Шоссе 66 бесплатное чтение
![](/img/b/77788.jpg)
Я проснулся, подчиняясь воле старого зова. Это было похоже на покалывание, приподнимающее волосы на затылке, и спускающееся по позвоночнику вниз, словно по детской горке в аквапарке. Игнорировать его было невозможно. Хотелось собирать вещи в чемодан, и не аккуратно, а швыряя как попало; хотелось завести мотор автомобиля, хотелось слышать, как он вибрирует в каждом изгибе черного корпуса. Перед глазами расстилалась полутьма отельного номера, голубая и неприрученная, а прямо за ней будущее рисовало растекающиеся малиновые сливки рассвета в зеркале заднего вида моего Форда Мустанг 1966 года выпуска. Я видел одновременно настоящее и уже минувшее. Больше никаких собственных снов, на ближайшие несколько недель – только чужие. Но давайте по порядку.
Когда я только появился на свет, меня назвали Леви, что переводится с иврита как «сопровождающий». Если бы родители знали, насколько говорящим и буквальным однажды станет мое имя, то придумали бы что-нибудь попроще, и не смущали бы судьбу понапрасну. Так получилось, что я не искал работу, – она сама нашла меня, и даже не спросила, нуждаюсь ли я в ней. Хотя, если бы у меня появился свободный выбор, то я ничего бы не стал менять в собственной жизни. Потому что мне досталась профессия мечты. Никаких скучных офисов, пахнущих тараканами и несвежими начальниками, никакой бумажной работы и веера печатных бланков; в мое распоряжение поступало неограниченное количество ресурсов, а будни оборачивались в закрученное приключение. Я отвозил пассажиров из пункта А в пункт Б, иногда пересекая при этом не один континент.
Что это окажется за пассажир, решало само провидение, которое общалось со мной образами и снами, посылая координаты местонахождения заветной персоны, и много, действительно много информации о жизни моего будущего спутника. Все эти люди, которых я отвозил, были совсем непохожи друг на друга, – как снежинки, или звезды в небе, и, если крепко задуматься, то их объединяла лишь известность. Но не обязательно та известность, о которой вы подумали, не политическая, не творческая, и даже не скандальная. Мои пассажиры прославились своими гуманистическими качествами. Они сделали что-то хорошее для этого мира, хотя иногда их заслуги замечало лишь мое начальство. И дарило в ответ исполнение одного желания. От меня требовалось встретить счастливчиков и обеспечить им комфортное путешествие. Мне не нужна была карта. Потому что я сам становился картой.
Пудинг из облаков ложился на ветровое стекло мчащегося Форда Мустанг, и в дате выпуска моей машины скрывалась еще одна ирония. До того, как мое руководство разрешило мне приобрести любой автомобиль, в котором мне будет комфортно возить людей, я часто ездил во сне на этом блестящем красавце, внутри которого рокотала мощь и свобода. В полудреме я касался руками в красных перчатках руля, и смотрел на бескрайнюю дорогу, серпантин из хлопушки, которому не было конца. Лента Мебиуса, наложенная на земной шар.
Мустанг 66-го года несется по шоссе номер 66 – и вот это стало правдой. Я не мог знать, как выглядит эта американская Дорога Жизни, я не видел ее в кино, и не читал о ней книг, не слушал в пол уха городские легенды о мистике и ворохе случайностей, творящихся на шоссе 66. Я даже не жил в Америке… но в тех давних сновидениях ко мне являлась та самая, заветная автострада.
Человек в черной куртке из эко-кожи, большой босс, сказал, что теперь, присоединившись к их тайному обществу Проводников, я смогу расплачиваться любой мелочью или ерундой за самые большие и незначительные покупки. Это мой дар Сопровождающего, его уже никто не отнимет. Мне больше никогда не понадобятся деньги. Я решил, что это шутка, и пошел в автосалон с металлической крышечкой от «Кока-колы». Как ни странно, продавец решил, что у меня в руках чековая книжка, и уверенно принял мой платеж. Руки холодила стеклянная бутылка газировки, запотевшая от холода напитка и чуть-чуть – от моих переживаний и абсурда ситуации.
