. Страх забирается слишком глубоко в сознание – он самый опасный враг человека.
Я узнал дорогу, по которой за несколько дней до того проезжали мы с отцом, я узнал и военную базу, и солдата… Когда мы подъезжали, он снова вышел из двери контрольно-пропускного пункта. Но в его руках тогда не было ничего. Он был оголен до пояса и сверкал каштановыми волосами под палившим солнцем.
Полицейские вышли. Кто-то из них – не помню кто – сказал мне:
– Сиди смирно, малыш.
Честно, я и не собирался наводить шум.
Двое полицейских о чем-то говорили с солдатом, когда к ним подошли остальные трое. Говорили они недолго, но сознанию моему хватило времени на то, чтобы показать мне несколько вариантов дальнейшего развития событий. И были они ужасавшими.
Не отдавая себе отчета в тех процессах мышления, какие происходили в моем мозге, перемежаясь с чем-то из мира снов и фантазий, я успел представить себе, как меня подвешивают за ноги над ядерными отходами, как меня травят газом в специально для того отведенной камере, как за мной гонится какой-нибудь долбоящер, выведенный на базе безумными учеными… За свою короткую жизнь я прочитал достаточно псевдонаучных книг о выведенных из пробирки монстрах в подземельях научных центров Советского Союза и Соединенных Штатов, о полулюдях-полуживотных, выпущенных на свободу в густые леса, о финансировании таких организаций иллюминатами. Господи, да в те злогребучие секунды я мог поверить во что угодно!
Но ни один мускул не дрогнул на моем лице.
Дверь распахнулась, из-за чего я чуть было не вывалился из авто на траву, и я увидел кулак, летевший в сторону моего лица.
Никаких звездочек, радуг, золотых колец, огоньков и тому подобной мути, выдуманной романтиками, не было – лишь темнота, наполненная белым шумом.
13
Как это зачастую и бывает, люди не отдают себе отчета в собственных действиях. С раннего детства я привык просчитывать и продумывать каждый свой шаг. Когда же планы рушились и вклинивались события, которых не ожидал, я начинал сомневаться в себе и разукрашивал мысленно выстроенный план красным цветом – все идет к черту! К вечеру я словно пробуждался ото сна и – каким бы странным это ни казалось – начинал укорять себя за немощность.
Вся моя жизнь была одним большим планом, который, однако, я постоянно менял. Помню, как лет в десять я мечтал о семье, детях, службе в армии… К семнадцати годам и первое, и второе, и третье стало мне ненавистно. Или, допустим, в девять лет я мечтал о комнате с выстроенными из игрушек городами. В пятнадцать я уже мечтал о собственной библиотеке – а игрушки стали призраками прошлого, запихнутыми в многочисленные коробки.
Но я всегда желал иметь идеальный план.
Когда я пробудился, первой моей мыслью было: «Когда же мы поедем отдыхать в Рифт-таун? Давно ведь там не были». Рифт-таун, прибрежный город на востоке штата Нерман, славился дивным климатом и большим количеством найденных в его акватории сокровищ. В семнадцатом и восемнадцатом веках там проходил водный торговый путь, о котором знал каждый, потому долгое время те воды, помимо всего прочего, славились ожесточенными боями за обладание деньгами и ценными грузами. По сути, Рифт-таун долгое время был лишь портом и вместе с тем публичным домом для уставших моряков. Со временем он превратился в столицу местных пиратов, из-за чего денег в городе стало больше, а слава о нем окрасилась в черный цвет. С середины восемнадцатого века, когда торговые компании нашли более безопасные способы перевозки грузов и пиратство перестало быть прибыльным делом, в Рифт-тауне произошли резкие изменения: за несколько лет он превратился из пиратского захолустья в культурный центр северо-востока штата Нерман. Несомненно, несколько баров и публичных домов продолжили свою работу, а один бар – самый первый, основанный в 1721 году – стал музеем, который я, кстати, посетил вместе с родителями в 1974 году. Остальные здания – в основном это были жалкие лачуги и общественные туалеты – были снесены, а на их местах в течение десятилетия благодаря неплохим вливаниям средств местных бизнесменов (Альфред Стоун, табачная плантация «Стоун'с Табак»; Оливер Голд, банк «Рифт»; Стэнли Бадперт, страховая компания «Бессмертие») были отстроены дома для будущих рабочих. Бизнес рос – вместе с ним рос и город. Для штата Нерман, в котором в каждом из большинства городов проживало не более двадцати тысяч человек, Рифт-таун явился мегаполисом. Только по оценкам за 1977 год, там проживало свыше восьмисот тысяч человек. У меня была мечта там жить. Жить в городе, где совсем нет многоквартирных домов, а промышленные здания не достигают даже высоты статуи Свободы, куда лучше, чем в застроенном и вонючем Алфаксе.
