Больше, чем я бесплатное чтение
![](/img/b/70770.jpg)
Sarah Weeks
Soof
Перевод с английского А. Пеховой
Published by arrangement with Pippin Properties, Inc., through Rights People, London and The Van Lear Agency SOOF by Sarah Weeks (c) 2018 by Sarah Weeks
© Пехова A.C., перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019
Глава 1
Больше, чем птица любит петь
Я увидела белого кролика с опущенным ухом. Он перепрыгивал через огромную ложку со взбитыми сливками. По крайней мере, так мне казалось. Все утро я пролежала на кровати в старом ржавом папином пикапе и смотрела на облака. Указательным пальцем я стукнула кончик своего носа один, два, три раза и вспомнила, что я забыла нанести солнцезащитный крем.
– Аврора! – позвала меня мама из дома. – Обед!
– Иду! – отозвалась я, но не пошевелилась. Я была занята. Я смотрела, как кролик превращается в девочку с пышным белым бантом в волосах. Линдси Тоффл, моя одноклассница, которая сидела за партой прямо передо мной, иногда носила такой бант. Он был такой большой, что мне приходилось наклоняться, чтобы увидеть написанное на доске.
Облака разорвались на части и уплыли, но я все еще лежала и думала о Линдси Тоффл. Она была самой популярной девчонкой в моем классе. Она меня совсем не любила. Возможно, это из-за того, что однажды в детском садике я ее ущипнула, но, во-первых, это было очень давно, и, во-вторых, у нее даже следа не осталось. Основной же причиной, почему Линдси Тоффл не любила меня, было то, что я была странной.
Иногда от нечего делать я скакала на одной ноге или размахивала руками словно птица. А бывало и так, что также от нечего делать я разговаривала с английским акцентом или на придуманном мной языке, который я назвала Няшный. Я надевала футболки наизнанку, потому что мне мешали бирки, даже если мама их отрезала. Мне нравилось все считать, у меня чесались руки закрасить все буквы О в словах, а еще у меня была дурацкая привычка делить предложения на две части, используя слова (первое) и (второе).
– Аврора! – снова позвала меня мама.
– Иду!
Я выбралась из пикапа и отряхнулась. Бяка был словно одержим, он энергично рыл яму в углу двора, выбрасывая грязную землю между своих задних лап. Когда я свистнула, он прекратил копать и тут же побежал ко мне. Бяка был самым милым, самым умным, самым преданным псом на свете, и если этого было недостаточно, чтобы любить его, то вот еще – внутренняя сторона его ушей пахла попкорном.
Я открыла дверь.
– Только после вас, господин, – сказала я, растягивая и коверкая звуки, чтобы звучать как иностранец. Бяка вошел вместе со мной на кухню и как обычно шлепнулся на пол возле моего стула.
– Думаешь, я не заметила, что вы там в сговоре? – сказала мама, ставя передо мной миску томатного супа и половинку зажаренного бутерброда с сыром. – Если бы каждый раз, когда ты «случайно» роняла кусочек еды на пол, мне давали монетку, я бы стала очень богатой женщиной.
Мой папа говорит, что мамины родители назвали ее именно Руби, потому что они сразу поняли, что она настоящая драгоценность, когда впервые увидели ее. Ей нравится, когда он так говорит. Я это точно знаю, потому что в этот момент ее глаза блестят.
– Как дела с одеялом? – спросила я, откусывая уголок бутерброда. У меня была целая система – сначала уголки, потом несколько маленьких равномерно расположенных укусов по краю бутерброда, чтобы это было похоже на волны. Я отсчитывала шестнадцать укусов, включая уголки.
Одеяло было для Хайди. Когда она была девочкой, она некоторое время жила с моими родителями, меня тогда еще не было. Хайди была уже не девочкой; она выросла и вышла замуж за очень высокого мужчину по имени Пол. Одеяло было для будущей дочки Хайди, малышка родится в июле.
– Я почти закончила с каймой, – ответила мне мама. – Не знаю, узнает ли Хайди ткань. Я сшила его из занавески, которая висела в твоей комнате, а потом в задней спальне. Раньше Хайди там спала.
– Я знаю, – сказала я, стукнув край стола один, два, три раза. Это было еще одной моей странностью. Я всегда стучала по чему-нибудь только три раза, потому что три – мое любимое число.
Я никогда не видела Хайди, но слышала много историй про нее. Была одна история про мармеладки и одна про монетки, которые застряли в пылесосе. Была еще история про то, как мама Хайди пыталась научиться пользоваться автоматическим консервным ножом и история про соседку Хайди Бернадетт, которая заключила пари с моим папой, что Хайди десять раз подряд угадает в подбрасывании монетки, не сделав ни единой ошибки. Я слышала истории про Хайди так часто, что выучила их все наизусть. Но моя любимая история была про меня. Мама всегда рассказывала ее вот так:
«Мы ждали своего малыша очень долго. Мы уже потеряли всякую надежду. Но однажды в городе появилась незнакомка, она точно упала с неба. Ее звали Хайди Так. Она выглядела как обычная девочка, но на самом деле внутри нее текла целая полноводная река удачи. Хайди была в городе совсем недолго, но ее появление навсегда изменило наши жизни. Перед тем как уйти, она оставила удачу твоему папе и мне, а следующей зимой, одним снежным утром понедельника, на свет появилась ты».