«Поздравляю, сэр, вы…», – начал продавец в ковбойской шляпе, и я не вслух закончил фразу за него: «Герой нашей передачи «Розыгрыш»», «Смотрите прямо в скрытую камеру», «Просто идиот какой-то».
«Владелец этой красотки», – возразил моим мыслям мужчина и ухмыльнулся одними пепельными усами, вручая мне брелок с ключами.
«Леви, как проводнику, вам также предоставляется способность убеждать в своей правоте. Люди будут вам верить. Не злоупотребляйте этим», – всплыли у меня слова шефа в голове.
Мой последний сон, то есть не мой сон, а ее, – ее последний сон говорил, что сейчас путь лежит в занесенный метелью городок, давным-давно оставленный викингами. Под солнцем Калифорнии он казался искаженным миражом из снежного шара с книжной полки. Я не увидел ее лица, но образ девушки уже начал конструироваться в разуме, собираясь из деталей прошлого, словно гигантская модель Лего. Не старше тридцати, идеалистка из той породы человечества, которая не ждет, когда кто-то решит за нее, а сама отправляется распутывать клубок из чужих проблем. Пока большинство рассуждало о необходимости помочь кому-то, и толкало речи с трибун, о том, что «Хорошо бы…», она просто шла и делала. Создала свой фонд защиты бездомных животных, привлекла прессу, нашла спонсоров. Не боялась запачкать руки, смывая грязь теплой водой с мылом с братьев наших меньших. Лазила по подвалам с фонариком, вытаскивая на свет то, что остальные пытались упрятать подальше во тьму, в пограничье разума. Она по-настоящему понимала – не обязательно родиться миллиардером, чтобы кого-то спасти. А я, в свою очередь, понял, почему руководство остановило свой выбор на ней.
Каждый американец знает, что шоссе 66 начинается в Чикаго и заканчивается в Калифорнии, почти все местные в курсе, что его прокладывали по бывшим тропам индейцам и крупным путям миграции диких животных. Но почти никто не догадывается, что самая знаменитая автострада продолжается и дальше, хотя ни в одном архиве невозможно обнаружить географических свидетельств этого факта. Об этом помнят лишь звери, и, может быть, наследники племен коренных американцев. Дорога, известная под номером 66, опоясывает планету, переходя на другие континенты, и создает короткий, самый надежный путь.
Не для каждого она безопасна. Даже проводникам следует быть осторожными и осмотрительными: селиться только в проверенных мотелях, останавливаться возле знакомых закусочных. Это шоссе 66, детка, и здесь каждый новый день путешественников может поджидать что угодно. Бесполезно планировать, бессмысленно пытаться предугадать свою судьбу. Если ты отдал предпочтение самому быстрому способу добраться до цели, то должен быть готов к любому повороту событий. Отныне твоя жизнь – в чужих руках, но смелым удача всегда сопутствует. Смелым, а не бесстрашным, – нутром чувствовал я. Никто не любит глупой самоуверенности, особенно госпожа Фортуна. Поэтому в моем голубом чемоданчике лежали разные вещи и артефакты, которые я находил на дороге, и которые являлись добрыми знамениями. Я также помещал в него предметы, полученные в подарок, и безделушки, приобретенные в индейских лавках. Я называл их «моя рандомная надежда на спасение». Например, у меня были: череп с рогами, разноцветные музыкальные шарики, ловец снов, одна серебряная монета, одна золотая монета, одно кольцо из меди, павлиньи перья, любовное письмо из 19 века, кусочек коры тысячелетнего дерева, губочка для тела в упаковке, и еще много чего. Я коллекционировал обереги, инструменты для обмена, вещицы, вместо которых я мог получить ответы, или дружественную услугу, втайне надеясь, что до практического их использования очередь и время просто не подойдет.