Такие странные мысли приходят в голову человеку при пробуждении.
Я оглянулся. Вокруг меня ползали крысы – но не с вампирскими клыками, какие были у крыс в подвале дома Гоулов, а с обыкновенными зубами, которых даже не было видно. Они пищали что-то друг другу и не обращали на меня никакого внимания.
Я находился в месте, которое можно было бы назвать подвалом, но подвалом оно не являлось. Несмотря на бетонные закопченные стены и потолок, затхлый запах и побуждавший к дремоте бледно-желтый свет двух ламп, помещение напоминало скорее большую кладовку. Что меня особенно удивило, помимо крыс и меня, в помещении находился попугай. Он сидел в клетке, которая, в свою очередь, была подвешена на цепь под потолком. Попугай был большим и красивым: желтые, зеленые и синие перышки гармонично смотрелись на его фигуре. Он казался самодовольным: грудка была выпячена вперед, а золотистые глаза были уставлены в некую точку поверх моей головы.
Я ясно видел очертания его тела, зрачки его глаз, и это напугало меня: давно зрение мое не было столь хорошим. А от того, что попугай смотрел куда-то поверх меня, я чуть задрожал и обернулся назад. Голая бетонная стена, более ничего. Что могло привлечь внимание такого создания? Пожалуй, ничто, это ведь всего лишь тварь из мира животных.
В моей голове все еще чудом работали некоторые нейронные связи, потому, оглядевшись, я не без всплеска адреналина понял, что нахожусь не просто в бетонной коробке, в которой было с десяток (а то и больше) крыс и один красивый попугай, а нахожусь в помещении, холодном, грязном, из которого нет выхода. Не было ни дверей, ни окон, ни проемов, ни чего бы то ни было еще – бетонная коробка как она есть!
И я ругнулся. Решил подняться, но тело отказывалось мне подчиняться. Хорошо еще, что крысы не реагировали на меня – иначе страх мой возросся бы до таких пределов, что отказало бы и без того измученное сердце.
Не без тени беспокойства я решил осмотреть себя. В первую очередь, несомненно, взгляд мой привлекла моя правая нога. Она была сиреневой – было в том нечто одновременно пугавшее и завораживавшее, – притом боль не ощущалась как раньше, словно нечто тормозило ее: поворачивая ногу из стороны в сторону, я ощущал лишь отчасти неприятное покалывание…
С ноги мои глаза перебежали на руки. Они казались мне слишком тяжелыми, потому я опустил их на здоровую левую ногу. Они дрожали, были покрыты мурашками. На правой руке, выглядевшей неестественным образом худой – мне даже показалось, что я вижу очертания обтянутых кожей костей и вен, – висел темно-синий браслет. Обычный браслет, однако плотно прилегавший к коже.
Во рту был привкус чего-то горького, из-за чего возникло сильное желание выпить хотя бы стакан воды.
Я сидел на месте, прислушиваясь к тонкому жужжанию каких-то генераторов, которые, по-видимому, находились по другую сторону стены, о которую я оперся.
Жужжание, сменяемое гулом, после вновь наступавшее… Жужжание-гул-жужжание-гул… Я выравнивал дыхание, разыскивая глазами хотя бы щелочку в одной из стен. Раз ее нет ни на одной из стен – значит, надо искать на потолке… Но я не был уверен в том, что выхода нет: все-таки некоторые стены не были достаточно освещены двумя лампами. Я ждал. Просто ждал. Плевать, что будет дальше, лишь бы дождаться момента, когда кто-нибудь войдет в помещение. А пока ждал, пытался выстроить в голове план.
Любой из вариантов, созревших в моей больной во всех смыслах слова голове, не устраивал меня. То я продумывал, как захвачу в заложники какого-нибудь слюнтяя-охранника, то представлял, как нахожу выход из военной базы, то… «К черту все!» – в конечном итоге решил я, и тело мое обмякло. Какой может быть план, раз я не знал даже, в какой части базы нахожусь и есть ли выход из бетонной коробки!
Глаза мои смыкались, а красивый попугай продолжал смотреть в одну точку поверх моей головы. Это не могло не нервировать (с другой стороны, таким образом он не позволял мне заснуть – уж не знаю, осознавал ли он это или нет), потому я накричал на него.