Вот так. Вот и вся история. Но ее посыл предельно понятен и очевиден: моим родителям подарили целую кучу удачи, а они все потратили на меня.
Бяка заскулил. Так он говорил мне, что устал ждать.
– Ним-ном-ним-ном-ням-ням, – сказала я.
– Перевод, пожалуйста, – ответила мама. Она привыкла, что я говорю на Няшном.
– Можно мне, пожалуйста, немного молока? – спросила я.
Мама открыла холодильник и достала коробку молока. Пока она стояла ко мне спиной, я воспользовалась случаем и бросила Бяке поджаренную корочку от бутерброда. Он быстро ее проглотил.
– Трудно поверить, что Хайди уже настолько взрослая, что скоро сама станет мамой, – тоскливо сказала мама, открыв шкаф и достав оттуда высокий стакан с нарисованными на нем веселыми ромашками. – Кажется, только вчера она сидела за этим самым столом и ела черничные блинчики.
– Это были не черничные блинчики, – поправила я, – а обычные блинчики с черничным сиропом.
– И правда, – ответила она.
– Это было в тот день, когда Хайди рассердилась на папу из-за того, что он поехал в «Хиллтоп Хоум» без нее. Но потом он вернулся и отвез ее туда. Тогда она впервые встретилась со своим дедушкой.
Мама кивнула и поставила напротив меня стакан и витаминки. На маме был желтый фартук, который я подарила ей на День матери в прошлом году.
– Мне кажется, тебе не хватает витамина Д, – сказала она. – Тебе надо его пить, чтобы твои косточки были крепкими.
– Не переживай, мам, – сказала я, стукнув пальцем по блестящей оранжевой таблетке три раза. – Мои кости в полном порядке.
– Мамам нужно переживать, – объяснила она, наливая молоко в мой стакан.
– Папа так не думает. Он говорит, что переживать – это все равно, что качаться на кресле. Ты это делаешь, просто чтобы как-то провести время. Бесполезное занятие.
Мама вздохнула. Она устала, что все постоянно говорят ей не переживать, особенно папа.
– Сделай мне небольшое одолжение, выпей свои витамины, хорошо? – сказала она.
Она сняла свой фартук и повесила его на крючок в чулане. Я закинула витаминки в рот и быстро сделала три глотка из стакана молока, чтобы они отправились прямо ко мне в живот. Мысли о Хайди, которая ела те блинчики, привели меня к мыслям о дедушке Хайди. Он был главным в том месте, где работала мама до моего рождения.
– Глаза Турмана Хилла были такого же оттенка голубого, как кусок морского стекла, что Бернадетт хранила в своей шкатулке с украшениями, – процитировала я как ни в чем не бывало.
Мама повернулась и уставилась на меня.
– Что? – сказала я. – Хайди сказала это, когда увидела его в первый раз, не так ли?
– Слово в слово. Почему ты запоминаешь такие маленькие неприметные детали, но забываешь наносить солнцезащитный крем, когда выходишь на улицу?
– Прости, мам, – сказала я и начала обгрызать новую череду волн по краешку моего бутерброда.
– После обеда зайду в аптеку и куплю лосьон с алоэ, – сказала мама.
– Ты могла сказать, что у Хайди есть целая куча удачи, только взглянув на нее? – спросила я, как только закончила делать волны. В этот раз четырнадцать укусов, потому что уголков уже не было.
– Нет, – ответила мама. – Но все-таки хорошо, что она у нее была, иначе бы у нас не было тебя.
Моя мама всегда так делала – связывала историю Хайди с моей. В большинстве случаев мне было все равно. Но иногда мне было интересно, каково это – иметь полностью свою собственную историю, а не делить ее с какой-то девочкой, которую я даже никогда не видела.
Я доедала последнюю ложку супа, когда папа вошел на кухню с целлофановым пакетом, полным замороженной рыбы. Он был все еще в своей рабочей форме, но оставил кепку в машине.
– Даже не думай засунуть эту рыбу в мою морозилку, Рой Франклин, – предупредила его мама.
– Они в двойном пакете, Руби, – сказал он и поцеловал ее в щеку. – Поверь мне, они почти не пахнут. Да и к тому же, они полежат всего лишь до завтрашнего утра. Мы с Рори завтра рано утром собираемся пойти на озеро. Так, малышка?
Мой папа был шерифом Либерти. Он был высокий и красивый, с густыми коричневыми усами, из-за которых иногда было сложно сказать, серьезный он или просто водит тебя за нос. Когда он дежурил, он носил пистолет в кобуре, а на ремень его брюк была прицеплена пара наручников. Он носил большую серую шляпу и золотой значок. Некоторые люди боялись его, когда он заходил в комнату или ехал по улице на своей черно-белой полицейской машине. Но все, кто знал его, понимали, что под этой сияющей золотой звездой скрывается нежное и теплое сердце, как обеденные булочки в столовой Либерти.
– Можно Бяка поедет с нами? – спросила я.
Услышав свое имя, Бяка оживился и его хвост несколько раз стукнул по ножке моего стула.
– Ни в коем случае. Он распугает всю рыбу, – жаловался папа, открывая дверцу морозилки и бросая внутрь пакет с наживкой.
– Рой! – проворчала мама, игриво крутя перед ним полотенцем. – Что я тебе говорила про эту рыбу?
Он улыбнулся и увернулся от полотенца.