Я заночевал прямо в своей машине, откинувшись вместе со спинкой сиденья назад, и занял странное, не в чистом виде сидячее, и не совсем лежачее положение. Перед этим я осмотрел дорогу, вслушался в шорох кустов, и посыпал салон обычной солью, которую забрал из придорожного кафе. По полу и сиденьям я разложил засушенные листья вербены… Соль и вербена были призваны отогнать все враждебное и неблагоприятно настроенное потустороннее. А у розмарина мне просто нравился запах.
Я видел улочку, на которой стоял ее дом – узенькая, мощеная булыжником, бодро взбирающаяся по холму вверх. Девушка чувствовала теплоту и привязанность к этому месту, я вместе с ней испытывал все эти радостные, захлестывающие океаном эмоции. Я смотрел ее глазами на витрину лавочки со сладостями, ощущая головокружительный уклон улицы. На город грациозно падал снег, а каждая маленькая ледяная снежинка словно решила, что она получила партию в балете «Лебединое озеро». За стеклом в золотистом свете гирлянд были выложены красивые крендельки, пирожные и булочки в окружении инсталляции из белых домиков. В отражении я поймал лицо светловолосой леди, чьи щеки мороз окрасил в нежно-розовые оттенки полотен Моне. Из-под вязаной красной шапки выбивались вьющиеся пряди, едва касающиеся укутанной шарфом шеи. Позади нее, и одновременно на ее месте стояла моя высокая фигура. Каштановые волосы, светло-серые глаза и пухлые губы обрекли меня на детство, полное ути-пути-пощипываний за щечки от всех тетушек и бабуль. Все эти восторженные жесты от моих родственниц сопровождались печальными вздохами дядюшек, рождающих комментарии всегда одного содержания: «Вы же в курсе, что вам однажды придется отдать его в модели? А там, знаете ли, и до низкопробных реалити-шоу недалеко…».
Грезы подернулись рябью, словно поверхность озера, в которое шмякнулся незадачливый листок. Внутри меня что-то слабо бунтовало, – так живот протестует против седьмой порции мороженого, или после особенно крутого поворота русских горок. Зеркальная поверхность шкафа в большой комнате дублировала маленький эпизод из прошлого. «Мира, Мира! Ты почему спрятала своего любимого игрушечного львенка в шкаф?», – послышался голос на задворках сознания. Я вместе с маленькой девочкой с двумя светленькими хвостиками повернулся на ласковое обращение матери. «Потому что он умер. Насовсем. Его не вернуть. Я похоронила его в шкафу».
Женщина с мягкими и смешными морщинками у глаз присела рядом со мной и Мирой на ковер. «Но ты же любишь своего Симбу. Разве ты не будешь по нему скучать?».
«Все когда-нибудь умирают, – очень жестко и по-взрослому отозвалась девочка, – я должна привыкать к этому».
«Откуда ты это…», – поразилась ее мама, и быстро нашлась, «Ах да, тот мультфильм, где маленький лев теряет отца… Как думаешь, может, нам стоит воскресить твоего плюшевого приятеля? Почему-то мне кажется, что он все еще жив, а в шкафу ему темно и страшно».
Мне стало не по себе, и я только обрадовался, когда началось следующее воспоминание. Я абстрагировался от тела Миры и решил понаблюдать за происходящим со стороны. Все та же девочка лет пяти в алом комбинезончике гладила грязно-белую бездомную кошку. К ней подошел мальчик в смешной панамке (меня бы в такой засмеяли соседские дети), и спросил: «Эй, Мира, привет, Мира, что делаешь?».