Не помню, что я выкрикнул, но, вероятнее всего, то был сплошной поток мата… Попугай в ответ моргнул и отвернулся к другой стене. Крысы никак не среагировали, как будто были загипнотизированы или являлись созданиями биотехнологов (соответственно, таковым и подчинялись).
Послышался треск. Какой-то механический треск – настенный громкоговоритель! – после которого мелодичный мужской голос пронизал воздух помещения.
– Дэвид Хикок, добро пожаловать в мои цветные кошмары!
После этих слов я невольно подумал: «Мужик, знал бы ты о моих кошмарах, своими бы не похвалялся».
– Ты находишься на военной базе «Дэдфилд»[21]. На секретной военной базе. Как ты думаешь, почему она называется секретной, раз увидеть ее может каждый дурак наподобие тебя?
Я промолчал.
– Молчишь. На твоем месте я бы постоянно разговаривал, ведь отсчитанного на жизнь времени все меньше и меньше…
Шорохи.
– Что ж, тебе повезло оказаться здесь именно в этот прекрасный солнечный день. Жаль, ты не можешь увидеть этого замечательного солнца.
Снова шорохи.
– Рад сообщить тебе, что твои родители и бабушка живы.
Я встрепенулся.
– А Беатрис? – выкрикнул я куда-то во тьму, где, вероятно, был установлен настенный громкоговоритель. В то мгновение я вспомнил, как Беатрис выглядела в последнюю нашу встречу. Она не была счастлива, хотя и широко улыбалась. Она держала меня за руку, но не сжимала ее как раньше. Прогулка друзей, ничего более. Я вспомнил ее волосы, казавшиеся серебристыми от падавшего на них света уличных фонарей…
– Вау! Ты настроен на разговор? Это хорошо, это очень даже хорошо. С Беатрис все в порядке, если не считать ее душевного состояния…
– Что? Что с ней?..
– Не волнуйся. Просто шок. Такое часто случается с нашими… клиентами.
«Какие, мать его, клиенты?!» – подумал я про себя и попытался подняться на ноги.
– Можешь даже не пытаться подняться: мы ввели тебе в вену один препарат – новая разработка Дина Шмитца! Интересный человек. В ближайшее время, как нам и надо, ты будешь лежать, будто овощ, а потом встанешь… Встанешь тогда, когда тебе можно будет встать.
«Значит, где-то в помещении еще и камера установлена».
– Так как ты думаешь, дорогой, почему базу называют секретной?
Я помотал отрицательно головой.
Послышался сдавленный смешок, только другого человека, не того, кто со мной в те минуты разговаривал.
– Мог бы и догадаться… – сказал все тот же неизвестный. – Свидетелей принято убирать.
Да, свидетелей принято убирать. Только основная проблема заключается в том, что каждый человек так или иначе (по собственному желанию или невольно) становится свидетелем чего-либо. Человек идет по улице и видит, как кого-то избивают. Человек идет по улице и замечает, как кошка несет в зубах мышь. Человек смотрит в окно и становится свидетелем первого поцелуя влюбленных. И так далее и тому подобное. Все мы свидетели, все мы обвинители, все мы судьи. Одно не понятно: как столько личностей в нас уживается и почему не всегда мы решаем, кем быть в той или иной ситуации?
В те злополучные дни я был одновременно и жертвой, и обвиняемым, смутно понимавшим, в чем его обвиняют и какую меру наказания изберут. Я был готов к физической смерти, однако и предположить не мог, что таковая задумывалась гораздо позже, чем смерть душевная…
– Знаешь, – продолжил неизвестный, – я обожаю мучать людей. На этой базе, к сожалению, почти нечем заняться. Мы каждую минуту ждем приказа от главнокомандующего, но приказа нет… Вот уже – сколько лет? – десять лет, пожалуй. Мы гнием в этих коридорах, все еще надеясь, что кому-нибудь нужны. Мистер Доулсен говорит, что надеется на нас каждую минуту… Но разве мы можем долго ждать? Зато одно задание у нас есть: истреблять любую суку, которая хотя бы издали увидит нашу базу, не говоря уже о том, что побывает в ней!
Незнакомец особенно выделил слова «суку» и «нашу», что произвело на меня некоторое впечатление, и я окончательно осознал, что смерть меня все-таки настигнет. Рано или поздно – все равно настигнет.
– Твой мозг, дорогой мой, слишком мал для того, чтобы осознать всю грандиозность этого строения! Запутанные подземные лабиринты, простирающиеся на мили. Монстроподобные твари, готовые в любой момент оторвать твою башку. – После этих слов мне показалось, что незнакомец лишь собирается запугать меня, однако, как же я был тогда не прав. – Развитые технологии, способные сделать из тебя поджаренную котлетку.