– Поверь мне, Руби, это меньшее из двух зол, – сказал он, в танце убегая от нее. – Единственное, что может пахнуть хуже, чем замороженные мальки – это оттаявшие мальки.
Она рассмеялась и снова замахнулась на него полотенцем.
– Спаси меня, Рори! – кричал мой папа, прыгая за моим стулом в наигранном ужасе.
– Только если Бяка поедет завтра с нами на рыбалку, – сказала я. – Правильно, мальчик?
Бяка откинул голову назад и завыл в знак согласия.
Мама снова слегка ударила папу полотенцем. Но на этот раз, вместо того чтобы увернуться, мой папа схватил конец полотенца и потянул маму к себе.
– Семейные обнимашки! – закричал он, я спрыгнула со стула и присоединилась к ним. Мы сплелись руками вокруг друг друга и Бяка снова завыл, отчего все засмеялись.
Том самый момент, когда мы все вместе обнимались на нашей кухне, обрамлен в моих воспоминаниях в золотое свечение, как рамка на картине. В нашей семье не было чего-то необычного. Мы были самой обычной сплоченной семьей, но потом произошло кое-что, разрушившее мой мир. И все началось с серебряного браслета с подвесками Линдси Тоффл.
Глава 2
Больше, чем рыба любит плавать
– Руби, ты это видела? – спросил папа на следующее утро, указывая пальцем на статью с первой полосы воскресной газеты. – Они сносят Хиллтоп Хоум.
– Как жалко, – сказала мама, поглядывая на картинку через папино плечо. – В свое время там было очень красиво.
Папа усмехнулся.
– Они пишут, что на его месте скоро построят супермаркет. Вот как раз только этого нам и не хватало.
– Рой, тебе подлить кофе? – спросила мама. – Могу еще сварить.
Я уже давным-давно оделась и собралась.
– Пап, кажется, ты говорил, что утром первым делом мы поедем на рыбалку, – проворчала я. – Уже почти восемь!
Папа сложил газету и встал, отодвинув стул назад.
– Малышка, ты набери мальков, а я схожу за удочками, – сказал он.
Я помогла загрузить коробку для снастей, сеть и другие штуки в кузов пикапа, и в рекордно короткое время мы уже катились по дороге, а мама кричала нам вслед:
– Эй, вы двое, повеселитесь там хорошенько!
– Точнее трое! – я высунулась из окна вместе с Бякой и помахала маме на прощание.
Спустя двадцать минут мы сидели в лодке и смотрели, как наши красно-белые поплавки медленно качаются на блестящей зелёной поверхности озера Барлетт. Бяка внимательно следил за удочками, огрызаясь на пролетающих мимо слепней.
– Твоя мама сказала, что вчера вечером она проезжала мимо дома Тоффл, – сказал папа, крутя катушку и выпуская немного лески. – Похоже, у них была вечеринка.
– Вчера у Линдси был день рождения, – объяснила я.
– Я так и думал. А почему тебя не позвали?
– Позвали, – ответила я, – но мне не захотелось идти.
Когда я обнаружила розовый конверт на своей парте, сначала я обрадовалась. Линдси никогда не приглашала меня на свои вечеринки. В этот раз она позвала весь класс, даже мальчиков. Я слышала, что будет диджей и шоколадный фонтан с клубникой – я видела такой по телевизору и очень хотела попробовать. А потом во время физкультуры я случайно подслушала разговор Линдси с подружкой. Она пригласила меня только из-за того, что её попросила мама. Когда мы вернулись в класс, я порвала приглашение и выбросила его. Даже клубника в шоколаде не могла заставить меня пойти куда-то, где мне не рады.
У папы начало клевать, но когда он смотал леску, на крючке не было ничего, кроме клубка зелёных водорослей.
– Кажется, сегодня на ужин будет салат, – сказал он.
Я рассмеялась.
– Даже если мы и поймаем рыбу, мы не понесем ее домой, – сказала я. – У мамы будет истерика. По-моему, она собиралась приготовить мясной рулет с картофельным пюре.
– Я знаю, – сказал папа. – Это была шутка.
Мы посидели немного молча, лишь вода мягко билась о борта лодки. Затем папа откашлялся. Я поняла, что сейчас что-то будет.
– Как дела в школе? – спросил он.
– Как обычно, – насторожившись, ответила я.
– Ничего нового?
– На этой неделе болел Дэнни Лебсон, так что теперь у меня самая высокая посещаемость в классе. Мистер Тэйлор сказал, что если я продолжу в том же духе, то в последний день школы он испечет для меня вишневый пирог.
– Здорово, – сказал папа, но по нему было видно, что он все еще о чем-то думает. – Я говорил тебе, что когда я был твоего возраста, меня дразнили из-за зубов?
– Да у тебя же вроде вполне нормальные зубы, – ответила я ему.
– Конечно, они нормальные, но раньше я носил брекеты. Соседский мальчишка, которого звали Стиви Притчетт, называл меня Могильщик Франклин.
– Почему?
– Он говорил, что мои зубы настолько кривые, что мой рот выглядит как кладбище со старыми перекошенными надгробными плитами.
– Это жестоко, – ответила я.
Он кивнул и посмотрел на меня.
– Иногда дети бывают жестокими.
Я вздохнула. Ну вот мы и приплыли. Вот то что-то, что я чувствовала.