Она не стала медлить с ответом, и по-деловому заявила: «Привет. Кошку, глажу, конечно. Ты же сам видишь. Кошки, они все чувствуют, совсем как люди. И собаки тоже. Да вообще любые животные. И боль, и радость, ну, и другое. Они смеяться умеют, только мы их смех не понимаем. Я это из программы про животных узнала, доки-ментальной. С мамой смотрела». В подтверждение слов девочки кошечка выгнула спинку, зажмурив зеленые глаза, и заурчала.
А потом кошка стала звенеть, гулко и протяжно, почти как волынка в руках у непрофессионала. То есть, так подумал мой разум, пытаясь игнорировать тошнотворный звук, который выдавливал из себя телефон в попытках вытянуть меня из крепких, таких родных объятий сна. Мозг до последнего сопротивлялся, цепляясь за картинку цепкими когтями. Все, что угодно, лишь бы не бодрствовать. Я проехал около трети пути, и не собирался тратить много времени на сон. Как только я выполню свое задание, снова получу недельный отпуск. Вот тогда и отдохну, как следует.
Итак, моего пассажира зовут Мира. Интересно, какое желание она попросит для нее исполнить? Я порылся в своем голубом чемоданчике и извлек из его недр блокнот и ручку. Безжалостно вырвав страницу, я записал на ней свои версии ее будущей просьбы. Закончив выводить последнюю букву, я спрятал листок к себе в карман брюк. Мне всегда нравилось делать ставки, и я редко ошибался, когда дело доходило до тайных помыслов людских умов. Попросить можно было о чем-то одном, и это должна была быть не абстрактная утопическая фраза вроде «Хочу мира во всем мире», «Пусть исчезнут все болезни» или «Пускай в основу каждой разбитой дороги положат всех дураков, и мы, наконец, избавимся от двух насущных проблем». Чаще всего мои мимолетные знакомые получали в ответ на свой запрос долголетие и здоровье для своей семьи. Многие просили денег – не для своих нужд, а для общественных. Все эти вышедшие словно из ниоткуда богатые экологи и ученые, выступающие за прогресс, откуда бы они иначе, по-вашему, взялись? Те, которые получили большое наследство от родственников? Иногда пассажиры просили возлюбленного, – если отчаялись найти хоть какую-то поддержку и простое тепло, остро нуждаясь в понимании. А одна женщина попросила изобрести лекарство от рака. Я пытался отговорить ее, но она все время перебивала меня, и совсем не хотела слышать. Если бы она правильно сформулировала свое желание, то во всех больницах появилась бы драгоценная генная сыворотка. Однако, из-за невнимательности моей подопечной в мире действительно возникло лекарство от рака, просто оно оказалось в одной из двухсот тысяч пробирок в шкафу научно-исследовательского института где-то в Канаде. Стоит ли говорить, что всего одна фраза «для всех» сделала бы просьбу моего пассажира отнюдь не бесполезной?
Разумеется, меня огорчил тот факт, что я не смог помочь, и мне вовсе не хотелось утверждать: «А я говорил» и «Если бы вы меня только выслушали», ну разве самую малость. Даже Сопровождающие – не ангелы.
Мы молчим, когда люди хотят побыть наедине со своими мыслями, мы ведем оживленную беседу, если кому-то необходимо ощущать наше присутствие. Мы даем советы, или не даем, позволяем настроить радио, или сами выбираем кассету для автомобильного проигрывателя. Мы покупаем еду, оберегаем, мы рядом. Мы даже поем колыбельную, кормим с ложечки, и помогаем менять памперс, если кому-то это необходимо. Между прочим, возраст тех, кто садится к нам на пассажирское сиденье, различается. Не обязательно дожидаться совершеннолетия, чтобы творить добрые дела, и никогда не поздно начать их делать, даже если кажется, что все лучшие дни уже позади. Жизнь, в конце концов, та же машина, которая выезжает из одного пункта, чтобы затем оказаться в другом. Наше будущее – это тот пейзаж, который мы видим перед лобовым стеклом, а прошлое сворачивается клубком в зеркале заднего вида. А вся поездка, все то, что творится в ней прямо сейчас – настоящее. Ершистое, преподносящее свои сюрпризы в режиме реального времени, настоящее.
