(Не)упокойся с миром бесплатное чтение
![](/img/b/59789.jpg)
Пролог
Прихожанка Храма – женщина с заплаканными глазами – поправила платок, беспокойно оглянулась по сторонам и быстро опустила в чашу для подношений несколько монет. Те звякнули друг об друга и улеглись на дно, только одна отчего-то особенно долго задержалась на ребре, а потом мягко легла аверсом сверху. На Мауни вытаращился поблескивающий золотом глаз изображенного божества.
– Можно нам, – женщина запнулась, не решаясь, – особенную церемонию?
Монет было много, не меньше десяти, крупного номинала. Прихожанка тоже выглядела богато: в шелках с головы до пят, маленькие ступни скрывали сапожки из мягкой, расшитой узорами кожи, руки не знали более тяжелой работы, чем держать в руках перо, кисть или иглу. Мауни сделал вид, что задумался, хотя ответ напрашивался сам собой – таким, как эта женщина, не отказывают.
– В чем заключается церемония? – промурлыкал, наконец, кротким взором окидывая ее снизу вверх.
– Ночью преставилась моя дочь, – с тяжелым вздохом начала прихожанка, из ее глаз потекли крупные слезы, она торопливо утерла их, будто считая неприемлемым выказывать на людях эмоции, – девица шестнадцати лет. Ей бы перед захоронением провести обряд венчания, ну, чтобы душе не было так одиноко в Вечном Мире, – она неожиданно громко всхлипнула и обеими руками зажала беспомощно искривившийся рот.
– Я понимаю вас, – кивнул Мауни и сочувствующе улыбнулся. – Жених согласен?
Прихожанка сначала вытаращилась на него, а потом замотала головой, так, что даже начал сползать платок, приоткрыв забранные в сложную прическу волосы.
– Нет-нет! Какой жених? Моя дочь давно болела, последние два года совсем не вставала с постели. Нам бы неженатого молодого человека, для обряда, – она завозилась под своими шелковыми покровами и извлекла еще пару монет, – мы готовы щедро отблагодарить Храм.
Теперь уже вытаращился Мауни. Обычно безутешные родственники, дабы ублагостить души не связанных браком почивших, сами приводили жениха или невесту, из числа давно знакомых и любимых, либо венчали с кем-то безвременно ушедшим, но тоже близким покойному. А тут…
Мауни едва проглотил рвущиеся наружу неприемлемые в этой ситуации вопросы. Например, не лучше ли тогда умершей девице спокойно уйти в Вечный Мир одной, чем быть связанной непонятно с кем? Или чем же так насолила матери несчастная, что та готова выдать ее замуж за первого встречного?
Вопросы роились назойливыми мухами и мешали сосредоточиться. Женщина не понимала затянувшегося молчания Мауни и смотрела на него теперь настороженно, даже испуганно, не ровен час, заберет из чаши монеты и направиться в другой Храм, то-то настоятель обрадуется.
– Мы уже к полудню подберем вашей дочери жениха, обряд проведет лучший наш служитель, чтобы душа девушки довольная покинула этот мир, – выпалил Мауни, опрометчиво обозначив сроки.
Прихожанка кивнула, поправила платок и сделала пару шагов в сторону, старательно прикидываясь, что не заметила, как ее монеты исчезли с чаши, смахнутые ловким движением. Только потом она молвила вновь:
– Мы прибудем в Храм к полудню, – и пошла к выходу.
Мауни не мог оторвать взгляда от змеившейся по брусчатке длинной накидке. Гордая, почти царственная поступь женщины… И их маленький Храм… Настоятель будет счастлив, получив монеты. И, наверняка, удостоит Мауни награды. Только где так скоро найти того, кто согласится стать женихом несчастной почившей девушки? И как бы сделать так, чтобы он не запросил слишком большую цену?
При Храме находилась небольшая лечебница, там постоянно обитал всякий сброд, из тех, кто не мог оплатить услуги хорошего доктора. Мауни понятия не имел, есть ли там неженатые мужчины, но у него особо и выбора не было, куда пойти на поиски.