– У нас сейчас будет разговор в мамином стиле? – спросила я.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, ты знаешь. Когда она спрашивает, не задирают ли меня дети в школе, потому что я странная, а я отвечаю ей, нет, они просто не обращают на меня внимание, а она спрашивает, не обижает ли это меня, а я отвечаю, что совсем нет, но она не верит мне, поэтому снова спрашивает, а я отвечаю, что привыкла к этому, а потом она очень огорчается.
По выражению папиного лица я догадалась, что папа понял, о чем я говорила.
– Мы с твоей мамой очень хотим, чтобы ты была счастлива, – сказал он.
Ну и ну. Я уже привыкла к тому, что мама постоянно меня опекает, а теперь еще и папа?
– Вот в чем дело, пап, – сказала я. – Вы не можете переживать вдвоем, потому что это уже совсем перебор. Вспомни, когда на крыше скапливается слишком много снега, тебе приходится лезть наверх, чтобы почистить ее. Так уж вышло, что мама очень беспокойная, потому что по-другому она не умеет. Значит, тебе, наоборот, нужно быть спокойным человеком, который не переживает по любому поводу.
– Я попробую, – сказал он. – Можно теперь я закончу свой рассказ?
Я пожала плечами и он продолжил.
– Однажды по пути из школы домой я встретился со Стиви Притчетом, он шел навстречу мне. По выражению его лица было понятно, что ему не терпелось сказать что-то очень обидное. Но вместо того, чтобы как обычно развернуться или перейти на другую сторону дороги, я залез в карман и достал оттуда пакетик «Ригли».
– Что такое «Ригли»? – спросила я.
– Что-то типа жвачки.
– Почему она называется «Ригли»?
– Это неважно, – сказал он. – Короче, у меня осталась всего одна жвачка в упаковке. Я протянул ее Стиви и спросил, не хочет ли он. Он довольно удивился, но жвачку взял, поблагодарил меня и пошел дальше.
– Дай-ка угадаю. После этого ты и Стиви Притчетт стали лучшими друзьями?
– Может и не лучшими, но мы точно подружились, – сказал он.
– А где он сейчас? – спросила я.
– Не знаю точно. Его семья уехала из города после школьного выпускного, и мы потеряли связь друг с другом.
– Вот будет смешно, если Стиви Притчетт стал стоматологом! – сказала я.
– А? – папа наклонил голову.
– Ну он же говорил, что у тебя кривые зубы, – объяснила я. – Понял?
Не успел он ответить, как я почувствовала жесткий рывок, и кончик моей удочки опустился так низко, что я подумала, что она вот-вот сломается. Я знала, что нужно делать. Я вытянула руки и потянула удочку вверх и в сторону, чтобы вытащить крючок из воды.
– Умница, Рори! – закричал папа, доставая сачок. – Теперь мягко и медленно наматывай. Кажется, тебе попалась крупная рыбка!
Рыба уверенно боролась, но я не торопилась и ждала, когда она устанет, чтобы ее было легче опустить в сачок. Когда она была уже достаточно близко, папа наклонился за борт лодки и подхватил ее.
– Что это? – спросила я, морща нос от этой отвратительной коричневой штуки, что барахталась и вертелась в сачке.
– Сом, – ответил мне папа. – Думаю, килограмма на два потянет, а может даже на три.
Бяка был в таком восторге, что чуть было не опрокинул нас, пытаясь добраться до рыбы, чтобы понюхать ее.
– Что это за толстые штуки, что торчат у нее из морды? – спросила я.
– Усы, – ответил папа. – Не бойся. Это плавники, но их лучше не трогать. Они очень острые, особенно тот, что прямо за его головой.
– Как ты понял, что это он, а не она? – спросила я. – Из-за усов?
– Нет, у всех сомов есть усы. Только у самцов голова больше, а тело у них узкое.
К несчастью, сом проглотил крючок, поэтому папе пришлось вытаскивать его плоскогубцами. Я не знала, что рыба умеет разговаривать. Он громко возражал, издавая какой-то ужасный отрывистый звук, пока папа доставал из него крючок. Потом он выбросил рыбу обратно в воду. К тому моменту Бяка был так взволнован, что я думала, он прыгнет за рыбой в воду.
– Успокойся, парень, – сказала я, взяв его за ошейник и оттаскивая его от края лодки. – Ты что, забыл, что ты больше не щенок?
Мы не знали точно, сколько было лет Бяке. Ему уже точно должно было быть девять лет, потому что когда мы взяли его, мне было три. Это было накануне Рождества. Мой папа уже собирался уезжать с полицейской станции, как какой-то человек привел бродягу. Он сказал, что нашел его на Трассе 52. У собаки не было ошейника и медальона с информацией о владельце, и так как в приюте для животных на Рок Хилл никто не поднимал трубку, мой папа решил, что ничего другого не остается, кроме как забрать собаку домой.
– Бяка! – произнесла я, увидев эту собаку.
Моя мама опешила.
– Рой, ты это слышал? – закричала она. – Она почти сказала собака'. Аврора, скажи собака. Скажи собака.
– Бяка! – снова повторила я.
Многие дети в возрасте трех лет говорили уже целыми предложениями, но я всему училась медленнее остальных.
– Бяка! Бяка! Бяка! – кричала я, а моя мама радостно хлопала в ладоши.