«Фу, ну и мерзость!»
Но одна мысль внезапно овладела мной: почему неизвестный все это рассказывал мне? Тем более если все его слова правдивы!
Неизвестного перебил голос другого человека – если они вообще были людьми, а не человекоподобными созданиями! Но он был настолько тих, что я не смог расслышать даже интонацию. Неизвестный, выслушав другого, объявил мне:
– К сожалению, малыш, у меня еще много дел. Да, на базе скучно, но при том случаются форс-мажорные обстоятельства. – Он помолчал. – Но я не хочу, чтобы ты скучал, потому… позволь показать тебе твое будущее.
Настенный громкоговоритель зашипел, затрещал, после чего помещение погрузилось в давящую тишину, какая бывает перед чем-нибудь не очень приятном…
Я был весь внимание, не переводя глаз с затемненного угла.
Послышался скрежет металла о бетон – это клетка с попугаем опускалась на цепи с потолка. Еще недавно безразличный ко всему происходившему попугай заметно начал нервничать, как будто знал, что ожидает его в дальнейшие пару десятков секунд. Он заметался по клетке, распахивая клюв, но не издавая ни звука. Он забегал своими большими золотистыми глазами по комнате, словно искал у голых стен поддержки. Но ничто ему не помогало и не могло помочь, никто ему не помогал и не мог помочь, даже я, человекоподобный кусок дерьма, в который влили какую-то херотень, способную обездвиживать любое живое создание. Любое ли?..
Я смотрел на происходившее и про себя молился – о ком? – о несчастном попугае, уже готовом клювом разрывать прутья решетки. Пожалуй, попугай действительно пробовал сделать это: он вцепился клювом в один из прутьев и несколько раз потянул его на себя, – но на металле не осталось даже царапин (насколько же прекрасно было мое зрение!)
В бегавших по бетонному полу крысах тоже произошло изменение. Слишком заметное изменение! Они, как будто по приказу, собрались в кружок рядом с тем местом, куда должна была приземлиться клетка, и, замерев, уставили свои крошечные черные глазки на клетку – на попугая. Они совсем не шевелились – настолько любопытство заняло разум каждой твари.
Клетка стукнулась о бетонный пол – тонкий звук металла пронизал сгущенный воздух помещения.
Крысы запищали, а попугай начал подпрыгивать на месте, наверное, думая – если попугаи способны думать об опасности в такие тревожные моменты, – что смерть слишком близко, что еще недавно смерть была точкой на горизонте, идти/плыть/лететь до которой не меньше десятка лет, а теперь… она перед ним.
И тут я впервые услышал, как способны кричать попугаи. Возможно, что то было лишь продуктом моего больного воображения, но даже если так, тогда я обладал неплохими телекинетическими способностями, потому как от «крика попугая» встрепенулась каждая крыса. Каждая усатая тварь перестала пищать. Они (и снова – как будто по приказу!) сомкнулись друг с другом. Хвосты сплетались, черные глазки в моем больном воображении слились в один большой черный глаз, похожий на глаза ядовитых пауков… Нет, то не было реакцией моего воображения на происходившее – то было в реальности.
Передо мной, помимо клетки с попугаем, стояла тварь, подобная тем, какие приходят к детям во снах и утягивают тех в вонючие подвалы. То было создание ночи и тьмы. Никакого гребаного света, только мрак, отчаяние, боль, страх и тому подобные демоны из мира мертвых, где вместо солнца – лик луны, скалящей клыки, а вместо крови – густая смола.
В одном из журналов я читал о таком явлении, как крысиный король. Это когда несколько крыс сплетаются хвостами (уж поверьте, не по собственному желанию), так что впоследствии не могут выбраться из собственной ловушки. В конечном итоге, за неимением еды и воды, а также способности передвижения в таких условиях (только представьте, из десяти созданий каждая стремится в свою сторону, ведь возможности договориться у них нет!), они погибают… Конечно, некоторые становятся каннибалами и пожирают себе подобных (соседей), однако и с таким образом жизни долго не протянешь.
И в тот чертовски ужасный день передо мной стояла именно такая тварь, только она была куда больших размеров и с одним-единственным глазом, почему-то уставившимся на меня.
«Конечно! Такая жуть не наестся попугаем – ей подавай меня!» – промелькнуло в моей голове, и паника сковала мое тело.
Но монстр отвернулся к попугаю. Тот застыл, не веря, по-видимому, в возможность такого перевоплощения со стороны десятка или двух десятков крыс.