Коротко обрисовав проблему встретившемуся ему на пороге лечебницы брату Хейко, огляделся по сторонам. В основном, там лежали, сидели, стояли одни старики, либо больные такого вида, что даже будь они трижды согласные стать чьим-то женихом, их не поставишь рядом с девушкой из богатой семьи. Мауни приуныл, во всех красках представив себя меж двух огней: настоятеля и матери почившей.
– Знаю! – хлопнул себя по лбу неунывающий Хейко, пожалевший собрата. – Третьего дня мы нашли на пороге Храма одного парня. Он совершенно безумен и тяжко болен, но выглядит довольно молодо. Если его отмыть, нарядить в приличную одежду и напоить, чтобы слова не мог выговорить, думаю, это решит твою проблему.
Хейко провел Мауни через всю лечебницу, мимо всех сирых и убогих, мимо стоячих, сидячих и лежачих, мимо терпеливо молчащих и тяжко стонущих, мимо ждущих и требующих, и ткнул пальцем в темный душный закуток, где на куче тряпья съежился в три погибели претендент на роль жениха. Тот был тощ, нищ и бледен, но, действительно, молод.
– Ты женат, сын мой? – поинтересовался, присев перед ним, Мауни.
Парень поднял на него огромные бездонные глаза и выговорил, задыхаясь, но довольно здраво:
– Моей матушке нагадали еще до моего рождения, что у меня будет только одна возлюбленная, которая пройдет со мной долгие годы и скрасит пребывание в Вечном Мире, но я пока не встретил ее. Я покинул родной край, отправившись на поиски своей возлюбленной, но по пути меня ограбили и едва не отправили на тот свет. Видимо, придется мне и после смерти скитаться неприкаянным, потому что не исполнил я материнских надежд.
– Думаю, я знаю твою невесту, которая скрасит твое пребывание в Вечном Мире, – слукавил Мауни, поглаживая болезного по голове.
Да, не похоже, чтобы у парня хоть когда-нибудь имелось что-то, чтобы привлечь внимание воров и разбойников, кроме надежды его матери. Видимо, поэтому несчастного и посчитали безумным. Мауни понимающе глянул на Хейко, а потом снова обратился к молодому человеку:
– Как имя твое?
– Мирас. Но откуда вам известно, что эта девушка именно моя возлюбленная, – вскинулся болящий. – При виде ее сердце мое должно отозваться и затрепетать, я услышу пение ангелов и почувствую, как уносит меня на крыльях любви!
– Сейчас мы подготовим тебя ко встрече с возлюбленной твоей, – терпеливо перебил его Мауни, – а уже потом, в полдень, ты дашь ей брачный обет, который свяжет тебя с ней в этом и том мирах.
Но Мираса это не устроило, он цеплялся за руки служителя и шептал из последних сил, что его не устроит любая девушка, что ему нужна только его суженая.
Хейко красноречиво прокашлялся. Мауни, не оглядываясь на него, бережно обнял больного парня, помогая ему подняться.
– Брат мой Хейко, не мог бы ты подготовить горячую ванну нашему сыну, праздничную одежду и легкий завтрак, – служитель похлопал по спине зашедшегося в кашле Мираса. – Через час юношу ждет судьбоносная встреча! – он только сейчас позволил себе ответить на взгляд Хейко, чуть заметно дотронувшись до звякнувшего монетами кошеля.
Когда полуденное солнце осветило внутренний двор Храма, Мауни вывел едва переставляющего ноги парня навстречу траурной процессии. За богато украшенным гробом, который несли четыре мускулистых раба, следовала скорбящая мать, под обе руки поддерживаемая двумя очаровательными заплаканными девушками, несколько разодетых дам семенили за ними, а также вышагивали мужчины с опущенными головами. Усопшую покрывал расшитый серебром и жемчугом саван.
Мауни подтолкнул вперед Мираса:
– Вот твоя возлюбленная!
Парень сделал шаг вперед, едва удержавшись от падения, приподнял саван… Лицо болезного перекосилось от ужаса, он воздел к небу руки и испустил истошный крик:
– Боже! Это не… – но тут же упал, как подкошенный.
Служитель в обрядовом облачении принялся зачитывать традиционные молитвы. Мауни поймал ободряющий взгляд Хейко, потом поднял лицо будто бы к небесам, но на самом деле к скрытому зеленью балкону, на котором с весьма довольным видом стоял настоятель, уже прикидывающий, куда направит щедрые подношения.