Имя привязалось, и никто не вызвался поменять его. Бяка стал официальным членом семьи Франклинов. Ему не разрешалось спать на мебели, поэтому он спал на тряпичном коврике на кухне. Когда мои родители ложились спать, я часто прокрадывалась из своей комнаты, чтобы полежать с ним за компанию. Утром моя мама заходила на кухню, а мы с Бякой крепко спали на коврике в обнимку, свернувшись калачиком.
Я понятия не имела, чем занимался Бяка весь день, пока я была в школе, но он всегда ждал меня возле двери, когда я приходила домой. Жаль, что нельзя было приводить его с собой в школу. Ему бы понравилась столовая. Люди там всегда роняют что-то на пол. Кроме того, он бы составлял мне компанию. Бяка всегда понимал меня, а я его. Он не волновался, достаточно ли у меня друзей и никогда не докучал мне, что я не нанесла солнцезащитный крем. А я не ругалась на него за то, что он катался в чем-то липком или чуть не перевернул нашу лодку, пока мы рыбачили.
Ужасный старый сом – единственное, что мы поймали тем утром в озере Барлетт, но мне было все равно. Мне было радостно просто потому, что рядом со мной был Бяка и я могла провести немного времени наедине с папой. Обычно он уходил на работу, когда я еще спала, а приходил, когда я уже спала. Мне было легко общаться с ним, и нам нравилось смешить друг друга. Когда мы закончили рыбачить, мы затащили лодку на берег и заправили весла внутрь, прямо как моя мама заправляет внутрь кончики крыльев индейки, чтобы они не пересохли во время запекания. Папа бросил якорь – старая банка кофе «Максвелл Хаус», наполненная цементом – прямо на землю и накрыл лодку выцветшим синим брезентом.
– Он лежит неровно, – сказала я, показывая пальцем на уголок брезента, что висел немного дальше от края лодки, чем остальные.
– Достаточно? – спросил папа, подтянув его.
Я кивнула и стукнула по кончику моего носа один, два, три раза.
– Пап, если я задам тебе вопрос, ты обещаешь дать на него честный ответ? – сказала я, когда мы загружали всякие штуки в кузов пикапа. – Это была мамина идея рассказать мне историю про Стиви Притчета?
Папа повесил голову.
– Возможно, – сказал он застенчиво.
– Я так и знала!
– Она переживала, что ты можешь расстроиться, когда узнаешь, что Линдси не позвала тебя на вечеринку.
– Но она позвала, – ответила я.
– Я знаю. Может, в следующий раз ты пойдешь. Самый простой способ, чтобы подружиться – вести себя как друг.
– Как ты и Стиви Притчетт? – сказала я.
– Как я и Стиви Притчетт, – согласился он.
– Давай как-нибудь повторим, малышка? – сказал папа несколько минут спустя, как мы залезли обратно в пикап.
– Хорошо, – сказала я. – Вместе с Бякой, так ведь? Ты должен признать, он был хорошим мальчиком. Правда, Бякочка?
Я потрепала его по его гладкой черной морде, а он закрыл глаза от удовольствия. Те, кто говорят, что собаки не умеют улыбаться, не знают, о чем они говорят.
По пути домой мы включили радио на полную громкость и подпевали так громко, как только могли. Мы придумывали смешные слова к песням, которые мы не знали. Бяка лежал на сиденье между нами и мирно посапывал.
Я до одури любила эту собаку. Он был моим лучшим другом. Я даже не могла представить, каким бы был мир, если бы его не было рядом.
Глава 3
Больше, чем колокольчик любит звенеть
Утром понедельника Линдси Тоффл, вальсируя, зашла в класс. У нее на руке был серебряный браслет с подвесками, который подарила ей ее бабушка на день рождения. Он был куплен в каком-то модном ювелирном магазине в Нью-Йорке, и Линдси не переставая хвасталась, как дорого он должен был стоить.
Во время чтения про себя она сняла браслет и оставила его на столе, а сама пошла в туалет. Я не смогла удержаться и схватила его. Я не планировала своровать его – я просто хотела рассмотреть подвески поближе. Там был маленький морской конек, куриная грудная косточка, чашка и блюдце, сердце, пронзенное стрелой, музыкальная нота и маленький серебряный колокольчик. Подвески свисали как капельки росы с паутинки.
– Кто тебе разрешил это трогать? – закричала Линдси, вернувшись в класс и вырвав браслет у меня из рук. Перед тем как надеть его обратно на руку, она потрогала все подвески и проверила, все ли на месте.
Потом во время перемены я заметила, что на земле лежит что-то блестящее. Когда я наклонилась, я поняла, что это маленький серебряный колокольчик. Должно быть, сцепление ослабилось, и он отвалился от цепочки. С того самого момента, как папа рассказал мне историю про Стиви Притчетта, я все время думала, каково это – иметь еще одного друга, кроме Бяки. Кого-то, с кем я смогу поговорить, и кто на самом деле бы мог говорить. Может быть, серебряный колокольчик станет моей пластинкой жвачки «Ригли». Может быть, когда я верну подвеску Линдси, она поймет, что я не так уж и плоха и она захочет стать мне другом. Может быть, к тому времени, как мы перейдем в среднюю школу, мы даже станем лучшими подругами. Я была так взволнована, что у меня перехватывало дыхание.