А еще люди часто забывают, что в любой момент можно сменить маршрут, или проложить свой собственный.
В этой метафоре Сопровождающие одновременно и сама дорога, и продолжение машины. Мы не стареем, но это не значит, что мне не близка подобная философия. Размышления, как только замечают, что я остаюсь наедине с самим собой, нападают на меня, и вынуждают думать о сущности вещей и сыпать яркими образами. «Наверно, стоит написать книгу», – в который раз подумал я. Вот только едва я начну вносить свои мысли в блокнот, от витиеватых фраз и мудрых мыслей останется лишь одна скорлупка. Эй, и куда при этом испаряется сам грецкий орех?
Улыбчивая дама чуть за сорок, с рыжими волосами, уложенными в пучок на манер шестидесятых, принесла мне ореховый пирог и в который раз поинтересовалась, не хочу ли я кофе. Старые привычки берут свое, и мне хочется чая, но в этом придорожном кафе его не подают. У дамы шоколадный передник с фиолетовыми полосками, и я вспоминаю о вишневой кока-коле. «Это, пожалуйста, всегда, пожалуйста, дорогой» – кивает официантка мне. Кто-нибудь, скажите, время вообще властно над шоссе 66?
В этом районе близ шоссе 66 мотели спокойные, они не агрессивные, не одержимые, и вообще, предпочитают не нападать на своих постояльцев. Так что после порции вафель, трех кусков пирога, жареного картофеля, молочного коктейля, вишневой колы, и местной пиццы, больше напоминающей пирог, я как никогда хотел полноценную кровать, и чтобы без всяких последствий. Последствий – в смысле – болей в спине или потери ощущений в области шеи. Кроме того, я заскучал без возможности принять душ (а то и хорошую ванную), переодеться в чистую одежду.
За последние несколько десятилетий я привык ночевать в отелях – от шикарных пятизвездочных до маленьких семейных мотелей, где все еще сохранилась атмосфера (а иногда еще и мебель) 60-х годов. А еще за более чем пятьдесят лет службы я привык ни к кому и ни к чему не привязываться, и даже не мог представить, как буду выбирать себе постоянное жилье. Как позвоню архитектору и дизайнеру, обустрою свой дом, стану следить за садом; наконец, приму решение поддерживать в доме порядок. Поддерживать порядок – это что-то из разряда «хочу законсервировать чистоту», «мне нужно сохранить все неизменным», «я мужественно сражаюсь с хаосом»; но набегающая армия пыли, песка, частиц кожи говорит об обратном. Можно лишь не дать войску грязи и ржавчины захватить твой дом, снова и снова отгоняя его от родных рубежей. В уборке есть что-то невероятно тоскливое и безысходное. Другое дело, когда ты даже не замечаешь, как апартаменты моет и пылесосит кто-то другой. Ты почти не размышляешь о том, как незаметно возвращаются на свои места сдвинутые и разбросанные вещи, как ежедневно исчезают грязные полотенца, а на их место приходят чистые и свежие.
Ни с одним своим пассажиром я больше никогда не встречался после нашего долгого путешествия. А ведь мне нужно было стать для каждого человека тем, кем он меня хотел видеть. Братом, другом, отцом, добродушным соседом. В моей работе эмоции – это то, что ты отпускаешь с каждым новым знакомым и его желанием. Неудивительно, что ты начинаешь бояться чего-то не мимолетного, а хотя бы относительно стабильного. Постоянство пугает и отталкивает. Постоянство – это как будто антитеза к приключениям. А я действительно влюблен в настоящие, качественные приключения.