1
Сначала была тьма. Плотная, вязкая, беззвучная. В ней Амаль брела, надеясь найти исход. Вглядывалась широко раскрытыми глазами, но напрасно. Вытягивала вперед руку, пытаясь нащупать хоть что-нибудь – безуспешно. Поэтому девушка двигалась наугад, осторожно, надеясь, что рано или поздно придет куда-нибудь.
Амаль не удивлялась, что идет, она совсем забыла, что еще вчера видела мир, заключенный в ее спальне: квадратик неба за окном, если служанка оставляла штору не задернутой, картины на стенах, шелковый балдахин над кроватью – но была ужасно слабой, даже не способной сесть, а для телесной надобности её приходилось переносить на руках, и поддерживать, как младенца. Осознание того, что Амаль не просто стоит на своих ногах, вертикально, но и переставляет ноги – пришло позднее. Она управляла своим телом, будто долгая болезнь наконец отступила, взамен лишив девушку зрения и слуха. Равноценен ли обмен, Амаль еще не поняла.
А потом поток ослепительного белого света обрушился на ее бедную голову, заставив замереть и зажмуриться. Когда девушка наконец решилась осторожно приоткрыть глаза, то обнаружила прямо перед собой парня, стоящего напротив со стиснутыми кулаками, опущенными вниз, вытянутого в струнку, будто он приготовился взлететь, но не смог оторваться от земли. Больше вокруг ничего не было. Они: Амаль и незнакомец – стояли вдвоем в очерченном светом круге, а за пределами его простиралась тьма. Затем сквозь полное безмолвие прорезался голос, шепчущий обручальную молитву, в ней неоднократно повторилось имя девушки и еще одно – Мирас, кажется.
Когда последнее слово взлетело и погасло, будто искра, стало слышно, как где-то завывает ветер, щебечут невидимые птицы, неумелый музыкант теребит струны. Тишина растаяла.
Парень пошевелился, ошарашенно пожирая Амаль глазами. Его рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной безразличными волнами на берег. По щекам текли слезы. Девушка неверяще подхватила одну на палец, поднесла каплю к губам и слизнула. Слеза оказалась горькой на вкус.
– Кто ты такая? – прорезался голос у незнакомца.
Она попыталась ответить, но из горла не выдавилось ни звука, пришлось сначала прокашляться:
– Амаль. А ты?
– Мирас.
– Где мы, Мирас? – значит, девушке не послышалось, и в молитве упоминалось имя парня, только почему вместе с её именем, в связке? И в обручальной молитве, которую читают лишь тогда, когда одному или обоим суженым уже не суждено самим произнести друг другу обеты?
– В… Вечном Мире, – с дрожью в голосе и неверием ответил парень.
Еще несколько мгновений назад он находился во дворе Храма, полностью доверившись его служителям, ждал встречи с возлюбленной своей, а сейчас стоит рядом с той девушкой, лицо которой узрел в гробу.
Амаль ощутила злость. Та рождалась внутри, подобно смерчу: с маленькой воронки, кружащей легкие перышки, но постепенно захватывающей в свой плен все больше и больше, накапливающей силы, и обрушивающейся, в итоге, на беззащитный мир со всей беспощадностью стихии. Только девушке не на кого было направить чувство, кроме как на Мираса:
– Боже! Я умерла? Да? А ты тот, с кем меня связали брачными обетами?! Кто ты вообще такой? Полное ничтожество, не имеющее своих желаний?
Он молча переварил услышанное. Все говорило о том, что девушка права, и, значит, они супруги. Но этого просто не могло быть!
– И во сколько ты оценил свое согласие?! – продолжала кидать злые фразы Амаль.
– Что это ты имеешь в виду? – нахмурился парень.
– Да кто бы согласился по доброй воле связать свою бессмертную душу с кучей костей, обтянутой неприглядной плотью? Или и твои родные решили задобрить тебя в послесмертии? – Амаль кричала и заламывала руки.
Ей хотелось накинуться на Мираса, убить того, только вряд ли теперь это было возможно, да и дело ведь не в нем, а в Рамине – мачехе Амаль, которая, наверняка, и провернула большую часть этого дельца.