По словам моей мамы, я всегда отличалась от остальных детей. Когда я была совсем крохой, я была чувствительна к громким звукам. Я могла закричать и закрыть уши руками, когда в продуктовом магазине делали объявление по громкоговорителю. Моя мама купила мне самую маленькую пару наушников, которую она только могла найти, и я носила их всегда, когда отправлялась с ней по магазинам или если она включала блендер или пылесосила.
По соседству с нашим домом не было детей моего возраста, поэтому мама загружала сумку всякими вкусностями и формочками для игры в песочнице и везла меня на детскую площадку в нескольких километрах от дома. Так как я была единственным ребенком в семье, я не привыкла находиться в компании других детей и я не очень их любила. Мама следила за мной как соколиха. Если я толкала маленькую девочку, которая подошла ко мне в песочнице слишком близко, или рычала на мальчика постарше, который пытался столкнуть меня с лестницы, она тут же вмешивалась, объясняя всем, кто слушал, что я не хотела никого обидеть, просто я сильно дорожила своим личным пространством.
Я не любила делиться и могла постоять за себя, если кто-то вдруг захотел потрогать мои вещи, пиная и размахивая руками. В конце концов люди начали избегать нас. Они вытаскивали своих детей из песочницы или качелей, когда видели, что идем мы. Я была абсолютно счастлива играть в одиночку. На самом деле, мне так даже больше нравилось, но моей маме было трудно принять это. Она перестала водить меня на площадку, но вместо этого купила качели и сделала песочницу во дворе.
Когда мне исполнилось пять лет, мама сказала папе, что мне лучше подойдет домашнее обучение.
– В конце концов, Хайди тоже была на домашнем обучении, и посмотри, какой она стала, – спорила она.
Я не могла себе представить ничего лучшего, кроме как быть целыми днями дома с моей мамой и Бякой, но папа решительно воспротивился.
– Она никогда не научится твердо стоять на своих двух ногах, если рядом всегда будешь ты, готовая поймать ее, даже если она не падает, – объяснял он ей.
Я не плакала, когда мама высадила меня в первый день у ворот детского садика. Но телефонные звонки начались почти сразу же. Я не только покусала Линдси Тоффл во время занятия, но еще я как по сигналу закатывала истерики. А еще я устраивала побеги.
Наш дом находился в пятнадцати километрах от школы, но это не мешало мне сбегать из школы. Когда что-то происходило не по моему сценарию, я бежала домой, не оглядываясь назад. Я бежала недостаточно быстро, чтобы убежать от взрослых, но некоторым точно пришлось попотеть, чтобы меня догнать. Как только кто-то замечал меня, они кричали: «Аврора убегает!» Спустя несколько минут меня возвращали в школу и вели в кабинет директора. В тот первый год я провела много времени, сидя на стуле в кабинете директора и разговаривая с миссис Строгейт, школьным консультантом. Именно она посоветовала, чтобы меня обследовали.
– Зачем? – спросил мой папа. – Рори уже читает целые книги, хотя ей всего пять.
Моя мама положила свою руку на папину и сжала ее.
– Это не будет лишним, Рой, – сказала она.
Я прошла тест на 10 и еще кучу разных тестов, со всеми из которых я великолепно справилась.
– Кажется, у нас тут маленький гений, Руби, – гордо сказал мой папа.
– Но у нее вообще нет друзей, – ответила она.
К концу этого года я перестала сбегать и научилась контролировать свои эмоции, но было уже слишком поздно. Либерти – маленький городок. В моем классе было всего лишь пятнадцать детей, одного из которых я покусала. У всех уже сложилось представление обо мне.
На следующий год моя первая учительница, миссис Раттнер, сказала на родительском собрании, что во время переменок я играю одна. И еще она заметила, что я часто трогаю свой нос и иногда разговариваю сама с собой.
Вечером после собрания мама сказала папе, что она записала меня на прием к психологу в Миддлтауне.
– Руби, ты что, серьезно? – спросил папа. – Она же просто ребенок.
Когда моя мама подошла к папе и сжала его руку, он понял, что спора не выйдет.
В кабинете доктора Харриса пахло смесью салями и пота. Пока он задавал мне кучу всяких вопросов, мы играли в настольную игру.
– Аврора, что тебе нравится в школе больше всего?
– Возвращаться домой, – ответила я.
– А что на втором месте?
– Питьевой фонтанчик, – сказала я.
– Почему? – спросил доктор Харрис.
– (Первое) вода очень холодная и (второе) если люди слишком сильно нажимают на кнопку, вода брызгает им в лицо. Если вам интересно, то третье, что мне нравится в школе – это Генриетта, а четвертое – Гордон.
– Генриетта и Гордон учатся в твоем классе? – спросил доктор Харрис.
Я хихикнула. Генриетта – это кролик, который жил в кабинете директора, а Гордон был сторожем.
– У него есть длинный шест с теннисным мячиком на конце, чтобы оттирать следы от ботинок на полу, – объяснила я. – Один раз он разрешил мне попробовать. Его любимая еда – сыр пименто, а моя – вафли. А ваша?
– Маслины, – ответил доктор Харрис и что-то записал в свой блокнот.
Когда мы закончили, доктор Харрис пригласил мою маму в кабинет.
– Ну как все прошло? – спросила она, усаживаясь на краешек дивана. Ее руки ерзали на коленях, как пара маленьких беспокойных птиц.