Пурпурный шелк обивки диванов, синяя спинка большой кровати с мягким матрасом… Если честно, я боялся, что до Чикаго уже не увижу комфорта, но вот он здесь, собственной персоной, вместе с просторной эмалированной ванной, чистым кафелем, и ароматными простынями. После всех необходимых приготовлений (снова соль и благовония, и на этот раз еще ловец снов), я неожиданно нашел в себе силы посетить ванную перед сном. Перед тем, как снова утонуть в воспоминаниях Миры.
Я почувствовал ее боль. Мне невольно тоже стало больно.
Девушка скользнула за огороженную территорию развалин старинного дома, в которых угадывались былое величие и красота. Плавные изгибы эркеров, выбитые стекла окон, над которыми нависли нахмуренные узоры лепнины, благородный кремовый и пыльно-розовый цвета фасада кричали «спасите нас, пока не поздно». Мира пошла на их зов, и я услышал отпечаток духа дома. Когда-то особняк принимал благородных гостей на третьем этаже, и любых – на первом и втором. Каждый, кто стремился купить книг, направлялся именно в это место. Хозяин иногда любил сам стоять за прилавком; не стыдилась продавать печатную литературу и его дочь. В доме насчитывалось более шестидесяти каминов, и ни один из них не повторялся. Отделанные плитами из малахита, лазури, оникса с позолотой, они освещали путь каждому посетителю и разгоняли суровый холод. Дом пережил две мировые войны, но конец 20-го века привел его в запустение. Мира вспомнила, как недавно власти собрали у жителей города деньги на реставрацию памятника архитектуры 19 века, а потом вдруг отказались его реконструировать. Чтобы замять это темное дело, чиновники нарочно подожгли дом, заверяя граждан, что теперь уже нечего спасать, и нужно отправить развалины под снос. Но по иронии, даже деньги на снос оказались расхищены мэром, так что призрак особняка до сих пор продолжал с укором смотреть на людей, которые его предали.
Теперь измученный лик старого здания скрывал внутри бездомных, фотографов и доморощенных моделей, любителей истории города и всех, кто давно перешел грани морали. За облупленным фасадом творились порой страшные вещи, и каждый, кто хотел дать волю инстинктам, тянулся в затененные коридоры бывшего магазина книги.
Мира вспомнила, как нашла на одном сайте разобранную и заново собранную вандалами печь, по камню вынесенную из этого здания. Незнакомец просил за нее около семи тысяч в пересчете на наши доллары. Лепнину в виде льва, которая раньше красовалась на бордюре дома, другой пользователь предлагал купить у него за 250 долларов.
Это было далеко не самое страшное. Но Мира не боялась этих руин. После того, как естественное недовольство и печаль уходили из ее души, их место занимали покой и тишина. Девушка знала один тихий и спокойный уголок, где было так хорошо размышлять, никуда не торопясь, как будто сумасшедшая эпоха спешки еще не началась, и на пороге застыл 19 век, роскошный и щедрый.
Сегодня здесь было тревожно, подозрительный шепот стекал по стенам, гогочущий смех лился прямо с потолка. Чувствуя, что должна там оказаться, Мира взбежала по широким каменным ступеням винтовой лестницы, держась подальше от перил. Кое-где их чугунная решетка отсутствовала, приглашая к затяжному полету через пролеты.
«Слышь, а у меня еще хабарик остался», «Давай сюда, я знаю, что с ним делать». Обычная компания подростков, курят втайне от учителей и родителей. Вот только пронзительный, останавливающий сердце писк человеку принадлежать не мог. Мирино сердце пропустило удар, а воздуха разом стало мало. Девушка ворвалась в комнату, уже зная, что ей предстоит увидеть. В ее глазах больше не было место радости и доброте, только испепеляющая чернота. Ее необузданный гнев стал моим. Она схватила обломок железного прута и двинулась к группе школьников, кольцом обступивших котенка. Один из них как раз склонился над грязно-рыжим клубком, не понимающим, в чем была его вина, и почему ему раз за разом причиняют боль. Мальчик взял тлеющий обрубок сигареты и с кабаньей усмешкой ткнул его в усатую мордочку.