– Ты считаешь, что я купился? Что я горел желанием стать мужем незнакомой мне особы? – вскинулся в негодовании Мирас. – Или что моя мать, с младенчества сулящая мне прекрасную возлюбленную, способна продать плоть и душу сына?
– Прекрасную? Ты уверен, что не ослеп от моей красоты?! Или ты безумец? Дешевка! Тля!
– Да, если бы я знал, к кому меня ведут, сбежал бы на край вселенной! Если бы оставался хотя бы шанс отказаться, то я бы не стоял сейчас перед тобой! – парень еле сдерживал себя, чтобы также не ответить оскорблениями.
Он обошел девушку вокруг, с неприкрытым отвращением разглядывая ее. Бледная, тощая, невзрачная, ни кос, ни форм, ни обаяния. Нет! Она совсем не походила на его единственную суженную. Мирас убеждался в этом с каждой минутой все больше и больше! Но теперь ему не суждено встретить возлюбленную, поискам помешали происки бесчестных служителей Храма – Мауни и Хейко. И угораздило Мираса испустить последний дух до того, как он смог отвергнуть нежеланную!
Амаль смотрела на юношу с неменьшим неприятием. Слишком высокий, слишком жилистый, слишком смазливый, такой вряд ли в своей жизни прочел хоть пару строк, восхитился хоть одной картиной, наверняка, прожигал жизнь на полную катушку, купаясь во внимании и довольстве.
На ногах обоих новобрачных будто повисли неподъемные гири, а руки оказались связаны нежеланными обетами. Будь их души свободны, мир живых приоткрывался бы им хотя бы время от времени, но сейчас Мирас и Амаль зависели друг от друга, как нить от иглы, как кисть от холста, как перо от листа бумаги, и обязаны были пройти во врата Вечного Мира. Вдвоем! Рука об руку!
– Нет! – гневно вскричала девушка.
– Ни за что! – воздел руки парень.
Они заметались, пытаясь выйти из очерченного ярким светом круга, но тьма за его пределами вдруг стала густой, обжигающе-ледяной, колючей и смертоносной. Теперь Мирас и Амаль ощутили в полной мере смысл проклятия: «Да сожрет душу твою Великое Ничто!» Оно находилось там, за пределами светового пятна. Однако, чем больше молодые люди бросались из стороны в сторону, тем сильнее границы того стягивались и стягивались, скоро оставив лишь небольшой пятачок, на котором молодожены едва смогли уместиться, в бессилии сев, спина к спине, ибо смотреть в лицо друг другу они не могли.
Не верилось, что теперь целую вечность им страдать в компании друг друга. Амаль бормотала себе под нос все известные ругательства, но Мирас лишь вздыхал на них. Неужели ему самому не тошно? В жены досталась самая неприглядная девушка на свете, а он, как слизняк, готов мириться с этим.
2
В Вечном Мире оказалось довольно тесно. Вдобавок, нещадно сосало под ложечкой, что удивило и Амаль, и Мираса. Им всегда казалось, что на этом свете, про который раньше они говорили "тот", голода и жажды не существует. Однако ж ошибались. К тому же от сидения в неудобной позе с поджатыми ногами затекали мышцы, хотелось расслабиться, а не чувствовать своими лопатками лопатки другого человека. Сплошные неудобства, а не Вечный Мир.
– Сейчас бы глоток того питья, что предложили мне в Храме! – простонал парень.
Не то, чтобы он хотел произнести это вслух, просто так получилось. Тут же раздался оглушающий хлопок. Амаль ахнула. Обоняния коснулся узнаваемый пряный аромат, слюна полилась в горло, и во рту появилось то неповторимое мягкое послевкусие, которое запомнилось парню, а еще ощущение, что после напитка тело стало легким, подвижным, мысли светлыми, мышцы наполнились силой.
– Что это? – Кажется, девушку что-то очень удивило.
Мирас обернулся, насколько мог, и увидел, что в руках его спутница держит чашу с питьем.
– Самый вкусный напиток, который я пробовал, – с некоторым сожалением, что чаша оказалась не в его руках, ответил он.
– Когда ты пил это? – непонятно отчего гневаясь, воскликнула Амаль.
– За несколько минут до смерти, – нехотя признался Мирас. – Когда мне пообещали встречу с моей невестой, вымыли и приодели меня, а также сытно накормили.