– Очевидно, Аврора очень умна, – ответил доктор Харрис моей маме. – Она ясно выражается и у нее тонкое чувство юмора, но, как и многим единственным детям в семье, мне кажется, ей гораздо комфортнее в компании взрослых, нежели детей.
– Вы сможете ей помочь? – спросила моя мама.
– Помочь мне с чем? – запротестовала я. – Мне всего шесть, а я два раза выиграла у него в настолки!
Доктор Харрис рассмеялся.
– Терапия – это очень долгий и затратный процесс, миссис Франклин, – ответил он маме. – Видно, что Аврора живет своей жизнью, но мне кажется, она вполне с этим счастлива.
– Я была бы еще счастливее, если бы здесь был Бяка, – сказала я. – Но вот только он может расположиться на вашем коврике и потом не захочет уходить.
– Учителя в школе говорят, что Аврора не общается со сверстниками, – объяснила мама. – И еще у нее есть некоторые странные привычки.
– Да, я заметил, что она дотрагивается до носа, – сказал доктор Харрис. – Повторяющееся поведение – обычная реакция на стресс.
Мне стало скучно слушать эту беседу.
– Можно я закрашу О? – спросила я, указывая на стопку журналов на столе доктора Харриса.
Он смутился.
– Что закрасишь?
Мама открыла сумочку и достала шариковую ручку.
– Вы не возражаете? – спросила она, взяв журнал «Психология сегодня» с верха стопки. – Это пока развлечет ее, а мы спокойно закончим разговор.
Я легла на коврик и начала закрашивать три глянцевые О на обложке, пока моя мама наконец-то решилась задать вопрос, из-за которого она не спала по ночам.
– Раньше я работала в одном месте в Либерти, которое называется «Хиллтоп Хоум». Может быть, вы слышали о нем? – начала она. – Там было много людей с аутизмом и синдромом Аспергера, поэтому я могу распознать их признаки. Я часто думала… Помните, мы обсуждали по телефону, что у Авроры есть значительные задержки в развитии, и она демонстрирует другое характерное поведение. Как вы считаете, возможно ли, что у нее…
– Особенности развития? – сказал доктор Харрис. – Нет, я так не считаю.
– Почему вы так уверены? – спросила моя мама и ее голос задрожал, словно она вот-вот расплачется.
– Ее взаимодействие со мной было вполне обычным, миссис Франклин. Она была заинтересована, она смотрела мне в глаза, она разговаривала с подходящей интонацией.
– Если это не СНА, то что это? – сказала моя мама. – ОКР? СДВГ? Ну у нее же должно что-то быть.
Я прервалась от закрашивания букв.
– Мам, ты с ума сошла? – спросила я. – Просто ты так говоришь, словно сошла.
– Нет, милая, я не сошла с ума. Просто разволновалась, – она снова повернулась к доктору Харрису. – Я хочу самого лучшего для своей дочери. Раннее вмешательство может помочь. Вы понимаете, что без постановки диагноза ей никогда не будет оказана должная помощь?
– Сегодня люди так хотят на все, что не соответствует стандартам, навесить бирки, – ответил он. – Не у всего есть имя.
– У меня есть, – сказала я, делая последние штрихи в красивой круглой О, что я нашла в рекламе каких-то таблеток. – Аврора.
Мама сводила меня еще к двум психологам и к одному физиотерапевту. Все они пришли к одному заключению: я была немного странной, но не с особенностями развития. А еще я стала очень хорошо играть в настолки.
– Всему есть предел, – сказал мой папа, когда увидел счета. – Больше никаких тестов, никаких психологов. Она такая, какая есть, Руби. Прими это.
Я всегда находилась в центре маминого внимания. Мы были очень близки. Она любила меня всем сердцем, а я всегда старалась угодить ей, даже если это означало подружиться с кем-нибудь, кто дал мне понять с первой же минуты встречи, что я ему не нравлюсь. Я покусала Линдси Тоффл в детском садике потому, что она сказала мне, что я не могу сидеть вместе с ней на одном коврике, потому что я некрасивая. Теперь, когда я бежала по школьному дворику, крепко сжимая браслет Линдси в руке, во мне затаилась надежда.
Линдси и ее друзья играли на площадке в мяч, разрезая воздух руками, отчего мяч крутился в воздухе, прокручиваясь вокруг себя. Если мой план сработает, скоро я смогу отбивать этот самый мяч туда-сюда вместе с ними.
– Чего ты хочешь? – спросила Линдси, когда заметила, что я смотрю на нее.
Вдруг я занервничала.
– Я только хотела… Я думала, м-может ты… – запиналась я.
– Может что я? – спросила Линдси, ударяя по мечу так сильно, что он вылетел за пределы корта. – Так не честно! Я переброшу. Аврора отвлекла меня.
– Линдси? – сказала я, делая шаг вперед.
– Чего ты хочешь? – рявкнула она, повернувшись на каблуках ко мне лицом. – Ты разве не видишь, что я занята?
– Я думала, то ты захочешь узнать… Я имею в виду, я хотела тебе сказать, что…
– Сказать мне что? Что ты чокнутая? – сказала она.
Затем она скосила глаза и три раза стукнула пальцем по своему носу.
Ее противное лицо напомнило мне того ужасного старого сома. Не хватало лишь усов.