– Ты идиот! – вскричала девушка и выбросила чашу за пределы светового круга.
Мрак тут же поглотил ее, будто и не было. А в душу парня закралась еще и горькая обида, на пару с полным разочарованием: и сама не попробовала, и ему не дала испить. Он отвернулся, напряжение сковало его плечи, даже стало больно. За что ему такое? Всю жизнь он ждал встречи с прекрасной возлюбленной, а оказался навеки связанным с этой неприятной во всех смыслах девицей.
Амаль почувствовала напряжение Мираса. Надо же, какой нежный! Хотелось фыркнуть насмешливо, но что-то мешало. Напротив, внутри откуда ни возьмись родилось чувство вины. Девушка развернулась к Мирасу и похлопала его по плечу:
– Это был яд.
– Что? – он так резко обернулся к ней, что Амаль отшатнулась и едва не вывалилась за пределы светового круга, парню удалось вовремя подхватить ее под локоть. – С чего ты взяла?
– Потому что я пила его сама. В малой дозе это питье считается лекарством, расслабляющим тело, но я сливала его во фляжку, чтобы хватило для другого, – призналась девушка, потупившись.
Мирас нахмурился, представив себе, для чего могла использовать яд эта непредсказуемая девица, явно для того же, для чего использовали его служители Храма – извести кого-нибудь.
Но Амаль, помолчав немного, добавила:
– Я просто очень устала жить.
Теперь уже ахнул Мирас. Жизнь, это свеча, зажженная Богом, и не человеку решать, когда ее потушить. Видимо, отношение юноши почувствовала Амаль:
– Не обвиняй меня. Даже надев мое платье, ты не станешь мной, чтобы судить наверняка.
Он смутился и кивнул. Была правда в словах девушки. Его душу связали с ее душой, но что творилось в ней – парень не ведал.
– Тебя растили в богатой семье, я видел. Погребальное покрывало расшито серебром и жемчугом. Мать твоя безутешна.
Амаль поморщилась:
– Не мать – Рамина мне мачеха. Она вышла замуж за моего отца, войдя в наш дом с двумя своими дочерями. Я не видела от нее ни любви, ни внимания. Она занималась лишь своими родными детьми. Пока отец ходил с караваном, я росла сама по себе, но стоило ему вернуться, Рамина находила повод очернить меня перед ним, гадина! К счастью, родитель ей не верил. А когда заболел и почувствовал, что дни его сочтены, составил завещание так, что, если я испытаю от мачехи хоть какие-то лишения, ей и ее дочерям не достанется на содержание ни гроша. Негодяйке пришлось смириться. Год мы жили с ней в состоянии холодного мира. А потом мое тело разбил необъяснимый паралич. Рамина пригласила кучу лекарей, испугавшись, что в моей болезни обвинят ее, но те, хоть и разводили руками, точно подтвердили, что мачеха к моему недугу не причастна, возможно, причина – тоска по отцу. С того дня я лежала в своей комнате, окруженная десятком сиделок и слуг, беспомощная, как младенец. Мне прописали лекарство, говоря, что капли яда вытравят болезнь и разгонят кровь по моему телу, но я не чувствовала облегчения. Однажды в особенно тоскливый день мне пришла в голову мысль использовать лекарство для побега. Я не глотала его, а сплевывала во фляжку отца, хранимую мной, как память о нем. Когда накопилось достаточно – выпила.
Девушка сникла после своего рассказа. Мирас заметил, как беспомощно, будто сломанные крылышки, топорщатся ее лопатки, как уныло висят пряди волос вдоль бледных щек.
– Твоя душа бы не нашла покоя, – шепнул парень. – Ей бы пришлось вечно бродить по свету, ища искупления за свой поступок.
– Да, – кивнула Амаль. – Но это ли не свобода, после четырех стен и клочка неба с рваными облаками за окном – единственное, что позволила мне мачеха!
И такое неистовство послышалось в ее словах, что, казалось, повеял ветер. Он звал за собой. Во тьму. Манил бесконечными дорогами, неоткрытыми землями, странствиями и страстями. Только разве возможно прочувствовать их, будучи неприкаянной душой? Зная, что все человеческое отныне не для тебя? Что родные твои при виде тебя ощутят лишь страх и сомнения в своем рассудке?
Мирас не сдержал порыва и обнял Амаль. Она дернулась поначалу, а потом смирилась и доверчиво, свернувшись маленьким клубочком, прижалась щекой к тому месту, где раньше билось сердце.
3
Сидя в объятиях друг друга, Амаль и Мирас задремали. И сон в послесмертии ничем не отличался от того сна, когда они жили, разве что спали они не на перинах и простынях. Проснувшись почти одновременно, обнаружили, что световой круг немного вырос в диаметре, теперь можно было не скрючиваться в три погибели, сесть удобнее, а если не хочется, встать и размяться за пару-тройку шагов.
– А ты? – вдруг поинтересовалась Амаль. – Чем жил?
Мирас задумался. Главной мечтой и надеждой его жизни – являлось найти предсказанную суженную. Но правильно ли будет это рассказывать девушке, ставшей его женой в послесмертии? Не огорчит ли ее эта весть?
Пока он размышлял об этом, Амаль, подняв лицо и воздев руки попросила яство, которое ее отец готовил лично, и флягу с водой. Мирас едва успел подхватить рухнувший на него с небес горячий пирог, ароматный, истекающий мясным соком, обжигающий пальцы. Фляга же, запотевшая от ледяной воды, просто свалилась рядом, хорошо, что не на голову.
Амаль оборвала подол одной из юбок и расстелила наподобие скатерти, давая Мирасу возможность положить пирог. Они ломали его и ели, без ножа и вилки, запивая прямо из фляги, будто бродяги, не ведающие приличий. Отсутствие приборов нисколько не смущало молодоженов. Напротив, происходящее даже нравилось им. Или они были настолько голодны?
– Твой отец и правда пек такие пироги? – насытившись, поинтересовался парень.
– Несколько раз, – кивнула девушка. – Когда мы еще жили вдвоем, ведь моя мать умерла при моем рождении. Или, когда он уже женился на Рамине, но нам хотелось насладиться общением друг с другом, и мы уходили в путешествие, через лес, по затерянной тропе, к охотничьему домику, и проводили там час или день, или три. Мачеха и ее дочери считали такое времяпрепровождение скучным и плебейским. А нам нравилось. Отец разжигал камин, месил тесто и пек такой пирог, – она со вздохом положила в рот последний кусочек, прожевала. – И запивали мы всегда сладкой водой из протекающего рядом с домиком ручья. Вкус детства. А что насчет тебя?
Мирас вновь посчитал неуместным рассказывать, какими яствами его баловала матушка: простыми, но приготовленными от души, с оставленными лучшими кусочками для любимого единственного сына, ведь у Амаль материнской любви не было. Юноша просто коротко пожал плечами, мол, ничего особенного.
Настаивать Амаль не стала. Допила последний глоток воды из фляги и без особых раздумий выбросила ее во тьму. Та поглотила вещь с тихим чавком, на миг показавшись зверем, выжидающим, пока его побалуют лакомством.
Но, оказывается, Мирас рано расслабился. Амаль села, глядя ему прямо в глаза, и приговорила:
– Однако хоть что-то же я должна знать о тебе, муж мой, – с особым упором, иронией выделив обращение.
Да, как ни прискорбно осознавать, он супруг этой девушки, и она сейчас разделила с ним сытную трапезу, они заключены вместе в Вечном Мире, который оказался ограничен для них живым, казалось, пятном света. Парень прикинул, что может поведать о себе, не задев тонких струн души девушки, прочистил горло, будто готовился к долгому повествованию:
– Я родился далеко от твоего города. Жил не в такой роскоши, как ты, но моя семья не голодала, – он решил упустить тот момент, что его семья состояла лишь из него самого и матери, которая была единственной дочерью местного учителя и женой не слишком известного в мире художника, умерших в один год от страшного мора, не увидевших внука и сына соответственно, но оставив после себя дом и небольшое наследство, разумно тратив которое, можно жить, не бедствуя. – Любил читать, пытался рисовать. А однажды отправился в путь, – Мирас запнулся, – повидать свет, но на меня напали разбойники, ограбили и бросили на дороге, посчитав, что я умер. Очнувшись, я дополз до ворот Храма, в котором потом нас и сочетали браком.