Друзья Линдси перестали играть и теперь смотрели на нас, шепчась и смеясь. Начала собираться небольшая толпа. Как и все задиры, Линдси любила играть на аудиторию.
– Эй, Аврора Франклин! – закричала она мне. – Почему бы тебе снова не показать всему миру свои трусики в цветочек?
Я знала, что должна была уйти, но не могла пошевелиться. Словно мои ноги пустили корни в землю. Я хотела сказать Линдси, что (первое) благодаря ей я больше не ношу трусы в цветочек и (второе) тогда я не хотела, чтобы все их видели. Когда это произошло, мы были во втором классе. Как-то раз во время перемены я валяла дурака на шведской стенке. Я зацепилась ногами за одну из перекладин и отпустила руки, забыв, что в тот день была в платье. Следующее, что я помню – мое платье на ушах, а Линдси Тоффл смеется, запрокинув голову, и говорит всем посмотреть на мои трусы.
В тот день я сказала маме, что мне нужны новые трусы.
– Я купила тебе три пары на прошлой неделе, – сказала она. – Желтые с розовыми цветочками. Они на верхней полке, милая.
– С сегодняшнего дня я ношу только белые, – ответила я ей и мигом помчалась в свою комнату, не дав ей возможности опомниться.
– Аврора, вернись обратно на Землю. Такты хочешь мне что-то сказать или нет? – спросила Линдси и ее глаза засияли так, как должны были засиять стеклянноморские глаза Турмана Хилла в тот день, когда Хайди пришла в «Хиллтоп Хоум», чтобы задать ему миллион вопросов, на которые он не хотел отвечать.
Я хотела рассказать ей, что только потому, что человек ведет себя немного по-иному или случайно показал свои трусы на площадке, не означает, что у него нет чувств. Каково бы ей было, если бы никто не хотел играть с ней, или сидеть вместе за обедом, или никогда не выбрал, ни один раз, работать вместе над школьным докладом? Я многое хотела сказать ей, но слова застряли у меня в горле, накапливаясь там до тех пор, пока мне не показалось, что я наложила в рот камней.
– Ну и? – спросила Линдси.
Было ясно, что этот момент не стал моей историей со жвачкой «Ригли». Линдси Тоффл и я не станем друзьями. Никогда.
– Не бери в голову, – сказала я, опуская серебряный колокольчик в свой карман и уходя прочь.
Глава 4
Больше, чем колесо любит крутиться
Когда мы вернулись в класс после перемены, Линдси сидела за своей партой и плакала. Мистер Тэйлор рассказал, что случилось и спросил у класса, не видел ли кто-нибудь пропавшую подвеску. Я положила руки на парту и не сказала ни слова. Раньше у меня никогда не было секретов. В тот момент я почувствовала, словно у меня внутри банка, полная светлячков.
Когда я пришла домой, то сразу отправилась в гараж и нашла в мусорном ящике старую металлическую коробку от лейкопластыря с откидной крышкой. Заполнив ее ватными шариками – всего одиннадцать, – я спрятала в ней маленький серебряный колокольчик и закрыла крышку.
Я придумала несколько мест, куда можно было бы спрятать коробку. Но остановилась на собственной кровати. Каждое утро я сама застилала постель и раз в две недели сама меняла белье. Поэтому никто никогда не смотрел под мои простыни. Подняв матрас за один уголок, я подсунула под него коробку и аккуратно накрыла сверху простыней. Я улыбалась и наслаждалась тем особенным искрящимся чувством, бурлящим внутри меня.
К утру это особенное чувство растаяло, сменившись скрюченным кренделем вины. Хранить что-то, что тебе не принадлежит – не то же самое, что хранить секрет. Это воровство. Но это еще полбеды. Я наврала мистеру Тэйлору, моему любимому учителю на всем белом свете. Я не могла дождаться поскорее прийти в школу. Убедившись, что все чисто, я выронила серебряный колокольчик на пол возле парты Линдси, где она уж точно увидит его. Как только узлы в моем животе начали ослабевать, я поклялась собственной жизнью, что больше никогда-никогда в жизни я не возьму чужое.
Я нарушила это обещание довольно скоро.
Спустя несколько дней, во время пасхальных каникул, моя мама попросила меня выйти во двор, проверить, не пришла ли уже почта. Бяка решил проверить ее вместе со мной. Он рысью побежал по тропинке к почтовому ящику. Его язык болтался из стороны в сторону. Маленький красный флаг сбоку почтового ящика был поднят вверх. Я открыла дверку и поймала кончиком ботинка что-то тяжелое. Сначала я подумала, что это камень или ржавый выкрутившийся или отвалившийся от проезжающей машины болт. Но оказалось, что это сигаретная зажигалка, старомодная металлическая зажигалка, похожая на зажигалку дяди Джеймса. Он прикуривал ей свою трубку.
Бяка быстро ее понюхал, но ему были гораздо интереснее кузнечики, прыгающие в высокой траве. Собачье читос, как я их называла, потому что они были любимым перекусом Бяки. Естественно, когда он был достаточно удачлив, чтобы поймать одного из них.
Я поняла, что зажигалка пролежала там некоторое время, потому что она была полностью покрыта засохшей грязью. Я перевернула ее и соскребла ногтем донышко. Мой папа так же соскребал защитный слой с лотерейных билетов, которые он иногда покупал на заправке. Когда грязь отшелушилась, появились буквы. Z-I-P-P-O. Зиппо.